Таш Оу

Пятизвездочный миллиардер

Посвящается О Ти Минь и Яп Чи Чунь

Коли человек живет без внешнего давления, но сам создает в себе внутреннее напряжение, то нельзя сказать, что он пуст.

Чеслав Милош, «Порабощенный разум»

Tash Aw

五星豪门

FIVE STAR BILLIONAIRE

Copyright © Tash Aw 2013First published as A Rising Man by Harvill Secker, an imprint of Vintage.

Vintage is part of the Penguin Random House group of companies.

Книга издана при содействии The Wylie Agency (UK) LTD

© Александр Сафронов, перевод, 2023

© «Фантом Пресс», издание, 2024

Введение: как стать миллиардером

Когда-то – точную дату не помню – я решил, что в один прекрасный день ужасно разбогатею. Я имел в виду не просто комфортное житье, но изобилие, безмерное богатство, какое может нафантазировать только ребенок. И нынче всякий раз, как от меня требуют назвать конкретное время зарождения этих мыслей, я отвечаю: видимо, произошло это в отрочестве, когда я осознал истинную цену жизненных сокровищ, но еще не вполне уразумел множество препятствий на пути к ним, ибо, должен признать, в моей погоне за деньгами всегда было что-то неисправимо детское.

Любимыми телепрограммами у меня, взросшего в малайзийской глубинке, были сериалы, действие которых происходит в какой-нибудь американской юридической фирме. Нынче уже забыты все детали – актеры, сюжеты, декорации, – затушеванные пеленой времени, скверных субтитров и перебоев в вещании (электрогенератор и антенна с предсказуемой очередностью барахлили, что в те дни считалось вполне обычным). Наверное, я не сумею пересказать ни единого эпизода из тех мыльных опер, да меня вовсе не интересовали их надуманные драмы: перепады настроения героев, плачущих от обретенной или потерянной любви, ссоры, примирения, постельные сцены и т. д. Казалось, все персонажи попусту тратят время, которое могли бы провести с большей пользой, и это, похоже, мне изрядно досаждало. Ну да бог с ними, с этими мимолетными впечатлениями, но вот что и впрямь я запомнил, так это заставки к сериалам – сногсшибательная панорама сверкающих небоскребов из стекла и стали, люди в идеально сшитых костюмах и с кейсами в руках исчезают за вращающимися дверями, нескончаемый поток машин на залитых солнцем магистралях. Всякий раз, усаживаясь перед телевизором, я думал: когда-нибудь и я буду владеть таким же вот зданием, огромной башней, заполненной умными и трудолюбивыми работниками, претворяющими свои фантазии в жизнь.

Обычно меня привлекали только начальные кадры, а собственно кино оставляло равнодушным. Куча профуканного времени.

Сейчас, вспоминая свои детские мечты, я смущенно усмехаюсь, ибо сознаю, насколько был глуп: не стоило скромничать в желаниях и так долго тянуть с их реализацией.

Говорят, легендарный воротила Сесил Лим Ки Хуат (в сто один год он все еще compus mentis[1]) свой первый барыш получил в восемь лет, торгуя с тележки арбузами на старой прибрежной дороге в Порт-Диксон. В тринадцать лет он держал кофейню в Серембане, а в пятнадцать наладил в полупромышленных масштабах ремонт и повторное использование автомобильных запчастей, гениально предвосхитив возникновение подобной практики. Ему было восемнадцать, когда он служил посыльным в Колониальном клубе и счастливый случай свел его с молодым помощником окружного главы Маккинноном, лишь недавно прибывшим из Файфа в Малайские Штаты. История умалчивает об истинной природе их отношений (гадкие слухи о шантаже не нашли подтверждения), но любые домыслы, всякие «что да как» и «если бы да кабы» бессмысленны, в чем позже мы убедимся. Опираться стоит лишь на реальные факты: после безвременной кончины Маккиннона (несчастный случай на воде) Лим получил достаточно денег для открытия в Сингапуре первой страховой фирмы, небольшого предприятия, которое со временем превратилось в Зарубежную Китайскую страховую компанию, до своего недавнего краха бывшую краеугольным камнем малайзийско-сингапурского коммерческого ландшафта. От людей вроде Лима можно почерпнуть много, однако изучение их опыта потребовало бы отдельной книги. Пока что удовольствуемся вопросом: а что делали вы в свои восемь, тринадцать, пятнадцать и восемнадцать лет? Я полагаю, ответ будет «Ничего особенного».

В бизнесе и жизни всякий незначительный эпизод – проверка, всякая случайная встреча – урок. Зрите и учитесь. И тогда, возможно, достигнете того, что имею я. Но время летит быстрее, чем вы думаете. Даже читая эти строки, вы уже играете с ним в догонялки.

К счастью, вам дается второй шанс. Мой совет: воспользуйтесь им. Третий выпадает редко.

1

出去

Вперед, к деньгам

Парень возле стойки ждал свой кофе, в такт музыке покачивая головой. Фиби его приметила, едва он вошел в бар. Уверенная пружинистая походка говорила о привычке ступать по коврам. Он заказал два латте и кекс под пудрой зеленого чая, расплатившись серебряной кредиткой Промышленного и коммерческого банка Китая, которую достал из бумажника в черно-серую клетку. Немного моложе Фиби, лет двадцати двух – двадцати трех, парень уже владел стильным авто – серебристо-голубым хетчбэком, чуть было не задавившим ее, когда она переходила улицу. Удивительно, как легко и зорко Фиби подмечала подобные детали. Давно ли обрелось это свойство? Такой она была не всегда.

На улице ветви платанов, процеживая яркое сентябрьское солнце, разрисовали тротуар красивым узором. Листья танцевали под легким ветерком.

– Нравится такая музыка, да? – спросила Фиби, потянувшись к плошке с сахарными пакетиками.

Прибыл заказанный кофе.

– Это босанова, – сказал парень, словно дав исчерпывающее объяснение, которое Фиби не поняла.

– Ну да, я тоже люблю испанскую музыку!

Парень хмыкнул, балансируя подносом.

– Эта – бразильская.

Он даже не взглянул на Фиби, да оно и к лучшему, поскольку во взглядах свысока, какими ее часто одаривали в Шанхае, всегда читалось «ты никто, и звать тебя никак».

И потом, Испания и Бразилия – почти никакой разницы.

Кофейня в европейском стиле располагалась в конце Хуайхай Лу, в этот субботний день запруженной народом. Но для Фиби, с тех пор как она приехала в Шанхай, неделя больше не имела четкого разграничения на выходные и рабочие дни. Один бессмысленный день переваливался в другой, и происходило это уже слишком долго. Фиби сама не знала, что она делает в этой части города, ведь здешние магазины были ей не по карману, а чашка итальянского кофе стоила дороже ее блузки. План ее был полной дурью, на что она рассчитывала? Видимо, надо все пересмотреть.

Фиби Чэнь Айпин, чего ты вечно трусишь? Не бойся! Неудача исключается! Ты должна выбраться сама и вытащить свою семью.

Она завела дневник, в который ежедневно записывала свои самые жуткие страхи и чокнутые устремления. Этот способ Фиби почерпнула у мастера по самосовершенствованию, когда однажды в Гуанчжоу сидела в лапшичной, убивая время после посещения биржи труда. Маленький телевизор стоял на застекленной витрине с банками молочных конфет «Белый кролик». Поначалу Фиби не обратила внимания на передачу, решив, что идут новости, но потом сообразила: это запись, а женщина, вдохновенный учитель жизни, рассказывает о коренной перемене своей судьбы, наставляя других, как превратить приземленное неприметное существование в бытие неиссякаемой радости и успеха. Фиби нравился обращенный на нее прямой взгляд наставницы, и она даже смутилась, устыдившись своих неудач и полного отсутствия хотя бы крохотных достижений. Сияющие лаком волосы женщины смотрелись благородно и отнюдь не старомодно. Она являла собой наглядный пример того, как зрелая дама («женщина не первой молодости», как сказала, рассмеявшись, наставница) может выглядеть красивой и успешной. В мудрых словах ее было много толковых подсказок, как достичь успеха. Будь у Фиби ручка и бумага, она бы записала каждое слово, всего она не запомнила, но в ней пробудилась отвага, порожденная наказом женщины не бояться самостоятельности и разлуки с домом. Казалось, наставница проникла в голову Фиби и подслушала все ее беспокойные мысли, она как будто была рядом с ней в бессонные ночи, наполненные тревогой о наступающем дне. Возникло такое чувство, будто гора свалилась с плеч и кто-то произнес: я с тобой, я понимаю твои беды и одиночество, мы – родственные души. Как только появятся деньги, решила Фиби, я куплю твою книгу. Откажусь от модной сумочки и нового смартфона, но приобрету твои мудрые слова и заучу их, точно Священное Писание.

Книга называлась «Секреты пятизвездочного миллиардера». Вот это Фиби запомнила накрепко.

И еще в голове засел совет касательно дневника, который наставница именовала «Журналом тайного “Я”» и куда надлежало записывать гнетущие страхи, превращавшие тебя в трусливого слабака, а также все свои мечты. Число добрых мечтаний должно преобладать над обременительными страхами, которые, будучи записанными, уже не смогут тебе навредить, ибо их обуздают фантазии с соседней страницы. По достижении успеха надлежит в последний раз перечесть журнал и избавиться от него навсегда, посмеявшись над собственной былой трусостью и отсталостью, оставшимися в далеком прошлом. Ты вышвырнешь свои записи в реку Хуанпу, и твое прежнее «я» сгинет, уступив место славному новорожденному плоду твоих мечтаний.

Фиби завела дневник шесть месяцев назад, однако пока что мечты не пересиливали страхи. Но скоро это произойдет. Неизбежно.

Нельзя, чтобы этот город меня раздавил.

Фиби оглядела кафе. Горчично-серые стулья, голые бетонные стены, создававшие впечатление неоконченного ремонта, что так и было задумано, ибо считалось модным. Иностранцы на террасе подставили лица солнцу, не боясь, что кожа их огрубеет. Один посетитель встал и направился к выходу, освободив столик рядом с любителем бразильской музыки. С парнем была девушка. Возможно, сестра, не подружка.

Фиби села за освободившийся столик и слегка отвернулась – мол, соседи ее ничуть не интересуют. Но день выдался солнечный – близился Праздник середины осени[2], стояла чудная золотистая пора, прямо-таки располагавшая к мечтаниям, и в оконном стекле отчетливо читалось отражение пары. Девушка вся купалась в искрящемся свете, словно в лучах театральных софитов, а парень был пополам разрезан тенью. Временами он подавался вперед и тогда входил в световое пятно целиком. Кожа его казалась восковой.

Девушка склонилась над журналом, и Фиби поняла, что никакая она не сестра, но подружка. Падавшие на лицо волосы не позволяли судить о ее внешности, хотя одна только поза ее была красива. Мешковатая черная майка, испещренная бессмысленным набором надписей типа PEACE$$$€♥♥PARIS наподобие граффити, смотрелась, если честно, кошмарно и превращала ее обладательницу в бесформенного призрака, но явно стоила кучу денег. Сумка, лежавшая возле ее ног, была из такой мягкой кожи, что почти что растеклась по полу и походила на экзотического домашнего питомца. Фиби ужасно захотелось погладить ее по боку в узоре перекрестных линий, чтоб узнать, каков этот зверек на ощупь. Опять подавшись вперед, парень случайно перехватил взгляд Фиби в оконном отражении. Он что-то сказал на шанхайском диалекте, который Фиби не понимала, и девушка бросила на нее взгляд искоса. Местные девицы в совершенстве владели подобным взглядом, не требовавшим поворота головы. Тем самым они демонстрировали прекрасный овал лица и полную незаинтересованность в объекте, заставляя этот объект почувствовать себя ничтожеством, не стоящим прямого взгляда.

Фиби тотчас отвела глаза. Щеки ее горели.

Не позволяй другим тебя растоптать.

Иногда Шанхай давил на нее весом десяти небоскребов. Люди здесь невероятно заносчивы, их выговор режет ухо. Кто-нибудь заговорит с тобой на местном диалекте, и уже от одних этих звуков становится не по себе. Сюда Фиби приехала полная надежд, но порой ночами, уже поверив тайному журналу все свои страхи и огорчения, чувствовала, что кувырком катится вниз и нет ей пути наверх. Похоже, ставка ее проиграла.

* * *

Родилась и выросла она не в Китае, но в городке на северо-востоке страны, что лежала в тысячах миль к югу от Поднебесной. Она привыкла, что даже на родине выходцев из ее бедной глубинки считали ущербными. В жизни городка ничто не менялось полвека и, видимо, уже не изменится никогда. Приезжие из столицы находили поселение очаровательным, но им не приходилось в нем жить. Здесь не было места для фантазий и дерзновений, вот и Фиби ни о чем не мечтала. Она поступила, как все прочие юноши и девушки, которые, в шестнадцать лет окончив школу, перебирались через горный хребет, деливший страну надвое, искали работу на западном побережье и постепенно продвигались на юг, пока не оказывались в столице.

Вот чем занимались ее друзья, в тот год уехавшие из дома. Ученик официанта. Подручный торговца фальшивыми часами. Администратор в караоке-баре. Рабочий на конвейере фабрики полупроводников. Барменша. Мойщица голов в парикмахерской. Доставщик фляг для кулеров. Уборщица в ресторане морепродуктов. (Первая работа Фиби была среди перечисленных, но она предпочитала не уточнять, какая именно.) Пять лет на подобных должностях тянулись очень медленно.

А потом ей повезло. Исчезла одна девушка. Все думали, что угодила в беду, поскольку хороводилась с бандитом, этаким отпетым уголовником, какого не представишь своим провинциальным родителям. Говорили, вскоре девица скатится до наркотиков и проституции, и никто в этом не сомневался, ибо однажды она появилась с большим нефритовым браслетом и фингалом под глазом. И тут вдруг Фиби получила от нее письмо по электронной почте. Оказалось, девушка вовсе не в беде, а в Китае. С нее хватит, решила она и одним прекрасным утром умотала прочь, не уведомив своего дружка. Накопленных денег ей хватило, чтобы добраться до Гонконга, где некоторое время она служила администратором в караоке-баре (ничего зазорного, все так делают, и потом, это было недолго), а затем нашла работу в Шэньчжэне. Теперь она метрдотель ресторана, не какой-то там, знаешь ли, забегаловки, а стильного международного заведения, и у нее под началом шестнадцать человек. Есть даже своя квартира (прилагалось фото небольшого, но светлого и современного жилища, где на стеклянном столике стояла ваза с пластиковыми розами). И вот дело в том, что она встретила бизнесмена из Пекина, который хочет на ней жениться и увезти ее на север, но прежде надо все уладить с «Новым Мировым Рестораном». Здесь востребован только отменный персонал. «Приезжай! Насчет визы не беспокойся. Организуем». В конце письма красовались две улыбчивые и одна подмигивающая рожицы.

Каким же восхитительным было то время, когда они переписывались по нескольку раз на дню! Что брать из одежды? Зима там холодная? Какие туфли подойдут к униформе? С каждым ответом из Китая Фиби чувствовала, что поднялась еще на ступеньку по лестнице жизненного успеха. Парикмахерская, где она работала, теперь казалась жалкой, а клиенты – мелкими людишками, не сознающими своей ничтожности. Если кто-нибудь делал ей замечание за рассеянность, про себя она только смеялась, ибо знала, что очень скоро сама будет отдавать приказания и оставлять чаевые. Ее ждали приключения и всякое такое, что этим людям даже не снилось.

За пару недель Фиби скопила денег на билет до Гонконга и дорогу в Шэньчжэнь; дальше все пойдет как по маслу: работой она обеспечена, месяц-другой поживет у знакомой, пока не подыщет себе квартиру. «О деньгах не беспокойся, – заверила подруга, – тебе сразу положат хорошее жалованье. Отныне все возможно. Захочешь – откроешь свое дело в любой сфере, вон бывшие официантки, всего год назад бросившие работу, уже разъезжают в машинах с шофером. Новый Китай изумителен, сама увидишь. Никто не донимает вопросами, всем плевать, откуда ты родом. Главное – что ты можешь. Если справляешься с работой, место твое».

Говорят, с прошлой жизнью расставаться тяжко и в день отъезда ты бы все отдал, чтоб только остаться дома. Но это верно лишь для тех, кому есть что терять. У других иначе. Отъезд – это вздох облегчения.

Переписка, полная восклицательных знаков, продолжалась, но была уже не столь активной, и вот когда Фиби, ожидая поезда на Шэньчжэнь, зашла в интернет-кафе возле станции Восточный Цим-Ша-Цуй и впервые за четыре дня проверила почту, то не обнаружила ни одного письма и даже короткого сообщения типа «Поспеши, я уж вся извелась» с чередой улыбчивых рожиц. Добравшись до Шэньчжэня, она не сразу отыскала «Новый Мировой Ресторан» под гордо сиявшей вывеской меж двух одинаковых колонн в виде извивающихся золоченых драконов. Фиби узнала его по фотографиям, присланным подругой. Меню в стеклянном футляре на входе было верным знаком шикарного заведения. Но, приближаясь к дверям, Фиби вдруг почувствовала, как испуганно затрепыхалось сердце, словно летучая мышь чиркнула ее крылом по щеке. Это ощущение не покинет ее во все время пребывания в Китае. Стеклянные двери были открыты, однако в помещении, несмотря на разгар дня, царил полумрак. Фиби вошла внутрь и увидела пустой зал без столов и стульев. Кое-где напольное покрытие было сорвано, на голом бетоне виднелись кляксы засохшего клея. Бар украшали бронзовые чеканки с сюжетами из китайских легенд и журавлями, летящими над горами и озерами. В дальнем конце зала грохотали инструменты и аппаратура рабочих. Мастеровые вроде как растерялись, когда Фиби их окликнула. Несколько дней назад ресторан закрылся, скоро здесь будет сетевое кафе «Хайдилао». Где сотрудники ресторана? Видимо, нашли себе другую работу. В Шэньчжэне ее навалом.

Дело дрянь, подумала Фиби.

Она пыталась дозвониться до подруги, но тщетно. Номер не используется, раз за разом извещал механический голос. Сколько ни набирала, ответ был один. Номер не используется.

Фиби пересчитала оставшиеся деньги и начала искать дешевый гостевой дом. Чистые улицы были запружены народом. Всякий человек выглядел так, будто спешит на деловую встречу, у всех была какая-то цель. В людском потоке, бурлившем вокруг, точно полноводная мутная река, Фиби стала различать определенные личности и вскоре видела только их. Одиноких девушек. Они были повсюду – бежали к автобусу, решительно вышагивали по тротуару, устремив перед собой немигающий взгляд, поочередно заходили во все заведения и оставляли там свои резюме – целые жизни, изложенные на одном бумажном листке. Никто из них не знал покоя, все они были в движении, все туда-сюда сновали в поисках работы, готовые отдать себя любому, кто захочет их взять.

Значит, вот как оно происходит, думала Фиби, вот что мне уготовано. За короткий отрезок времени она переместилась из одного мира в другой. Только что была без пяти минут метрдотелем шикарного ресторана, а через мгновение стала работницей-мигранткой. Новая ипостась возникла из ничего, словно судьба показала фокус. Бесприютная, безработная, одинокая. Говорят, что, встретив людей со схожей судьбой, ты чувствуешь себя лучше, менее одинокой, но Фиби в это не верила. Сознание, что она ничем не отличается от миллионов девушек, только усугубляло ее одиночество.

Дверь в комнату гостевого дома не запиралась, и Фиби спала, свернувшись калачиком и крепко прижав сумку к животу.

Первые месяцы в Шэньчжэне пролетели как один день. Фиби сменила несколько работ, о которых сейчас не хотела вспоминать. Может, когда-нибудь после, но не теперь.

Надейся только на себя. В этом мире нет истинных друзей. Поверив кому-нибудь, ты подвергаешь себя опасности и неприятностям.

Фиби получила работу на фабрике «Гуандунская компания высококачественной одежды», выпускавшей модную европейскую продукцию не самых известных дорогих марок, но яркую и цветастую. Швеи говорили, что эти вещи ничуть не хуже, зато дешевле. Видимо, на Западе даже богачи предпочитали сэкономить. Сама Фиби ничего не взяла бы из данного выбора юбок, жакетов и блузок, считая их не стильными. В ее обязанности входил учет заказов и накладных. Должность не утомительная, и все равно по ночам Фиби плакала. Рабочие часы тянулись нескончаемо, а вечерами приходилось соседствовать с уймой других девушек. Фиби воротило от вида их исподнего, развешанного на просушку во всех сырых комнатах и коридорах общаги. Куда ни пойдешь, всюду веревки с мокрым бельем, весь дом пропах стиральным порошком и потом. День и ночь – свары и плач. Все это было жутко противно, особенно ночные рыдания. Похоже, все считали, что в темноте их хлюпанья не слышно. Надо валить отсюда, думала Фиби, я им не чета. Но пока что не было иного выбора.

Вдобавок тяготили зависть и сплетни. (Как это она с ходу получила такую хорошую работу? Почему это новенькую посадили в контору, а не отправили в цех? Говорят, она вообще здесь без году неделя.) Фиби так и подмывало разъяснить, что, во-первых, она знает английский и владеет кантонским диалектом, языком всех богатых фабрикантов на здешнем юге. А во-вторых, она просто лучше остальных. Но ей хватало ума помалкивать. Она боялась девиц, приехавших из крупных провинций и сплотившихся в большие группы, особенно уроженок Хунаня, которые торговали изделиями, украденными с фабрики, и грозились убить всякого, кто их заложит. Часто случались драки. Кланы не давали своих в обиду, девицы из Сычуаня друг за друга стояли горой, да и приезжих из Анхоя, готовых к отпору, тоже хватало. И только Фиби была одна, но знала, что всех их превзойдет благодаря своей смекалке. Она хорошо запомнила совет самодельной миллионерши: не кичись умом, оставайся в тени. Надо выдержать зависть, одуряющий запах и ночные рыдания. Но сколько еще терпеть?

Не позволяй слабакам утянуть тебя на дно. Ты – яркая звезда.

Над своей койкой она повесила портрет популярного тайваньского певца. Вырванная из журнала страница с рекламой коровьего молока была все же украшением получше, нежели развешанные на веревках трусы. Стоило немалых трудов прикрепить ее скотчем к стене, покрытой глянцевой масляной краской, из-за высокой влажности верхний край листка то и дело отставал. Но Фиби упорно приклеивала картинку, чтобы смотреть на артиста и мечтать о мире, где никто не плачет. Нашелся ракурс, в котором они с певцом были одни во всем белом свете. Фиби нравились его мягкая улыбка и влажные глаза, и даже дурацкие молочные усы над верхней губой выглядели привлекательно. Глядя на портрет, она чувствовала, как в душе расцветает надежда. Нежный облик кумира позволял забыть о суровости жизни и вселял веру, что, постаравшись, Фиби заставит мир оценить ее подлинную внутреннюю красоту. Может, когда-нибудь она станет девушкой артиста. Ну да, конечно, это всего лишь глупая фантазия, но его мечтательный взгляд напоминал о мальчишках, вместе с которыми она росла и которые навсегда запомнятся подростками, хоть давно перебрались в большие города и теперь торгуют бумажниками из фальшивой кожи, а то и, втихаря, амфетамином. Детство было таким счастливым, а потом вдруг все очень быстро стали взрослыми, включая ее саму.

Экая вы, голубушка, молоденькая. Вот что давеча сказал ей новый начальник отдела. Он из Гонконга; не толстый и не худой, не урод и не красавец, просто мужчина из Гонконга. Приезжал раз в месяц и четыре-пять дней проводил на фабрике. Он неизменно звал ее в свой кабинет и одаривал гостинцами – пакет невероятно сочных мандаринов, маленькие сахарные ананасы с Тайваня, иностранные шоколадки, на вкус горькие и мучнистые, – деликатесами, какие могут позволить себе путешественники. Корзинка с фруктами была завернута в жесткую морщинистую пленку, громко шуршавшую, стоило к ней прикоснуться. Фиби не представляла, как все это пронести через огромный двор с баскетбольной и волейбольной площадками, где хранить и как объяснить соседкам происхождение даров. Зависть к ней не угасла, волна ее лишь временно спала, но в любой момент могла превратиться в цунами. Фиби понимала, что это нехорошо, что она ничем не заслужила такие подарки, но от вида яркой спелой хурмы чувствовала себя особенной. Кто-то ее заметил и озаботился купить ей вкусности. Такого не случалось уже давно, и она приняла подношение.

Фиби шла по коридору общаги, ловя на себе завистливые взгляды соседок. Вся в испарине, она чувствовала, как виновато разбухшее сердце стало тяжелее корзинки с дарами. Однако дверь в спальню открыла уверенно и безумолчно затрещала:

– Эй, смотрите, что у меня есть! В Гонконге моя кузина вышла за очень богатого человека. Я не смогла поехать к ним на свадьбу, и они кое-что прислали с праздничного застолья. Давайте, давайте, угощайтесь!

– А ты не говорила, что родом из Гонконга.

– Да, я жила в приграничном округе «Новые территории».

– Ну тогда понятно, откуда ты знаешь кантонский диалект, – сказали соседки, набрасываясь на фрукты. – А то мы думали, ты нарочно его выучила, чтоб подмазаться к начальству.

Вот как оно бывает в Китае, думала Фиби, глядя на новых подруг, расправлявшихся с угощением. Все меняется в мгновенье ока.

С тех пор все девушки, узнав, кто она такая, стали относиться к ней дружелюбно: стирали ее вещи, если она работала сверхурочно, и даже говорили о личном – о родных местах, неурядицах с парнями и своих устремлениях. Как-то раз Фиби разговорилась с одной девушкой, вообще-то не подругой, просто иногда в обеденный перерыв они сидели рядом в фабричной столовой. У собеседницы зазвонил мобильник, она глянула на экран и, досадливо сморщившись, протянула телефон Фиби:

– Это парень, с которым я порвала, достал уже меня.

Фиби взяла трубку.

– Говорит кузина твоей бывшей подруги, – не здороваясь, сказала она. – Теперь это мой номер. У твоей пассии новый парень, богатый и образованный, не чета тупой деревенщине вроде тебя. Отцепись от нее, иначе я устрою тебе веселую жизнь. Мне известны твое имя и гадюшник, где ты работаешь.

«Ну ты даешь, Фиби!» Все вокруг смеялись и хлопали ее по плечу.

В первый выходной того месяца она вместе с другими девушками пошла в кино. Заглянули в закусочную, взяли молочный коктейль «Пенистый чай» и коробку такояки – шариков из теста с начинкой из вареного осьминога, которые уплетали, под руку разгуливая по вечернему рынку, точно школьницы. Девушки воротили нос от развалов, забитых нейлоновой одеждой в блестках, еще дешевле той, что они шили на фабрике. Динамики оглушали ритмами, от которых екало и сбоило сердце. Красота! Уловив знакомый запах с жаровен, Фиби почувствовала себя почти что дома. Афиши объявляли о концерте того самого тайваньского певца, и цена билетов не казалась чрезмерно высокой.

– Давайте поднакопим денег и сходим на концерт! – предложил кто-то. – Фиби, ты же его поклонница, верно? Можем скинуться и купить тебе билет, ты же нас всегда угощаешь. Говорят, некоторые песни Гари исполняет на кантонском диалекте, и ты нас обучишь ему подпевать!

Предложение, конечно, порадовало, но Фиби понимала, что все это пустые слова и никто ей билета не купит.

Она приглядела себе черный топик, расшитый блестящим бисером, но подруги ее отругали:

– Ты что, сорок юаней! Дорого! Вот все вы, новенькие, такие – тратите деньги на всякую ерунду, нет чтобы послать домой! И потом, тебе надо что-нибудь красивое, что подчеркнет твою ладную фигурку, а не этот старушечий наряд.

Но Фиби все равно купила топик. Ей понравилась вышивка – красная роза, каждый лепесток окаймлен серебристым бисером.

Но жизнь меняется так же быстро, как погода, когда осенние деньки, солнечные и бодрящие, вдруг уступают место промозглой зимней стуже. Фиби это уже поняла. В Китае все движется, нет ничего постоянного. Тем, кого любят, не стоит рассчитывать на вечную любовь. Ее не сохранить, на такую любовь нет прав.

Фиби принесла в общагу третью корзинку с фруктами и деликатесами. В этот раз были сушеные гребешки и консервированные морские ушки, которых никто из девушек не пробовал прежде. Устроили совместный пир.

– Нам такая роскошь не по чину, – сказала одна девушка. – Если б не Фиби, никогда не отведали бы.

– И то! – подхватила другая, набивая рот рисом. – А вот начальник Линь говорит, что в Гонконге этим никого не удивишь, там это обычная еда.

– Тебе-то откуда знать? Когда это ты болтала с Линем?

– Твоя правда, я с ним двух слов не сказала. Он разговаривает только с Фиби.

– Лучше бы не надо, – отшутилась та. – Он жуткий зануда. Я с ним общаюсь лишь по дурацкой работе.

– Похоже, ты ему глянулась. Он тебя даже в кабинет вызывает.

– Ага, чтобы взгреть за невыполненные дела. Ладно, ешьте, ешьте!

В следующем месяце господин Линь, едва приехав, позвал к себе Фиби и закрыл дверь кабинета с неизменно опущенными жалюзи. На сей раз он привез не фруктовую корзинку, но коробочку, из которой достал мобильный телефон последней модели – без кнопок, только с гладким стеклянным экраном. Такой сгодился бы дочери олигарха или владелице большой компании. Фиби даже не знала, как он включается.

– Но у меня уже есть телефон.

– Берите, берите. Подругам скажете, мол, выиграли на конкурсе.

Фиби повертела аппарат в руках и поднесла к лицу. Экран был точно зеркало, она видела свое отражение.

– Нравится? – Господин Линь неслышно встал сзади и положил руку ей на задницу, от чего даже сквозь джинсы стало горячо. До самого вечера Фиби чувствовала, как горят ее ягодицы, словно мужская ладонь, пробывшая на них всего полминуты, а то и меньше, выжгла на коже тавро.

– Что стряслось с твоей гонконгской кузиной? – спросили соседки. – Где продовольственный паек? Видать, родственница внезапно померла и превратилась в призрака.

На следующий день полиция забрала двух девушек из Шаньси. Фиби спросила, в чем дело. Оказалось, у них не было документов, они приехали нелегально, причем одна – несовершеннолетняя.

– Я думала, бумаги не имеют значения, раз уж хозяин не донимает вопросами, кто ты и откуда, – сказала Фиби.

– Так-то оно так, – усмехнулась соседка, – однако правила есть правила. До поры до времени можешь ими пренебрегать, но если кто-нибудь настучит, тогда уж держись. Тут почти все в чем-нибудь врут, и это сходит с рук. Кому какое дело, что у тебя нет правильного хукоу[3] или твои документы фальшивые? Но если начнешь выдрючиваться, тебе устроят подлянку. Этих девок не любили, уж больно наглые, вот и нажили себе врагов. А чего они хотели, если считали себя лучше других? Говорю же, все до поры до времени.

Однажды Фиби вернулась с ночной смены и увидела, что портрет поп-звезды над ее койкой испохаблен фломастером. Гладкий лик усеивали черные точки угрей, теперь певец был в круглых темных очках и с кошачьими усами торчком.

Время истекало. С самого приезда Фиби чувствовала, что дни один за другим исчезают в бездне неудачи. Все работала и работала как заведенная, а жизнь вела обратный отсчет до момента, когда она станет никем, о ком никто и не вспомнит.

В обеденный перерыв Фиби вышла во двор и уселась на каменный бортик волейбольный площадки. Она понимала, что нужно действовать, иначе всегда и везде об нее будут вытирать ноги. Серые бетонные корпуса общежития, с четырех сторон окружавшие двор, застили свет. Из одного распахнутого окна неслась кантонская попса, в другом виднелся телевизор – повторяли репортаж о победах китайских спортсменов на Олимпиаде. В кадре был сектор прыжков в высоту. Долговязая блондинка сделала две неудачные попытки, неуклюже сбив планку. Еще один заход – и она выбывает из борьбы, что вообще-то не имело значения, поскольку никакая медаль ей не светила. И тут прыгунья сделала нечто такое, от чего Фиби аж вздрогнула. Спортсменка заказала высоту, до которой пока что не добрался никто из лидеров соревнования и которая превосходила ее личный рекорд. Она дважды потерпела неудачу на меньших высотах, однако решила совершить невозможное. Девушка хотела допрыгнуть до звезд, и терять ей было нечего, поскольку она и так занимала последнее место. Готовясь к прыжку, блондинка сжала и разжала кулаки, встряхнула кистями, а потом широким пружинистым шагом начала разбег. Фиби встала и отвернулась. Она не хотела знать, чем все закончится, это было неважно. Главное – светловолосая девушка пошла ва-банк.

Свой новый дорогой мобильник Фиби выгодно продала девице из Сычуаня, приторговывавшей в общаге. Прежде чем заглянуть к начальнику Линю, она вымыла голову, сделала прическу и надела обтягивающие джинсы, которые обычно приберегала для выходных. Невероятно тесные, они врезались в промежность, когда Фиби садилась.

– Милочка, выдача жалованья ранее установленного дня будет грубейшим нарушением правил, – сказал господин Линь, а сам уже набирал номер бухгалтерии.

– Да ладно, месяц-то почти закончился, всего неделя осталась. – Фиби намотала прядь на палец и кокетливо наклонила голову, как делали ее товарки, болтая с симпатичными фабричными охранниками. – И потом… – она хохотнула, – наши отношения слегка выходят за рамки правил, верно?

Фошань, Сонси, Дунгуань, Вэньчжоу – все это не для нее. Она поднимет планку до небес. Ей сгодится только самый большой и красивый город.

* * *

За соседним столиком девушка по-прежнему проглядывала журнал, а парень отправлял сообщения. Иногда, получив ответ, он смеялся, но девушка никак не откликалась и продолжала перелистывать страницы. Парень кинул взгляд на Фиби, и сперва ей показалось, что она видит на его лице знакомое презрительное выражение. Но потом поняла, что он лишь щурится от солнца. Ее он просто не замечал.

У девушки зазвонил телефон, и она стала рыться в сумке, выкладывая содержимое на стол. Его оказалось изрядно: патрончики губной помады, связка ключей, ежедневник в кожаной обложке, авторучка, какие-то квитанции и скомканные салфетки. Девушка ответила на звонок, после чего вскочила и начала торопливо запихивать все обратно в сумку. Парень хотел ей помочь, но она лишь досадливо сморщилась и уронила монету в пять мао[4], подкатившуюся к ногам Фиби. Та нагнулась и подняла ее.

– Не беспокойтесь, – через плечо бросил парень, следуя за подругой. – Это мелочь.

Они ушли, и Фиби заметила кое-что забытое ими на столе. Под салфеткой осталось удостоверение личности девушки. Глянув в окно, Фиби увидела, что пара стоит на тротуаре, пережидая поток машин, чтобы перейти улицу. Фиби еще успела бы их догнать и оказать безмерную любезность, вернуть документ. Но она выжидала, чувствуя, как колотится сердце и пульсирует кровь в висках. Потом взяла пластиковую карточку. Бледное фото было нечетким – плоское лицо, напрочь лишенное изумительно острых скул оригинала. Любая молодая женщина в кафе могла признать в этом фото себя.

На улице парень взял девушку за руку, они перешли дорогу. Девушка все еще говорила по телефону, волоча за собой мягкую сумку, точно щенка. День выдался ясный, чуть тронутый осенней прохладой.

Фиби смахнула с карточки хлебные крошки и спрятала ее в свой кошелек.

2

初露锋芒

Выбери верное время для старта

У всякого здания своя изюминка, свое лицо. Вечерами их электрифицированные персоны оживают, они сбрасывают дежурную дневную личину и тянутся друг к другу, образуя новый мир вечно меняющегося цвета. Заманчиво воспринять их как единую световую массу, как одинаково мерцающее собрание иллюминированных реклам и причудливых флуоресцентных полос. Но это не так, они разные. Каждое здание подает себя иным способом, оставляя свой отпечаток в твоем воображении. Все их послания, если вслушаться, отличаются друг от друга.

Из его окна виднелись контуры Пудуна и небоскребы Луцзяцзуя[5], на фоне ночного неба выглядевшие остроконечными альпийскими вершинами. Днем даже самые знаменитые здания, подернутые неистребимой дымкой загазованного воздуха, казались убогими, но вечерами, когда желтовато-серый смог рассеивался, он подсаживался к окну и смотрел, как дома горделиво выставляют себя напоказ, стараясь перещеголять друг друга, оглушив своей высотой и яркостью. Кристаллы в небесной выси, иногда затуманенные пеленой дождя, гигантская золотая рыбка, проплывающая по фасаду, сочлененные геометрические фигуры, разлетающиеся на миллион фрагментов и вновь собирающиеся в ином узоре. Все это он знал наизусть.

Порой он думал, что здания – часть его генетического кода. Они дали ему все, что он имел, – дома, автомобили, друзей – и даже сформировали его образ мыслей и чувств, присутствуя в его жизни с ее первых минут. Пролетали годы, юность уступала место среднему возрасту, однако здания – недвижимость – оставались неизменными. Когда он обращался к детским воспоминаниям, пытаясь возродить в памяти сцены семейной жизни – оберегающие материнские объятия или похвалу отца, – картины возникали словно в тумане. Нет, он, конечно, помнил родителей и бабушку, но они представали фантомами, анемичными, какими были в реальной жизни. А вот дома, в которых обитала семья, вспоминались четко вплоть до запаха: холодные каменные полы, замшелые стены, отслаивающаяся штукатурка, безмолвие. Мир, откуда не имелось выхода. Путь, проложенный для него, был прям, не извилист. Он давно оставил надежды свернуть в сторону и не видел для себя иных вариантов, пока не приехал в Шанхай.

Лето 2008-го отметилось полным безветрием и неподатливой влажностью, устроившей себе логово меж проспектов из стекла и бетона. В Шанхае он надеялся встретить умеренный климат, но лето растянулось до сентября, от жары плавились тротуары, а дороги превратились в потоки выхлопных газов и пара. Даже на огороженной территории в Пудуне с ее лужайками в американо-тропическом стиле и пальмовыми рощами не ощущалось ни дуновения.

Он почти ничего не знал о Шанхае и полагал, что тот состоит исключительно из торговых центров и пластиковых репродукций своей истории, а традиционная жизнь города подобна застывшему желе, как это было в Сингапуре, где он окончил школу, или в стране изначально третьего мира вроде Малайзии, в которой он вырос. Шанхай мог быть похожим на Гонконг, где он начинал карьеру и заслужил репутацию не выдающегося, но практичного дельца, крепко держащего поводья семейных имущественных интересов. В любом случае он думал, что увидит нечто знакомое, ибо всю жизнь провел в многолюдных, густо застроенных азиатских городах, и для него все они были одинаковы: глядя на дом-башню, он видел лишь столбцы цифр, говорящих о доходах и расходах. С юных лет он был натаскан на подобную работу – быстро складывать числа и сводить вместе разрозненные факторы, такие как местоположение, цель и выручка. Возможно, в столь неромантичном складе ума была, вопреки всему, своя прелесть.

Однако на первых порах он затруднялся понять Шанхай. Утром шофер забирал его возле дома и отвозил на череду встреч, перемежавшихся деловыми обедами, и всякий день заканчивался пышным банкетом, что вскоре стало привычным. Он жил в квартале Лиссон-Вэли, принадлежащем его семье. Этот квартал, скромный жилой комплекс в районе Хунцяо и многоквартирный дом в районе Синьтяньди – только этим и владела его семья в самом большом городе Китая, а посему было принято решение о необходимости расширения, и вот так он здесь оказался. «Сотню лет мы провели в Малайзии и Сингапуре, и теперь пришла пора серьезно разрастаться, как в девятнадцатом веке сделали великие еврейские кланы Европы», – говорил его отец, словно принятое решение нуждалось в оправдании. В ежегодном списке миллиардеров от журнала «Форбс» их бизнес значился как «Генри Лим и семья, многообразные капиталовложения», и слово «многообразные» заставляло морщиться, ибо подобная неконкретность слегка отдавала обвинением в том, что источник нажитого ими состояния сомнителен и, возможно, грязен.

«Ты слишком чувствителен, – укорял отец своего юного сына. – Избавляйся от этого, стань жестче. Какая разница, что о тебе думают другие?»

Отец был прав, чужое мнение не значило ничего. Семейная страховая фирма, в 1930-м основанная в Сингапуре, в войну не только уцелела, но расцвела, став одной из старейших бесперебойно действующих компаний Юго-Восточной Азии. Ныне его род по всем статьям был «старой финансовой аристократией», одной из тех зарубежных китайских семей, что за сто с небольшим лет проделали путь от докеров до признанных миллиардеров. Каждое поколение опиралось на достижения своих предшественников, и теперь пришел его черед, Джастина Ч. К. Лима, старшего сына Генри Лима, наследника гордой, полной жизни империи, основанной его дедом.

Деловая проницательность. С юных лет приучен к браздам правления. Твердая рука. Не по годам мудр.

Так писали о нем в «Бизнес таймс» незадолго до его приезда в Шанхай. Отец вырезал заметку, вставил в рамку и прислал ему в подарочной обертке с золотыми звездами. Бандероль пришла почти сразу после его дня рождения, но он не знал, считать ли это подарком. Прежде в этот день ему ничего не дарили.

Едва он прибыл в Шанхай, его стали приглашать на шикарные приемы по случаю бесконечных открытий флагманских магазинов западных люксовых брендов и приватные банкеты, что устраивали молодые предприниматели с отличными связями в компартии. Для него всегда был готов столик в знаменитых ресторанах европейской кухни на набережной Бунд, а поскольку новым знакомым пришлись по душе его любезность и незаносчивые манеры, он редко бывал в одиночестве, но все больше на людях. На одной вечеринке, посвященной запуску новой линии нижнего белья и проходившей в оптовом магазине на северной окраине города, он машинально съежился от встречавших гостей фотовспышек и на снимках получился со скособоченной шеей, словно недавно пострадал в автомобильной аварии. На дюжине гидравлических помостов, поднятых над столами, под грохот музыки опасливо кружили манекенщицы в одном белье, и стоило взглянуть на них, как тут же осыпали его конфетти, которые потом приходилось выколупывать из волос. На всех фотографиях, что прислал устроитель приема, он хмурился, а прилипшие к смокингу бумажные кружочки смахивали на птичий помет.

Вскоре после приезда шанхайский журнал «Татлер» поместил его фото, сделанное на официальном благотворительном аукционе, – гладко зачесанные волосы (привет тридцатым годам), белая бутоньерка в петлице, рядом молодая европейка в ципао[6]. «Джастин Ч. К. Лим со своей спутницей», – гласила подпись под снимком, хоть он знать не знал эту женщину. Джастин выиграл лот «Экскурсия по городу», где в роли гида выступала Чжоу Эс – местная молодая звезда, уже успевшая сделать себе имя в артхаусных фильмах новой волны. Победа обошлась ему в двести тысяч юаней, эти деньги предназначались детям, осиротевшим в сычуаньском землетрясении. Мужчины подталкивали его локтем и лукаво шептали: «Возможно, она покажет вам сокровенные достопримечательности, как в своем последнем фильме». (Он был наслышан об этой уже запрещенной в Китае кинокартине, действие которой разворачивалось в маленькой деревне времен культурной революции, в рецензии «Нью-Йорк таймс» героиню назвали «восточной фантазией интеллектуала».)

Легкое возбуждение, охватившее его, объяснялось не присутствием гламурного гида, но первым близким знакомством с городской жизнью, не обремененной кейсами и папками. Вообще-то соседство Чжоу Эс только злило: развалившись на сиденье, она лениво отправляла сообщения и комментировала список проектов, присланный ее агентом:

– Вим Вендерс[7], он что, знаменитый? Нет, я не хочу у него сниматься, он выглядит занудой.

Машина остановилась перед отелем туристического класса на оживленной улице с магазинами торговых марок средней руки. Район выглядел лишь относительно дорогим (неплотное заселение, нереализованный потенциал аренды), и было как-то странно отсюда начинать экскурсию по Шанхаю. Через невыразительную арку они вошли в узкий проулок, где их встретили ряды мусорных контейнеров возле одноэтажных каменных домов. Это знаменитые шанхайские лонгтаны, околотки, от которых без ума иностранцы, объяснила экскурсовод, но вот она лично не понимает, как можно жить в таких закоулках.

– Вы только посмотрите, до чего они примитивные, тесные, мрачные и… старые.

Джастин заглянул в открытую дверь. В полумраке удалось различить лестницу темного дерева и выложенную кафелем кухню с двухконфорочной плитой. Он вошел в дом, не устояв перед гостеприимством сумрачной тишины.

– Куда вы? – воскликнула Чжоу Эс.

Но Джастин уже поднимался по лестнице, ступая по неровным доскам, звавшим нагнуться и пробежать пальцами по их гладкой вытоптанной поверхности. Повсюду были приметы жизни: горшки с чахлыми растениями, полотенца, повешенные на перила, веревки с бельем, растянутые в маленьких квадратных комнатах. Однако дом был окутан тяжелым безмолвием, словно обитатели недавно его покинули, словно настоящее сдалось прошлому. Крошечные окошки на лестничной площадке пропускали мало света, но все же позволяли разглядеть слой пыли на перилах и составленных в углу коробках. Не понять, дом угасает или здравствует? Джастин вышел на улицу к своей провожатой, которая, несмотря на огромные темные очки, щурилась и сумочкой закрывалась от солнца.

– Вы с ума сошли? – сказала она. – Нельзя вот так запросто совать нос в чужое жилище.

– Но ведь это оплачено, не так ли? – улыбнулся Джастин. – И я хочу окупить свои траты.

По его настоянию они ездили от одного лонгтана к другому, джип колесил по узким улочкам с рядами платанов, но порой за каменными оградами виднелись балконы старинных вилл во французском стиле. Мрачность особняков с наглухо закрытыми ставнями напоминала о его родном доме, полном тишины, теней и размеренного тиканья напольных часов. Вспоминались коридоры, лестница и высокие потолки, создававшие впечатление сумрачной пещеры.

Пока джип тащился в потоке машин, Джастин разглядывал пешеходов. Вот стайка очкастых школьников с волосами торчком, все в спортивных костюмах, пихаются, выстроившись в очередь за шэнцзянями[8], и радостно вопят при виде клубов пара, поднимающихся со сковороды. Вот престарелая пара, оба одеты во что-то поношенное, однако все еще элегантное, вроде бы наряд из парчи и бархата, под руку переходят дорогу перед самой машиной. Вот на перекрестке полсотни строителей уселись на тротуар, устроив себе перекур, смуглые обветренные лица выглядят чужеземно, но откуда они – не скажешь. Удивительно, думал Джастин, он уже довольно давно в Шанхае и до сих пор не замечал, сколь густо населен этот город. Видимо, пока его возили в лимузине, он просматривал финансовые документы и отчеты.

– Вас так легко ублажить. – Не глядя на него, Чжоу Эс тыкала пальцем в клавиатуру смартфона. – Всего-то и надо показать всякое старье.

Машина остановилась, потому что он углядел проулок с непримечательными и вроде как бесхозными домами. Наверное, чутье застройщика что-то ему подсказало, ибо улочка мало чем отличалась от дюжины уже виденных и выглядела отнюдь не привлекательно. Скверно оштукатуренные кирпичные домики, притулившиеся за рядом фруктовых и овощных лавок, смотрелись, честно говоря, отвратительно – дешевое жилье, лакомый кусок для стройки. Электрические провода перед фасадами спорили за место с бельевыми веревками. Из одного дома вышла девочка с тазом мутно-серой воды, которую выплеснула прямо на улицу. Что-то в этом бытии – людская скученность и теснота – напоминало о трущобах неподалеку от его дома в родном городе, те же сотни неотличимых хлипких домишек и тысячи жизней, словно смешавшихся в одну. Иногда там случались пожары, и тогда все выгорало дотла, но через месяц-другой опять вырастали халупы. Джастин не знал обитателей того мира – прежде чем он стал взрослым, хибары снесли, освободив место для торгового центра.

Он прихватил с собою фотокамеру и сделал несколько снимков пасмурной улочки с убогими лавками. В кадр попала старуха с пластиковыми пакетами, набитыми одеждой. На дисплее она щербато улыбалась, вскинув свои пакеты, точно трофей.

– Знаете, людям не нравится, когда лезут в их жизнь, – из машины сказала Чжоу Эс. – Может, поторопимся? Я уже опаздываю на встречу.

В последующие дни Джастин часто разглядывал снимок старухи и даже сделал его фоном рабочего стола, теперь она улыбалась ему, стоило включить ноутбук. Жидкие волосы ее, выкрашенные в иссиня-черный цвет и завитые в кудряшки, чем-то напоминали о тщетных стараниях его бабушки выглядеть моложе, но лишь ее старивших. Он вспоминал бабушкину комнату, царивший в ней густой меловой запах пудры, тигрового бальзама и одеколона. Маленьким он сидел на кровати и смотрел, как она расчесывает пряди; бабушка любила с ним разговаривать, хотя он еще не мог понять всего, о чем она говорит. Ему было лет пять или шесть, а ей, уже одряхлевшей, за восемьдесят. Сейчас его удивила прозрачная ясность этих воспоминаний, настойчиво обволакивающих, точно липкая пленка, которую никак не стряхнуть. Они с бабушкой не были особенно близки.

На увеличенном снимке старухи можно было различить цвет вещей в ее просвечивающих пластиковых пакетах – дешевое барахло, гордо выставленное напоказ. Он разглядывал красные обветренные щеки и пеньки почерневших от чая зубов. Может, вернуться в тот околоток, отыскать бабку и сделать еще фотографии? Вдруг внимательный осмотр места (без нудящей актриски за спиной) даст более четкое представление о домишках и соседствующих с ними лавках? Даже возникла мысль: а что, если спасти их от окончательной разрухи и восстановить, придумав хитрый план, по которому для жителей сохранится невысокая квартплата, а лавочники создадут кооператив? Весь район станет примером современной городской среды обитания в Азии, сюда охотно поедут образованные молодые люди, чтобы жить бок о бок со старыми шанхайцами.

Он набросал несколько цифр, собрав их в аккуратные столбцы и определив расходы на подобную затею, то была лишь грубая прикидка, но, как и всегда, при расчете финансов проект стал выглядеть реальным, кристаллизуясь в нечто убедительное и достижимое. Чтобы не забыть о нем, листок с расчетами он оставил на столе.

Однако вся следующая неделя была занята встречами с банкирами и подрядчиками, обедами с партийными функционерами и подготовкой к презентации в офисе мэра, затем предстояли поездки в Токио, Гонконг и Малайзию. Когда он вернулся в Шанхай, подоспела сырая зима, и не было никакой охоты в холодрыгу таскаться по улицам, отыскивая старуху и тот проулок, местонахождение которого не помнилось точно. Где-то между автострадой и большим треугольным стеклянным зданием, что ли? Времени не хватало даже на себя. К вечеру он так уставал, что душ перед сном и чистка зубов казались непосильной задачей, хотелось просто рухнуть в кровать и уснуть. Ныли суставы, постоянно пересыхало во рту, в мозгах клубился густой туман, сквозь который проглядывала головная боль. Это был грипп, на неделю уложивший его в постель, а позже навалился неотвязный бронхит. Весы в ванной известили, что он похудел почти на десять фунтов, но это не обеспокоило – такое уже бывало от работы без продыху. Чрезмерное усердие всегда заканчивалось болезнью. И все равно каждое утро он надевал костюм, отправлялся на встречи, изучал планы участков и финансовые модели.

После долгой подготовки семья наконец определилась в своей главной цели и была готова прибыть на континент, дабы возвестить о своих намерениях в предстоящие десятилетия. Черновая работа – дни и ночи бесконечных переговоров и приемов – дала результат в виде многообещающего участка, соответствующего амбициям семьи: полуразрушенный склад, в тридцатых годах возведенный на останках опийного притона и окруженный малоэтажными домами, имел превосходное местоположение – между улицами Наньцзин Си Лу и Хуайхай Лу. Имелись и другие варианты вроде гораздо большего по площади участка в Пудуне, на котором вполне уместился бы небоскреб, этакий воистину дерзкий азиатский исполин полукилометровой высоты, но отец и дядья Джастина предпочли старомодную престижность первого адреса.

– Уже только это скажет о многом, – твердо и размеренно произнес отец, однако в голосе его слышалось легкое волнение.

В наступающем году они выкупят участок и тогда решат, что на нем строить, – разумеется, нечто выдающееся, будущую городскую достопримечательность. Предстояло еще разузнать, кого из чиновников необходимо подмазать для благополучного совершения сделки, но отца, понаторевшего в подобных вопросах, это не беспокоило. Про него говорили, что в таких делах он мастак.

Однажды морозным январским утром, когда наступило затишье в переговорах и пала мертвая зыбь в деловой жизни вообще, поскольку европейцы еще пребывали в летаргии после празднования Рождества, а местные готовились к Празднику весны[9], Джастин, проснувшись, порадовался яркому солнцу и предстоящему выходному дню, ибо того и другого не бывало уже давненько. Сегодня, слава богу, не опухли суставы и дышалось легко. Он вызвал такси и наугад поехал к переулку, в котором очутился много месяцев назад. Когда район показался смутно знакомым, он вышел из машины и зашагал по улицам, застроенным низенькими домами. Обжигающе холодный воздух как будто прочищал легкие. По мостовой сновали велосипеды и электроскутеры, торговцы катили тележки с тыквами и апельсинами. Возле красивых старых домов европейской постройки часовыми стояли деревья с безжалостно обрезанными на зиму ветвями. Теперь, двигаясь пешком, Джастин замечал каменные наличники, украшавшие окна верхних этажей. Из машины видишь только первые этажи зданий, неизменно занятые безликими магазинами, что торгуют куртками и мобильниками. На случай, если встретит старуху, Джастин купил пакет апельсинов; похоже, нужное место где-то рядом, он вроде бы узнавал отдельные лавки и изгиб дороги.

Свернув за угол, он ожидал увидеть интересующий его переулок, но глазам его предстал грязный пустырь с пирамидами битого кирпича. Лавки исчезли, а вместе с ними и сам проулок. Джастин глянул на запомнившиеся ориентиры – старую цирюльню и странный угловой дом с наборной штукатуркой в баварском стиле. Определенно то самое место. Но от домов остались только едва различимые следы былых фундаментов. Хорошо бы сделать фото, но поди достань камеру из рюкзака, если руки заняты большим пакетом с апельсинами, теперь казавшимися излишними. Джастин огляделся – кому бы их отдать? Удивительно, но впервые за все его время в Шанхае улицы были пусты – ни скучающей девицы, привалившейся к дверному косяку, ни лоточника, кидающего на тебя подозрительные взгляды, ни малыша на трехколесном драндулете. Но вот мимо проехал старик с морщинистым, продубленным лицом. В корзине перед рулем его велосипеда сидел маленький пудель в стеганой розовой попонке. Глянув на Джастина, пес ощерился, как будто улыбаясь, но темные потеки в уголках его глаз напоминали слезы. Джастин стоял под ослепительным зимним солнцем, пакет с апельсинами оттягивал руки. Он забыл надеть перчатки, пальцы уже онемели.

Оставив пакет на кирпичной груде, Джастин прошел в центр расчищенной площадки. С трех сторон окруженная старыми домами, она оказалась не такой уж большой. Неважное место для стройки, хорошо, что не ему здесь что-то возводить. С домами и лавками это пространство выглядело обширнее, полным жизни и перспектив. Либо он отнюдь не гениальный застройщик. Джастин в последний раз огляделся, надеясь увидеть ту старуху, хотя понимал, что это глупо, ибо и она сгинула.

Перед уходом он сделал несколько снимков пустыря, в квелом зимнем свете смотревшегося иссохшей пустыней. Единственным цветным пятном был синий пластиковый пакет, в открытой горловине которого виднелись спелые апельсины. Пройдясь по округе, Джастин увидел и другие следы домов, совсем маленьких и огромных, снесенных бульдозерами. Он все их сфотографировал и еще долго бродил, до самых сумерек. Студеный воздух обжигал грудь, словно с каждым вдохом в нее проникали крохотные стеклянные осколки.

На неделе у него вновь усилился кашель – затяжная прогулка в январской сырости сказалась на легких, даже дышалось с трудом. На встрече с потенциальными инвесторами Джастин не смог закончить свое выступление – в горле сильно першило, возник раздирающий грудь жуткий кашель. Врач прописал новый курс антибиотиков, уже третий с начала года, и велел сделать рентген, но тот ничего не показал. Вам надо отдохнуть, сказал доктор, вы себя загнали. Но круговерти меньше не стало – изматывающие переговоры на протяжении дня перетекали в светские общения на банкетах и в барах. После того как он превозмог болезненную немочь первых дней, слабость казалась привычной и чуть ли не бодрящей. Так бывало всегда, в работе над крупным проектом он легко соскальзывал в жернова рутины, привыкая к постоянному утомлению. По утрам вставал с отеками под глазами в красных прожилках и мучился одышкой, словно легким не хватало воздуха. Руки-ноги казались налитыми свинцом, но после душа и чашки двойного эспрессо становилось немного легче, хотя головная боль лишь затаивалась, обещая превратиться в мигрень. Ничего страшного, думал он, перетерпим.

Да и потом, у него не было других вариантов. Возникла проблема со сделкой. Казалось бы, все детали послушно встают на свои места, но перед самым Рождеством конструкция вдруг зашаталась. Кое-кто отверг взятку. Чиновница, инженер из отдела городской планировки, углядела нарушения в документации – несоответствие между заявленным проектом и предварительными чертежами. Под снос попадало больше зданий, чем было обозначено в бумагах, и это создавало проблему, поскольку многие из них представляли национальный архитектурный стиль. Чиновница, подкованный в своем деле специалист, не поддавалась давлению начальства, благосклонного к предприятию семейства Лим. Подобная принципиальность всегда порождала излишние сложности и дополнительные траты. Ситуация усугублялась тем, что прошел слух о появлении конкурентов, заинтересованных в данном участке и готовых сразиться за него на аукционе.

Джастин провел экстренные встречи с высокопоставленными чиновниками, которых одарил зажигалками «от Картье» и путевками на двухдневный отдых в гонконгском отеле «Полуостров». Пока что сделать ничего нельзя, сказали собеседники, есть система, проект должен пройти все стадии официальной процедуры, которую невозможно изменить, процесс займет какое-то время. Каждый из них, не обещая ничего конкретно, ласково заверил, что происки конкурентов окончатся ничем. В чиновничьих словах как будто сквозил намек на создание неких помех, но теперь все это вызывало сомнение. В Шанхае ни в чем нельзя быть уверенным.

Меж тем помощники Джастина обнаружили в интернете сайт под названием «ЗАЩИТНИКИ СТАРОГО ШАНХАЯ». Они показали распечатки со множеством гневных комментариев под призывом «Спасем улицу Вэйхай Лу от разрушения иностранными компаниями!». Безумное преувеличение пагубы проекта для существующей застройки вынудило Джастина под ником «Страж справедливости» лично ответить на самые нелепые обвинения. Неправда, писал он, что семейная компания Лим представляет собой бесчувственных капиталистов, желающих попользоваться Китаем. Из верных источников ему известно, что эта фирма очень заботится об истории и делает все возможное для ее сохранения. У нее длинный список отреставрированных исторических зданий, она никогда не помышляла о разрушении чего-либо мало-мальски значимого для города. Компания неизменно проявляет большую заботу о простом народе и весьма осмотрительна в том, что касается имущества людей со скромным достатком, – никого силком не выселяет и всегда, если требуется, выдает компенсацию.

Через пару минут пришел первый отклик: ХАХАХАХА. Смешно. Твоя писанина проплачена семейством Лим?

Все его доводы презрительно отвергались, но он не отступал: неправда, что семья нажила капитал, изгоняя малайцев с их земель, и никто не собирается провернуть то же самое здесь. Теперь он часами сидел в интернете, а после деловых встреч спешил домой, чтобы прочесть ответы на свои послания и отправить новые. Но однажды все его публикации вдруг бесследно исчезли. Одномоментно сгинули все до единой, наделив его статусом безгласного отщепенца. Он сделал попытку вернуться под новым ником, но всякое его выступление существовало на сайте не дольше одного дня. Джастин сознавал свое бессилие и порой был готов заорать, читая отзывы о себе. Он не знал, кто эти люди, и не имел способа связаться с ними, но мог лишь беспомощно следить за разраставшимися комментариями, которые с каждым днем становились ожесточеннее. Скоро на эту болтовню откликнутся газеты, и как только проект станет достоянием гласности, никто из чиновников, на которых уже столько истрачено, не окажет ему явную поддержку.

Однажды вечером позвонил отец, обеспокоенный отсутствием новостей. Джастин попытался объяснить, что он ни при чем, ибо в Китае ситуация меняется очень быстро и что предвидеть ее виражи невозможно. Здесь не так, как в Индонезии или Сингапуре, тут одновременно царят беззаконие и жесткие правила. Он говорил и говорил, борясь с затяжными приступами кашля, во рту и горле пересохло, как в безводной пустыне. Отец терпеливо выслушал и сказал:

– Понятно. Уверен, ты справишься с этим делом.

Вскоре ночи напролет Джастин отсматривал публикации на сайте. Сна, казавшегося излишеством в его нынешнем состоянии, не было ни в одном глазу. Главным в его жизни стал словесный поток безвестных невидимок, будто превращавшихся в знакомцев, с которыми устанавливалась некая связь. Наткнувшись на комментарий, где его впервые назвали по имени, он ощутил странную взбудораженность и тошноту, точно заранее знал содержание реплики.

Семья приучала Джастина Лима к бесчувствию и жестокости. Уже в детстве он проявил эти черты. Джастин Лим – волк в овечьей шкуре: улыбается, а сам готов тебя сожрать. Он хорош собой, и, как всякому красавцу, ему нельзя доверять ни на гран. Ему неведомы какие-либо чувства, он бессердечен. Джастин Лим – не человек. В прошлом он совершал ужасные поступки. Ради достижения своих целей ни перед чем не остановится и любого прихлопнет, как букашку.

Отец звонил все чаще – сперва через день, затем ежедневно, а то и по нескольку раз на дню. Казалось, телефонная трель, с каждым тактом набиравшая громкость, передает его тревогу. Поначалу Джастин отбрехивался – мол, идет совещание, говорить не может, а потом просто перестал отвечать на звонки, и вызов переводился на голосовую почту, которую он не проверял. В офис он больше не ходил, у него не осталось иных дел, кроме чтения публикаций на сайте. Ноутбук был при нем постоянно, даже посещение туалета он старался свернуть как можно быстрее. Принимая душ, боялся, что пропустит появление нового комментария.

Как-то раз ночью ему удалось поспать пару часов. Проснулся он с тяжелой головой, однако на секунду туман в ней рассеялся, позволив ему осознать свою физическую разбитость. Он прошел в ванную и ради интереса встал на весы: еще больше потерял в весе. Джастин ополоснул лицо и посмотрелся в зеркало. Опухшие веки, остекленевшие, точно у снулой рыбы, глаза с темными окружьями, сухие, потрескавшиеся губы – краше в гроб кладут. На рассвете он упаковал чемодан и переехал в отель. Оттуда позвонил другу друга своего друга, который свел его с риелтором, за три дня подыскавшим ему квартиру вдали от набережной Бунд, на берегу реки Сучжоу-Крик. Она располагалась в казавшемся нежилым здании в стиле ар-деко. Большие, скупо и бестолково меблированные комнаты, темные и тихие, коридоры плохо освещенные и пустынные. К вечеру он перебрался в свое новое жилище и, когда стемнело, обнаружил, что в обрамлении старых окон по всей длине квартиры открывается вид на небоскребы Луцзяцзуя. Теперь он обитал на другом берегу реки, откуда башни Пудуна казались прекрасными и недоступными. Прежде они выглядели унылым практичным скопищем неотличимых друг от друга банкетных и актовых залов, но теперь дышали жизнью, интимной и непознаваемой.

Первую ночь в новом жилище он проспал почти до утра, не просыпаясь. Тишину в спальне, большой и темной, словно пещера, лишь изредка нарушало далекое умиротворяющее кряканье водопроводных труб. Впервые за два месяца он спал как убитый. Проснувшись, глянул на массу писем в электронной почте, выключил компьютер и вновь погрузился в сон.

В последующие дни он почти не вылезал из постели. Заснуть уже не удавалось, голова была совершенно пуста, а все части тела попеременно ныли и затекали. Порой казалось, что он сходит с ума. Такого с ним еще не бывало, и от перспективы безумия охватывала паника. Но он не мог ничего с этим поделать и весь день проводил на влажных простынях в зашторенной комнате, ставшей его темным убежищем. Вечером он раздергивал гардины и смотрел на мерцающие огни, вскоре досконально изучив ритм и очередность, в какой они ярко вспыхивали, горели и потом гасли. Если долго смотреть на повторяющиеся световые комбинации, они превращались в абстракцию, никак не связанную с реальным миром.

Раз-другой он собрался с силами, чтобы пройтись по берегу и купить бутыль воды в магазинчике в конце улицы. Но даже от малейшего действия накатывали дикая слабость и тошнотворный страх, хотелось скорее вернуться в безопасность постели, и он отказался от этих вылазок. Заказанные продукты курьер оставлял на пороге. Иногда в дверь звонили, но не было сил подняться с кровати, и только вечером он забирал стоявший на коврике пакет с холодной и неаппетитной едой. Дважды в неделю приходила айи, служанка, убиравшая в квартире, и через закрытую дверь спальни было слышно, как она тихонько двигает мебель и моет посуду. Он сказал ей, что болеет. «Я так и подумала», – ответила женщина. Как-то раз она приготовила ему наваристый куриный бульон с лечебными травами (китайская технология «двойного томления»). Он сел за кухонный стол, но есть не смог. По лицу его струились обжигающие слезы. Он терпеть не мог плакс и не понимал, что с ним происходит. Самое удивительное, что он не печалился, не страдал от горя или одиночества. Однако потоки слез были неудержимы.

Возникало ощущение, что стены сходятся ближе, квартира превращается в узилище, за пределами которого все – лишь смутное воспоминание, не имеющая значения фикция.

Одной бессонной ночью громадье накопившейся корреспонденции показалось не таким уж устрашающим, и он начал разбирать почту, удаляя большинство сообщений, не дочитав и не дослушав. Заголовки десятков посланий от отца, дядьев и братьев передавали возраставшее беспокойство родичей. Как хорошо быть неуязвимым для их тревоги, думал он. Еще недавно он бы заразился их паникой, а нынче его ничто не трогает. Плевать, что для них он недоступен.

Но одно из недавних посланий привлекло его внимание – голосовое сообщение от матери, звонившей очень редко. Сперва она говорила спокойно: вся родня скучает по нему и просит простить, если чем-то обидела. Все в нем нуждаются, только он может их спасти, брату его с этим никак не справиться. Из-за произошедшего отец сильно разболелся, а кредиторы кружат, точно стервятники. Теперь в голосе матери слышались слезы – она не разбирается в их делах, но понимает, что ситуация очень серьезная.

Ситуация. Какая еще ситуация? Он проверил ранние сообщения от отца. Тон посланий, надиктованных секретарю, был, как всегда, сух, ничего лишнего, только информация: страховой бизнес семьи рухнул, не выдержав мирового кризиса. Старейшей и самой крупной страховой компании Юго-Восточной Азии, основанной дедом Джастина, более не существует. Есть покупатель, готовый за миллион долларов купить фирму, которая всего год назад стоила миллиарды. Это унизительно. Они перед лицом гибели. Джастин – их последняя надежда. Возможно, китайский рынок недвижимости их спасет. В любом случае, Джастину придется взять на себя управление семейным делом.

Еще одно сообщение было коротким: где ты, сынок?

Он выключил ноутбук и посмотрел на небоскребы. Минула полночь, иллюминация погасла, но подсветка еще осталась. Не задергивая шторы, он лег в постель и вперил взгляд в необъятную небесную ширь, набрякавшую дождевыми тучами в слабом отсвете городских огней. Как ни пытался, он ничего не чувствовал. В голове прозвучал тихий, надтреснутый, полный слез мамин голос. Прости, если чем-то тебя обидели. Возник образ отца, униженного и все равно гордого.

Ничто из этих видений его не тронуло. Не было никаких чувств. Он закрыл глаза, однако внутренний взор его еще хранил металлический блеск верхушки небоскреба, этакого остроконечного жезла, устремленного в небеса и существующего не в пространстве, но во времени, а потому неподвластного течению дней, месяцев и лет.

«Теперь я свободен», – подумал он.

Как достичь величия

Величие не измеряется одними деньгами. Помните об этом. История сочтет истинно великим того, кто оставит более весомое наследие, нежели счета в швейцарском банке, завещанные своим детям. Человек должен обогатить мир чем-то неизменным и динамичным.

С недавних пор я изыскиваю способы оставить после себя нечто значимое. Мои разнообразные благотворительные акции хорошо известны, однако я чувствую себя в долгу перед человечеством. Вся моя филантропическая деятельность кажется мне эфемерной, ибо дать деньги нуждающемуся все равно что наложить пластырь на разверстую рану. Если вдруг завтра я умру, меня запомнят как прозорливого предпринимателя, да еще, пожалуй, как блестящего управленца. Порой на общественных мероприятиях кто-нибудь, сообразив, кто я такой, начинает осыпать меня комплиментами, что меня смущает, ибо я всегда старательно избегал публичного внимания. Преклонение – занятная штука. Многие – зачастую неосознанно, тщетно – требуют его от супругов, детей, коллег и даже, в своих запредельных мечтаниях, от всех на свете. Восхищение незнакомцев кажется им вершиной жизненного успеха. Однако восседающие на этой вершине прекрасно знают, что всеобщее обожание – малоприятная пустышка.

Всего один раз я согласился на интервью. Я был молод и только начал гнать волну чередой своих дерзких сделок. И в то время, признаюсь, был не чужд тщеславия. Корреспондентка, девица из солидной местной газеты, забросала меня банальными вопросами о моей деловой стратегии, а затем бесцеремонно сунулась в мою личную жизнь. «Не мешает ли мой безумный график заводить отношения? Что я ищу в спутнице жизни? Правда ли, что я буквально одержим работой, а потому разорвал не одну, а целых две помолвки и даже напрочь прекратил общение с родней? Как насчет слухов, будто я сменил имя, чтобы выглядеть более европеизированным?» В фамильярной молодежной манере репортерша называла меня Уолтером, полагая, что обращение по имени лучше, нежели «господин Чао». Я спросил, зачем ей все эти сведения обо мне. Она пожала плечами и сказала, что редактор велел придать беседе «личный характер». Взбешенный такой беспардонностью, я распорядился сократить очерк до заметки на деловой странице, а потом, поразмыслив, запретил публикацию вообще. (Сей эпизод имел продолжение: через пару лет газета зачахла, я ее купил и уволил редактора, инициатора интервью. Так и так ему было за шестьдесят и он готовился к пенсии.)

Я никогда ничего не делал ради публичной славы. Даже книги свои издавал под псевдонимом. Я хочу воодушевить каждого из вас не потому, что жажду благодарности и восхваления, нет, я получаю несказанное удовольствие от того, что помог людям изменить их жизнь. Отдавать, не требуя ничего взамен. Вот что доставляет мне истинное наслаждение. Сознаюсь, в годы усердного труда, то бишь накопления огромного состояния, порою я терял этот милосердный настрой и тогда изнемогал, падал духом, все видел в черном цвете, как, наверное, любой человек после долгого и бесплодного трудового дня. Вот, скажем, начальник не замечает ваших способностей и самоотверженности. Или клиенты задерживают оплату. Или попался несговорчивый налоговик. Или коллега, которого вы считали другом, подхалимажем обошел вас по службе. Или после кошмарного дня в конторе вы пришли домой, а подруга ваша не помыла посуду и не приготовила ужин. Да, все это удручает. Но лишь в том случае, если вы работаете только ради себя и жаждете хвалы. Отриньте это желание. Скажите себе: в работе я ищу не славы, но радости труда. Настанет день – жизнь коротка, – и я умру, но разве кто-нибудь вспомнит о моем жалком карьерном росте до второго помощника заместителя директора?

Трудитесь, чтобы помочь другим.

Возвысьтесь над мелочной суетой.

Это единственный путь к истинному величию.

Все это подводит меня к вопросу, как наилучшим образом оставить наследие, избегнув лучей славы. Грустно, что нынче даже благотворительность связана с популярностью, но я вынужден это принять, ибо таков наш мир. Не хотелось бы, но придется вытерпеть восхваления, которые неизбежно сопроводят мой проект. Прежде чем его обнародовать, надо еще утрясти много деталей, а пока лишь скажу, что задумываю современный общественный центр, предназначенный для неимущей молодежи – всех тех, кто нуждается в пище для живота, ума и души.

Идея эта посетила меня, когда я, вспоминая свое обездоленное детство, понял, что сельская школа, в которой я учился с шести до двенадцати лет, сыграла весьма важную роль, далеко превосходящую ее собственные скромные масштабы. Три классные комнаты под жестяной крышей являли собою типичный образ начальной школы в аграрной Малайзии того времени, однако наше учебное заведение пользовалось поддержкой состоятельных благодетелей и посему располагало генераторами, питавшими потолочные вентиляторы и дававшими свет в период муссонов, когда свирепые бури становились причиной многочисленных обрывов на хлипких электролиниях. От проселка, петлявшего сквозь джунгли, к школе вела мощеная дорожка, и в ее начале был установлен навес, чтобы мы не мокли под дождем, дожидаясь автобуса, который совершал всего три рейса в день. Мне повезло, поскольку от моей остановки до дома было только двадцать минут ходу по относительно сухой тропе. Другим ребятам приходилось больше часа топать по щиколотку в чавкающей слякоти.

Никто из нас не был помечен величием. В безудержной жизненной гонке мы с рождения держались в числе отстающих и не сошли с дистанции лишь потому, что нашлись, слава богу, люди, не желавшие допустить, чтобы живые существа зачахли и сгинули. Богачи, оплатившие наше начальное образование, считали, что делают минимум из возможного для очистки собственной совести. Они думать не думали, что их маленький акт милосердия увенчается чем-то значительным. Не было и мысли, что среди тех, кого они списали в достойные сочувствия ничтожества и лакеи, кто-то прославится.

Наверное, кто-нибудь скажет, что ранние факты моей биографии несущественны, ибо такой человек, как я, при любом раскладе добился бы успеха. Мол, своим нынешним положением я вовсе не обязан той маленькой школе. Но говорить так было бы невеликодушно, я хочу отдать дань тому времени, ибо, когда вспоминаю о нем, меня порой охватывает ощущение, что я слегка задолжал ему признательность.

Несмотря на свой благотворительный характер, проект отнюдь не скромный. Он не станет современной версией старой сельской школы, но будет всеохватным, глубоким и долговечным. Его благотворный эффект не должен угаснуть и через сотню лет. Для своего воплощения всякий замысел нуждается в конкретном пространстве, этакой деревенской школе, и я, похоже, знаю, где она разместится. Окончательный список городов составлен, сейчас я подыскиваю надлежащего архитектора. Пока что склоняюсь к Рему Колхасу либо Захе Хадид[10]. В любом случае требуется грамотный специалист, чей труд, как и мой, переживет века.

Замышляя предприятие, учитывайте отклик будущих поколений.

Непременно думайте о том, чем вас помянут.

3

惊天动地

Бесстрашно поджигай мир

В свои неполные семнадцать лет Гари победил на конкурсе талантов. Скромное провинциальное мероприятие, проходившее на севере Малайзии, не отличалось особо высоким уровнем, но благодаря ему Гари попал в столицу для участия в состязании уже иного размаха, которое транслировали все центральные телеканалы. Финал смотрели свыше четырех миллионов человек, больше половины из них проголосовали посредством СМС-сообщений. Гари был поражен этими цифрами. Он приехал из поселка, едва насчитывающего двести жителей, и даже представить не мог, что столько людей услышат его пение. Он исполнил три песни – одну на малайском, другую на китайском, а в финале спел на английском аранжировку из репертуара Дайаны Росс[11], не вполне понимая слова. Торчавшие пряди свои Гари собственноручно выкрасил в огненно-рыжий цвет. Недавно посмотрев на YouTube старую запись того концерта, он поразился, до чего же паршиво выглядел.

Уже после первой песни жюри объявило его голос ангельским. Но еще до того, едва взяв первую ноту, Гари знал, что победит. Он слышал усиленный микрофоном, удивительно чистый звук, который, покинув его горло, через долю секунды разносился по огромному залу. Гари узнавал свой голос, но словно был отделен от него, словно тот ему больше не принадлежал. Юные зрительницы махали разноцветными флуоресцентными палочками, светившимися в темноте зала. Публика единодушно и восторженно вопила всякий раз, как Гари, на китайском исполняя песню о любви, брал высокую ноту. Крики толпы отдавались в его груди, и он понял, что отныне жизнь его превратится в сумбур, полный непрошеных благ и печалей.

Гари победил безоговорочно.

Праздновать триумф было некогда, поскольку продюсерская компания, заключившая с ним контракт, через две недели отправила его на Тайвань. В отеле, куда его поселили, он впервые в жизни погрузился в ванну, полную пены. Номер был обставлен современной, четких линий мебелью с кожаной обивкой, сильно пахло краской, но Гари все казалось просто роскошным. Сейчас-то ясно, что это была непритязательная гостиница, в которой торговые фирмы, на всем стремившиеся сэкономить, проводили учебные семинары. Нынче Гари, отправляясь на гастроли, останавливается только в элитных отелях.

За восемь лет в Тайбэе он выпустил четыре альбома, каждый из которых разошелся тиражом более трех миллионов экземпляров. После выхода дебютного альбома «Дождливый день в моей душе» он, чуть-чуть недотянув до премии «Золотая мелодия» в категории «Новые имена», снялся в кино, где исполнил главную роль копа-стажера, в финале картины нечаянно убивающего бандитку, свою возлюбленную. В прокате фильм оглушительно провалился, но все, кто его смотрел, отмечали киногеничность Гари, говоря, что он хорош в любом ракурсе. Возможно, вы видели эту ленту и разделяете общее мнение. Юные фанатки присылали ему подарки: дизайнерскую одежду, украшения, часы, компакт-диски со своими песнями и фотографиями и даже столь личные вещи, как собственное нижнее белье и семейные реликвии. Каждую неделю на адрес звукозаписывающей студии приходили мешки с дарами. Гари смотрел на гору нежеланных подношений и чувствовал себя виноватым в том, что уйма поклонниц задаривают его дорогими вещами. Его тяготило, что он пребывает в мыслях совершенно незнакомых ему людей. Они думали о нем так усиленно, что тратили время и деньги, чтобы послать ему кусочек своей жизни и самих себя. А он страдал, потому что не находил в себе душевных и физических сил, дабы принять их любовь. Фирма передавала подарки в благотворительные фонды или просто выбрасывала, но Гари все равно ощущал неуемные помыслы своих поклонниц, нависавшие над ним, словно недвижимые грозовые тучи в пасмурный день.

В начале прошлого года, накануне большого концерта в «Тайбэй-Арене», он занемог и был помещен в больницу. Ничего серьезного врачи не нашли, лишь диагностировали анемию, что объясняло его знаменитую бледность и частые приступы головокружения. Да и кровяное давление оказалось пониженным, а вот уровень холестерина был слишком высок для столь молодого человека. Карри навынос, пицца и прочая скверная еда, которой он питался, до поздней ночи пропадая на студийных записях, не прошли даром. Изнуряющий рабочий график обострил все его немочи, и потому неудивительно, что в конце концов он не сдюжил, сказали медики и прописали ему двухнедельный отдых, биодобавки и сбалансированную диету. «Возможно, это результат стресса, как по-вашему?» – предположил один врач и потом, видя замешательство пациента, перефразировал вопрос: может, он взвалил на себя неподъемную ношу или, к примеру, переживает, что не все поддается его контролю? Гари размышлял всего секунду-другую, после чего искренне ответил «нет». Окинув мысленным взором свою жизнь, он понял, что не контролирует в ней ничего. Продюсерская компания по минутам расписывала его день вплоть до того, сколько часов ему спать. Он так давно существовал в этом режиме, что уже не помнил, была ли у него нормальная жизнь.

Пресса билась в истерике. Одни газеты писали, что он отравился ядом мурены, отведанной на побережье, другие подозревали передозировку наркотиков, третьи поговаривали о СПИДе. Всего пять дней он не появлялся на публике и перед объективами папарацци, но одно бульварное издание высказало предположение о его смерти. Опасливо раздвинув металлические планки жалюзи на окне своей квартиры, Гари видел группу юных поклонниц, устроивших заупокойное бдение. Ночью они жгли свечи и, сбившись в кучку, утешали друг друга, а днем плакали навзрыд. Поначалу Гари только желал, чтоб они убрались прочь, а через два дня он их уже просто ненавидел. Тягостная скорбь за окном не давала уснуть. Хотелось сбежать из квартиры, которую он всегда не любил. С самого первого дня Гари не поднимал жалюзи, дом его не ведал дневного света, в нем царила вечная ночь.

Однако больше всего донимала бездеятельность. Гари не привык распоряжаться своим временем. Он отдохнул, самочувствие его улучшилось, и ему уже опротивело часами крутить фильмы на дисках или пялиться в корейские сериалы. Гари пробовал бренчать на гитаре и тренькать на пианино, да только в гнетущей темноте квартиры музицировать не хотелось. Теперь он подолгу торчал на сайтах, куда лучше бы ему не заглядывать. Именно в ту пору своего заточения он открыл для себя порносайты. Сперва он казнил себя за то, что бесконечно их прочесывает, однако вскоре, к его удивлению, первоначальная виноватая опаска сменилась бездумным оцепенением, и, сидя в полутьме, он подолгу разглядывал картинки, которые поначалу ошеломили его, но быстро прискучили. Теперь Гари спал в неурочное время, ибо не мог остановиться, шныряя по сайтам в поисках новых порнорисунков, которые уже ничуть не возбуждали. Ложась в постель, он чувствовал лишь пустоту и злость на поклонниц, загнавших его в этот капкан.

Наконец продюсерская компания созвала пресс-конференцию, на которой Гари предстал веселым и улыбающимся. Брал короткий отпуск для поездки в Малайзию, сказал он, повидался с друзьями и близкими по поводу одного «грустного события», о котором предпочитает не говорить. Осчастливленные тем, что кумир жив и здоров, фанаты не наседали с расспросами, допустив, что его временное исчезновение как-то связано с былым сиротством, поскольку мальчика воспитали дальние родственники, так и не сумевшие заменить ему родителей. Все хорошо знали, каким трудным было детство Гари после смерти матери, и сей факт превращал его в глазах поклонников в чуткого и ранимого человека. Как однажды сказал один из продюсеров, его детские страдания – отлично продаваемый товар. Гари был признателен поклонникам за их верность и обожание, однако на следующем концерте он, глянув в зал, полный ликующих зрителей, вдруг с горечью понял, что нетребовательная любовь их слепа, и уже не мог избавиться от чувства, поселившегося в его душе за время десятидневного заточения в темной квартире. Ошибки быть не могло. Он их ненавидел.

Трехнедельная пауза в выступлениях и осложнения с рекламой нарушили плотный концертный график, что аукнулось весьма ощутимо. Мало того, что отмененный концерт ввел в значительный убыток, негативные комментарии, сопровождавшие внезапное загадочное исчезновение кумира, затормозили несколько намечавшихся проектов, а кое-кто из спонсоров засомневался, стоит ли продолжать финансирование. Концертный график, ставший невероятно плотным, не позволял исполнить ранее взятые обязательства, и запланированное участие Гари в музыкальной программе на открытии пекинской Олимпиады пришлось похерить, что лишило его возможности явить себя невиданной по размеру аудитории.

Чтобы проникнуть на континентальный рынок, нужно работать вдвое усерднее, сказали продюсеры. В наступающем году абсолютно все – каждая новая запись, каждое появление на телевидении и участие в рекламном ролике, всякий час сна и кусок еды – будет нацелено на выход Гари на эстрадную орбиту Китая. У него есть все, чтобы стать суперзвездой, но это непросто. Нужна готовность пожертвовать всем. Гари подумал о том, чего он уже лишился, – друзей, общения, родственных связей, любви, отношений. Предстоящая жизнь его не пугала, поскольку он не имел ничего из того, чем дорожат обычные люди. Жертвовать было нечем.

* * *

Огромные рекламные щиты вдоль ограждения автомобильной развязки анонсировали сенсационный концерт Гари в Шанхае: Пришествие музыкального ангела! Он явился спасти нас!

На каждом плакате его обновленный фитнесом образ: в прогале обдуманно распахнутой рубашки виднеются кубики пресса – результат восьмимесячной работы с персональным тренером. Голова чуть склонена, дабы ниспадали густые темные, взмокшие от пота волосы. И компьютерный фокус: два гигантских белых крыла, создающих впечатление плавного сошествия с небес на грешную землю. Не заметить эти щиты было просто невозможно. На оживленной автостраде они возникали чуть ли не через каждую пару миль, занимая центральное место между двумя другими рекламами. На одной девушка в нижнем белье прижимала указательный палец к губам, сложенным трубочкой, умоляя о молчании, другая предлагала стиральные машины и холодильники.

Вчера Гари отработал аншлаговый концерт в Ухане, который широко освещался в средствах массовой информации, сделав отменную рекламу генеральному спонсору, компании безалкогольных напитков. Для гастрольного тура был изготовлен высокобюджетный телеролик с использованием компьютерной графики: пролетая над пустынным ландшафтом, ангел Гари поражает чудищ светом, исходящим из его сердца. Он мягко спархивает на землю, и бесплодная пустыня превращается в пышно зеленеющую ниву. Могущество обращать тьму в свет, шепчет ангел и, бросив в камеру свой фирменный взгляд искоса, прихлебывает содовую.

Бизнес и публика сходились в том, что Гари выглядит великолепно. После долгого пребывания в тени и отказа фотографам он явил свой новый облик мускулистого и слегка хищного самца. В нем сохранялось мальчишечье простодушие, но вместе с тем он излучал легкую угрозу, словно приоткрыв свою темную сторону. Стилистов, модельеров и операторов, разработавших его новый образ, превозносили до небес.

– Мы, слава тебе господи, не поскупились на гимнастический зал, – сказал его агент, когда они проезжали мимо уже пятого рекламного щита с изображением Гари. – Твоя физическая форма чрезвычайно важна. Нельзя допустить повторения прошлогоднего кошмара в Тайбэе.

Гари не ответил. После вчерашнего концерта он себя чувствовал выжатым и ночью не мог уснуть. Все как обычно. Ворочался в постели, пытаясь унять не стихавшее сценическое возбуждение, в груди словно бухали отголоски басовых аккордов. Всякий огонек в комнате – зеленые цифры электронных часов на плеере, красная точка на панели телевизора – казался нестерпимо ярким, ослепляющим даже сквозь сомкнутые веки. Бывало, Гари сидел в кровати и, зажав в руке пульт, таращился в темный экран телевизора, включить который представлялось непосильной задачей. Иногда часа в три-четыре ночи он все же засыпал, но чаще только маялся, отсчитывая время до избавительного рассвета, который приносил с собою всякие дела, позволявшие наконец-то покинуть общество собственных мыслей.

Прошлой ночью Гари безуспешно пытался войти на порносайты, к которым уже пристрастился. В Китае это стало проблемой, доступ к ним был заблокирован. Поиск новой, еще более грязной порнухи для него превратился в ночной ритуал. Отработав концерт, в одиночестве своей квартиры или гостиничного номера Гари открывал ноутбук, чтобы пережить нескончаемую ночь. Возникавшие картины его уже не возбуждали, но были своего рода успокоительным после долгого тягучего дня. Даже самые мерзкие сцены не вызывали никакого отклика. Но в континентальном Китае его лишили этого утешения. После концерта Гари долго рыскал в поисках привычного разнузданного порно, но, к его досаде, самым крупным уловом были девицы в неглиже, одетые тем не менее приличнее моделей на шанхайских рекламных щитах. Он выпил всю водку в мини-баре и, позвонив в обслуживание номеров, заказал еще.

С недавних пор он пил. Спиртное помогало уснуть, только и всего.

Минуло шестнадцать дней тура, и за это время Гари дал четырнадцать концертов.

– Тебе надо выспаться, братишка, – говорил агент. – Не знаю, чем ты занят ночами, видать, ходишь по бабам, но у нас полно публичных встреч, на которые нельзя всякий раз являться в темных очках. Фотосессии – ладно, там всегда можно что-то подретушировать, но иное дело публика. Ты же знаешь этих шанхайцев. Они изучат тебя до мельчайших деталей! Не забывай, сколько денег вгрохано в этот альбом, кому еще организуют такие гастроли? Не проворонь свой шанс.

Гари надел огромные темные очки в пластмассовой оправе, которые стали его фишкой, придававшей ему загадочно-футуристический вид.

– Мы не можем отказаться от пресс-конференций и встреч со зрителями в торговых центрах. Ты должен выглядеть хорошо, братишка. Если честно, гримеры жалуются, им трудно скрывать твои мешки под глазами. Если мы покажем тебя с килограммом тона на лице, нас поднимут на смех. Спесивых шанхайцев впечатлить, знаешь ли, не столь легко, как провинциалов. Еще чуть-чуть – и ты станешь здешней суперзвездой! У нас два дня, чтоб обаять народ перед твоим концертом.

Гари слушал, а сам думал о том, что ночь опять будет бессонной. Он попытался вспомнить, когда в последний раз спал с вечера до утра и вставал отдохнувшим, свободным от тревог. Похоже, такого не бывало вовсе. Он легко засыпал в самолете и машине, мог где-нибудь прикорнуть на четверть часа, но полноценный ночной сон оставался недостижимой мечтой.

Вечером, покончив с обязанностями перед прессой, Гари вернулся в гостиницу. Он обещал агенту, что после ванны и массажа отправится прямиком в постель, но, конечно, вместо этого включил ноутбук и стал рассеянно шарить по сайтам, загружавшимся едва-едва. Пить в одиночестве не хотелось, и Гари, не прекращая свой бесполезный поиск, заказал такси до набережной Бунд, где, как он знал, располагались элитные бары в западном стиле. Выход на публику накануне концерта, да еще без сопровождающего, нарушал все продюсерские запреты, но он рассчитывал, что в заведении, посещаемом исключительно европейцами, его, скорее всего, не узнают. Так и вышло. Гари нашел бар, из которого открывался обзор на речную ширь и небоскребы Пудуна. В этом явно популярном месте гремела музыка, но имелось полно темных уголков с удобными креслами, откуда можно было наблюдать за толпой иностранцев, часть которых танцевали меж столиками. Неуклюжие толстозадые пары то и дело врезались в стулья и официантов, расплескивая выпивку на их подносах. Сперва Гари заказывал незнакомые коктейли, оказавшиеся чересчур сладкими, но потом переключился на водку. Темные очки выглядели бы слишком претенциозно, поэтому он был в низко надвинутой бейсболке. До чего же хорошо не торчать в гостинице и просто слушать музыку, под которую не надо петь. Следующие два часа он так и сидел возле окна, периодически прикладываясь к стакану. Уже пылали щеки и стучало в висках, но это мелочи, зато нет одиночества в угнетающей тишине гостиничного номера.

Уютное чувство сгинуло, когда он заметил, как перешептывается кучка китайских официантов. Они пытались скрыть свое любопытство, но, не утерпев, глазели на него. Уходить не хотелось. Едва минула полночь, впереди еще долгие часы тьмы. Но тут австралийская пара за соседним столиком, которая, держась за руки, беспрестанно целовалась, ушла, и на ее место плюхнулся и тотчас полез с разговорами взопревший европеец. Он был пьян, но Гари не желал покидать насиженное место, надеясь, что скоро мужик угомонится и отстанет.

– Ты че, язык проглотил? Не настроен поболтать, что ли? Какие же вы, китаезы, недружелюбные. Эй, сюда смотри, я к тебе обращаюсь!

Гари огляделся – в переполненном зале не было свободных мест.

– Слышь, я с тобой говорю!

– Пошел на хер. – Гари отвернулся.

В репортажах утренних газет было, как всегда, множество неточностей и противоречивых показаний очевидцев о том, из-за чего возникла драка и кто ударил первым. Сомнений не вызвало одно: Гари мгновенно утратил контроль над собой и сшиб противника с ног, несмотря на его крупное сложение. Интернет полнился зернистыми темными снимками, сделанными на телефон, однако Гари, занесший кулак над поверженным человеком, был виден отчетливо. В тот же день в свободном доступе появилось скандальное видео, также сделанное на телефон: Гари пьяно покачивается, затем раз-другой подпрыгивает, словно боксер перед поединком, и, устремившись к лежачему неприятелю, футбольным ударом бьет его по ребрам. Противник откликается непечатной бранью, Гари намерен атаковать его барным табуретом, но тот привинчен к полу. Гари переключается на вывеску с надписью «Ого!» и срывает ее со стены. Несколько официантов пытаются его удержать, но он от них отбивается и кричит: «Руки прочь! Да вы знаете, кто я такой? Знаете?» Изображение дергается и пропадает, затем съемка возобновляется. Какие-то люди успокаивают Гари, бар опустел, музыка стихла. Гари закрыл руками лицо, плечи его вздрагивают, будто в рыданиях. Качество съемки скверное, но вот на фоне наборной занавески, стеклянные бусины которой искрятся, точно наэлектризованные, появляется силуэт человека в профиль. Темно, лица толком не разглядеть, но это несомненно Гари – идеально прямой нос с изящным кончиком, мягкий контур скул, ниспадающие на лоб волосы. Это он, поникший и сгорбленный, – олицетворение провала. Именно этот кадр украсит первые страницы всех вечерних бульварных изданий.

4

往事如烟

Забудь о прошлом, смотри только в будущее

Утренняя почта не содержала ничего огорчительного, одни хорошие новости. Время грубых кредиторских требований и вялых отговорок клиентов-должников миновало, и теперь неспешный ответ на послания стал приятным утренним ритуалом за чашкой капучино. В оптимистичной корреспонденции среди прочего были приглашение на открытие нового отеля близ причала Шилюпу и любопытное предложение от застройщика, намеревавшегося возвести в центре города углеродно-нейтральный культурный центр. Нынче уже не приходилось искать новые связи и возможности, они появлялись сами. Как все изменилось, думала Инхой, допивая кофе.

Дела ее шли успешно. Два магазина люксового нижнего белья процветали, все затраты окупились через год с небольшим, и теперь гроссбухи полнились чертовски привлекательными многообещающими цифрами. Со временем она перестала вчитываться в документы, которые перед ней выкладывал затаивший дыхание бухгалтер, внушительные суммы доходов взлетали по столь крутой траектории, что было трудно представить их уровень в следующем году. Однако Инхой отнюдь не страдала бедностью воображения, напротив.

Ее яркие рекламные кампании имели невероятный успех. В манекенщицы она брала только китаянок (никаких полукровок), которым запрещалось подавать себя с неприкрытой сексуальностью. Да, девушки были раздеты, но все прекрасно сложены, что способствовало впечатлению высокого стиля без всякой вульгарности. Манящие слоганы были игривы и загадочны не менее самих моделей:

Внешне элегантная, втайне страстная.

Скрытое волнение.

Ты изумительно хороша.

Поначалу предполагалось, что магазин будет обслуживать не желающих привлекать внимание жен высокопоставленных партийных функционеров и скромных миллиардеров, но вскоре выяснилось, что огромное число обыкновенных работниц готово потратить больше четырехсот юаней на обычный лифчик. Приглушенное освещение и уютные уголки магазина «только для женщин» вкупе со штрихами роскоши вроде венецианских канделябров создавали обстановку, снискавшую чрезвычайную популярность, – расположившись на плюшевых диванах, клиентки листали глянцевые журналы и каталоги, обсуждая, что бы еще такое приобрести. Недолго думая, Инхой выкупила соседние лавки и в одной устроила кофейню, а в другой бар, работавшие допоздна. Собственно магазин белья переместился в специально обустроенные полуприватные «примерочные», а освобожденное пространство заняли изящные манекены, произведения искусства и громадные цветочные композиции.

Известность и доход, обеспеченные двумя магазинами, сделали возможным поиск деловых партнеров для предприятий гораздо более широкого размаха, а финансовые перспективы были таковы, что банки вдруг стали благосклонны к заявкам на кредит. Планы по расширению включали в себя сеть магазинчиков у станций метро, где будут торговать бельем линии «Ты изумительно хороша», двенадцать магазинов одежды для девочек-подростков (уже есть название – ЛкЛД, «Лети к Любви, Детка»), косметический интернет-салон «Тсс!» для женщин за сорок и почти готовый шикарный спа-комплекс, стилизованный под тайскую деревню.

Впечатляющие планы заставили представителей розничной индустрии обратить внимание на Инхой, а общину экспатриантов особенно интересовало, как чужеземка сумела пробиться в сложный мир китайской коммерции. Теперь Инхой общалась с различными зарубежными Торговыми палатами, рассказывая начинающим предпринимателям о тяготах женщины-иностранки в мире, где доминируют мужчины. Приобретя некоторую известность, она дала интервью «Шанхайскому ежедневнику», это была всего лишь короткая беседа, но один вопрос касался ее ключа к успеху, в то время как многие столкнулись с трудностями мирового кризиса.

– Утро я начинаю с улыбки и спокойного определения схемы своих действий, – ответила Инхой, невозмутимо улыбаясь. – Даже в кризис я остаюсь стопроцентной оптимисткой, хотя готова поступать по ситуации.

– Вы безжалостны? – спросила журналистка.

– Конечно. Чтобы преуспеть, нужно быть жестким.

Она тотчас пожалела о своих словах, сказанных так походя и беспечно, словно ее ничто не волновало. Инхой начала шутить, пытаясь найти общий язык с корреспонденткой, молодой женщиной лет двадцати пяти. Но, посмеиваясь над новостями – сплетнями о знаменитостях, отзывами о смазливых поп-исполнителях и последних фильмах, – она видела, что журналистка укрылась за ширмой вежливой улыбки и пропасть между ними ширится. Инхой чувствовала себя старой, собственный смех казался ей фальшивым и механическим, а журналистка только улыбалась в ответ на ее все более рискованные шутки.

Интервью дало неоднозначный результат, укрепив ее репутацию смелой предпринимательницы и одновременно представив ее сверхэффективным бездушным автоматом, который любому хладнокровно вонзит нож в грудь, не дожидаясь, пока жертва повернется спиной. Она прочла эту «хохму» в рассылке, ходившей по офису и к ней попавшей по ошибке. Бабища, Драконья царица, Терминаторша, Рэмбо – лишь часть ее прозвищ, о которых она узнала, прокручивая страницу с массой комментариев касательно ее унылой одежды и кошмарной прически. «Ну прям деревенская партийная аппаратчица, нарядившаяся на встречу с Ху Цзиньтао[12]», – изгалялся неизвестный автор. Позже на фуршете, устроенном американской юридической фирмой, она услышала, как один европеец сказал приятелю: «Гляди, вон та самая китайская лесбиянка».

Инхой уже лет двадцать носила короткую стрижку, привычную еще со студенческих времен. Тогда это считалось очаровательным стилем девчонки-сорванца, который она подглядела у Джин Сиберг в фильме «На последнем дыхании»[13]. Рассматривая старые университетские фотографии, Инхой не находила в себе больших изменений, однако пришла мысль, что такая прическа ей, наверное, уже не по возрасту. Никто из шанхайских женщин не стригся коротко, у всех были длинные блестящие волосы, растекавшиеся по плечам или собранные во впечатляющий узел в манере стюардесс. Инхой начала отращивать волосы, огорчаясь, что процесс идет очень медленно. Сперва жидкие блеклые пряди делали ее похожей на пугало, потом стали гуще, но торчали, как у школьника. Когда волосы наконец достигли приличной длины, парикмахерша сказала: «Только не ждите, что я сотворю чудо».

Инхой стала бояться светских мероприятий, неотъемлемой части ее профессии; деятельный предприниматель должен оставаться на виду, но в Шанхае одинокая, вечно без кавалера, тридцатисемилетняя женщина дает пищу для пересудов. Дамочек, миновавших свою лучшую пору, здесь именовали шэн ну, пустоцвет, байгуцзин, карга, и все в таком роде. Временами Инхой задумывалась: может, и впрямь она уже отцвела, превратилась в вековуху или этакое лохматое чудище, ожидающее казни от руки Царя обезьян?

«Дело в стиле», – говорили ее друзья, объясняя, какими должны быть новые приоритеты. Ей нужен имидж женщины, которая играючи добилась успеха и достигла высот, но при этом не утратила мягкой женственности, то есть образ истинной китаянки. Хотелось спросить: а что такое истинная китаянка и чем она отличается от истинной индианки или истинной американки? И если она китаянка не истинная, то какая – поддельная?

Новый пункт «дело в стиле» был ненужной добавкой к списку ежедневных забот. Инхой вставала в шесть утра, выпивала стакан фруктового сока, потом сорок пять минут бегала на тренажере. Позавтракав блюдом на соевом белке и коктейлем из ягодного ассорти, она отправлялась в офис, где до старта деловых встреч успевала разобраться с сообщениями на автоответчике и электронной почтой. В Шанхае обеденный перерыв свято начинался в половине двенадцатого, но Инхой обедала лишь в том случае, если встреча была назначена в ресторане. Чаще всего она, вся в делах, просто забывала поесть. Во второй половине дня Инхой посещала свои заведения и общалась с персоналом, дабы не снижались моральный настрой и трудолюбие работников, и тем самым демонстрировала человечность хорошей хозяйки. Вечера отводились развлечениям, устроенным ею для кого-то либо кем-то для нее, но в обоих случаях не вызывавшим особого энтузиазма. Вернувшись домой в одиннадцать часов, с ноутбуком она забиралась в постель и, в отличие от тех, кто на сон грядущий читает глянцевые журналы, отвечала на пропущенные сообщения. Ровно в полночь гасила свет и быстро засыпала, лишь изредка позволяя дневным мыслям проникнуть в подступающую дрему.

Трижды в неделю Инхой ходила на занятия силовой йогой в районе Синьтяньди, но никогда не общалась с другими женщинами, находившими время поболтать, слоняясь по коридорам студии. В конце тренировки она ненадолго укладывалась на коврик, уставив взгляд в фисташковый потолок, и в голове ее роились возбужденные мысли обо всем, что ждало впереди. Опустоши свой мозг, не шевелись, говорили наставники, радуйся пребыванию в настоящем. Отринь все, что было в прошлом. Не думай о предстоящем, отдайся покою текущего момента. Но для нее это было невозможно. Столько всего предстояло сделать, столько мыслей ее обуревало. Ей необходимо смотреть вперед, планировать будущее, расписывать день по минутам, она – точно морское существо, что вмиг утонет, если хоть на секунду прекратит движение.

Пустота всегда была для нее нестерпима, а уж покой тем более.

Небольшой круг приятельниц Инхой состоял из местных дам и экспатрианток, с которыми раз в две недели она встречалась за ужином, этаким подобием ее угасающей светской жизни. Обычно они выбирали ресторан на верхнем этаже японского универмага на Наньцзин Лу, неподалеку от офиса Инхой. В последнее время она заметила, что на этих посиделках подруги как бы между прочим поминают своих знакомых мужчин в возрасте около сорока, все холостяки либо разведенные. Поначалу разговоры эти выглядели невинно, Инхой воспринимала их как досужие сплетни, но вскоре уже не могла отмахнуться от факта, что благополучно замужние подруги ее жалеют, ибо речь шла исключительно о европейцах. Всем известно, что у женщины за тридцать пять нет ни малейшего шанса заарканить местного мужчину, а вот европейцы более терпимы к зрелости.

– Вы пытаетесь меня с кем-нибудь свести, что ли? – однажды шутливо, но в лоб спросила Инхой, когда им подали рыбью голову в соусе чили по-хунаньски.

Она думала, подруги смутятся от того, что их план раскрыт, однако те перешли в атаку.

– Давай начистоту, – сказала одна, отщипывая палочками кусок рыбьей плоти. – В Шанхае одиночке счастья не видать. Все мы феминистки и все такое прочее, но здесь тебе не Лондон или Нью-Йорк, тут, голуба, Китай. Женщине без мужа не добиться успеха в делах. С работы в пустую квартиру – здесь такое не прокатит. И потом, коли ты хочешь детей, надо что-то предпринять. Пусть это покажется грубым, зато… жизненно.

Уставившись в мертвые рыбьи глаза, мутно-белые, будто фарфоровые, Инхой вяло тыкала палочками в тарелку.

– Столько дел, нет времени на отношения, – сказала она.

– Скажи, кем ты себя видишь через десять лет? Так и будешь всучивать трусы богатым бабам?

Инхой не сумела скрыть раздражения, однако дала уговорить себя на два свидания вслепую с друзьями друзей подруг. Одно прошло в мексиканском ресторане неподалеку от арт-квартала Тяньцзыфан, другое в ресторане синьцзянской кухни, что в конце улицы Хэншань. В обоих случаях профессионально успешные кавалеры были вежливы и обходительны. К концу второго свидания Инхой решила, что оно же и последнее. Глядя, как сотрапезник (Майкл? Или Марк? симпатичный американец-юрист) снимает с шампура жесткие куски баранины, она почувствовала, что у нее нет сил быть остроумной и игривой, как надлежало бы на первом свидании с отличным кандидатом. И дело не в отсутствии практики, как уверяли подруги, а в том, что она, похоже, вообще не владела этим навыком. Светский разговор ее раздражал и утомлял, Инхой все время боялась, что он свернет в личную плоскость – как и почему она оказалась в Шанхае, о чем иностранцы обычно спрашивали друг друга. Она пыталась контролировать беседу, пускаясь в пространные рассказы о каждом блюде и их оригинальных синьцзянских ингредиентах; кавалер слушал вежливо, вопросы его не выходили за рамки познавательного интереса, что облегчало ее задачу. В какой-то момент почувствовав, что разговор соскальзывает на опасную территорию «Расскажите о вашей семье», Инхой резко сменила тему и заболаболила с официанткой, весьма удачно появившейся с чаем. Надеясь разжиться экзотическими фактами об ее родине, она хотела пуститься в их подробный перевод для Майкла/Марка и, заполнив все пустоты беседы, отрезать ему путь к личным вопросам.

– Алия – какое красивое синьцзянское имя, – сказала Инхой, глянув на значок официантки. – Расскажите нам о ваших краях.

Девица хихикнула и пожала плечами: вообще-то она из южной провинции Фуцзянь и никакая не мусульманка. К счастью, в зале пригасили свет – началось выступление уйгурских танцоров. Грохотавшая музыка и неумолчные вопли исполнителей делали разговор невозможным. Инхой и Майкл/Марк молча улыбались друг другу.

Нет, для делового успеха мужчина вовсе не нужен.

* * *

Инхой ушла с работы пораньше, чтобы подготовиться к вечернему мероприятию. День выдался не особенно хлопотным, и все равно она суетилась и нервничала. Задолго до вечернего события ее стали изводить беспокойные мысли о том, какое платье надеть и как уложить все еще недостаточно отросшие волосы, мысли эти порождали презрение к себе за то, что она впускает в свою жизнь столь мелочные тревоги.

Инхой выдвинули на премию «Предпринимательница года» в категории «Прорыв», где она оказалась самой старшей из номинанток. Церемония проходила в районе Цзинъань, банкетный зал отеля был украшен огромными букетами красных цветов и лозунгами с цитатами из «Искусства войны» Сунь-цзы: «Возможности приумножатся, если ими воспользоваться», «Вожак управляет не силой, но своим примером». Соперницы Инхой все были как будто на одно лицо: миловидные грациозные двадцатипятилетние шанхайки, у которых длинные вьющиеся локоны красиво ниспадали на плечи. Инхой предпочла бы категорию «Жизненные достижения», в которой номинировались исключительно зрелые европейки. На их фоне она бы выглядела изящно и женственно, а вот на групповой фотографии рядом с девицами на десять лет моложе смотрелась неуклюжей колодой. Кстати, премия досталась двадцатичетырехлетней коммерсантке, в Европе продававшей туалетную бумагу из вторичного сырья, но и труды Инхой удостоились похвальных слов.

В толпе гостей мелькали известные ей лица, в том числе тех, кого она считала друзьями, – деловых партнеров и просто добрых знакомых. Но вот взгляд ее зацепил человека, не входившего ни в одну из этих категорий. Она помнила эту скованную походку марионетки либо искалеченного артритом вояки. Примерно ее ровесник, холеный, безупречно одетый мужчина отличался выверенными движениями: манера, в какой он обменивался крепким рукопожатием с гостями, подвигал стулья дамам или с холодной галантностью целовал их в щечку, выглядела элегантной, но заученной. Он, бесспорно, привилегированного сословия, раздумывала Инхой, однако явно не шанхаец. Состоятельный, и возраст подходящий. За последнюю мысль она себя обругала: извольте, уже оценивает мужчин так же, как они – ее. Подобный взгляд на людей возник неосознанно и незаметно, точно осмотическое явление. Подходящий возраст. Хорошая партия. Истинная женщина. Дело в стиле. Вот что происходит, если живешь в Шанхае. И от этого никуда не денешься.

Инхой кружила вдалеке, пытаясь понять, вправду ли она знает этого мужчину в светло-сером костюме из ткани «в елочку», голубой сорочке и темном галстуке. Гладкая кожа его лица начала слегка обвисать. Стараясь не выпускать его из поля зрения, Инхой просочилась сквозь толпу, опасливо расступавшуюся, дабы не расплескать шампанское в бокалах. Мужчина держался особняком и, листая рекламный буклет, прохаживался по залу. Инхой подошла ближе, держась у него за спиной, а потом, выбрав момент, обогнула его и заглянула ему в лицо. У нее перехватило горло, возникший в нем ком грозил перерасти в панику.

– Извините… Вы – Чи Кеон?.. Джастин?

– Да… Лэон Инхой! – Он качнулся к ней как будто для поцелуя, но, спохватившись, выпрямился и протянул руку: – Привет. Господи, сколько лет! Вот уж не думал встретить тебя на деловом мероприятии.

– Надо же, Джастин Лим Чи Кеон! – Инхой крепко пожала ему руку и даже встряхнула ее, но тотчас подумала, не выглядит ли она наигранно уверенной и веселой. – Сколько же лет прошло, десять? Наверное, больше.

– По-моему, лет пятнадцать. Хотя в моем возрасте я стараюсь не считать года. Ты совсем не изменилась, честно, ни капельки.

– Ты тоже, – солгала Инхой. Вблизи были заметны глубокие носогубные складки, темные круги под глазами в красных прожилках, сухая, шелушащаяся кожа. Когда он улыбался, в нем проглядывали черты прежнего крепкого юноши с открытым приятным лицом. Но теперь эти черты будто стерлись, в них мелькал облик будущего старика. – Что привело тебя в Шанхай, неужто семейный бизнес?

– А что еще есть в моей жизни? – Отрепетированный неживой смех его создавал впечатление не счастливого, но усталого человека. Взгляд ничего не выражал, в покрасневших глазах не было ни малейшего следа ошеломленности и даже удивления. – Я вправду не ожидал тебя здесь увидеть. Когда в списке номинанток наткнулся на твое имя, то подумал: да нет, это, конечно, не она. Предпринимательница! Такого я не мог и представить. Поразительно.

Инхой ждала вопросов о ее жизни, о том, как очутилась в Шанхае и чем занимается, но он лишь отрешенно смотрел на нее, продлевая неловкую паузу, совсем как в былые годы.

– В жизни еще не такое случается, – наконец сказала Инхой, нарушив молчание. – С непорочным зачатием моя история, конечно, не сравнится. А как там поживает твой брат? Лет пять-шесть назад я читала о его свадьбе, роскошной, судя по описанию. Избранницу его я знаю еще со школы, она училась классом старше. А что твои родители, все такие же очаровательные?

– Надеюсь, у них все хорошо.

– В газетах писали о вашем семейном бизнесе. Не подумай, я ничего не выискивала, просто случайно увидела статью. Тяжко вам досталось.

Джастин пожал плечами:

– Мировой кризис, что ты хочешь? Тяжко всем, хотя ты, похоже, в полном порядке.

Девушка, возникшая рядом с ним, обняла его за талию, как бы предлагая ему сделать то же самое, но смотрела не на него, а куда-то за спину Инхой. Зал озарили вспышки фотокамер, снимавших пару. Отступив в сторону, Инхой наблюдала, как эти двое позируют: он – зажато, партнерша его – раскованно и умело. По журналам, которые листала в парикмахерской, Инхой узнала местную актрису на пороге блестящей карьеры. Уж у нее-то нет проблем со стилем. Издали пара была хороша, можно представить, как она будет выглядеть на журнальных страницах – идеальный союз современной китайской красоты и старых заморских китайских денег. С усталого лица кавалера приберут морщины и обвислости, читатели увидят только красивые скулы, отменную выправку и небрежную элегантность, приобретаемую лишь поколениями хорошей породы.

Глянув на Инхой, он проартикулировал «Извини», она так же беззвучно ответила «Ничего». Слоняясь по залу, Инхой раздумывала, как поступить: уйти по-английски, не прощаясь, или дождаться его, с каждой секундой все сильнее ощущая свою ненужность? Она уже почти выбрала первое, но тут ее вдруг охватило неуемное желание поговорить с ним, рассказать ему. В груди клокотали невысказанные обиды, они душили, подступая к горлу, и неожиданная потребность облечь их в слова ошеломила ее саму. Пусть он молчит, но будет рядом, пока она говорит. Пусть слушает вяло, вполуха, плевать, но ей необходимо ухватиться за него.

Нелепо, думала она, просто нелепо. Прошло больше пятнадцати лет, разве теперь это важно? Она стала совсем другим человеком. Вспышка абсурдной ненависти к нему потихоньку гасла. Немного старше ее, он уверенно скользил к среднему возрасту, у него свои проблемы. Прочитав в газетах о крахе его семейного бизнеса, она не почувствовала ни малейшего злорадства. Новость оставила ее равнодушной, лишь кольнуло легкое сожаление, какое ощущалось и теперь. Вон он, хороводится с паршивой актриской на полтора десятка лет моложе его. Грустно. Очень. Кроме того, она, Инхой, даже не сразу его узнала.

Не позволяй прошлому влиять на твои поступки. Каждый день – новый. Это она сказала в том знаменательном интервью и теперь должна следовать своим проповедям. Инхой собралась уходить, но перед тем, порывшись в театральной сумочке, достала свою визитку. Она истинный профессионал, обстановка деловая. Она подошла к Джастину и подала ему карточку, держа ее обеими руками.

– Извини, надо бежать. Рада была повидаться, настоящий сюрприз! Вот моя визитка, если вдруг что-нибудь понадобится.

Он принял карточку, тоже двумя руками. Такая официальность вполне уместна, подумала Инхой, ведь мы друг другу чужие.

– Прекрасно. – Джастин спрятал визитку в карман. – Отлично. Я тебе позвоню.

Но она знала, что это лишь вежливость и он не позвонит.

Вечером, усевшись в кровати, Инхой позволила себе на минуту вспомнить, какими были Джастин Ч. К. Лим и его семья пятнадцать лет назад, как они себя вели.

Всего на минуту, а потом она их выбросит из головы.

Инхой проверила накопившуюся за день почту, все напоминания о захватывающих проектах, которыми она займется в предстоящие недели, месяцы и годы.

Как управлять временем

В тринадцать лет меня отправили к родственнице, обитавшей на самом юге Малайзии, то есть на другом конце страны. Не пугайтесь, подобные перемещения были вполне обычны среди обездоленных крестьянских семейств. Незадолго до того умерла моя мать, и отец, не имея возможности заботиться обо мне, попросил мою двоюродную бабушку забрать меня к себе. Сам он тоже уехал из нашей деревни и нашел себе работу в Кота-Бару, где жил в комнатушке над шиномонтажной мастерской. Ему было важно сбыть меня с рук.

Бабушка владела небольшим ананасовым полем в тридцати милях к северу от Сингапура. Местная торфянистая почва славилась урожаями лучших в стране плодов, однако наши ананасы, мелкие и кислые, были исключением из правил. Не помогало ничто, никакие подкормки буйволиным навозом и даже химическими удобрениями, которые однажды я углядел в грузовике, стоявшем на обочине (вокруг никого не было, и я, рассудив, что одному человеку так много не нужно, поживился парой мешков). Уже в том возрасте невозможность достойно решить проблему меня чрезвычайно расстраивала. Почему наши ананасы не желают быть крупными и сладкими? Каждый день после школы я работал на ферме, что, по словам бабушки, компенсировало расходы на мое содержание и удерживало меня от озорства. Приятных воспоминаний о том времени не осталось, ибо оно ознаменовано неудачей, пока что единственной в моей жизни. По сию пору даже случайная встреча с жестким неспелым ананасом (каким обычно потчуют в самолете) моментально приводит меня в ярость.

Жизнь на юге была не сахар. Пейзаж не отличался душевностью, дикостью и поэзией севера. Удивительно, как детство может быть взбаламучено крохотными душевными переживаниями, полными тревог. В школе меня задирали, насмехаясь над моим выговором, от которого до конца я так и не избавился, – машинальные «ето» вместо «это», проглоченные окончания слов, да еще восклицания типа «ба!» и «эва!». Речь выдавала во мне чужака, и потому ничего странного, что я превратился в тихого молчуна. Почти все время я отсиживался, так сказать, на заднем плане либо наблюдал из-за кулис, не выходя под свет прожекторов. Пребывая в тени, я стал разбираться в человеческой психологии – что людям нужно и как они этого добиваются. Все, чего я достиг в жизни, происходит из того времени, когда подмастерьем я начал постигать искусство выживания.

Усердное изучение суровостей жизни не оставляло времени на тоску по дому. Я ничуть не скучал по северной родине с ее теплым чудны́м наречием и меланхоличными берегами, изрезанными солоноватыми протоками, то полноводными, то обмелевшими в приливы-отливы. Лишь теперь, обладая роскошью времени и отменным благосостоянием, я могу слегка взгрустнуть по деревеньке, в которой вырос. Но это вовсе не означает, что я склонен к ностальгии. Прошлое надо мною не властно, уж точно.

Как все другие, подобные нам, мы с бабушкой трудились без продыху, но положение наше было шатким. Бабушка подрабатывала на заводе на окраине Джохор-Бару, производившем видеоплееры на экспорт, но ей было за пятьдесят и вскоре ее сократили. Иных дел, кроме ухода за ананасовой плантацией, у нее не осталось, и нам пришлось проявить смекалку, дабы выжить. Нынешние образованные либералы сочувственно ахают по поводу столь «тяжелого» и даже «отчаянного» существования, но я бы назвал его изобретательным. Мне было всего тринадцать лет, и я надеялся, что, разбогатев, смогу вернуться домой.

На дороге к побережью я нашел брошенный прилавок и стал торговать ананасами, рассчитывая одурачить однодневных сингапурских туристов, направлявшихся к пляжам Десару. Помня о кислости наших плодов, я продавал их задешево и в первые дни чуть-чуть заработал. Но сей источник пересох, ибо народ распознал низкое качество моего товара. Тогда я купил на рынке очень сладкий ананас и, разрезав его на дольки, выставил образцом спелости своей продукции. Многие попались на эту удочку, но одна пара, возвращаясь с пляжа, выразила претензию. Я прикинулся дурачком – мол, нельзя гарантировать, что всякий плод окажется сладким. Мне были предъявлены половинки ананаса, в сморщенной блеклой мякоти которого легко узнавался мой товар. В виде компенсации ущерба туристы потребовали пять бесплатных плодов, но им было отказано, и тогда женщина меня обругала, а спутник ее швырнул в меня ананасом. Я отклонился, но все же получил по уху, которое мгновенно распухло, став похожим на шляпку гриба. После этого я оставил работу за прилавком и нанялся официантом в кофейню.

Отца я не видел почти четыре года. Иногда от него приходили весточки в письмах, адресованных бабушке. Он писал о разливе реки Келантан в сезон дождей, состязаниях воздушных змеев, покупке подержанного мопеда, продуктах с рынка и прочих неинтересных бытовых мелочах. Однажды он написал, что купил мне большой спиннинг, который ждет моего возвращения, но потом, когда я наконец приехал домой, о подарке больше не поминалось.

Он ни разу не обмолвился о работе и деньгах – главной причине, по которой мы покинули родные места. Молчал о том, каким видит наше будущее и понимает ли, что время проходит. Раньше я и сам об этом не задумывался, но теперь, находясь в сотнях миль от дома, я как будто слышал тиканье невидимых часов, отсчитывающих секунды. Я думал, что мое житье у бабушки временно и я вернусь домой, как только отец «обустроится». Так он мне говорил. Через год я уразумел, что мое пребывание на унылых южных равнинах будет не столь мимолетным, как я надеялся. В этаком возрасте учишься быстро. Как все дети, я не сознавал значения времени – передо мной простирались невозможно бескрайние годы, ожидающие, чем их наполнят. И вдруг я ощутил значимость каждого дня. Я вел счет дням, опечаленный тем, что от восхода до заката мог бы столько всего переделать, будь я дома.

Я надеялся, отец придумает, как нам воссоединиться в родной деревне, но он, не способный понять, что время – его противник, заставлял меня ждать.

Помните: время всегда против вас. Оно не бывает добрым и воодушевляющим, но незримо пожирает все хорошее. Если хотите что-нибудь сделать, даже самое простое, действуйте быстро и решительно, иначе время вас обокрадет.

Четыре года. Они пролетели мгновенно.

5

改头换面

Преобразуй себя

Первое правило успеха – хорошо выглядеть. Никто ее этому не учил, просто путем наблюдений Фиби пришла к выводу, что успешные люди всегда выглядят хорошо. Среди женщин, вышагивающих по Хэнань Лу, спешащих к автобусам или в час пик читающих журнал в вагоне метро, она различала тех, кто пребывает на гребне жизненной волны. Поначалу она даже не подозревала, что внешность и успех взаимосвязаны, это казалось невообразимым. Но потом все чаще стала замечать безукоризненно одетых женщин, в изящных сумочках которых как будто лежали не обычные косметички, но крайне важные вещи. Порой из них появлялись какие-нибудь бумаги или книги, которые их впечатляющей наружности хозяйки читали с чрезвычайно сосредоточенным видом, даже если это был просто любовный роман. Так могли впитывать слова лишь невероятно успешные люди. С железной волей, но элегантные, они вели нескончаемую работу над собой. Глядя на них, Фиби вспоминала свою одноклассницу, которая раньше всех приходила в школу и читала учебники с неподражаемой вдумчивостью. Учителя прочили ей большое будущее, и она их не подвела, став нормировщицей в Куантане. Постепенно Фиби поняла, что женщины красивы благодаря хорошему положению в жизни, ибо одно с другим неразрывно связано. Но пока не знала, что первично – красота или успех.

Фиби начала подмечать, как эти женщины одеваются, какие носят прически, и даже запоминала их походку. После сравнения со своей манерой одеваться и держать себя стало ясно, почему ей не удается найти приличную работу в Шанхае. Глянув на нее, никто не скажет: эта девушка ошеломит мир своими талантами, мы ее берем. Нет, на такую даже в автобусе второй раз не взглянешь, какая уж там работа.

Про себя Фиби знала, что она отнюдь не посредственность, но со стороны именно так и выглядит. Вины ее в том нет, виновата среда. Ее окружали заурядные личности, тянувшие на дно своего моря убожества. Когда появилась возможность поселиться в квартале возле реки, Фиби рассчитывала, что дом будет красивым и престижным. У одной ее напарницы, с кем еще в Гуанчжоу она работала на фабрике, выпускавшей клавиатуру мобильных телефонов, была подруга детства, которая уехала в Шанхай и нашла себе хорошую офисную работу. В однокомнатной квартире ее имелись маленький туалет с душем и закуток с плитой, чтоб вскипятить чайник или разогреть еду. Звали эту подругу Яньянь, и она отписала, что Фиби может квартировать бесплатно, покуда не найдет хорошую работу, чего ждать, конечно, недолго. Судя по адресу, жилье располагалось в центре города, в приятном районе с достопримечательностями, излюбленными иностранцами, неподалеку от набережной, о которой слагались любовные песни. Квартира была на десятом этаже, и Фиби предвкушала великолепный вид на огромный мегаполис, вдохновляющий на великие свершения. Просыпаясь по утрам, она будет вдыхать пьянящий воздух успешности.

Но, выйдя из метро, Фиби очутилась в дрянном торговом квартале, лавки которого предлагали навалом одежду, грибы, чайники, розовые пластиковые заколки и якобы фирменные кроссовки. На минуту она застыла, пытаясь сообразить, в какую сторону идти. Перед ней тянулся ряд самодельных топчанов, на которых возлежали клиенты татуировщиков. Минуя их, она видела огромную розу, распустившуюся на бицепсе мужской руки, орла на чьей-то шее, комиксного котенка на щиколотке девушки. Десятки мангалов, на которых готовился шашлык из мяса и кальмаров, дочерна закоптили тротуар, усеянный использованными шампурами.

Спотыкаясь о мусор, Фиби добралась до многоквартирного дома с кособокой будкой на входе, где два вахтера пили чай из пластиковых бутылок. На Фиби они даже не взглянули, им было все равно, кто входит в здание. В вестибюле на сером от пыли полу виднелись темные полосы неизвестного происхождения, а на стенах – цементные заплатки, которыми спешно заделали места с отвалившейся штукатуркой. Некогда зеленые, а теперь почти черные деревянные доски объявлений и железные почтовые ящики с узкими прорезями не менялись полвека как минимум. Дом выглядел неопрятнее иных фабричных общежитий. Дожидаясь лифта, который должен был вознести ее к новой жизни, Фиби ощутила груз тяжело оседлавшего страха. В здании с сотнями квартир был всего один лифт, перед которым уже собралась пихавшаяся толпа. Фиби представляла себе совсем иных соседей. Она видела себя в окружении современных шанхайских модниц, каких показывают по телевизору, а здесь были престарелые пенсионерки в нарядах времен культурной революции – стеганых жакетах и бесформенных брюках под стать их невыразительным, опрокинутым лицам. Ни огонька в бесчувственных взглядах, от встречи с которыми пробегал холодок по спине. Как будто смотришь на брошенный дом, где идут часы, сияет мебель, политы цветы, но ни одной живой души. Даже молодые жильцы, чьи лица были блеклы, как их одежда, выглядели стариками, изнуренными неведомыми заботами.

Лифт приближался к первому этажу, и толпа, работая локтями и плечами, сунулась к его дверям. Фиби смотрела на световое табло, как будто отмечавшее снижение ее жизни: 4, 3, 2, 1. Далее ноль. Когда двери лифта разъехались, явив тесную кабину в клубах табачного дыма, Фиби решила подняться пешком. Она приучилась разъезжать налегке, багаж ее состоял из небольшой сумки. И все равно на крутых маршах, открытые окна которых впускали выхлопные газы и пыль с улиц, она запыхалась. По стенам тянулись местами протекавшие трубы, и пятнистая бурая корка под ними напоминала грибы, пробившиеся сквозь бетонный пол.

В лестничные окна виднелась большая стройка, обретавшая контуры в непосредственной близости от дома, из котлована торчали огромные стальные колонны. Чуть дальше маячил торговый центр, выкрашенный в кораллово-розовый и голубой цвета. Неоновая вывеска «Шанхайский рынок фасонной легкой одежды» в дневном свете читалась плохо и смахивала на строительные леса. Фасад укрывали золотистые, ярко-зеленые и желтые рекламные щиты, предлагавшие дешевую одежду фирм, о которых Фиби даже не слышала. Кто во что горазд. Улицы темнели людской массой, вытекавшей к автобусным остановкам из торгового центра, в котором, похоже, можно было по дешевке купить что угодно – от электроники до юбок и сухого корма. Даже здесь, на лестнице, были слышны буханье музыки и зазывные вопли из громкоговорителей. Фиби смотрела на извилистую людскую реку, столь плотную и бесцветную, что разглядеть в ней отдельного человека было почти невозможно, и думала: такое увидишь в любом другом месте Китая. Да и во всяком захолустном азиатском городе. Уж она их перевидала, и все выглядели точно так же.

Но, может, вид из квартиры окажется лучше? Вдруг вместо безликого квартала откроется обзор реки и всякое утро ее будет приветствовать панорама Шанхая?

Фиби поднялась на последний этаж. Длинный темный коридор казался бесконечным. По обеим сторонам двери квартир. Фиби шла по коридору, отыскивая нужный номер.

Чего ты вечно дрейфишь, Фиби Чэнь Айпин? Не позволяй детским страхам тобою овладеть.

Перед дверями всех квартир были железные решетки. Просунув руку между прутьями, Фиби постучала. Никакого ответа. Она постучала еще раз. Может, Яньянь срочно вызвали на важное совещание, несмотря на выходной день? Такое часто бывает с теми, кто занимает ответственные посты, от них требуются гибкость и мгновенный отклик на непредвиденные события. Потому-то они и добились успеха, что справились со сложной ситуацией, проявив свои навыки и способности. Из квартиры напротив высунулась старуха и оглядела Фиби с головы до пят. Интересно, кем я выгляжу в ее глазах, подумала Фиби, приличной девушкой, навещающей подругу, или темной личностью с уголовными наклонностями? Она достала телефон и набрала номер Яньянь. В квартире послышались звонки, потом заскрежетали ключи в личинах и дверь, запертая на три замка, отворилась.

– Ты бы подала голос, а то я думала, ко мне опять рвутся со счетом за газ, – пробурчала Яньянь.

Вид у нее был заспанный и всклокоченный, словно она только что встала с постели, хотя уже близился полдень. Впустив гостью, Яньянь уселась на кровать. Наверное, измоталась на важной работе, подумала Фиби, разглядывая ее пушистые тапочки в виде ухмыляющихся собачек и пижаму с аппликацией улыбчивых цветочков. В комнате была лишь одна кровать и маленький стул под ворохом одежды.

– Устала я ужасно. – Яньянь сбросила тапочки и привалилась к стене, обхватив руками колени. Она и впрямь выглядела изможденной.

– Наверное, много работаешь, да? – Не решаясь присесть на кровать, Фиби так и стояла, оглядывая крохотную комнату.

Слева от двери уместилась плита, справа был туалетный закуток, столь тесный, что протиснуться к душу между унитазом и стеной казалось проблематичным. Обстановки, по сути, не было никакой, лишь на этажерке приютился маленький телевизор, соседствуя с кастрюльками и банкой, наполненной тыквенными семечками. На стене висел календарь, какой в конце года бесплатно получишь в кафе быстрого питания, если повезет оказаться там в нужное время. Он был открыт на странице июня, хотя уже шел октябрь.

Яньянь помотала головой и усмехнулась:

– Меня уволили. Потому-то мне и нужна квартирантка, чтоб разделить плату за жилье.

Вид за окном не отличался от того, что открывался с лестницы: огромный котлован, широкий проспект, перечеркнутый бетонными эстакадами, разноцветный торговый центр, людская масса, нагруженная черными мешками с дешевыми товарами, – безликая картина, какую встретишь где угодно.

– Конечно, тут тесновато, но если отодвинуть стул с этажеркой, выйдет еще одно спальное место. – Из-под кровати Яньянь вытащила скатку тощего матраса.

– Ладно, это не к спеху. – Фиби прикинула, что расстеленный матрас окажется почти вплотную к кровати. Интересно, давно ли хозяйка потеряла работу, спит до полудня и ходит с засаленными волосами, но сейчас, пожалуй, не время для подобных вопросов.

Вообрази свою новую прекрасную жизнь, и вскоре мечта станет явью!

Распрощаться было бы совсем несложно. Можно сказать: извини, у меня назначена встреча, спасибо, что показала комнату, я, как надумаю, тебе позвоню. Но Фиби так и стояла с сумкой в руках. Идти ей было некуда.

– Ты, может, голодная? Наверное, пора обедать. – Яньянь пошарила взглядом по стене, словно отыскивая часы, которых там не было.

Фиби покачала головой:

– Пожалуйста, не хлопочи, я не хочу доставлять беспокойство.

– Не, я оголодала, надо перекусить. – Яньянь шагнула к кухонному закутку.

«Любопытно, чем меня будут потчевать?» – подумала Фиби. Нынче она не завтракала, и при мысли о еде в животе со страшной силой засосало. Что-то напевая себе под нос, Яньянь возилась у плиты, и Фиби, прислушиваясь к шуму струи, ударившей в дно чайника, звяканью кастрюли и стуку хаси, вдруг ощутила невероятную усталость. Она постаралась вспомнить, сколько раз в Китае для нее кто-то готовил, сколько раз ее приглашали отобедать, и не отыскала в памяти ни единого случая. Фиби присела на кровать, ощутив жесткость тонкого матраса. В открытое окно лился уличный шум – нескончаемое бибиканье мотороллеров и рык автобусов. От прохладного ветерка в комнате было свежо. Фиби смотрела на Яньянь, которую еще не разглядела толком, – высокая худая девушка, такую многие назвали бы тощей, сильно сутулилась, что ее портило, превращая в молодую горбунью. С ее ростом она могла бы выглядеть эффектной красавицей, а так смотрелась очень невыразительно. Пожалуй, осанке и уходу за волосами ей стоило бы поучиться у Фиби. Грязные спутанные пряди падали на лицо, придавая ей вид ребенка, только что пробудившегося от страшного сна.

– Давай, ешь. – Яньянь села на кровать и подала Фиби пластиковую тарелку с лапшой быстрого приготовления, сдобренной морепродуктами. К полоскам теста прилипли кусочки неаккуратно снятой бумажной упаковки. – Во, гляди! – Яньянь показала дешевенькую игрушку – синий брелок в виде кошки; потянешь за леску – и зверек, вскинув палочки-хаси к усатой мордочке, жадно поедает пластиковую лапшу. – Бесплатный сувенир, лежал в пакете. Держи, это будет твой шанхайский талисман, он поможет тебе получить лучшую на свете работу.

Чтобы не обижать хозяйку, Фиби спрятала никчемный брелок в сумку и потыкала палочками в лапшу, в которой медленно распускались кусочки сушеных овощей, неотличимых друг от друга. Со стройки донеслись тяжелые удары сваебойного копёра, отдававшиеся во всем теле.

В дневнике она записала:

Неистовствуют дождь и ветер, меня трясет и мотает, но я должна выдержать и подняться.

* * *

Фиби пошла на рынок поддельных товаров в научно-технологическом парке Чжуншань, хотя слышала, что фальшивки дешевле покупать в интернете. Но она знала и другое: нужно своими глазами увидеть стильную вещь, чтобы понять, подойдет ли эта роскошь тебе. Фиби заходила в лавку, изображала заинтересованность каким-нибудь товаром, а затем направлялась к выходу, ни секунды не сомневаясь, что хозяин кинется следом и сбавит цену, поскольку его соседи-конкуренты предлагали точно такой же ассортимент. Сперва она выбрала кошелек из блестящей красной кожи, снабженный золотистой застежкой и даже уложенный в коробку с надписью золотыми буквами «Изготовлено в Италии». Торгуясь с продавцом, Фиби сказала: «Вам хватает наглости утверждать, будто изделие итальянское, хотя это явная подделка?» «Помилуйте, сударыня, вещь настоящая! – обиделся торговец. – Или вы не знаете, что в Италии полно фабрик, которыми владеют китайцы, и на этих фабриках полно китайских рабочих, производящих уйму роскошных товаров?» Фиби не очень-то ему поверила, было трудно представить, что именно китайские работяги, заполонившие итальянские города, шьют одежду и сумки, а собственно итальянцы не имеют к ним никакого отношения. Хотя кто его знает, может, и впрямь ей досталась подлинная вещица зарубежного производства. Потом внимание ее привлекли клетчатый шарф и большой платок из стопроцентного кашемира, и, поскольку зима была на подходе, даже возникла мысль о покупке модного яркого пуховика, в котором она будет выглядеть энергичной и спортивной, словно только что вернулась с дорогого заснеженного курорта где-нибудь на Хоккайдо.

Напоследок она занялась выбором сумки – главного атрибута, по которому все о ней будут судить. Еще издали разглядев эту деталь, люди сделают вывод о наличии или отсутствии стиля у ее хозяйки. Фиби знала точно, какую сумку хочет – самую модную и «оригинальную» из всех подделок. Отдельные продавцы подозревали в ней шпионку, засланную торговым управлением, и лишь после допроса с пристрастием допускали ее к своим запасам. Преграды на пути к заветной сумке только усиливали волнение, словно речь шла о покупке редкой эксклюзивной вещи, пусть и поддельной. Наконец один лавочник отодвинул фальшивую стену с полками, за которой открылось потайное помещение, полное обычных сумок, и вход в каморку, где хранилась вожделенная мечта. Две покупательницы в деловых костюмах внимательно осматривали стильные сумки отменного качества. Оказавшись в тайнике вместе с эффектными дамами с умелым макияжем, Фиби почувствовала себя с ними на равных. Здесь были сумки только одной фирмы, «Луи Виттон», но самых разных моделей, и от знаменитой яркой монограммы, смотревшей со всех полок, просто кружилась голова. Хоть и подделки, стоили они дорого, и Фиби долго выбирала, прежде чем остановилась на самом скромном варианте. «И все равно она прекрасна», – думала Фиби, покидая магазин с висевшей на плече новой сумкой, в которую переложила содержимое старой, выбросив в урну всякую ненужную дрянь: тюбик с засохшей помадой, треснувшее зеркальце, пропуск со старой работы в Гуанчжоу. И зачем столько времени таскала с собою эту мертвечину?

Она зашла в интернет-кафе и создала себе новые профили в двух мессенджерах ради общения онлайн вообще и с мужчинами в частности. Порывшись в галерее телефона, Фиби нашла свое самое удачное фото, сделанное в Гуанчжоу в парке Юэсю на фоне деревьев и прудов. Глядя на этот снимок, никто в жизни не подумает о фабричной работнице-иммигрантке. Тот день помнился хорошо. Она ушла с одной работы и готовилась приступить к другой, но пока у нее были два выходных и немного денег. Надев красивые джинсы и цветастую майку, на метро она поехала в парк, словно собиралась провести день с друзьями, которых у нее не было. Купила себе патбинсу[14] и гуляла возле прудов, где художники акварелью рисовали золотых рыбок и холмистые пейзажи, а маслом – портреты голливудских кинозвезд. Повсюду были парочки и семейные компании, и она, несмотря на свое одиночество, среди них себя чувствовала своей, личностью с прошлым и будущим, у которой, как у всех вокруг, жизнь с каждым днем будет только лучше. Возле пруда с лодочным причалом она села в тени бамбуковой рощицы. Ничего, что одна, все хорошо, она счастлива. Она достала телефон и, чуть приподняв подбородок, чтобы подчеркнуть свою изящную шею, сделала селфи. Кадр вышел неудачным – от солнца она щурилась. Второй дубль ей тоже не понравился. Старик, продававший билеты на гребные лодки, предложил ей свою помощь. «Не бойтесь, – сказал он, – за услугу я не стану набиваться вам в мужья».

Лодочник долго разглядывал телефон – он, похоже, не знал, как включить камеру, но потом вдруг заявил: «Старье. Три года назад такой был у моего внука, он еще учился в школе». Она рассмеялась, и вышло прекрасное естественное фото, на котором она прямо-таки лучилась грядущим счастьем.

Для профиля в мессенджере такая фотография, сделанная во время прогулки с подругой, а то и с кавалером, в самый раз. На снимке она выглядит желанной, это вам не размытое селфи, на котором объект, запрокинув голову, смотрит в глазок камеры, как бы извещая зрителей: у меня никого нет. В сведениях о себе Фиби написала: «Заинтересована в профессиональном и карьерном росте, имеется опыт поездок и работы за рубежом». Указала свой истинный возраст и поведала о желании встречаться с респектабельным успешным мужчиной.

Едва она опубликовала свой профиль, как посыпались предложения от мужчин, хотевших познакомиться ближе. Фиби оторопела, она и представить не могла, что окажется столь популярна. Внезапно Шанхай наполнился уймой друзей и потенциальных партнеров. Фиби принялась отвечать наиболее подходящим кандидатам, пытаясь одновременно вести несколько диалогов, но это было трудно, и она, не привыкшая так много печатать, понимала, что ляпает ошибки. «Извините, что задержалась с ответом», – писала она корреспондентам, уже проявлявшим нетерпение. Общение с незнакомыми, по сути, мужчинами, которые могли оказаться богатыми, красивыми и успешными, очень будоражило.

Однако вскоре выяснилось, что бо́льшая часть откликов исходит от школьников и студентов, решивших, по их собственному признанию, слегка позабавиться с симпатичной девушкой и вовсе не помышлявших о встрече. Злая на сорванцов, заставивших потратить время впустую, Фиби всех их заблокировала. Ее интересовали состоявшиеся мужчины, а не прыщавые юнцы. Некоторые кандидаты сперва выглядели вполне прилично, но в переписке проявлялось, что они – совсем не то:

По правде, я женат и просто ищу развлечений.

Вообще-то мне не 29, а 61, но я еще в хорошей форме.

Клянусь, я езжу на «феррари» и обитаю в роскошном пентхаусе, но ко мне нельзя, потому что я живу с бабушкой и она не разрешает водить девушек. Только не подумай, что я какой-нибудь работяга.

Я веду успешный сетевой бизнес, однако сейчас у меня нехватка наличности. Не могла бы ты одолжить мне 2000 юаней? Верну на первом же свидании.

Мне плевать, какое мороженое ты любишь. Вот прям сейчас я представляю, как задираю твою юбку, беру тебя за ляжку и поднимаюсь выше до самой…

Некоторые мужчины, не получив немедленный ответ, становились наглы и писали гадости. Но как тут ответишь всем сразу, вдобавок еще и пальцы не попадают по кнопкам? Вскоре в общей массе Фиби уже отличала образованных мужчин, которые печатали очень быстро, но они-то и выделялись откровенной похабщиной. Были и такие, кто вначале казался милым, а потом выяснялось, что готовится какой-то обман. Какой именно, не понять, но что-то нехорошее уж точно. Фиби слышала кучу историй о прохиндеях и вовсе не хотела пасть их жертвой.

Одного за другим она удаляла новообретенных «друзей», пока в списке контактов не осталось всего два человека, которые, написав «Привет, как дела?», еще не успели выставить себя жуликами с грязными помыслами. Продолжали поступать сообщения, авторы которых, даже не поздоровавшись, бысстыдно предлагали физическую близость. Скорее всего, это были старшеклассники, но, возможно, и озабоченные отцы семейства в возрасте. Ясное дело, они клевали на миловидное лицо на фото, и, наверное, лучше бы заменить его нейтральной картинкой, каким-нибудь мультяшным персонажем вроде накачанного супермена, который отвадит всякого с нечистыми намерениями. Надо уподобиться прочим обитателям киберпространства, что прячутся за чужим изображением. Фиби мешкала, глядя на свое фото, где глаза ее сияли весельем и надеждой, а буйная зелень, служившая фоном, напоминала о родине. Рука не поднималась удалить этот снимок. Нет, пусть весь Шанхай видит не какую-то блеклую тень, а именно ее, Фиби Чэнь Айпин.

Она посмотрела на часы, фальшивую «Омегу» последней модели. Без пяти семь вечера. Неужели в интернет-кафе она просидела почти четыре часа? На случай, если подделка врет, Фиби сверилась с часами в компьютере. Нет, все верно, 18:55. Напоследок она кинула взгляд на свою фотографию, и тут на экране выскочило новое сообщение. Привет, крошка. Мне глянулась твоя фотка. Поболтаем? Я думаю, мы состыкуемся. Фиби закрыла страницу и вышла из Сети.

В квартире было темно, Яньянь спала, укутавшись в тонкое одеяло. В открытое окно сочилась зябкая прохлада. Внизу мигали красные и бледно-золотистые огоньки машин. На уличных прилавках горели фонари, с жаровен поднимались султанчики дыма, уплывая в вечерний воздух.

– Где тебя так долго носило? – тихо спросила Яньянь.

– Искала работу. Чего ты рано улеглась? Еще и восьми нет.

– Сегодня я вообще не вставала.

– Ой, не начинай. – Фиби подсела на кровать. – Что будем делать?

В темноте огромный котлован внизу казался черной бездной, готовой поглотить подъемные краны и бульдозеры. А может, и весь этот дом со всеми его обитателями.

– Поднимайся, я приготовлю ужин, – сказала Фиби и включила потолочный неоновый светильник, заливший комнату неприятным мертвенным светом. Яньянь села в кровати и, подтянув колени к груди, прикрыла глаза козырьком руки. – Извини, опять лапша быстрого приготовления, ничего другого нет.

– Все лучше, чем пировать в одиночестве.

После ужина, когда Яньянь опять свернулась в постели, Фиби открыла «Журнал тайного “Я”». Уже несколько дней она ничего не записывала. Ровное, почти неслышное дыхание соседки говорило, что она еще не спит. Чтобы повериться дневнику, требовалось полное одиночество, Фиби привыкла оставаться наедине со своими страхами. Без свидетелей она могла позволить себе быть какой угодно слабой и робкой. Выключив свет, Фиби ждала в темноте. Наконец раздалось сопение, известившее, что соседка уснула, и тогда она, подсвечивая себе фонариком телефона, в призрачном голубоватом свете начеркала несколько строк.

Время летит, Фиби Чэнь Айпин, ты терпишь поражение. В Шанхае ты другой человек и должна отважиться на то, чего прежде не делала. Забудь, кем ты была, забудь, кто ты есть. Стань иной.

6

胜任愉快

Всякую свою обязанность исполняй радостно

С приближением Праздника весны резко похолодало. По утрам Джастин разглядывал обледенелые перила балкона и водостоки, украшенные причудливыми наростами, похожими на сверкающую грибковую плесень. Листья растений в кадках, покрытые блестящей ледяной коркой, напоминали елочные игрушки. В солнечные дни сосульки слегка подтаивали, и Джастин подолгу стоял у окна, глядя на неспешную капель, порождавшую лужицы на цементном полу балкона. Однако чаще незыблемые льдины просто чуть-чуть посверкивали наперекор бледной, укутанной в снега пасмурности.

Уже пять дней Джастин не выходил из дома даже в магазин в конце улицы, чтобы прикупить воды и лапши быстрого приготовления. Не хотелось обменивать ласковое тепло квартиры на уличную холодрыгу. Поняв, что он вообще не покидает жилище, обеспокоенная айи теперь приходила через день, приносила воду и продукты, тем самым избавив его от необходимости вылазок и любого общения, что Джастина вполне устраивало. Из гостиной заслышав, как отпирается первая из тяжелых двойных дверей, он отступал в безопасность своей спальни, зная, что уборщица не войдет в его логово. Улегшись в кровать, он по звукам определял ее перемещения: вот она ахнула, ступив в духоту квартиры; теперь прошла на кухню и пустила воду в мойке; издала ошеломленный и даже слегка гадливый возглас, увидев столешницу, заваленную объедками; вот в гостиной сдвигает стулья, ножки которых скребут по половицам, и беззвучно протирает журнальный столик. Но вот наконец-то уходит, с третьей попытки закрыв дверь, вечно цепляющуюся за коврик на входе. И снова он один.

Иногда на кухонном столе лежала записка с вопросом, не надо ли чего-нибудь, и он, ответив «Спасибо, все прекрасно», рядышком оставлял деньги. Джастин был признателен за заботу, но мысль об общении с кем бы то ни было, даже с ненавязчивой пожилой уборщицей в очках, казалась невыносимой.

Судя по шуму в доме – топоту детских ног на лестнице, взрывам оживленных разговоров в коридорах и грохоту сумок на колесиках, груженных продуктами, – народ готовился к встрече Нового года. Иногда доносилось пение караоке или хоровое, когда старческие скрипучие голоса сплетались с мультяшно радостными детскими, либо слышался одинокий женский голос, удивительно чистый и печальный, порою осекавшийся. Джастин ненавидел этот голос, который лез ему в уши и проникал в самое его нутро, как будто стараясь овладеть его личностью. Голос разнился с иными звуками, безликими и далекими, тем, что был интимен и настырен, но, к счастью, никогда не звучал слишком долго. Определить местоположение шумов было невозможно, их отголоски слышались за любой стеной и во всех трубах.

Джастин думал о том, чем сейчас заняты его родные, у которых встреча Нового года была хорошо поставленным ритуалом, отрадным в своей предсказуемости. В особняк доставляли нечеловеческие объемы провизии, поставщики готовили застолье на открытом воздухе, которое проходило в первые праздничные дни следом за семейным ужином в канун Нового года. Мать изображала неимоверную усталость от организационных хлопот, хотя при ее нелюбви к физическому труду отягощалась лишь телефонными звонками флористам и кондитерам, предоставляя слугам заниматься приемкой продуктов, а также расстановкой столов и стульев. Вообще-то в последние годы праздничный семейный ужин проходил в ресторане – мать говорила, что испытанная прислуга состарилась, а молодым индонезийкам и филиппинкам, о которых рассказывали всякие ужасы (кражи фамильных драгоценностей, сумасшедшие счета за звонки в Манилу, убийства хозяев в их собственном доме), веры нету. В китайском ресторане фешенебельного отеля, где был заказан кабинет, двенадцать человек в полном молчании усаживались за большой стол, уставленный блюдами, добрая половина которых к концу вечера оставалась нетронутой. «Нам невероятно повезло иметь такую семью, как наша», – по завершении трапезы произносил отец. На памяти Джастина он говорил это каждый год. Наверное, экстравагантные пиршества, на которых подавались птичьи гнезда, суп из акульих плавников, поросята целиком, свежайшие новозеландские морские ушки и странные, неузнаваемые океанические твари, после краха семейного бизнеса канули в прошлое. Видимо, застолье стало гораздо скромнее, если имело место вообще. Представлялись злобные упреки: в потере состояния и старшего сына мать винит отца, брат винит мать, бабушка винит дядю.

Однако не стоило себя обманывать. В своих несчастьях родные винят не друг друга, но его. Он скрылся, он их подвел, он не откликнулся на призывы о помощи, он эгоист, ввергший их в беду. Эта цепь рассуждений была так знакома, что порой Джастин и сам ее принимал. Во всем виноват он один.

Глядя в окно на контуры странно застывшего города – заиндевелые деревья, поземка на улицах, – Джастин вспомнил семейную встречу Нового года, которая однажды прошла в Саппоро. Ему почти сравнялось тринадцать, он был достаточно взрослый, чтобы ощутить туман беспокойства, окутавший родителей, и понять, что путешествие их больше похоже на бегство. Решение о поездке в Японию было принято незадолго до Нового года, когда подготовка к традиционному празднованию уже шла полным ходом. Никто не объяснил причину спешной перемены планов, породившую лихорадочный поиск шерстяных свитеров и пуховиков, которым руководила охваченная тревогой экономка – вдруг с прошлогодней поездки в Канаду дети из них выросли? Мать только и сказала: «Давно хотелось встретить Новый год в снегах». Джастин прекрасно понял это заявление, сделанное на семейном эзоповом языке, полном завуалированных намеков: что-то не так, причем не так настолько, что в праздник приходится уезжать из дома.

Снег, уютно укрывший длинные прямые проспекты Саппоро и окружающий горный пейзаж, казался непреходящим. Морозный воздух щипал ноздри и, обжигая гортань, проникал в легкие, трескались губы, ныли пальцы – жидкая тропическая кровь не справлялась со стужей. Однако Джастин не роптал, ибо вездесущий снег как будто всех в семье успокоил, уняв невысказанные тревоги. А вот маленький брат переносил холод плохо, он хныкал и куксился, отказываясь покидать гостиничный номер. Джастин подметил, что родители избегают друг друга: мать с особым вниманием пестовала младшего сына, отец не расставался с бумагами даже за завтраком и, поглощая рисовую кашу, просматривал неразборчивые счета, не удостоив взглядом домочадцев.

«Вечером я поведу вашу маму на ужин в ресторане», – как-то раз, не отрываясь от бумаг, сказал отец, и Джастин распознал в этих словах нечто вроде извинения, на какое только был способен его родитель. Шестилетний братец закатил истерику, не желая доедать яйца, а потом начал шумно скоблить подгоревший гренок, сыпля темные крошки на кремовую скатерть. «Нет, не получится, – ответила мать, – я вся изведусь, если оставлю малыша без присмотра». Джастин попытался отыскать в ее тоне следы благодарности или огорчения, но уловил одно лишь тревожное безмолвие, всегда сопутствовавшее родительским ссорам. За окном безоблачное небо источало тусклый зимний свет. Хорошо, что мы в чужих краях, думал Джастин. Казалось, семейные неурядицы легче пережить вдали от дома, в незнакомом месте, погребенном в снегах.

Мать неотрывно возилась с младшим сыном, отец все глубже погрязал в работе, и потому Джастин познавал диковины Саппоро вместе с Шестым дядюшкой, который нередко сопровождал их в поездках, помогая управиться с детьми, но, главное, беря на себя все дорожные хлопоты – заказ билетов, выбор лучших номеров в отелях, посадку в самолет, минуя очереди, поиск отменных ресторанов. Похоже, у него везде были знакомые – деловые партнеры и друзья друзей, готовые провести экскурсию по городу или одолжить машину с шофером. Он, общительный, настойчивый, дерзкий в шутках на грани приличия, но неизменно добродушный толстяк, «хорошо ладил с людьми». Дядюшка, который флиртовал с гостиничными администраторшами и улещивал начальников авиакомпаний, всегда получал желаемое. Самый молодой из дядьев, всего на двенадцать лет старше племянника, он, однако, был из мира взрослых, и Джастин это понимал, несмотря на детские дразнилки, которыми обменивался с дядюшкой.

На Снежный фестиваль[15] они отправились вдвоем, оставив в гостинице слабака братца и неповоротливых стариков-родителей. На кусачем морозе одолевать сугробы, чувствуя, как снег набивается в ботинки, было настоящим приключением.

– Ох и получу же я за то, что увел тебя! – смеялся Шестой дядя, разглядывая фантастические ледяные скульптуры. – Твоя матушка оторвет мне голову, увидев свое до костей промерзшее чадо!.. Смотри-ка, ты ее помнишь?

Он показал на возведенную из снега падающую Пизанскую башню, которую они видели в прошлую отпускную поездку. А еще здесь были пирамиды в натуральную величину, точная копия храма Кинкаку-дзи в Киото, устрашающие великаны-людоеды и мохнатые белые медведи, стадо длинношеих динозавров, гора Рашмор с четырьмя нераспознаваемыми головами, эскимосы и пингвины, тропический пейзаж с пальмами и загорающими на пляже курортниками – все из снега и льда, отливающего бледно-голубым светом. Как все непривычные к снегу люди, Джастин с дядей играли в снежки и ныряли в снежное море, изумляясь его хрусткой рассыпчатости. Распухшие на морозе пальцы немели, но Джастин уже не замечал холода, в нем будто прибавлялось сил, когда он мчался по идеально ровному снежному каналу, уводившему к голландской ветряной мельнице.

– Экий ты, черт возьми, живчик! – выговорил запыхавшийся дядя, еле догнав его. – Твоя бабушка все зудит, что мне надо похудеть, но вот жирок и пригодился – защищает от холодрыги.

На неприметной улочке они отыскали неярко освещенный ресторан, рекомендованный дядиным местным знакомцем как заведение с лучшей кухней в округе. С мороза маленький теплый зал, в котором вкусно пахло деревом, показался восхитительным. По семейному обычаю они заказали массу всякой еды, а дядюшка велел подать еще бутылку саке, для одного, пожалуй, слишком большую.

– Отличная вышла поездка. – В очередной раз наполняя маленькую чашку, дядя не рассчитал ее размер и пролил саке на гладкую лакированную столешницу. – Слава богу, ты здесь, поскольку твои предки чертовски занудливы.

Джастин улыбнулся. Только Шестой дядя позволял себе так непочтительно отзываться о его родителях, скрывая свое уважение к ним, если оно имелось, под толстым слоем грубых шуток.

– Ума не приложу, как они сумели взрастить такого веселого и крепкого парня вроде тебя. Будь ты чуть постарше, я бы налил тебе выпить, пока никто не видит. Ну что, плеснуть тебе в чай? Нет-нет, ни в коем случае! Даже я не поступлю так с любимым племянником. Хотя ты всегда был старше своих лет, и мне плевать, если б ты вдруг напился. Я опасаюсь одного – ядовитого жала твоей мамаши. Кстати, о выпивке, сам-то я, кажись, уже здорово навалтузился.

Джастин возился с куском баранины на ломте поджаренного хлеба, что, шипя, остывали на стоявшей перед ним сковородке в виде шлема. Шестой дядя сказал, что блюдо называется «Чингисхан», поскольку сковорода в точности повторяет форму боевого шлема древнего монгольского полководца, но Джастин ему не поверил – дядюшка был кладезем невероятных, завиральных историй. Иногда казалось, что они помогают ему пережить гнетущую атмосферу семейной трапезы, за столом только он говорил что-нибудь смешное, и шуткам его смеялся только Джастин, который с недавних пор начал понимать, что дядюшкины байки адресованы именно ему. Крепло убеждение, что родственник осторожно тянется к нему, но он не постигал – зачем. Общество весельчака радовало, однако неясность тревожила. Несмотря на личину комика, Шестой дядя тоже изъяснялся на семейном языке недомолвок, предполагавшем угадывание того, что не произносится вслух.

– Знаешь, чем я займусь на пенсии? – продолжил дядя. – Куплю офигенно большую ферму на Тасмании[16] и уеду с концами. Говорят, земля там стоит сущие гроши. Вот и буду жить-поживать себе на огромном ранчо с овцами и коровами.

– Ты же ничего не знаешь о домашней скотине.

– А что тут сложного? – Дядюшка опять перелил саке через край чашки и посмотрел на прозрачную лужицу, растекшуюся по столу. – Это, поди, проще сделок с недвижимостью.

Повисло молчание, и Джастин слегка встревожился. Он уже знал, что подобная пауза предвещает некое важное заявление. На семейном языке недоговоренностей это была подготовка к известию, которое станет вехой жизненных перемен, пусть относительно небольших, но тем не менее сдвигов.

– Тебе известно мое прозвище в деловых кругах? «Умелец». Кое-кто именует Решалой, но Умелец мне нравится больше. Порой даже родственники так меня величают.

Джастин кивнул. Он слышал похвальные отзывы родителя о дядиной хватке и способности распутать щекотливую ситуацию.

– Каждое поколение нашей семьи нуждается в своем Умельце. До меня им был мой Третий дядя, которого ты не застал. Если б не он, семейный бизнес десять раз рухнул бы, поскольку дед твой был умен, но непрактичен. Чтобы семья имела всякую гламурную фигню, ей требовался рациональный человек. Важны даже мелкие детали, говорил мне Третий дядя. Всему я научился у него. После меня настанет твой черед.

В окошко рядом с их столиком виднелись узкий проулок и фонари, загоревшиеся над входом в ресторан. Хоть небо не просматривалось, Джастин сообразил, что стемнело из-за начавшегося снегопада. На флаге, трепетавшем у входных дверей, среди японских иероглифов он разглядел китайское название Хоккайдо – «Остров северного моря», затерянный в холоде край.

– Твой отец считает, что старшему сыну такая работа негожа. Он хочет, чтобы ты, по его примеру, сидел в красивом офисе или считал деньги в Сингапуре. Вот уж работка не бей лежачего! Но какой у нас выбор? Братец твой милый малыш, однако уже сейчас видно, что он напрочь избалованный слабак, который не справится с жизненными трудностями. Ты другой и в его возрасте был гораздо взрослее. Вспомни, что случилось несколько лет назад. Ты подвернул ногу и пару дней хромал. Отец твой взбеленился, решив, что ты притворяешься. И тогда усилием воли ты заставил себя не хромать, никто ни о чем не догадывался, пока врач не обнаружил трещину в лодыжке. Да уж, парень силен! – подумал я. Все промолчали, но всех впечатлило твое мужество. По-моему, дело, скажем прямо, в твоей закваске.

Джастин опять кивнул. Некоторые уличные вывески были выполнены традиционными китайскими иероглифами[17], и он пытался прочесть названия. «Горная деревня Белая береза». «Чайная Блестящая слива».

– Понимаешь, ты всегда был на положении старшего сына, шел, так сказать, первым номером, так что чьих ты кровей, не так уж и важно. Мы не настолько старомодны, чтобы придавать значение таким вещам. Однако это объясняет, почему ты, как я уже сказал, отличаешься от брата. В лучшую, честно говоря, сторону. Да, это надо признать! Он станет юристом или бухгалтером, ему, возможно, доверят небольшую часть бизнеса вроде чайных или каучуковых плантаций. А может, будет, как ваш отец, сидеть в конторе – наблюдать за поступлением денег и перебирать счета, прежде чем отправиться в гольф-клуб. Работа для слюнтяев. Ты другой. Ты сильный. Оттого на тебе большая ответственность.

Инаковость Джастина и его положение старшего сына были бесспорны. Иногда он задумывался, может ли неродной член семьи пользоваться ее благами, а теперь еще и отвечать за нее, но ни родители, ни сам он никогда не поднимали этот вопрос. С самого начала все было ясно, ему не лгали, пытаясь уберечь от правды: младенцем его приняли в семью, забрав у дальней родственницы, неимущей провинциалки, которую бросил муж и которая не могла одна поднять ребенка. Седьмая вода на киселе, она была в очень дальнем родстве, но, по старой китайской традиции, ее величали кузиной; переезд малыша в новый дом сейчас, на нынешний современный манер, назвали бы не «приемом в семью», но «усыновлением». Родная мать эмигрировала в Канаду, и Джастин мог запросто узнать о ней или даже попросить о встрече. Однако он не чувствовал никакого любопытства, никакой сыновней тяги. В семье к нему относились не просто как к своему ребенку, но он занимал высшее положение первенца, старшего сына, и статус его не изменился даже с появлением на свет младшего брата. Невзирая на происхождение, его место в семье всегда было неоспоримо, и он, бесконечно благодарный за это, желал подчиняться семейным правилам, сражаться за родных и ни в коем случае их не подводить. Напоминаний Шестого дяди отнюдь не требовалось.

– Держись меня, и я кое-чему тебя научу. Отец хочет, чтобы ты потихоньку приобщался к делам. Что касаемо недвижимости, начинать надо с азов. Вон, видишь, повар так потрошит рыбу, словно создает, мать его за ногу, произведение искусства? А начинал он кухонным уборщиком, который уносил объедки на корм помоечным крысам. И у нас такая же работа. Хочешь застроить жилыми домами весь Ванкувер или Мельбурн? Хочешь заполучить чуток гонконгской гавани, чтобы возвести там офисную башню? Тогда сперва научись разгребать дерьмо, с которым я имею дело. Целые кучи дерьма.

В ресторане не было никого, кроме хозяина, который белой салфеткой, сложенной треугольником, протирал ножи; покончив с каждым, он подносил его к глазам и, убедившись в чистоте лезвия, убирал в ящик.

Не вставая со стула, Шестой дядя натянул пуховик. В дутой куртке с некрасиво загнувшимся воротником он выглядел еще толще.

– Черт, голова раскалывается. – Дядя потер лицо.

День уступил место долгим северным сумеркам, окунувшим заснеженный город в синеву. Джастин и дядя возвращались в отель, медленно шагая по длинному, продуваемому ветром проспекту. Казалось, заиндевелые ветви вишневых деревьев упрятаны в хрустальные футляры. Пройдет немного времени, и они вновь будут в цвету. Путники остановились перед снежным изваянием упитанного мультяшного котика, приветственно вскинувшего лапу.

– На меня похож, – сказал Шестой дядя. По раскрасневшимся щекам его катились слезы.

– Ты чего? – спросил Джастин, переводя взгляд с кота на дядю.

– Да ветер, будь он неладен. Ненавижу холод.

Они пошли дальше, дядя обнял Джастина за плечи.

– Как только ты вырастешь и примешь семейные дела, я, ей-богу, куплю ферму и к чертям собачьим умотаю на Тасманию.

Как стать милосердным

Кажется, я уже говорил о ценности образования. Те из вас, кто следит за дрязгами в нынешнем международном предпринимательстве, отметят, что большинство миллиардеров вообще-то не шибко образованны в привычном понимании слова; все эти китайские воротилы в сфере недвижимости и короли угледобычи, эти индийские сталелитейные магнаты миновали светоч Гарварда и прямиком нырнули в мутные житейские воды, где, барахтаясь, выучились плавать. Самые педантичные из вас скажут, что эти люди все же получили образование, только иное, и будут нести вздор о «жизненных университетах» и т. д. и т. п.

Но, говоря о просвещенности, я имел в виду совсем другое, поскольку обучение надувательству, на мой взгляд, не есть образование. Все эти лукавые слова финансовых аристократов (чаще всего мужчин, но сословие это неуклонно прирастает женщинами) об «отчуждении», «игре на понижение» и «поглощении» на простом языке означают наезд, спекуляцию и жульничество, не правда ли? Подобным заявлением я рискую навлечь гнев моих коллег – гигантов предпринимательства, но большинство известных мне воротил, честно говоря, не очень-то милосердны. А чего вы хотите? Воротила. Шишка. Магнат. Даже сами эти характеристики, указывающие на особый склад ума их субъектов, отнюдь не мягки, но служат для того, чтобы топорным способом произвести впечатление. В старой феодальной манере эти люди стремятся доминировать, покорить, разрушить. Вот что прежде всего необходимо отринуть, если вы желаете стать милосердным, великодушным миллиардером. Время дремучего накопления капитала прошло. Вообще-то одна из целей этой книги – возвестить об окончании эпохи финансовых грабежей и отвратить читателей от злодеяний, учиненных теми, кто считает себя элитой.

Я вот говорю «они», но, возможно, правильнее употребить местоимение «мы». Те, кто наслышан о моей репутации, скажут, что и сам я принадлежу к этой банде жестоких владык, и я никого в том не упрекну. Формально циничность моих деяний бесспорна, ловкое поглощение известных компаний и внезапный захват рынков, обитание в пентхаусе, межконтинентальные перелеты первым классом – отдельные элементы моей жизни не внушат любви ко мне стороннему наблюдателю. Бывает, читаю статью о себе и меня аж передергивает от кажущегося бездушия собственных финансовых манипуляций. Или вот смотрю на свою неприглядную фотографию, где я с протокольной рожей сижу перед микрофоном на спешно созванной пресс-конференции, и думаю: наверное, кошмарная жизнь у этого Уолтера Чао. Не дай бог быть им. Порой я забываю, что он – это вообще-то я.

Но затем припоминаю свои бесчисленные благотворительные и образовательные проекты, такие как возведение современных фиберглассовых павильонов на автобусных остановках в сельских районах Юго-Восточной Азии, дабы в сезон дождей школьникам было где укрыться от ливней, или не имеющий аналогов в мире культурно-спортивный центр, целиком построенный из переработанных пластиковых бутылок. Меня покоробили обвинения некоторых печатных изданий в том, что мои автобусные остановки – всего лишь хитрый способ сбыта продукции в труднодоступных селениях, ибо на павильонах размещена реклама безалкогольных напитков компании, которую я не так давно приобрел. Скоро они заявят, что и мой центр из углеродно-нейтрального материала вторичной переработки – обычный рекламный ход, поскольку выстроен из бутылок той же компании.

К счастью, меня не задевают подобные высказывания, равно как и злопыхательства, сопровождающие мои книги по самосовершенствованию. Вы же понимаете, я пишу их не ради наживы, но дабы воодушевить простых людей, поделившись с ними планом моего успеха. Я не тешу свое тщеславие и не стремлюсь к еще более широкому признанию – почти все мои книги изданы под разными псевдонимами, включая «Секреты пятизвездочного миллиардера», которые вышли многомиллионными тиражами.

Так что если кто-то считает, что раскусил меня, то пусть призадумается.

Отбросим же все неприятные мысли и вернемся к разговору о милосердии и просвещении. О том, чтобы отдавать, не требуя ничего взамен. Я уже говорил, что собираюсь оставить миру долговременное наследие, и мысли о том набирают ход и сейчас, пока я пишу эти строки. Со временем первоначальная идея строительства скромного культурного центра разрослась как на дрожжах. Я пригласил на обед одного из ведущих мировых архитекторов-градостроителей (до утверждения проекта личность его останется в тайне), и мои планы привели его в полный восторг. Едва я ознакомил его/ее со своим замыслом, архитектор буквально свалился со стула, чем весьма обескуражил метрдотеля, наблюдавшего за подачей холодных закусок. Мой/моя визави назвал/а меня провидцем, и услышать такое от автора самых потрясающих мировых сооружений было воистину комплиментом. Он/она с большим энтузиазмом взялся/взялась за дело, уже готовы первые эскизы фантастического ландшафта, в который впишется здание благотворительного фонда и культурного центра. Ни один городской совет на свете не откажется от столь значимого беспрецедентного проекта.

Досадно, что от этой прекрасной задумки меня отвлекают иные дела в сфере моих интересов, злыми языками прозванной «империей». Поскольку я вот-вот совершу лихую сделку по приобретению одной из старейших и наиболее известных компаний Юго-Восточной Азии, будет, видимо, трудно избежать обвинений в бахвальстве и предпринимательском грабеже. Но я делаю лишь то, что раньше многажды делалось другими. В ближайшие дни история попадет на первые страницы газет, вот тогда вы все узнаете, а сейчас не стоит вдаваться в детали. Заключение сделки наполнит меня радостью и довольством, ибо я смогу вернуться к тому, что считаю поистине важным, – благородному делу дарения.

Забыл сказать, что я определился с местом для моего культурного центра и вскоре туда отправлюсь, чтобы дать отмашку к началу действий. Что за место? Я уже говорил, что это должен быть город, способный представить мое наследие во всей красе двадцать первого века. Так что выбор невелик. Через пару недель мой штаб переместится в избранный мною город – Шанхай.

7

履险如夷

Спокойно преодолевай трудные ситуации

Список безобразий, учиненных Гари, весьма впечатляющ для столь молодого человека. Читателей желтой прессы ошеломит неожиданно длинный перечень его буйств, который постепенно предается огласке. Удивительно, что столько времени эти выходки удавалось замалчивать, но в наше время спецы по связям с общественностью весьма влиятельны.

Вот откровения недавних газетных передовиц:

«Разгром номера люкс в сингапурском отеле “Восточный мандарин” после прошлогоднего концерта, имевшего бешеный успех (гостиничная администрация отказалась от комментариев, сославшись на свою всем известную тактичность, но, по общему мнению, фирма звукозаписи ей хорошо заплатила)».

«Горничная отеля в Ханчжоу заявила, что на прошлой неделе Гари предстал перед ней в непристойном виде. По ее словам, он вышел из ванной и, уронив полотенце с чресл, сделал ей недостойное предложение. Она не сообщила о происшествии сразу, поскольку понимала, что ей не поверят».

«Неоплаченный счет на двенадцать тысяч американских долларов, включающий в себя пять бутылок шампанского “Круг”, в элитном ресторане Куала-Лумпура».

«Драка в модном баре гонконгского района Сохо, во время которой Гари якобы схватил бармена за горло, намереваясь его задушить».

Ясно, что у него проблемы с алкоголем, тут не поспоришь. На молодых людей спиртное чаще всего действует плохо. Но разве допустимо, чтобы обласканная привилегиями суперзвезда так себя вела, оскорбляя окружающих? Все это печально, и дело даже не в том, что от его пьяных безумств страдают невинные люди, главная жертва сам Гари, падший ангел.

Однако не будем судить его слишком строго, пусть юноша самостоятельно разберется со своими проблемами, высказался один журнал, процитировав интервью восходящей тайваньской звезды малайзийских корней Вивиан Ву, недолгое время бывшей подругой Гари: «У него золотое сердце, но скверный нрав, который он не всегда контролирует. Поэтому кое-кто считает его мерзавцем». На вопрос, довелось ли ей на себе испытать его буйство, актриса ответила: «Без комментариев». Интервью, помещенное на первой странице, сопровождала фотография Гари в баре на шанхайской набережной Бунд: красивое лицо человека, погубленного своей слабостью. Как соединить столь невинный облик с выплеском безоглядной ненависти? Над этим вопросом, который вновь и вновь задают газеты, ломают головы даже те, кто равнодушен к поп-музыке.

Бульварная пресса не замедлила отыскать дорогу к родному городу Гари на севере Малайзии. Сейчас развелось столько дешевых авиарейсов, что совсем нетрудно отправить маленькую армию репортеров из Гонконга или Шанхая в малайзийскую глубинку. Уже через неделю появилось изрядно историй о бурном детстве Гари и всех драках, в которых он участвовал, прежде чем победил на конкурсе талантов. Разные газеты представили отрывочные «свидетельства» местной молодежи, подтверждавшие, что с ранних лет Гари был неуравновешен и склонен к физическому насилию. «Мы были пацаны лет тринадцати, и как-то раз я его обругал, шутейно, конечно, – рассказывает молодой водитель грузовика с цементного завода. – А он цоп кирпич да хрясь мне в рожу, вот прям сюда!» На фото свидетель показывает скулу и болезненно кривится, словно все произошло только вчера. По неумело высветленным прядям и золотому браслету на запястье в нем, как и во всех прочих, поведавших о скандальной юности Гари, легко распознается шпана из захолустного городка, но это несущественно. Читателей не интересуют случайные персонажи. Шофер водит грузовик, мороженщик торгует мороженым, ну и бог-то с ними. Интересны лишь те, чья жизнь рухнула, ибо из обломков, собранных в руинах, можно соорудить нечто совершенно иное, чего не было и в помине. Вот что постепенно осознаёт Гари.

По полу гостиничного номера разбросаны газеты, он их читает, словно пробиваясь сквозь марево сна, из разрозненных фрагментов его жизни складывается образ наполовину сочиненный, наполовину реальный, в котором ему трудно узнать себя. Такое же чувство возникает, когда он смотрит видеозаписи своих концертов. Гари вспоминает ту давнюю детскую драку с нынешним водителем грузовика. Да, он ударил обидчика, но не кирпичом, а кулаком с зажатым в нем камушком. Кроме того, парень успел уклониться, и смазанный удар не причинил ему вреда, хотя он еще долго лежал на земле, больше ошеломленный самим фактом атаки. Эта первая в жизни Гари настоящая драка придала ему смелости, наделив ощущением своей силы. Он стоял над поверженным противником, друзья которого сгрудились в сторонке. На газетных снимках кое-кого из них можно узнать, хотя с возрастом лица их осунулись и огрубели, и все они рассказывают, что Гари всегда был вооружен чем-нибудь опасным – арматурой или ножом. Вспомнилась брань, которой его поливали эти тринадцатилетние пацаны: пидор, пиздюк, сучий потрох; вспомнилось, как они пинали его, свернувшегося калачиком, и тогда он, схватив маленький камень, хорошенько размахнулся и врезал их вожаку по морде, на которой отразились смятение и оторопь; вспомнились адреналиновая волна, ударившая в голову, и дикое возбуждение, охватившее его, когда неприятель, тихо лязгнув зубами, грохнулся наземь, и еще радостное осознание, что отныне это пьянящее чувство сопроводит всякий его удар или пинок. Однако всего ярче запомнились грусть и пустота после схлынувшей эйфории и понимание, что новообретенный источник восторга не даст ему подлинного удовлетворения, ибо после взлета на головокружительную высоту неизбежно последует крутое пике.

Разумеется, газетчики отыскали его приемного отца – на снимке усохший морщинистый мужичок стоит за решетчатой дверью маленького, неухоженного одноэтажного дома в захудалом районе Кота-Бару. В кадре цементный двор, заржавевший, покореженный руль старого мопеда, груда покрышек, пустая клетка, в которой, видимо, некогда обитали две-три курицы или небольшая собака, и глиняный горшок с травой. Заметка описывает, как сквозь дверные прутья хозяин материт на хоккьене[18] всякого гостя. Он отвык от общества и не привечает незнакомцев. Репортер повествует, как был грубо изгнан стариком, размахивавшим метлой, и ерничает: теперь понятно, откуда у Гари склонность к стычкам. Картина уморительная: дряхлый пенсионер пяти футов росту метлой выгоняет популярного молодого журналиста из своей халупы. Забавная сцена, безусловно, рассмешит читателей. Ох уж эти провинциалы! Да, их жизнь трудна, но вместе с тем (давайте признаем) немного комична, суровое и скудное существование толкает их на странные поступки. По сути, нельзя винить Гари в его несдержанном поведении, ибо корни берут свое. Пусть в двадцать два года он стал суперзвездой и теперь попивает шампанское по тысяче долларов за бутылку, но в душе остался все тем же захолустным бузотером и хулиганом, который никогда не сможет измениться. Вся его жизнь от рождения до сегодняшнего дня – посмешище.

Гари пытается вспомнить, чем лупил его тот плюгавый старик. Ротанговой тростью, сломанной ножкой стола, пластиковым ведром, рваным парусиновым башмаком, куском старой покрышки… да, и древком метлы. В припадке бешенства он хватал первое, что попадалось под руку, но никогда не бил кулаком и даже не отвешивал затрещину, словно опасаясь коснуться приемыша. Гари только-только сравнялось одиннадцать, когда умерла его мать, и он поселился у ее двоюродного брата, костлявого горбуна, который едва мог прокормить себя, не говоря уж о вечно голодном подростке. В свои шестьдесят шесть он еще работал неполный день на городской свалке и, разумеется, ничуть не обрадовался появлению нахлебника. Ничего удивительного и в том, что он, хронический алкоголик, регулярно бил приемыша. Жизнь на безденежье при полном отсутствии перспектив тяжела, но появление в хибаре лишнего рта не такое уж событие, в обнищалых слоях подобное случается сплошь и рядом.

Однако жанр этой истории не драма, но комедия, ибо раскопки жизни нашего героя определенно выявляют нечто забавное. Знакомясь с его историей, читатели ахают, ужасаются и сочувствуют, но вместе с тем усмехаются. Они фыркают, узнав, что на веранде дядюшкиного домика висит календарь с полуголыми девицами, каким одаривают на заправке или в пивной, календарь давно отслужил свой срок, но грязный старикашка его не убирает. Разве не смешно, что этакий дедок пялится на молоденьких баб? Или возьмите интервью друга детства Гари – телезрители просто угорали от его акцента. Когда китайская деревенщина говорит по-английски, все равно получается хоккьен. И я грю, ла, чё ты, грю, прилип, ла, я сам, грю, пустой, усек, нет, ла? Его не любить, ла, он деньга нет, идти красть мобильник, ла, чужой деньга. Раз я сказать, чё ж я-то, ла, не поступать, как лай какау во? И кулак нарваться. Никого не хотим обидеть, но даже когда парень говорит на диалектном китайском, смешанном с малайским, его невозможно слушать без смеха – на каком вообще языке он изъясняется?

После всех этих комических зарисовок из прошлого и недавние выходки Гари кажутся уморительными. Пересмотрите видео драки в элитном шанхайском баре: он еле держится на ногах и машет кулаками, точно пьяница, какого изображают в кино. Когда он срывает со стены деревянную вывеску и раз за разом обрушивает ее на противника, то смотрится злодеем из старого немого фильма или даже персонажем мультика, в котором действующие лица падают с огромной высоты или расплющены в лепешку страшным грузом, а мы только смеемся. В этом сюжете он смахивает на чайку, что лениво клюет дохлого моржа. Вдобавок мелькает вывеска с единственным словом: «Ого!»… «Ого!»… «Ого!»

Да уж, в этой юной жизни есть что-то комичное, хоть нам известны ее печали. Гари уже и сам посмеивается. Перебирая ворох газет и журналов (агент следит за тем, чтобы ему доставляли все до единого печатные отклики, это своего рода наказание за бедлам, в который он втравил компанию), Гари понимает всю нелепость ситуации. Не будь он героем этих историй, он бы жадно следил за публикациями, ибо во всем этом происшествии есть что-то нереальное и просто не верится в возможность подобного идиотизма. Каждый день он бы хватал бульварные газетенки и журналы в цветастых обложках и, усмехаясь, задавался вопросом: как этакая знаменитость может быть столь безмозглой? Наверное, он бы упивался этим чтивом, не воспринимая его всерьез.

Гари посмеивается, когда скачет по телеканалам и видит знакомцев из далекого прошлого. Вон тот тринадцатилетним мальчишкой два года подряд отнимал у него деньги. То была лишь не стоящая внимания мелочь, но парень и его банда все равно ее забирали, пока однажды Гари не столкнул наглеца в ливневую канаву. И вот, извольте, теперь тот выставляет напоказ мясистый нос, якобы сломанный в драке с Гари. На нем униформа ресторана быстрого питания, первой «Кентуккийской жареной курочки», открытой в провинциальном городке. В беседе с репортером он, пытаясь изобразить незажившую душевную травму, щурится и добавляет дрожи голосу, однако не может скрыть радости от того, что кто-то проделал долгий путь из Тайбэя, чтобы задать ему пару вопросов и показать его по телику. На крупном плане он лыбится, рассуждая о «черной душе» Гари, которого все жутко боялись. Обитатель городка на севере Малайзии, он целый день подает клиентам жареных кур и капустный салат, а вечером гоняет на мотороллере в компании своих шпанистых друзей, но сейчас невероятно горд тем, что его физиономия сорок пять секунд помаячит на телеэкране. Он нелеп. От его вида разбирает смех. Обхохочешься.

Вновь на экране дядюшка. Если прежде была комедия, то теперь настоящий фарс. Человек, с которым Гари почти не разговаривал, представлен его приемным отцом. Проживая вместе, они старались встречаться как можно реже. Гари помнит свое безмерное облегчение, когда возвращался в пустое жилище, и помнит гнетущий страх от ночного скрипа решетчатой двери. Нередко он заставал и такую картину: дядя/приемный отец развалился на плетеном пластиковом топчане, из раззявленного рта его тянется нитка засохшей слюны, поблескивая на подбородке, точно морская соль на прибрежных камнях, выпуклый затылок опушен вздыбленными перьями жидких волос, торчащий нос смахивает на черепашью башку. Старик и впрямь походил на черепашку-ниндзя из комиксов. Когда Гари первый раз вышибли из школы (за что именно, уже не помнилось, скорее всего, за курение на перемене), он прекрасно знал, что его ждет по возвращении домой. Приемный папаша отлупил его башмаком, приговаривая, что школа – это зряшная трата денег, пора дармоеду поступить в официанты или грузчики. Дерганые взмахи костлявой руки и впрямь уподобляли его фантастическому мутанту, старой черепашке-ниндзя. Один в номере, Гари барахтается в море комиксных воспоминаний о своем детстве, и его разбирает смех.

Смех сквозь слезы.

Слава богу, в бесконечном утомительном представлении наступает антракт. Звездные теленовости переключаются на другую знаменитость – возрастную поп-певицу, которая на встрече с поклонниками упала в обморок. Ходят слухи, что она беременна. Гари ее знает. Публика считает ее спесивицей, но Гари к ней расположен, он помнит ее доброту в свои первые дни в Тайбэе. Видя его усилия овладеть вокальным и актерским мастерством, она сказала: «Не переживай, в любом случае ты станешь большой звездой, тут без вариантов». – «Ха-ха, – ответил Гари. – Оно мне надо?» – «У тебя нет иного пути».

Они оба любят лапшу под острой мясной подливкой, и в гастрольном туре по Малайзии певица стала завсегдатаем уличных прилавков, желая отведать здешние деликатесы, рекомендованные Гари. В интервью местной прессе она назвала его своим «суррогатным сыном», и Гари, хоть они не настолько близки, ее понял, ибо и сам питал к ней почти сыновьи чувства. Он знал, что певица несчастна, поскольку и вправду беременна от богатого семейного человека, который не бросит жену. В свои сорок шесть она посчитала, что утратила привлекательность, и решилась на пластическую операцию, которая вернет ей былую неотразимость. Возле клиники день и ночь дежурят папарацци, усугубляя ее страдания. Только вот незадача: от ее несчастий Гари немного легче. Пока телевизионщики сосредоточены на горестях певицы, он получает передышку от дурацкого спектакля о своей жизни. Надеяться на долгую паузу не стоит, ибо рано или поздно репортеры, сделав круг, вернутся к нему. Как ни верти, но слава певицы уже погасла, а он пока что суперзвезда. По крайней мере, был ею всего пару дней назад.

Гари выключает телевизор и пялится в погасший экран. Руки чешутся включить его снова. Насмешливая печаль его жизни невыносима, однако стала привычной. Хочется увидеть знакомцев из прошлого и, в свою очередь, посмеяться над ними. Но, устояв перед искушением, Гари запускает компьютер и открывает свою страницу в Фейсбуке, которую ведет его звукозаписывающая фирма. Ему запрещено отвечать поклонникам лично, все его публикации сочинены отделом по связям с общественностью. Я очень сожалею о неловкой ситуации, созданной моим поведением, и глубоко тронут вашей поддержкой, она придает мне сил. Мои беды нас сблизили. Спасибо, спасибо вам.

Ободряющие послания хлынули со всех уголков Азии. Пятнадцати-шестнадцатилетние девушки не желали терять свое божество. Что бы ты ни сделал, я всегда буду любить тебя, потому что ты прекрасной души человек. Гари не мог поступить дурно, его оболгали враги. ВРУНЫ! Гари – безгрешное дитя любовных мечтаний, он жертва! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ГАРИ, ТЫ МОЙ ИДОЛ НАВЕКИ.

Он думал, эти сообщения его обнадежат, но нет. Напротив, они злят. Гари ненавидит своих поклонниц. Они не желают правды, не хотят видеть, насколько он испорчен. Для них он по-прежнему непорочный агнец, который придаст радости их жалким жизням и привнесет смысл в их никчемное существование, хотя в реальности он может вызвать только одно чувство – отвращение. Они противны тем, что нуждаются в нем и требуют обеспечить их мечтами. На это он уже неспособен. Гари закрывает глаза, чужая потребность в нем давит, точно набрякшее недвижимое небо в сезон дождей, готовое его поглотить. Как и все прочие, поклонницы уверены, что вся эта шумиха в прессе и интернете – сфабрикованная чепуха, которую нельзя воспринимать всерьез, и не понимают главного: даже если в этих байках, состряпанных ничтожествами, не имеющими собственной жизни, все искажено и преувеличено, они правдивы в одном: Гари всегда был мерзавцем.

Он садится на пол и разглядывает пестрый ковер из газет и журналов, где в словах и картинках собрана вся его жизнь. В комнате кавардак: разбросанная одежда поникшими водорослями свешивается со стульев и кресел в шелковой обивке, повсюду грязные тарелки и чашки. Номер не убирали три дня. Наверное, продюсер запретил входить к нему. А может, горничные боятся, что их побьют или изнасилуют. Наваливается страшная усталость, но пересечь комнату и залезть в кровать кажется непосильной задачей. Тело ноет, лицо и шея в липкой испарине. Гари ложится прямо на толстый слой газет и журналов и сворачивается калачиком. На каждое его шевеленье печатная продукция отзывается громким шелестом.

В какой-то степени нынешняя взбаламученная и запутанная жизнь Гари, о которой повествуют репортажи, всего-навсего продолжение его прежней взбаламученной и запутанной жизни. Всем нам хочется верить в сказку с добрым концом о деревенском парнишке, который прославился на весь свет, сохранив чистоту и невинность, но природа современного мира такова, что все в нем с первых минут подвержено порче, и Гари лишнее тому подтверждение: чистота и тлен нераздельны, а красота – иной облик разврата. У тщеславия своя цена, и вот сейчас Гари платит по счету. Все большие концерты, включая залы Шанхая и Пекина, отменены, и даже выступления на скромных площадках в Сиане и Фучжоу отложены на неопределенный срок. Один из главных спонсоров уже известил о расторжении контракта стоимостью, по слухам, десять миллионов юаней, со всех рекламных щитов убраны плакаты, на которых улыбающийся Гари держит банку содовой. Следом, конечно, уберут и другие, поскольку алкоголик не может рекламировать напитки из коровьего молока. Никто не даст ему ангажемента, его недолгая карьера, похоже, окончена. Чистота, бывшая его уникальным и вообще-то единственным торговым преимуществом, утрачена, возвращение к прежнему облику абсолютно невозможно. Он вспыхнул, точно мимолетный залп фейерверка, и вот перед нами опять темное ночное небо. Еще вчера миллионы подростков мечтали о его образе жизни, а сегодня он стал предостережением от излишеств современного общества. И что теперь ему делать? Возможно, через пару лет вы обратитесь в агентство недвижимости и Гари окажется вашим риелтором. Вполне вероятно. Однако надо ли нам печалиться? Конечно, нет. Он хотел такую жизнь, не стоит его жалеть. И не нужно горевать о загубленном таланте (еще вопрос, талантлив он или просто хорош собой). На смену ему придут другие, которые точно так же сгинут. Скоро никто о нем и не вспомнит. Оставим же бедолагу в одиночестве, дабы он покойно обозревал свою рухнувшую жизнь. Хотя бы это он заслужил.

8

卷土重来

Поднимайся после всякой неудачи

Ресторан на последнем этаже красивого краснокирпичного здания тридцатых годов на Шаньси Нань Лу был выбран не ею, но Инхой тотчас оценила, насколько он хорош: богатый современный декор со штрихами маскулинности – светлые дубовые полы, кресла бержер, ковры цвета сливы, большие абстрактные картины. Идеальный антураж для первой деловой встречи. Окна от пола до потолка по периметру зала предлагали вид на лабиринт улиц в плотной кайме платанов и офисных зданий, на фоне темного неба сиявших мозаикой огней. В узких улочках с массой дешевых едален, лапшичных и минимаркетов в неоновом зареве змеились автомобильные стоп-сигналы, там и сям темнели щербины, появившиеся после сноса старых домов под будущую застройку.

Угловой столик был неприметен, но не скрыт от зала, как в кабинетах, излюбленных богатыми бизнесменами. Баланс приватности и открытости наделял уютным чувством. Этот человек обладает стилем, подумала Инхой.

Как всегда, она приехала пораньше, чтобы обвыкнуться в новом месте и выглядеть раскрепощенной. Запас времени позволял собраться с мыслями, обдумав первые реплики, которые представят ее остроумной, но уверенной в себе, способной контролировать ситуацию. Чем важнее была встреча, тем раньше она приезжала, и нынче прибыла за полчаса до условленного срока.

Потягивая заказанный коктейль (под названием «Безрассудный»), Инхой достала визитку ожидаемого сотрапезника. Карточка, доставленная курьером вместе с запиской, извещавшей о дате и месте встречи, произвела сильное впечатление. Разумеется, следом по электронной почте поступило краткое сообщение от секретаря, в котором предлагалось обсудить деловое предприятие. В отличие от хамоватых типов, с кем Инхой привыкла иметь дело, этот человек соблюдал все правила хорошего тона. На плотной желтой карточке красной тушью было оттиснуто на английском и китайском имя Уолтер Чао. Никаких титулов, должностей и званий, только телефон и электронный адрес секретаря. Чуть неровные края визитки намекали на ручную работу, и можно было легко вообразить, что ее изготовил искусный флорентийский печатник.

Из кожаной визитницы выпала еще одна карточка, на которой значились имя Джастин Ч. К. Лим и перечень его должностей в семейной корпорации. После той встречи на церемонии награждения Инхой почти не вспоминала о нем, решив навсегда изгнать его из своих мыслей. Она и сама не знала, почему сохранила эту визитку, почему ей не хватило сил оборвать связь с прошлым, выказав свою обычную жесткость. Инхой глянула на непримечательную карточку, отметив ее заурядность. Даже логотип компании – втиснутые в квадрат инициалы деда, КЛХ, – выглядел бездарно, словно был выполнен школьником на уроке рисования. Она много читала и слышала о предпринимательских способностях Джастина Ч. К. Лима, но всегда считала его человеком неинтересным. В своих редких выступлениях он был тяжеловесен, речь его изобиловала банальностями. Вспомнилось давнее, еще в Куала-Лумпуре, обсуждение израильско-палестинского конфликта. Молодые идеалисты спорили горячо. Когда же спрашивали мнение Джастина Ч. К. Лима, он всякий раз отвечал: «Я думаю, любое государство имеет право на мирное существование» либо «Обе стороны приводят веские аргументы, не так ли?» Если от него не отставали, он говорил: «Знаете, в этом я не особо разбираюсь».

Дискуссия та, как и многие другие, проходила в кафе «У Энджи», затесавшемся среди скромных магазинчиков пригорода Таман Тун Доктор Исмаил с его улицами, застроенными симпатичными одинаковыми домами. Инхой открыла это кафе за десять с лишним лет до своего переезда в Шанхай, то было ее первое деловое предприятие, хотя сейчас понятно, что вряд ли оно соответствовало этому статусу. Кафе разместилось неподалеку от городка, в котором Инхой выросла и до сих пор жила, в пятнадцати минутах езды через угодья гольф-клуба, где раньше стеной стояли джунгли. Семья Джастина продала эту землю за несколько лет до азиатского финансового кризиса 97-го года, когда еще был бешеный спрос на недвижимость, и вскоре там появились бархатистое волнообразное поле, спроектированное знаменитым американским гольфистом, клуб в неогреческом стиле и частная дорога под приглядом охранников-непальцев. Конечно, было жаль лишиться густого леса, зато небогатым обитателям красивых окраин стало гораздо проще добираться в центр.

По дороге в кафе Инхой каждый день проезжала мимо небольшого кладбища, где покоилась бабушка Джастина. Участок с семейными захоронениями, исключенный из продажи гольф-клубу, лежал под сенью смоковниц, густые кроны которых служили завесой, оберегающей вычурные надгробия от любопытных взглядов. Иногда Инхой притормаживала, выглядывая следы недавних посещений, но ни разу не видела даже старика-смотрителя или садовника. Однако могилы были ухожены, рощица не замусорена. Все это было в духе семейства Лим – действовать молча, тайком, продуктивно, словно здесь они жили и будут жить всегда. Инхой посмеивалась над маленьким знаком своего все большего вхождения в семью Лим: к прочным отношениям с Дунканом теперь прибавилась и эта ежедневная дань уважения его предкам, словно она уже стала членом семейного клана. Официальной помолвки не было, однако подобный ритуал предвещал бракосочетание в недалеком будущем. Все говорили, они хорошая пара. Правильные корни, правильное образование и все такое прочее. Но они-то знали, что есть еще один важный аспект – правильный характер.

Младший из братьев, Дункан предсказуемо был полной противоположностью Джастина – худенький до субтильности, однако упрямый и норовистый. Он не обладал статью и привлекательностью (в общепринятом понимании) Джастина, но его угловатость вкупе с неизменно взлохмаченной шевелюрой и продуманной небрежностью в одежде выделяли его из толпы. Дункан и Инхой начали встречаться перед самым своим отъездом в Англию, где он поступил в Университетский колледж Лондона, а она – в Лондонскую школу экономики. Дункан изучал философию, социологию и политику – предметы, которые его родители полушутя называли «бесполезными». Молодых людей связывала именно эта бесполезность да еще понимание, что они родом из семей, которые могут позволить себе потворство своим детям, коим предписаны разные роли. Оба знали, что им отведена роль красивой ненадобности.

И потому неустанно доказывали, что они – не просто богатенькие никчемности. Пока их друзья просиживали вечера в студенческом баре, они отправлялись на выступление какого-нибудь неизвестного восточноевропейского писателя по теме вроде «Мысли о красоте в посткоммунистическом раскаянии» или на лекцию о санскритских текстах в Галерее Брунея. Однажды они попали на авторскую читку китайским романистом своего последнего сочинения, в котором было не менее семи сцен анального секса разнополой пары и четыре эпизода садомазохизма, повлекшие горячие дебаты слушателей о существовании в Азии цензуры и ханжества, что, в свою очередь, привело к спору до поздней ночи между Инхой и Дунканом, после чего они сами предались постельным утехам, но в менее разнузданном варианте, нежели упомянутые литературные персонажи, на чем, пофыркивая, сошлись утром.

На втором году учебы они решили вместе записаться на курс политического мышления, который читался в Лондонской школе экономики. На лекциях они держались за руки под столом, формулируя свои взгляды на Милоша, Арона и Сартра, а потом всегда шли в ресторан в Чайнатауне, где ели жареную лапшу и вели споры, отмеченные горячностью под стать их крепнущим отношениям. Дункан, притворяясь циником, утверждал, что индивид необратимо побежден безапелляционной властью, Инхой же, ясноглазая оптимистка, верила в способность человека к духовному возрождению. Искренняя ярость дебатов обладала утешительным свойством – казалось, их страстная тяга друг к другу не иссякнет до самой старости.

На каникулах они, пользуясь Интеррейдом[19], путешествовали, и тяжелые рюкзаки были постоянным напоминанием о независимости и свободе. Отдавая предпочтение молодежным хостелам, пара категорически не селилась в отелях, имевших больше одной звезды, и только однажды, опоздав на пересадку и прибыв в Бордо поздно ночью, за неимением вариантов была вынуждена остановиться в трехзвездочной гостинице, чему Инхой втайне порадовалась, хоть никогда в том не призналась. Повсюду они выискивали интересные авангардистские спектакли или концерты альтернативной музыки и покупали провизию только на местных рынках. Однако к концу учебы они чаще проводили каникулы в Куала-Лумпуре, где Дункан работал в благотворительном фонде для жертв проказы и организовал салон «писателей и мыслителей», собиравшийся раз в неделю. Инхой два дня в неделю волонтерила в приюте для жертв домашнего насилия, в остальное время помогала «Друзьям старого Куала-Лумпура» – обществу, ратовавшему за сохранение исторических зданий.

Простая одежда (джинсы или бриджи, майка с изображением Че Гевары, купленная на развалах в лондонском Кэмдене) и одинаковые стрижки (короткая мальчишеская, с ниспадающей залихватской челкой) превращали их в красивых двойняшек, которым безоговорочно хорошо только в обществе друг друга и которые будут неразлучны во веки веков. Так, во всяком случае, казалось Инхой.

Идея открыть кафе возникла оттого, что литературный салон разросся и стало трудно найти подходящее место для еженедельных собраний. Зачастую к дюжине постоянных участников добавлялись приходящие гости, увеличивая аудиторию до двадцати с лишним человек, каждый из которых желал вслух прочесть свое творение. Встречи проходили на квартирах, однако хотелось иметь такое место, куда можно было бы заглянуть и днем, чтоб поболтать на литературные темы. Пробовали что-нибудь подыскать в окраинном районе Бангсар, но он оттолкнул своей неприкрытой буржуазностью, да еще туда повадились европейцы, считавшие, что общаться с местными – это круто.

И тогда в год окончания учебы Инхой надумала открыть небольшое кафе. Ей четко виделось неброское уютное заведение, в котором подают простые блюда из органических продуктов, выпечку и приличный кофе местных сортов, а вечерами литераторы читают свои произведения и даже, может быть, авторы песен решаются выступить перед понимающей публикой. У Инхой не имелось бизнес-плана, финансовой модели и даже представления, на чем зарабатывать деньги, зато была щедрая ссуда от родителей, которую она клятвенно обещала вернуть, хотя все знали, что при любом раскладе никто ничего не скажет и вся затея будет занесена в графу «жизненный урок».

Понадобилось всего несколько дней, чтобы подыскать идеальный вариант в жилом районе, в то время отнюдь не модном. Помещение, разместившееся между лотерейной лавкой и старой китайской бакалеей, больше года пустовало, а перед тем использовалось как кулинария, торговавшая наси кандар[20], но потом ее владелец, вернувшись с хаджа, утратил интерес к ипостаси ресторатора. Чрезвычайно понравилось именно место: в ряду лавок непримечательного района никак не ожидаешь увидеть кафе, пройдешь и не заметишь. Стало быть, гостями станут лишь те, кто о нем знает. Лучшего нельзя и желать.

По завершении основных ремонтных работ Инхой и Дункан каждый вечер проводили на стройплощадке – скоблили и наващивали потемневшие детали из дерева твердых пород, шпаклевали бетонный пол, смывали цементную пыль со стен. Долго мучились с цветом обоев, но потом решили вообще от них отказаться, посчитав, что серый бетон станет шикарным фоном, выгодно оттеняющим тщательно подобранную мебель (задумывалась искусная мешанина из разномастных столов и стульев в стиле шестидесятых годов, добытых в антикварных лавках, и предметов старой малайзийской обстановки, найденных в бесчисленных кладовых семейства Лим). Спустив тяжелые металлические жалюзи на окнах, они работали в резком свете голых лампочек (бумажные абажуры «ногучи»[21] еще не прибыли), попутно споря, где поставить книжный стеллаж и стойку для газет, усевшись по-турецки на пол, недавно натертый мастикой, они ужинали чхаукуотиу[22], купленной навынос в соседней лавке, палочки их шумно скребли по днищам пенопластовых контейнеров, а ближе к ночи для них, вдоволь наспорившихся и наработавшихся, наступало время плотской любви – опираясь на отполированную столешницу, Инхой тревожилась, что на гладкой поверхности с древесным рисунком останутся следы ее взмокших ладоней. После близости усталый, но слегка успокоившийся Дункан переиначивал фразу словенского философа[23], лекции которого они слушали в Лондоне.

– Знаешь, – говорил он, целуя волосы подруги в пыли и краске, – наши взаимные оскорбления – знак подлинной любви.

– Что ж, изволь, ты – говнюк, – смеялась Инхой, уткнувшись носом в его руки, пропахшие скипидаром.

По стенам они развесили доски с рукописными цитатами любимых европейских мыслителей:

Все великие романы бисексуальны[24].

Вопрос: почему ты плачешь? Ответ: потому что не плачешь ты.

Истинная любовь = взаимные оскорбления.

Им было все равно, оценят ли их затею другие, они знали, что вряд ли кто-нибудь вообще поймет эти изречения или определит их источник. Главное, сами они находили это забавным. Кафе получило название «У Энджи», и вышло это совершенно спонтанно, после недавнего просмотра фильма[25] из разряда «кино такое паршивое, что даже смешное», который понравился Дункану. Уже на середине ленты им стало скучно, и всю вторую половину фильма они украдкой тискались, а потом решили: когда наконец будут жить вместе, то заведут кошку по имени Энджи. Или машину. Или кафе.

Друзья Дункана влюбились в кафе с ходу. Вернее, их друзья. Инхой сознавала, что многих людей в ее жизнь привнес Дункан. Вернее, в их совместную жизнь. Не одну ее привлекали его купаж беззаботности и ума, изящная худоба и наплевательское отношение ко всему на свете в сочетании с тенями под глазами и очаровательно всклокоченной шевелюрой. Стоя за прилавком, Инхой притворялась, будто подбивает суммы на кассовом аппарате, который до конца так и не освоила, а сама наблюдала за Дунканом, раскинувшимся на протертой софе якобы от Алвара Аалто[26] в окружении преданных апостолов, преимущественно юных и женского пола. Обычно роль оратора он отводил другим, сам же смотрел в пространство или прикрывал глаза, словно размышляя о чем-то совершенно постороннем, но в самый разгар ожесточенных дебатов вдруг начинал говорить, и тогда все мгновенно смолкали. Его короткие реплики, емкие, оригинальные и всегда дерзкие, зачастую порождали рябь смущенного смеха. В половине десятого вечера Инхой приспускала жалюзи и, заперев дверь, открывала бутылку каберне-совиньон. В кафе оставались только немногие близкие друзья (их близкие друзья), беседа с которыми продолжалась до утра, когда уже слышался призыв к фаджру[27], доносившийся с минарета близстоящей мечети. Порой Инхой укладывалась на софу и, пристроив голову на колени Дункану, дремала под звук его голоса.

Казалось, подобные вечера сгодились бы на долгие-долгие годы, а то и вечность.

А вот в делах было не все так гладко. Инхой сражалась с учетом, нераспознаваемым дебетом-кредитом, неиссякаемым потоком счетов от поставщиков, которые забывала оплатить или вообще теряла, однако гордость не позволяла ей нанять бухгалтера. Она ведь затеяла самостоятельное предприятие, чтобы доказать свою небесполезность. Однажды Инхой радостно взялась за подготовку вечера по случаю выхода в свет нового поэтического сборника одного из друзей Дункана. Прием удался на славу, чтение стихов перемежалось душевными песнями под аккомпанемент фолк-гитары в исполнении автора, чьи изобиловавшие сленгом тексты повествовали о городской миграции и одиночестве. Наутро Инхой сообразила, что не установила цену еды и напитков, и застолье за счет заведения оставило ее с огромным долгом. Уборщицы-индонезийки запаздывали, кафе провоняло стоялым запахом пива, пол был усыпан окурками, вдобавок кто-то случайно выдернул из розетки штепсель холодильника, и домашнее мороженое с кокосовой стружкой, обошедшееся в несколько сотен ринггитов[28], превратилось в месиво.

– Ну чего ты брюзжишь, милая? – Дункан обнял ее за плечи. – Больше не устраивай посиделки для наших друзей, коли не хочешь. Никто тебя не заставляет.

– Дело не в том. – Инхой отбросила его руку. – Просто кафе – это еще и коммерческое заведение, а не только место встречи твоих друзей.

– Ага, теперь они лишь мои друзья. Ладно, будь по-твоему. Никто не просил тебя затевать этот вечер.

Он вставил в магнитофон кассету Тома Уэйтса[29], и через дорогие немецкие динамики захрипел голос: «Пятнадцать футов снега, холоднее, чем зад землекопа, холоднее, чем зад землекопа…»

– Кстати, среди вчерашних гостей была Жожо. Она издатель, ты могла взять деньги с нее, раз уж это столь важно.

– Деньги тут ни при чем. – Инхой уставилась на гору засохших канапе с креветками в соусе самбал, которые кто-то вывалил на диван.

– Я понимаю, речь о независимости, твоей значимости и прочей ерунде. – Смахнув бутерброды на пол, Дункан улегся на софу. – Слушай, коль стало туго, почему не попросишь отца немного помочь? Надо реально смотреть на вещи. Твой старик сейчас на коне, всем известно, что он получил долю в крупной нефтяной концессии на севере Тренгану[30].

– Да пошел ты! – Инхой сообразила, что влажной тряпкой протирает и без того чистую стойку, за которой простояла весь вечер, не позволив ее загадить. – Как у тебя язык поворачивается такое говорить? Это, блин, богатство прет из тебя. Говорю же, деньги ни при чем.

– Ну да. А что при чем? – Дункан притоптывал в такт музыке.

Инхой глянула на него и, боясь расплакаться, отвернулась.

– Никто даже спасибо не сказал.

Дункан молчал, дожидаясь, видимо, ее слез. Но потом встал у нее за спиной и, обвив руками, притянул к себе.

– Успокойся, глупенькая, – прошептал он. – Всем известно, что кафе существует только благодаря тебе. И все тебя любят, это уж само собой. Все мы счастливы и очень тебе признательны. Что бы мы без тебя делали? Где еще приткнуться? Нам бы крышка. Здесь так здорово лишь твоими усилиями. Все это ценят. Уж я-то особенно. Особенно я.

Инхой кивнула, чувствуя его теплое дыхание на своей шее. Пока ему здесь так хорошо, она не закроет кафе, чего бы это ни стоило. Они обнялись, молча слушая музыку, звучавшую в пустом зале: «…повезло найти того, с кем тебе не страшно…»[31]

– Гад, ты нарочно поставил эту песню! – улыбнулась Инхой.

– Нет, случайно. Она маленько грустная.

«…Мы были молоды и глупы, но теперь повзрослели…»

– Кстати, та нефтяная фигня, о которой ты сказал, не в Тренгану, а в Келантане.

– Один хрен. – Дункан ее поцеловал. – Я знаю, что где-то на севере. А там все едино – красота и глушь.

На следующей неделе он, ничего ей не сказав, погасил все основные долги и кредиты, расквитался с поставщиками и положил изрядную сумму на счет кафе. В ответ на благодарность Дункан отмахнулся – мол, ерунда, оплата проведена через одну из семейных компаний. Вообще-то все это устроил Джастин, сказал он, занимая свою обычную позицию на низкой серой софе. «Только не спрашивай о деталях, в этом я не разбираюсь. Подумаешь, это всего лишь деньги, и только».

Инхой была растрогана не столько щедростью, сколько основательностью этого жеста, говорившего о перспективе долгосрочных отношений и планах на совместное будущее. Не имело значения, что семья Лим даже не заметит исчезновения такой суммы, родители Инхой, скажем прямо, тоже могли бы помочь, пусть и не с этакой легкостью. Главное, быстрота, с какой действовал Дункан. Сохраняя обычную беспечность, он озаботился тем, чтобы кафе, а с ним и Инхой остались на плаву.

Это всего лишь деньги, и только.

* * *

Он не виноват.

Всему виной ее отец, ввергший их в неприятности.

Нет, он ни при чем, теперь он покойник.

Сумбур мыслей, что вертятся, сшибаясь друг с другом.

Это всего лишь деньги.

Минуло полтора года, как Дункан порвал с ней, но она вспоминала о нем по тысяче раз на дню, безуспешно пытаясь найти логику в его решении. Десятки доводов перечеркивали друг друга, ничего не объясняя. Дункан не отвечал на ее звонки и просьбы о встрече. Инхой передавала сообщения через его друзей (теперь стало ясно, что они лишь его друзья), но, похоже, ни одно не дошло до адресата. Вскоре уже никто из знакомых не заходил в кафе, вестников не осталось. Даже когда появился Джастин, посланный объяснить причину разрыва, она ничего не поняла. Гонец выступил в своей обычной вроде бы ясной манере, не позволявшей постичь смысл сказанного. Инхой должна уяснить, что дело вовсе не в ней. Просто семья обязана думать о благополучии своих детей и своем собственном. Решение далось нелегко. Возникли сложности из-за нынешнего положения семьи Инхой и печального происшествия с ее отцом.

– Какого еще «печального происшествия»?

– Я имею в виду нехорошую огласку. Весь этот… скандал.

Произнеся «скандал», Джастин усмехнулся, будто слово это все проясняло. Когда, уходя, он обернулся, усмешка еще не исчезла. Так улыбаются люди, не зная, что еще сказать, поскольку данное событие их ничуть не трогает, у них есть дела поважнее. Оставшись одна, Инхой оглядела внезапно опрятное кафе, замершее, как ее жизнь, – столы и собранные в пирамиду стулья сдвинуты к стене; музыкальный автомат, купленный с бухты-барахты, темен и тих; с потолка свисают голые лампочки, ибо дизайнерские абажуры проданы, чтобы оплатить счет за электричество; дверца пустого холодильника открыта; на цементном полу, который когда-то шлифовали они с Дунканом, подсыхающая лужица от растаявшего льда. Единственные вещи, оставшиеся на своих местах, – низкая серая софа, на которой в течение почти двух лет каждый вечер растягивался Дункан, и доски с цитатами, так и висевшие на стенах. Истинная любовь = взаимные оскорбления.

Инхой мысленно произнесла слово «скандал», аукнувшееся гулким эхом. Плохое слово, оно не дает ответа.

Выходит, дело в деньгах. У Дункана с Джастином их было и есть навалом, она же без гроша. Значит, причина – деньги.

Прознав о закрытии кафе, никто не удивится. Дело обычное, одно заведение открывается, другое прекращает деятельность, скажут люди и, хмыкнув, тихонько добавят: девчонка ни черта не смыслит в бизнесе. Богатенькая вертихвостка, она думала, что папашины денежки никогда не закончатся. Ан вон как. Да еще парень ее бросил. И поделом. Нефиг задаваться. Какой там бизнес, она же дура набитая.

* * *

Прошло уже десять минут сверх условленного часа. Скверный знак. До сих пор этот человек проявлял себя только с хорошей стороны, демонстрируя идеальные манеры. Уолтер Чао. Даже имя его обладало элегантным стилем, сохранявшим старосветскую учтивость и сдержанный шик в мире, неумолимо захваченном бетоном и сталью, яркими огнями и ночными увеселениями жизни на бегу, ставшей уже привычной. Инхой проверила телефон – никаких сообщений. Продинамили ее, что ли? Может, послать эсэмэску, чтобы самой оставить его в дураках? Мол, неважно себя чувствую, вынуждена уйти. Но тогда не узнаешь о его предложении и, возможно, упустишь главный шанс в жизни. Господи, она же не на свидание пришла, на деловую встречу. И все же как-то оно унизительно. Инхой уже начала мысленно составлять сообщение: «Прошу прощения, я, похоже, чем-то отравилась за обедом…» – но увидела поспешавшего к ней метрдотеля.

– Господин Чао уже поднимается в лифте. Он извиняется за опоздание. Минут десять назад он звонил, оставил сообщение, но я захлопотался и не увидел. Прошу вас, не выдавайте меня. Нынче так много гостей, я недоглядел.

Инхой посмотрела на часы: одиннадцать минут девятого.

– Ничего страшного, – кивнула она.

– Благодарю вас, мадам.

Шаблонный французский акцент метрдотеля выглядел забавным и милым. Вечер обещал быть приятным.

Инхой притворилась, будто изучает меню, а сама украдкой разглядывала входящих гостей, пытаясь определить, кто из них Уолтер Чао. Возле гардероба столпился выводок хорошо одетых мужчин, передававших верблюжьего цвета пальто девушкам в черных брючных костюмах. Арабского вида кавалер и его китайская спутница терпеливо ждали своей очереди. Возникший метрдотель вежливо, но решительно расчистил путь к вешалке. За его спиной мелькнули светло-серый пиджак и небесно-голубая рубашка. Когда метрдотель, точно головной мотоциклист в полицейской кавалькаде, направился к столику Инхой, она сделала вид, будто погрузилась в изучение многостраничного меню. Затем подняла взгляд на метрдотеля, склонившегося в полупоклоне, и Уолтера Чао, которому, встав, подала руку, отметив его в меру крепкое рукопожатие.

– Прошу извинить за опоздание, – сказал он, глядя ей в глаза. – Обычная отговорка – пробки. Я прощен?

– Пробки – часть шанхайской жизни. Пустячные по сравнению с Пекином. Не переживайте, вы почти не опоздали.

Чао опустился на стул, подвинутый ему метрдотелем.

– Вы очень снисходительны. Я сам не терплю опозданий.

Он открыл меню, пробежал по нему взглядом и отложил в сторону. Невысокий, ростом примерно с Инхой, пять футов и пять-шесть дюймов, он тем не менее выглядел внушительно, когда, опершись локтями о стол, чуть подался вперед, словно приглашая к большей доверительности.

Появился официант с ведерком, где во льду стояла бутылка шампанского. Он показал этикетку Чао, тот, едва покосившись, кивнул и вернул пристальный взгляд на Инхой. Красавцем в общепринятом понимании его не назовешь, однако Инхой охватило смущение сродни той смешанной с восторгом робости, какую она испытывала, когда с ней, школьницей, заговаривали крутые симпатичные парни, жившие по соседству. Сейчас это чувство казалось абсолютно чужеродным, из иной поры ее жизни.

Инхой посмотрела на пузатую бутылку с незнакомой этикеткой – это было нечто другое, отличное от модной марки, излюбленной бандитствующими рэперами и вульгарными наследницами, но скромно шикарное.

– Розовое шампанское, я уже сто лет его не пила, – сказала она.

– Мне больше нравится отмечать начало всякого нового проекта, нежели дожидаться его завершения. Тем самым я предвкушаю успех. Не понимаю тех, кто празднует лишь окончание дела. Прошу вас, скажите, если вы не любите это вино. Можно заказать что-нибудь другое. Или даже просто апельсиновый сок, если нынче вы не расположены к шампанскому.

– Нет-нет! – Инхой подняла бокал. – К шампанскому я расположена всегда.

– Рад это слышать. – Уолтер Чао отсалютовал бокалом. – У меня такое чувство, что мы с вами поладим. Прослышав о вас и почитав посвященные вам статьи в деловых журналах, я сказал себе: вот наконец появилась значительная личность. Ваше здоровье.

Вечернее небо налилось тусклым пурпурным светом, городские огни разгоняли тьму. Инхой порадовалась, что пришла загодя и успела освоиться с обстановкой. Она понимала, что за ней исподволь наблюдают и дают ей оценку.

– Что вы закажете? – спросила Инхой. – У меня тут преимущество, я пришла чуть раньше и уже сделала выбор.

– Отлично. Здесь я всегда заказываю одно и то же. Но что именно – не скажу, чтобы не влиять на ваше решение.

Чао смахнул невидимую соринку с лацкана, и Инхой отметила безупречное качество гладкой матовой ткани его пиджака. Когда Уолтер чуть наклонил голову, стало видно, что у него слегка кривой кончик носа; на протяжении вечера Инхой то и дело подмечала этот крохотный изъян, портивший ухоженное лицо собеседника.

– Прежде чем закажем еду, я предлагаю недолго поговорить о деле, – сказал Чао. – А потом забудем о нем и станем получать удовольствие от вечера – поболтаем о жизни, побольше узнаем друг о друге, как обычно поступают люди на первой встрече. Что скажете?

– Идея превосходная. Только, прошу вас, не затягивайте, потому что я умираю от голода. И от любопытства тоже.

Чао рассмеялся, и морщины на его лице стали резче, старя его. Инхой полагала, что они ровесники, но теперь видела, что он старше и кожа его задубела под солнцем (было легко представить, как этот крепко сбитый смуглый мужчина, облаченный в «бермуды» и отутюженную рубашку с короткими рукавами, проводит отпуск на Французской Ривьере или пляже Панси на Пхукете).

– Я думаю, вы меня погуглили, поэтому нет нужды вдаваться в мою биографию.

– Вообще-то нет, – солгала Инхой (к ее досаде, она целый час бесплодно рыскала в интернете, пытаясь составить портрет этого человека, и даже звонила знакомым в разных частях Юго-Восточной Азии – может, им что-то о нем известно). – Но я имею общее представление о вашей деятельности. Она весьма впечатляет. Конечно, я кое-что знала о ваших проектах, особенно в Малайзии, только не связывала их с вами. В смысле, я не думала, что именно вы их автор. – Она пригубила шампанское, посмотрела Чао в глаза и еще раз солгала: – Но ваше имя мне было знакомо.

Чао пожал плечами:

– Слава для меня ничто. Прошлое есть прошлое, важно, каков твой следующий шаг.

– Я совершенно согласна. – Инхой подтолкнула к нему мисочку с оливками. – И какой же это шаг?

– А это зависит от того, как пройдет наш ужин.

– Понятно.

Чао развернул салфетку на коленях.

– Позвольте задать вопрос. Когда вы допоздна работаете над каким-нибудь проектом и в конце шестнадцатичасового рабочего дня, вконец измотанная, клянете себя – мол, на черта мне все это сдалось, о чем вы думаете? В смысле, что вами движет? Чего вы надеетесь достичь, работая изо дня в день, улыбаясь противным вам людям, утопая в отчетности, встречаясь с нудными банкирами и счетоводами? Чего вы добиваетесь? Денег?

– Нет. И – да. Никто не стремится к бедности. Но дело не только в деньгах.

– А в чем?

– Честно говоря, не знаю.

– Так я вам скажу: в уважении. Деньги – тоннель к уважению. Чем вы богаче, тем больше вас уважают.

Инхой поежилась.

– Не уверена, что все так просто.

– Вы знаете, что так оно и есть, – улыбнулся Чао. – Позвольте же рассказать, как я собираюсь помочь вам обрести огромное уважение. Громадные горы уважения.

Случай из практики в сфере недвижимости

Я много раз говорил, что анализ реальных ситуаций – лучший способ отточить свои деловые навыки. Рассматривая следующий пример, обратите особое внимание на взлеты и просчеты человеческого суждения.

В 1981-м мой отец купил заброшенное здание в Кота-Бару, уплатив за него тридцать тысяч ринггитов. Местные жители сочли бы цену смешной, даже в те дни это была небольшая сумма, однако в нее входили все скудные отцовские накопления и значительные ссуды от доброжелательных друзей и родственников, поверивших, что на сей раз отец добьется успеха и вернет долг с процентами. Они полагали, что не просто дают ему взаймы, но делают хорошее вложение, и только меня терзали сомнения. Хотя отец еще не превратился в завзятого игромана, я понимал, что безрассудные фантазии уже стали его пристрастием и ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Она закончится провалом, как все другие его начинания, триумфального выхода на поклон не будет. Наша жизнь порознь представляла все это столь же ясным, каким видится солнечное утро после дождливой ночи.

Я получил письмо, в котором отец просил меня приехать первым же автобусом, дабы поселиться в его новом жилище, нашем новом доме. Если помните, в то время я обитал на крайнем юге Джохора у своей двоюродной бабушки и только что поступил, к ее большой радости, в техникум, где обучался на электромонтера. Это было пределом ее мечтаний, ибо, напомню, никому с моим происхождением не светило величие. Отцовское послание оказалось коротким, но веселым. Я глянул на адрес здания, ставшего одновременно жилищем и деловым предприятием, которое наконец-то нас воссоединит и, принося солидный доход, позволит отцу безбедно прожить его последние годы, а меня, возможно, обеспечит наследством. Название показалось странно знакомым, однако я не сразу его распознал.

Примерно в конце шестидесятых годов у нас пронесся слух об открытии богатейших морских нефтяных месторождений, и отель «Токио» был построен в ожидании наплыва неквалифицированной рабочей силы, которая так и не появилась. Строение было чисто функциональным: трехэтажная бетонная коробка с маленькими окнами и плоской крышей, на которой скапливалась дождевая вода, служа рассадником москитов, а дырявые водосточные трубы способствовали зарастанию фасада черным мхом. Слухи о месторождениях не подтвердились, отель быстро обветшал и вдобавок обзавелся дурной славой. В нем ошивались китаянки, да еще тайки, сопровождавшие коммивояжеров. Расхожая байка (может, выдумка, но кто знает?) гласила, что номера сдавались строго на час и в каждой комнате имелся таймер, включавшийся с открыванием двери и подававший сигнал по истечении шестидесяти минут. Говорят, в номерах действовали только эти таймеры, а обесточенные розетки превращали чайники и настольные вентиляторы в ненужный реквизит. Потолочные вентиляторы иногда шевелились, но так лениво, что не порождали и дуновения. Взмокших клиентов ждал час в духоте.

Подробности я узнал от ребят постарше, уверявших, что они наведывались в тот отель. По их словам, тонкие перегородки позволяли слышать все, что происходит в соседнем номере, а радио, всегда включенное, чтобы заглушить стоны и пыхтенье, передавало спектакли, тайские новости и спортивные репортажи. Однако некоторые шумы были нераспознаваемы – например, нечто вроде шлепков по голой плоти, ритмичных, словно метроном, или звук, похожий на скрежет кокоса о терку либо вибрацию зубного бора с резиновой насадкой. А еще из-за стен доносились такие словечки, какие вряд ли услышишь в телепрограммах или даже от злодеев в голливудских фильмах. Один парень клялся, что слышал потусторонние голоса, а другой будто бы узнал интонации своего папаши.

В середине семидесятых годов отель подвергся рейдам полиции нравов, сперва разовым, потом ежемесячным. Там вылавливали девиц с городских окраин, часть которых уже перешла в разряд профессионалок. Никто особенно не переживал, когда стало ясно, что заведение вот-вот закроют. Давно утратившее экзотическую привлекательность, оно превратилось в мерзкую развалюху. Все думали, здание снесут, ан нет. Надежды на нефтяные месторождения не оправдались, и у города не было денег на уничтожение этакой пакости.

Заброшенный отель стал пристанищем местных наркоманов, число которых росло благодаря доступности бирманского героина, просачивавшегося через границу в районах Хат Яй и Сонгкхла. Созревающие подростки, в былые времена здесь колесившие на великах, надеясь хоть мельком увидеть полуодетую девицу, теперь избегали сие злокачественное место, усыпанное шприцами и битым стеклом. Улица, что вела к отелю, некогда одна из самых оживленных в городе, тоже постепенно пришла в упадок, железные шторы на немногочисленных сохранившихся магазинах почти всегда были спущены. Все заведения перебрались на другой край города, ближе к рыночной площади, по вечерам овеваемой живительным морским бризом и озаренной неоновыми огнями, где разместились современные универмаги и торговавшие снедью прилавки. Контраст разительный. Кто же захочет наведаться в прибрежный район, где неистребимое болотное зловоние, засилье москитов, а дороги размыты паводками? К центру города теперь вели иные магистрали, а здесь улицы заросли сорняками, просветы меж домами заполонили деревца.

С коммерческой, да и бытовой точки зрения обветшалый отель в умирающем городском районе не представлял никакого интереса. Всякий здравомыслящий предприниматель отшатнулся бы от него, всякое руководство по бизнесу остерегло бы с ним связываться. Но вот тогда-то мой отец и приобрел отель «Токио».

9

见利忘义

Преследуй свою цель, забудь о добродетели

В тот день душа Фиби полнилась хорошими предчувствиями. Облик ее соответствовал правилам моды, подсмотренным у шанхайских женщин, – громадные солнечные очки, огромная дамская сумка. Новое отношение к жизни, которое она в себе развивала, наделяло чудесной самоуверенностью.

Фиби уже поняла, что произвела впечатление на мужчину, с которым только что увиделась. Взгляд его обшаривал ее формы в облегающем платье, он даже не пытался скрыть, что хочет ее.

Вот и славно, думала Фиби.

Холодало, и дневной свет был уже не столь ярок, однако все равно необходимо выглядеть гламурно, словно на светском рауте, поскольку именно так подавали себя стильные дамы, то есть идеал, к которому она стремилась, встречая его на улицах Синьтяньди, рекламных щитах и в журналах. И вот нынче, договорившись выпить кофе с мужчиной, с которым познакомилась в интернете, Фиби чувствовала, что наконец-то достигла нужного уровня изысканности. Теперь ее жизнь определенно изменится к лучшему.

* * *

Пару недель она обдумывала новый подход к поиску мужчины, то бишь ключа к успеху в Шанхае. На изучение различных способов достижения этой цели ушло немало времени и денег. Поначалу Фиби проводила вечера в барах, где, как известно, завязываются знакомства. В одном заведении в Хунцяо, излюбленном, по слухам, у иностранцев, она увидела местных женщин, одетых в провокационно открытые обтягивающие платья, что шло вразрез с пресловутой благонравной скромностью китаянок в одежде. До сей поры Фиби думала, что миловидная девушка привлекательна очаровательным целомудрием, но теперь поняла свою ошибку. Это устаревшее мнение надлежало изменить в корне. Черное атласное платье с длинным рукавом и кружевной вставкой на груди, приберегаемое специально для выходов в свет, теперь казалось ей унылым и чрезмерно скромным. Раньше она находила его обольстительным, а сейчас платье заставляло себя чувствовать замужней мусульманкой, закутанной от чужих взглядов.

Фиби наблюдала за девушкой у барной стойки, флиртовавшей с компанией американцев. Парни смеялись, трогали ее за руки, касались обнаженного плеча. Пиво «Будвайзер» они пили прямо из бутылок, которыми громко чокались, отпуская шутки. В отраженном свете неоновых ламп под стеклянной столешницей лица девушки и мужчин были нереально ярки, как в старом кино. Девушка была в туфлях на невероятно высоких каблуках, отчего ноги ее с рельефными икрами казались длинными и мускулистыми, как у африканской воительницы. Она раздала парням свои визитки, их заметно впечатлившие. Вскоре девушка и один из парней, взявшись под ручку, точно давние влюбленные, покинули бар.

Когда компания возле стойки рассосалась, Фиби заметила на полу упавшую визитку. На ней значились имя и род занятий: «Постельные принадлежности». Адреса не было, только название мессенджера для обмена сообщениями и номер мобильного телефона. Возможно, девушка проститутка, подумала Фиби, из тех, кого называют куайцань, «дешевая скороспелка». Однако нынче она подцепила парня, который завтра может стать ее постоянным мужчиной, а чуть позже и мужем. Все проблемы будут решены, и этот ее выход на охоту в баре окажется последним. А все потому, что не побоялась надеть короткую юбку и топ, подчеркивающий ее слишком худое тело.

В «Журнале тайного “Я”» Фиби записала принятые решения:

Надо изменить свой облик, не бояться выглядеть шлюхой.

Следить за фигурой, полнота недопустима.

Пять часов сна вполне достаточно.

Надо постоянно работать над собой, практиковать свой английский.

Она купила книжки по самосовершенствованию, дешевые пиратские перепечатки, продававшиеся на развале у входа в метро на Тяньтун Лу. Одна называлась «Улучши себя», другая, оказавшаяся гораздо полезнее, – «Отчего мужчинам нравятся стервы». Из нее Фиби сделала выписки:

Используй мужчин, как они используют тебя.

Врать мужчине, дабы получить желаемое, не грешно.

Не прилипай к одному мужчине.

Твоя мать себя блюла, и что в результате?

Гляди не состарься в ожидании.

Фиби опять подолгу торчала в интернете, но теперь действовала обдуманно. Так-то оно лучше, когда вокруг полно мужиков. На своей странице она выложила новые фото в нарядах, тщательно отобранных на толкучке в Ципу Лу, неподалеку от ее жилья. Идти на барахолку не хотелось из-за толпы бедняков, напоминавших об ее собственной отчаянной ситуации, но Фиби себя уговорила: так будет не всегда. На новых снимках она копировала позы девушек, подсмотренные в интернете: поворот в три четверти, плечо чуть приподнято, накрашенные губы слегка надуты, дразнящий взгляд направлен в объектив. Фиби считала, что теперь выглядит гораздо соблазнительнее, чем на старом фото, сделанном в парке Гуанчжоу. Будь она мужчиной, непременно запала бы на такую чувственную девушку. Фиби хотела удалить старую фотографию, но потом, сама не зная почему, оставила, только переместила в конец альбома, где ее вряд ли кто заметит.

Следуя своим новым правилам, она была очень разборчива и общалась только с теми мужчинами, кто соответствовал ее критериям. Прибегнув к коротким предложениям и одиночным словам, скрывавшим, что она не умеет печатать так же быстро, как образованные мужчины, которые ее интересуют, Фиби освоила искусство одновременной беседы с тремя, четырьмя и даже пятью кандидатами. «Неужели?» «Потрясающе». «Круто». «Ха-ха». «Да ладно». «Пока-пока». Одиночных слов вполне хватало для долгого разговора. Мужчины не любят слушать, они предпочитают говорить. Это облегчало задачу.

В беседе с каждым кандидатом Фиби представляла то, на что уже решилась. Что она сделает этому мужчине. Что он сделает с ней. Чем чаще она это воображала, тем менее гадким оно казалось. Страх понемногу исчезал. Она сможет. Надо.

* * *

Едва переступив порог кафе «Кофейное зерно и чайный лист» на Уцзян Лу, Фиби почувствовала, что ее яркий стильный облик привлекает внимание. Подростки и парни, оторвавшись от ноутбуков, провожали ее похотливыми взглядами, тогда как женщины посматривали с завистью. Длинное красное пальто с отворотами из искусственного меха, безусловно, впечатляло. Из-за столика в дальнем конце зала, где ничто не мешало бы разговору, поднялся мужчина. Он был симпатичнее и моложе, чем ожидалось. Похоже, она правильно выбрала цель.

Это было третье свидание по знакомству в интернете. Первый кандидат оказался на двадцать лет старше, чем на фото, второй заметно хромал после недавней автоаварии, потребовавшей дорогостоящего лечения и пробившей брешь в его финансах. В обоих случаях Фиби быстро ушла, сославшись на расстройство желудка. Плевать, если мужчина сочтет тебя сукой. Прежде чем сговориться о свидании с третьим кандидатом, Фиби засыпала его разными вопросами и просьбами о фотографиях, дабы получить представление о его жизни. Он прислал свой снимок на общем плане, что не позволило определить, какого он роста, и толком разглядеть его лицо, скрытое большими солнечными очками. Однако на снимке присутствовали важные детали вроде красивой машины, кожаных туфель английской модели и айфона. Все это имело большое значение. А теперь еще приятный бонус – кандидат недурен собой.

– Здравствуйте, рад встрече, – сказал он и назвался именем, которое показалось вымышленным. Представляясь, парень чуть замешкался, словно не вполне его отрепетировал. Такое Фиби просекала сразу, ее не проведешь.

– Очень приятно. Простите, я не расслышала вашего имени, музыка грохочет…

– Сунь Сян, – повторил он уже увереннее и очаровательно улыбнулся, открыв ровные зубы, свидетельствовавшие о достатке кальция в детстве. Парень был хорошо сложен и ростом не менее пяти футов одиннадцати дюймов.

Фиби села за столик, не снимая темных очков. Так она поступала и на прежних свиданиях, добавляя себе загадочности. Сумку не опустила на пол и не повесила на подлокотник удобного кресла, но положила перед собой на столик, на виду у собеседника. Разумеется, это была подделка, но превосходного качества и стоила кучу денег. Нынче первоклассная фальшивка была дорога и в большом дефиците, поскольку европейцы давили на китайское правительство, требуя запретить производство подделок. Об этом поведал продавец, оправдывая цену в тысячу куай[32]. Сперва Фиби опешила: стоимость сумки была почти в пять раз выше той, точно такой же фирмы, что она купила на рынке в Гуанчжоу. Но потом вспомнила, что в Шанхае все роскошнее и дороже.

– Сунь Сян, вы местный? – спросила Фиби, уловив шанхайский выговор своего собеседника. Она легко подмечала мелкие детали, обмануть ее было непросто.

– Да, здесь я родился и вырос. А вы?

Фиби сняла очки, чувствуя, что посетители кафе все еще ее рассматривают.

– Ответить сложно. Я много поездила, в основном за границей. Но родители мои из провинции Гуандун.

– За границей? Как интересно! – Сунь Сян уставился на ее открытые колени. – Извините, просто я… очень нервничаю.

– Почему? – Фиби беспричинно поправила сумку.

Взгляд парня проследовал за ее рукой и остался на сумке. Наверняка оценивает отменное качество кожаной ручки.

– Потому что я редко хожу на свидания. По правде, это мое первое. В интернете я много общался с девушками, только боялся с кем-нибудь встретиться. Но вы показались мне очень… интересной.

– Вот как?

– Да. И потом, вы такая красивая. Наверное, поэтому я волнуюсь. В жизни вы еще лучше, чем на фото.

Фиби рассмеялась, постаравшись, чтобы смех вышел мелодичным, сродни тихому фортепианному наигрышу, услышав который в холле дорогого отеля наполняешься радостью.

– И ваше чувство стиля безукоризненно, – продолжал он. Потом быстро огляделся и, уставившись на свои руки, тихо добавил: – У вас такое короткое платье.

Фиби слегка подтянула подол к коленям, изображая стыдливость. Мини ничуть не смущало ее, оно было частью плана.

– Вы угостите меня кофе или здешнее меню состоит лишь из ваших комплиментов?

– Ох, простите мою оплошность. Сегодня я сам не свой. И впрямь сильно волнуюсь. Так глупо с моей стороны. Обычно я в себе вполне уверен. Я не вру, честное слово.

Фиби опять рассмеялась.

– Молодые люди в наши дни переживают из-за всякой чепухи.

– Что бы вы хотели?

– Макиато. – Фиби с удовольствием продемонстрировала свой английский, который явно произвел впечатление. – Что закажете вы? Латте?

– Чай. «Лунцзин», если у них есть. Я скучно традиционен, так и не пристрастился к кофе.

Сунь Сян достал из внутреннего кармана пиджака продолговатый бумажник, толстый от кредиток. Фиби сделала вид, будто не заметила, откуда он появился и чем наполнен.

– Пожалуйста, повторите название кофе. Я ужасно бестолковый, даже слов таких не знаю.

Парень отошел к стойке, а у Фиби начало складываться представление о нем, ускользавшее во время онлайн-чатов с ним. В Сети он казался более уверенным и дерзким, отпускал остроты и прямо высказывался по самым разным вопросам вроде возмутительных шанхайских цен на недвижимость, политических событий и цензуры в интернете. Складывался образ бизнесмена, смелость которого держится на его умении зарабатывать деньги, возможно, он старше, чем говорит о себе, и, наверное, женат, но не прочь сблизиться с ней, а потом и воспользоваться. Это не пугало. Он прекрасно вписывался в ее собственные планы. Не сообразит, что с ним встречаются только ради его денег, либо поймет это слишком поздно, когда, проснувшись поутру, не обнаружит своего бумажника. Еще вариант: распалить его до крайности и потребовать, чтобы сперва дал денег. Мужчина готов на что угодно, когда достигнет определенной точки сексуального возбуждения. Она может найти номер его жены в мобильнике и пригрозить: мол, номер его телефона известен, и супруга непременного узнает о гнусных шалостях своего благоверного. Однако воспитанный и робкий парень, о свидании с кем когда-то мечталось, оказался полной противоположностью воротиле высокого полета, за которым велась охота. В хороших джинсах, отличных кожаных туфлях, украшенных бахромой, и очках без оправы он выглядел нервным студентом, хотя ему, наверное, за тридцать. Честно говоря, от такого не потеряешь голову, забыв обо всем на свете, он наглядный пример шийон нань, середнячка, – не богач и не бедняк, не писаный красавец и не урод. Мужчина, который ценен своим практицизмом, способный удовлетворить твои запросы в разумных пределах, надежный. Фиби не ожидала встретить такого, знакомясь по интернету.

Застенчиво улыбаясь, парень поглядывал на нее от стойки, но сразу отводил глаза, наткнувшись на ответную улыбку. Видимо, его пугает ее уровень изысканности, подумала Фиби. Может, не стоило одеваться так вызывающе гламурно? Она даже слегка раскаялась в своих меркантильных целях, пожалев их объект, но уже почувствовала свою власть над мужчиной, которому нравилась. Это идеальный вариант. Нельзя упускать такой шанс. Может, потом он станет ее парнем, кто знает?

Сунь Сян принес маленькую чашку кофе и чайничек с чаем.

– Ой, извините, сейчас я освобожу место, – сказала Фиби, но лишь сдвинула сумку к краю стола.

– Очень стильная вещь, – заметил Сунь Сян.

– Что? Ах, эта… – Фиби изобразила равнодушие, словно роскошные аксессуары ей не в диковину, но внутренне возликовала, ибо хитрость ее удалась и потраченная тысяча юаней уже с лихвой себя окупила.

– «Луи Виттон» очень популярен в Китае, хоть это невероятно дорого. Видимо, у вас отличная работа.

– Могла быть и лучше, но пока я довольна, на оплату счетов хватает. В Шанхае все очень дорого. – Фиби отпила кофе. – Скажите, что вы думаете о новых фискальных мерах, которыми правительство пытается остудить перегретый рынок недвижимости? Я планирую покупку нового жилья, но цены на квартиры сейчас просто сумасшедшие. – Фиби прилежно изучила скучные разделы газеты, запомнив выражения «фискальные меры» и «перегретый рынок недвижимости».

– Вы так хорошо разбираетесь в предмете, только не говорите, что вы из клана богатых биржевиков!

Парень был явно ошеломлен ее шикарными манерами, он не выдерживал ее взгляда и отводил глаза, всеми силами стараясь не выказать робость. Взгляд его то и дело съезжал на ее ноги или на глубокое декольте, столь неуместное в ноябрьскую прохладу. Однако чаще всего его взгляд возвращался к сумке, гордо возлежавшей на столе, словно редкостный артефакт только что из музея. Фиби стало жаль беднягу, которого так легко напугать и заморочить, и она уж хотела немного сбавить обороты, но подумала: нет, так и должна себя вести современная женщина из Шанхая, сильные женщины всегда доминируют над мужчинами. Перед тобой всего лишь Целесообразный Мужчина, предназначенный для покорства женщинам вроде тебя. Дорогуша, если время от времени мужчину не использовать, он, сто к одному, воспользуется тобой.

– Да нет, я, конечно, не финансовый воротила, – сказала Фиби. – Мои родители настолько великодушны, что позволяют жить с ними, но я бы хотела большей самостоятельности.

– На вашем месте я бы не стал спешить с покупкой квартиры, – посоветовал Целесообразный Мужчина. – Вы ведь очень молоды, а через несколько лет цены на недвижимость упадут ниже некуда. Почему? А вот прикиньте: мне тридцать четыре года, после смерти родителей я унаследую их квартиру. Моей жене… нет, я пока не женат, но когда-нибудь женюсь, и моей жене тоже достанется в наследство родительская квартира. Стало быть, после нашей кончины сын наш получит две квартиры, и у его возможной жены их тоже будет две. Если политика «Одна семья – один ребенок» продолжится, через некоторое время у всех будет по четыре квартиры, а зачем их столько-то? И вы купите жилье за бесценок.

Логика его впечатляла, Фиби сама точно не додумалась бы до такого. И впрямь мужчина, ценный своим практицизмом!

– Очень интересно, что еще посоветуете?

Они говорили на самые разные темы, Целесообразный Мужчина умел поддержать беседу. Свидание проходило успешно, кандидат был явно очарован Фиби. (Когда мужчина много говорит, это знак, что он ослабил бдительность и он твой!) И тем не менее она старалась сохранять недоступный вид и, откинувшись в кресле, посылала ему холодные взгляды, подтверждавшие ее главенство и желанность.

– Извините, я вас, наверное, заговорил, – чуть погодя сказал он.

– Нисколько, с чего вы взяли?

– Не знаю. Но вы выглядите чуть обеспокоенной. Может, вам надо в дамскую комнату?

– Не надо. Но я бы еще чего-нибудь выпила. Пожалуй, чаю. Сейчас возьму, теперь моя очередь.

– И речи быть не может. Мужчина не должен позволять красивой девушке за что-либо платить. – Он полез во внутренний карман, и Фиби, не удержавшись, проводила взглядом его руку, нырнувшую к бумажнику.

– Нет уж, Большой брат, не забывай, что мы живем в современном мире.

(Мелочи, которых мужчина никак не ожидает, очень скоро окупятся сторицей.) Чувствуя, как в груди зарождаются колокольчики смеха, Фиби расстегнула сумку и достала сияющий красной кожей и увенчанный золотистой пряжкой кошелек, который не мог остаться незамеченным. Потом прошла к стойке и, сделав заказ, спокойно ждала. Выдерживая холодность, она не оборачивалась – пусть не думает, что заинтересовал ее и ей не терпится к нему вернуться. Надо оставаться недоступной, как учили книжки по самосовершенствованию. Пока что все их наставления очень и очень пригодились. Стоя на высоких каблуках, Фиби вытянулась в струнку и свела лопатки. Она знала, что кажется ему неотразимой. Теплый воздух из обогревателя ласково овевал ее открытые плечи и шею, тесное платье облегало ягодицы. Подавшись вперед за подносом, Фиби почувствовала, как ткань туго облепила бедра.

На обратном пути стайка школьников перекрыла ей дорогу, и на секунду она потеряла из виду свой столик. Фиби высматривала контуры Целесообразного Мужчины, но не находила. Наконец в углу рядом с газетным стеллажом она разглядела нужный ей столик. Журнал, который она листала, лежал на коричневом сиденье, но противоположное кресло пустовало. Фиби все-таки надеялась, что перепутала столики и сейчас услышит знакомый голос, окликающий ее с другого конца зала: «Заблудились? Я здесь!» или «Юная леди, я пересел, тут местечко получше». И хоть бессмысленная надежда еще теплилась, она уже поняла, что произошло.

Сумка исчезла. Фиби огляделась, зная, что не увидит своего собеседника. Она ошиблась. Он отнюдь не целесообразный.

Фиби села за столик. Делая вид, будто прихлебывает обжигающе горячий чай, она прятала лицо от посетителей кафе. Наверняка они сейчас кидают на нее глумливые взгляды и думают: «Во дура-то! Мужик ее бросил, да еще и обокрал».

Фиби Чэнь Айпин, не дай этому городу тебя сокрушить.

Фиби подняла голову, готовая заорать, бросая вызов всему свету. Однако никто на нее не смотрел. Рядом сидели мать с дочкой, девочка играла на портативном видеогаджете. Какие-то парни смеялись, показывая друг другу фотографии в мобильных телефонах. Белокожий юноша с волосами, заплетенными в короткие дредлоки, читал китайскую газету. Бизнесмен громко разговаривал сам с собой и при этом энергично жестикулировал обеими руками, словно чем-то швыряясь через весь зал. Лишь разглядев проводок, свисавший из его уха, Фиби поняла, что это не псих, а человек, который говорит по телефону.

Она вышла на улицу, вспоминая, что было в сумке. Деньги в потайном кармашке, дорогущая косметика, мобильник с телефонами друзей, которыми обзавелась в Китае, и тех, к кому могла бы обратиться за помощью. Все это сгинуло в подступавшей шанхайской зиме.

Фиби плотнее запахнула пальто, ощутив, какое оно дешевое и тонкое. А чего она хотела? Низкопробная подделка, под стать ей самой. Прежде она не замечала убогости своей одежки, ибо согревалась верой, что жизнь ее вот-вот изменится. Похоже, этому не бывать никогда. От холода съежившись, Фиби бесцельно брела по улицам. Под ногами громко шуршала палая листва платанов, взвихряясь при всяком порыве ветра.

Остановившись у зеркальной витрины, Фиби посмотрела на свое отражение. Продрогшая и невероятно печальная. Волосы растрепаны, слезы на глазах. Но это из-за злобного ветра, она вовсе не плачет. Нет, не плачет. Заморосил дождь, в воздухе повисла серая мглистая дымка, свозь которую проглядывали размытые, точно завуалированные, контуры домов. Мгновенно отсыревшие волосы противно липли к лицу.

Прячась от дождя, Фиби шагнула ближе к витрине под необычной деревянной маркизой в виде крыши деревенской хижины в глубинке Юго-Восточной Азии. Такие избушки на краю леса помнились с детства. У входной двери была скромная, но очень стильная табличка: «АПСАРА[33], тайский спа-салон». Внутри виднелись стены, облицованные панелями темного дерева, и пол, выстланный дорогим черным мрамором. Рядом со стойкой администратора разместился бамбуковый шкафчик с флаконами, которые выглядели произведениями искусства. Подобные заведения не для таких, как она, подумала Фиби, однако, сама того не ожидая, открыла дверь и прошла в холл. Сжимая в руке кошелек, последнюю свою ценность, она мысленно прикинула, сколько денег у нее осталось. Не много – только-только, чтобы внести свою месячную долю за жилье и купить еды себе и Яньянь, не чего-то особенного, просто лапши быстрого приготовления, да еще, может, мяса на шпажках или сяолунбао[34] с лотков на Ципу Лу. И все же хотелось хотя бы раз в жизни насладиться тем, что могут позволить себе другие. Всего один раз почувствовать себя благополучной, богатой и счастливой. И больше никогда ничего не возжелать, но смириться с вечной бедностью. Что ж поделаешь, одним суждено быть нищими, другим – богатыми. Так было всегда, и только безмозглая дура надеется изменить свою судьбу.

Фиби присела на кушетку, но тотчас вскочила, испугавшись, что промокшее пальто оставит след на красивой шелковой обивке. Вокруг ни души, здесь царил полумрак. Повсюду стеклянные плошки с незажженными свечами, едва различимый шорох кондиционера. Откуда-то доносилась как будто знакомая музыка, играли струнные и флейты. Тихий шум льющейся воды. Звуки из детства. Фиби открыла кошелек и пересчитала купюры. Что сказала бы Яньянь о ее готовности спустить на баловство все деньги, которые можно потратить на еду и теплые зимние вещи? В окна их комнатушки задувал ледяной ветер, подступали холода. Проснувшись утром, обе с трудом разгибали затекшие руки-ноги; все собирались подкопить на маленький обогреватель или хотя бы толстые одеяла, чтобы не мерзнуть ночами, но у них никогда не было лишних денег. Ничего, скоро будут, говорила Фиби, совсем скоро.

Всего разок. Хотя бы на один час почувствовать себя богатой.

Но она застегнула кошелек, сунула его в карман пальто и, понурившись, постояла еще минуту-другую, собираясь с силами выйти на холод.

10

心如死灰

Никогда не впадай в отчаяние и апатию

Утро: нарастающий шум машин, бибиканье мотороллеров, скрип автобусных тормозов, поддержанные отдаленным грохотом стройки и ритмичным буханьем копёров, сотрясающих землю, дрожь которой передается всему зданию. Полдень: коридоры и лестничный колодец полнятся гулким смехом ребятишек, вернувшихся из школы. Обед: бодрое жестяное клацанье, шипенье горячего масла, скрежет пластиковых стульев по голым половицам, керамическое звяканье расставляемых тарелок и мисок, радостный семейный гул. Вечер: пение караоке, клубок фальшивящих голосов, не дающих узнать песню.

Вот так размечался его день – звуками, которые через открытые окна приносил прохладный весенний ветерок; вот так он узнавал, что день неспешно клонится к вечеру и можно, покинув спальню, перебраться в гостиную, чтобы смотреть на небоскребы, озарявшиеся огнями на фоне неба мышиного цвета. Дождавшись настоящей темноты, он отправлялся в круглосуточный магазин в конце улицы, где покупал воду и лапшу быстрого приготовления; ночью было спокойнее – безлюдно, никто не пялится, разглядывая твое землистое лицо и чересчур отросшие волосы.

Потеплело, гостиную весь день заливало солнце, и к вечеру обитый зеленым бархатом диван нагревался, в комнате становилось душно. Порой он открывал окна в спальне, где тоже ощущалась духота. С этим простым действием пришло внезапное понимание о близости других людей в его доме, о сотнях других жизней. Суровая зима изолировала его от соседей, и он едва осознавал их присутствие. И вот вместе с весенним теплом они проникли в его сознание – вторжение, к которому он оказался не готов.

Особенно изводил один звук, который, проникая в ранее замкнутый мир квартиры, не позволял его игнорировать, ибо давал о себе знать снова и снова. В отличие от других шумов, проявлявшихся в определенные часы, он, вечно выбиваясь из общего ритма, мог возникнуть в любое время дня и ночи – спозаранку, в полдень или глухую пору, когда весь дом затихал. Это был одинокий женский голос (похоже, молодой), певший караоке. По непонятной причине музыкальное сопровождение растворялось в недрах здания, оставался только голос. То заглушенный, то усиленный слоями бетона, он пробирался в дневной сон Джастина, заставляя выбраться из постели. Джастин вставал, закрывал окна, но было поздно – голос, подобно капающему крану, уже прописался в его голове и не желал съезжать. Глухой и немелодичный, он исполнял старые песни о любви, которые зачастую были знакомы. Иногда вечерами к нему присоединялся другой голос, чуть приятнее, и дуэт сперва выпевал куплеты поочередно, а затем душераздирающим хором, напрочь губившим покой. Джастин привык к своему одиночеству в темноте, куда допускались лишь городские огни, но теперь его уединение было грубо нарушено.

Всего сильнее досаждало дневное пение, поскольку именно днем он спал. И вот однажды поздним утром, когда дети давно отправились в школу, мамаши разбежались по домашним делам, а покрытый испариной Джастин начал уплывать в зыбкий сон, голос завел «Песню маленькой луны». Джастин встал, проверил, закрыты ли окна, и снова лег, вставив затычки в уши и прислушиваясь к учащенному биению растревоженного сердца. Однако в этой пещере беззвучия остался голос, слабый, но отчетливый. Вскоре в комнате с закрытыми окнами стало душно. Джастин вылез из постели, отыскал джинсы и футболку и вышел из квартиры, ориентируясь на звук, точно ищейка на запах. Он постоял на площадке, но не определил, откуда исходит пение. Спустился этажом ниже, понял, что теряет след, и тогда по грязной лестнице поднялся на последний этаж, где наконец-то уловил электронное треньканье пианино, муторно-слащавые напевы скрипок и этот навязчивый, нещадно фальшивящий голос. Узкие прутья решетки не позволили просунуть меж ними руку и постучать в дверь, пришлось неловко колотить ладонью по железу. Зазвучавшая было следующая песня резко оборвалась. Джастин приник к решетке, надеясь расслышать шевеление в квартире, но тут на соседствующей стройке начали долбить сваебойные машины, заглушая все иные звуки. Он снова стукнул по решетке, потом еще раз, но ответом было только дребезжащее эхо в коридоре.

Джастин уже сомневался, что верно определил источник звуков, которые, возможно, ему просто помни́лись. Коридор с тесно расположенными квартирами был гораздо у́же и темнее, чем на его этаже. Многие двери открыты, и было видно, что это лишь комнатки с крошечными кухоньками, загроможденные коробками, стульями, ворохами одежды на полу, электрическими вентиляторами и обогревателями. В коридоре жильцы, сидя на корточках и низеньких табуретках, занимались своими повседневными делами. Старик в синей рабочей шапке чинил радиоприемник, устроившись на пороге квартиры. Девочка в мягких тапках с мордами веселых овечек что-то переписывала из учебника в тетрадку, сильно кашляя. Несколько старух сидели вокруг расстеленной на полу газеты и чистили стручковую фасоль, бросая ядрышки в эмалированный таз. Они словно в деревне, подумал Джастин, а не в центре самого большого города в мире. На него никто не смотрел, все эти люди просто жили своей жизнью, той самой, что окружала его последние три месяца, но он ее даже не замечал.

За решетчатой дверью наискосок от квартиры, у которой стоял Джастин, старуха помешивала суп в кастрюле, возле ее ног малышка играла с безрукой куклой, подбрасывая ее и дергая за волосы.

– Простите, тетушка, – обратился Джастин к старухе. – Не знаете, там есть кто-нибудь?

– Только время теряете, – усмехнулась старуха. – Она не откроет. Думает, пришли требовать деньги за газ, свет и прочее.

– Может, крикнуть ей, что я не за деньгами?

– Не поможет. – Старуха подошла к решетке. – Она нелюдимка. И маленько того.

– В смысле?

– Тронутая. – Старуха покрутила пальцем у виска. – С головой непорядок.

– Понятно.

– Соседка ее малость получше, поразговорчивей, но вечно на работе, уж не ведаю какой. Поди знай, чем занимаются нынешние девицы. Домой приходит ночь-заполночь, а уж как одевается… Бывает, слышу, болтает по телефону, уж верно с мужиками… Обе они приезжие, не скажу откуда. То ли из Гуандуна, то ли из Фуцзяни, что-то в этом роде. Нынче в Шанхай понаехало всяких, тьма-тьмущая… – Старуха вдруг недружелюбно нахмурилась, словно осененная какой-то мыслью. – А на что вам эти девицы?

– Ни на что. Я сосед снизу. Просто хотел поговорить насчет шума из их комнаты. Пение. Оно мне мешает.

– Какой еще шум? Девки со странностями, но тихие.

Джастин пожал плечами. Коридор заполнили звуки подоспевшего обеденного времени: какофония кастрюль и сковородок, хныканье младенцев, ругань мамаш, свара престарелой пары в исполнении дребезжащих, но злых голосов. Девочка лет десяти расхаживала по коридору, время от времени заглядывая в учебник, на обложке которого значилось: «Английская речь».

– В одиннадцать часов урок естествознания… В одиннадцать часов у нас урок естествознания… В четверть двенадцатого урок музыки… Я люблю музыку… Я люблю музыку… Я… люблю… музыку…

Оказалось, Джастин, отделенный от этих жизней тремя этажами, слышал только их малую часть. Он пошел к себе и на площадке остановился посмотреть, какой вид открывается с другой стороны здания. Огромная стройка, в черно-рыжей земле раззявил пасть глубокий котлован, дорога, окантованная дешевыми магазинами и продуктовыми лотками, толпы пешеходов. Даже издали улица казалась черной от гудрона и кулинарного жира. Джастин поспешил в свою квартиру, дабы успокоиться видом на неизменный контраст между старым и новым Шанхаем – изящные каменные здания, обрамленные роскошными небоскребами.

В последующие дни он пытался воссоздать свое прежнее существование: долгая дрема в постели, закрытые окна со спущенными шторами оберегают от промозглости и городского шума, тихие вечера, занятые обозреванием горизонта, когда ни единой мысли в голове и полностью недвижимо тело. Не вышло. В спальню проникали солнечные лучи, даже сквозь плотные бархатные портьеры ощущалась набиравшая силу весна. Звуки за окном не исчезали, но с каждым днем становились громче и отчетливее. Внешний мир настойчиво вторгался в зимнее убежище, покой иссяк. Видимо, придется искать новое жилье.

В интернете Джастин посмотрел объявления о сдаче квартир, но там предлагались тысячи неотличимых друг от друга коробок. В прежнее время он поручил бы заняться этим секретарю, однако теперь не было ни секретаря, ни офиса, ни машины, ни уймы друзей, у которых есть знакомые знакомых, кому можно позвонить. Друзья вмиг решили бы проблему, но их больше не было. Понадобилось всего три месяца, чтобы они исчезли из его жизни. Просматривая пустые безликие квартиры, Джастин ощутил легкую волну грусти по былым временам, когда подобные мелочи утрясались легко и просто. Но потом вспомнил интерьеры офисов, в которых работал, – мир древесного шпона и мягкой черной кожи, бодрых мужчин в костюмах, – и его охватила паника. Вспомнились тон отца, важный и непреклонный, и тошнотворный груз ответственности. Слава богу, все это сгинуло. Выгода и обязанность. Вот из чего состояла его жизнь.

Впервые за долгое время Джастин проверил почту. Дожидаясь, когда загрузятся письма, он не волновался, как прежде, но чувствовал в себе силы одолеть все, что появится на экране. Он остался спокоен, даже когда возникло число непрочитанной корреспонденции, 3281, выделенное жирным шрифтом, словно в знак его нерадивости. Джастин быстро прокрутил список, отметив несколько писем, подобных зову хворой антилопы в тысячном стаде, которая своим слабым меканьем привлекает хищников. Письма были от брата, умолявшего его приехать домой. Джастин читал их медленно, отдавая должное автору, прекрасно владевшему слогом: одно письмо резкое, злое, обличительное, другое душевное, понимающее, прощающее, третье будничное, как выпуск новостей, и последнее – доброе, беззащитное. Этакие стилистические упражнения для брата, мечтавшего стать писателем, а теперь вынужденного управлять семейным бизнесом. Каждое письмо сообщало одно: семья разорена, сам он бездарен и не умеет вести дела, в тяжелый час Джастин покинул родных, но должен вернуться и спасти их. Последнее послание заканчивалось поэтически, единственной строкой: «Я иду ко дну».

Джастин долго смотрел на эти слова, вспоминая, как однажды брат сказал ему: «Беда в том, что ты лишен воображения. Не видишь себя в иной ипостаси». Верно. Он не представлял себе иной жизни.

Парой щелчков мышью Джастин выделил 3281 сообщение и, не колеблясь, все удалил.

С ноутбуком на коленях он откинулся на бархатную спинку дивана, чувствуя неподъемную тяжесть во всем теле. Без всяких усилий с его стороны мгновенно возникла четкая и яркая картина нынешний жизни семьи: тихие коридоры, по которым разносится обвинительный шепоток, осторожная поступь слуг по мраморному полу, безмолвные трапезы с меньшим числом блюд, поскольку у отца диабет, а мать следит за фигурой. Либо сейчас они в старом доме на побережье Порт-Диксона, где морской ветерок и ночная тьма сделают тишину более сносной, а шорох пенистых волн успокоит мамины нервы. Бамбуковые занавеси на веранде истрепались и давно требуют замены, море выносит на берег пластиковые пакеты, пивные бутылки и прочую дрянь, оставляющую темные змеиные следы на песке. На холмах вокруг бухты выросла очередная серия многоквартирных домов, белых и безликих, расплодившихся за десятилетие. Отец ворчит, а мать вздыхает: «Все изменилось с тех пор как мальчики были маленькими».

Несоблюдение привычных ритуалов – мать манкирует приготовлением вечернего чая, отец категорически отказывается от ежевечерних заплывов, что некогда, мощно рассекая волны, гордо исполнял перед женой и детьми, – являло собой изощренный балет, в котором каждый поочередно исполнял партии жертвы и обвинителя. Мать, не желавшая следовать заведенному в доме порядку, обвиняет отца в их нынешнем положении – невозможности содержать полный штат слуг и нехватке сил и средств для выкупа прилегающих земель ради сохранения драгоценного вида, – а тот, пребывая в бездеятельном домашнем заточении, ставит ей в вину утрату пыла и гордости. Они всегда исхитрялись уклониться от непреложного факта, что годами мучили друг друга, но вот теперь вынуждены сосуществовать в быстро ветшающем доме, обозревая изуродованные окрестности и изломанные судьбы детей. Им пришлось продать пентхаус в Гонконге, огромную квартиру в фешенебельной части Манхэттена и жилье возле Риджентс-парка. Сбежать друг от друга было некуда. Интересно, где сейчас Шестой дядюшка? – подумал Джастин. Укатил, как грозился, на ферму на Тасмании или по-прежнему на побегушках у родичей?

Джастин смежил веки, радуясь, что ныне он так далеко от семьи и местонахождение его никому не известно.

Потом снова открыл ноутбук и набрал адрес дома, на покупку которого еще недавно возлагались большие надежды. Первая же информация подтвердила его предположение. Здание № 969 по Вэйхай Лу продано лицу, пожелавшему остаться неизвестным. Согласно сделке стоимостью, как говорят, более девятисот миллионов юаней, историческое здание, расположенное в престижном шанхайском районе Нанкин Си Лу, превратится в общественный центр с концертным залом, общедоступной библиотекой и ресторанами. Официальные лица городского совета заявили, что предпочтение отдано этому покупателю лишь по причине образцово филантропического характера его заявки, которая не только поспособствует сохранению жемчужины архитектурного наследия Шанхая, но послужит во благо обществу. «Сумма сделки, о которой столько разговоров, не имела решающего значения, – сказал Ван Цы из отдела городского строительства. – В яростной борьбе конкурентов один иностранный покупатель предлагал более высокую цену за столь важный объект. Но мы не падки на деньги».

У Джастина устали глаза, за все это время уже отвыкшие от компьютера. Он решил прогуляться по набережной. На ступенях крыльца кто-то сидел – девушка лет двадцати играла с маленькой кошкой, похоже, приблудной. Карамельно-розовая пижама, собранные в конский хвост волосы прихвачены резинкой – девушка выглядела вполне обычно, и Джастин прошел бы мимо, если б не услышал, как она, немилосердно фальшивя, напевает «Песню маленькой луны», неоднократно нарушавшую его сон. Теперь, не отфильтрованный бетонными слоями, голос казался чище и нежнее, и Джастин, хоть на секунду усомнился, понял, что исполнительница та же.

– Чего уставился? – спросила девушка.

– Ничего. Твоя кошка?

– Нет, ничья. Появляется вечерами, когда я выхожу. Мы общаемся. Я ее подкармливаю.

Кошка дугой выгнула спину и потерлась о ее ноги.

– Не стоит трогать бродячих животных, – сказал Джастин. – Кто знает, какая на них зараза.

Девушка подхватила кошку на руки и, пригнувшись, позволила ей потереться о свой подбородок. Потом кошка спрыгнула с ее коленей, приземлившись на толстую тетрадь, что лежала рядом. Девушка схватила тетрадь, прижала к груди, оберегая то ли ее, то ли себя. Джастин увидел, что глаза у девушки воспаленные, а лицо явно опухшее со сна, с сухой, шелушащейся кожей.

– Что изучаешь? – спросил он.

– Ничего. – Девушка встала, прошла в вестибюль и вызвала лифт. В мигающем резком свете неоновой панели, отмечающей движение кабины, лицо ее казалось почти детским.

Назавтра в то же время Джастин вышел из дома, надеясь на крыльце вновь встретить девушку, однако ее не было ни в тот вечер, ни в следующий. Пение караоке прекратилось, что ничуть не обрадовало, а, напротив, вселило беспокойство, не случилось ли чего. Джастин поднялся к известной ему квартире и постучал по решетке, хоть знал, что ответа не дождется. Теперь около полуночи он отправлялся на прогулку к реке, где ветерок уже нес дыхание лета.

А потом одним вечером он вновь увидел девушку – все в той же розовой пижаме и с той же тетрадью в руках она сидела на крыльце. Заметив Джастина, девушка захлопнула тетрадку.

– Куда ты пропала? – Джастин сам удивился радостной требовательности своего тона. – Ты же сказала, что приходишь сюда каждый вечер.

– Иногда я сплю. Тебе-то что?

Джастин подсел к ней, она не отодвинулась.

– Почему ты занимаешься на улице и среди ночи? Как-то странно, а?

– Я не занимаюсь. А сам-то чего разгуливаешь по ночам? Это не странно? И впрямь, в Шанхае полно чокнутых.

От неожиданности Джастин вздрогнул и чуть отпрянул, когда бесшумно возникшая кошка вспрыгнула к девушке на колени.

– Бездомных животных лучше не трогать, – сказал он.

Девушка засмеялась.

– Боишься кошек? Потеха! Ну ты чудной! С тобой и впрямь нелады, коль шарахаешься от такой крохи. – Она подсунула кошку Джастину: – Давай, погладь ее.

– Не буду.

– Пусть хоть потрется о тебя, знаешь, как приятно!

– Пожалуйста, убери ее.

Девушка хмыкнула и уложила кошку себе на колени. Порыв ветра открыл тетрадь, где на первой странице было крупно написано: «Журнал тайного “Я”».

– Твой дневник? – спросил Джастин.

– Ты невоспитанный и любопытный. – Девушка убрала тетрадь. – Нет, не мой. Моей соседки.

– Кто бы говорил о воспитанности! Разве можно читать чужие дневники?

Девушка пожала плечами:

– У нее такая интересная жизнь. Она все время на людях. Теперь даже обзавелась богатым парнем. Я читаю и будто сама живу насыщенной жизнью. Раньше я часто ходила в кино, на концерты. Но это было давно, теперь боюсь. Страшно выходить на улицу. Крыльцо – это мой предел.

На кошачьей лапе Джастин заметил кровящую ранку, измазавшую розовую пижаму.

– Слушай-ка! – сказала девушка, словно вдруг вспомнив нечто важное. – У тебя, случайно, не найдется мороженого? Ты ведь здесь живешь, да? Я прям умираю, как хочу мороженого.

Джастин помотал головой, не признаваясь, что в его холодильнике нет ничего, кроме куска прогорклого сливочного масла.

– Завтра я бы мог принести, – сказал он. – Конечно, если ты будешь здесь.

– Правда? Обещаешь?

Улыбка, озарившая ее лицо, ошеломила Джастина, ибо из взрослой девушки она мгновенно превратилась в ребенка, даже не школьницу, а ясноглазую доверчивую малышку. Вдруг стало крайне важно сдержать данное ей обещание. Джастин сам не знал, почему так озаботился покупкой мороженого и даже спросил, какой сорт она предпочитает, зачем соврал, что ему тоже нравится патбинсу, хотя вообще не любил мороженое, и отчего заинтересовался содержанием дневника, беспокоясь, что хозяйка его угодит в беду. Какое ему дело до незадачливой провинциалки, поверившей, что богатый ухажер бросит семью и женится на ней? Эти девушки ничего не понимали. Не знали жизни. Юные создания, они думали, что вся жизнь состоит из концертов поп-музыки, мороженого и котят, но вот уже слегка отведали ее горечи. Жаль, если им придется испить полную чашу, однако он не в силах этого предотвратить.

– Хорошо, возьму патбинсу, – сказал Джастин.

Следующим вечером они сидели на крыльце и лакомились мороженым. Девушка сказала, что ее зовут Яньянь, Джастин назвал свое имя, и она несколько раз его повторила, радуясь непривычному звучанию. В китайской манере она произносила имя в два слога, Чжаст Ин, с восходящей и ниспадающей интонацией, превращая его в нечто особенное и красивое. Джастин всегда считал свое имя самым обычным и даже не предполагал, что кто-то найдет его забавным.

Яньянь рассказывала о своей жизни подробно, не торопясь. Джастину всегда говорили, что он умеет слушать, и это воспринималось им как характеристика человека, которому нечего сказать, этакого поглотителя, а не излучателя. Бывало, он с головой погружался в интересный разговор, а собеседник вдруг смолкал и потом говорил: «Знаешь, ты прекрасный слушатель». Джастин считал подобное выражение эвфемизмом унылого сухаря, но сейчас все это не имело значения. Яньянь хотела выговориться, хотела, чтобы ее выслушали, и не нуждалась, чтобы кто-то поддерживал беседу.

И вот так в этот и последующие вечера Джастин узнал, что родом она из поселка в провинции Фуцзянь, служила в компании по производству пищевых добавок, но год назад потеряла работу. Вины ее в том не было, она ничем не проштрафилась, но в продукции, которую экспортировали в Соединенные Штаты, обнаружилась какая-то зараза, и фирма лопнула. Яньянь тяжело переживала это событие, которое, как она выразилась, «подорвало ее уверенность в себе». С детства она была неженкой и мечтательницей. Однажды прочла статью о похищениях инопланетянами в провинции Хунань и убедила себя, что именно это случилось и с ней. Как иначе объяснить временами снившийся ей ослепительный свет или ощущение, что она отделилась от своего тела? Теперь ей не хватало духу выйти из квартиры, иногда она проводила вообще весь день в постели. Внешний мир пугал, даже выход на крыльцо для нее был подвигом. С появлением соседки, которая вносила деньги за жилье и покупала вкусную еду, жизнь стала гораздо лучше, но…

– Что – но?

– У нее есть секреты. О многом, даже интимном, она рассказывает, но самое главное скрывает.

– Почему?

Яньянь вздохнула и улыбнулась, словно разъясняя очевидное ребенку.

– Потому что собирается уехать, но не хочет меня огорчать. Вот я и читаю ее дневник, узнаю, что творится в ее голове, чтоб быть готовой к ее отъезду.

– Об этом записано в дневнике?

– Нет, но рано или поздно все уезжают. – Яньянь пожала плечами: – В Шанхае никто не остается в одном месте навсегда. И ты уедешь, и я.

Это верно, подумал Джастин. Он оставил свои координаты риелторам, и теперь его телефон изобиловал сообщениями о шикарных квартирах в районах Лувань и Сюхой, где обитали иностранцы. Стоило только перезвонить, и через пару дней он получит новое жилье. Об этом Джастин умолчал, но его и не спрашивали.

– Теперь расскажи о себе, – сказала Яньянь. – Ты не очень-то разговорчивый.

– Особо нечего рассказывать. У меня очень скучная жизнь.

– Наверное, с массой секретов.

Джастин рассмеялся и встал.

– Если б я, по примеру твоей соседки, завел дневник, он был бы пуст.

11

寻根究底

Глубоко вникай во всякую проблему

Газеты никак не отыщут недостающие фрагменты мозаики: какой была жизнь Гари до переезда в убогий дядюшкин дом на окраине Кота-Бару? Как звали его мать, чем она занималась? В девять-десять лет он уже был испорченным мальчишкой? В детстве над ним надругались? След остыл, и ответы вряд ли найдутся в этой весьма унылой части Северной Малайзии. Через пару недель приезжие репортеры начинают уставать от второсортных отелей, в которых дважды в день вырубается электричество, и сочетания исламских законов с застоем в развитии, что означает отсутствие крутых баров, кинотеатров, дансингов, нехватку выпивки и, разумеется, девиц. Кроме того, телеканалы уже потеряли интерес к Гаригейту, как кто-то провидчески окрестил сие мелкое происшествие.

Вот если б удалось отыскать Гари и взять у него исчерпывающее интервью, в котором он во всех подробностях поведает о своей никчемной жизни и пустит слезу, прося прощения за былые проступки, тогда, наверное, история считалась бы завершенной и жизнь его могла возродиться. Но Гари недоступен для репортеров. Звукозаписывающая фирма заявляет, что у него период самоанализа. Многие блогеры уверены, что речь о передозировке, и даже самые дешевые бульварные издания не горят желанием порассуждать о его судьбе.

Но в кои-то веки за все время его некогда блестящей короткой карьеры пресс-релиз не солгал. Гари и вправду размышляет о себе. Не по доброй воле, а лишь потому, что впервые за долгие годы безвылазно сидит в гостиничном номере. Никаких творческих встреч, интервью, танцевальных репетиций с девушками в сексуальных нарядах инопланетянок и ночных записей в студии. Заточенный в своей комнате, он смотрит на шанхайский горизонт и магистральные ленты эстакад, убегающих вдаль и сплетающихся друг с другом, на золотое сияние Цзинъаньсы[35] посреди офисных зданий и толпы туда-сюда снующих людей, у которых, несмотря на расстояние, можно различить детали одежды и всякие атрибуты: алый плащ, шевиотовый макинтош, желтый рюкзак. Все куда-то спешат, всякий человек полон надежд, каждый с нетерпением ждет следующего сердечного такта своей жизни.

Только не Гари.

Телевизор постоянно включен на канале «Дискавери», фон из беспрестанного движения и нескончаемой жестокости почему-то успокаивает. Косатки пожирают тюленей, змеи заглатывают свиней. Вот одна ящерица поедает другую, похоже, сородича, только меньшего размера. Но трапеза не задалась: зажатая в челюстях большой ящерицы, маленькая извивается и дрыгает задними лапками, точно наэлектризованная. Отчего-то разбирает смех. Теперь многое, что показывают по телевизору, Гари кажется смешным.

На экране ноутбука, что лежит перед ним, раскрываются, будто цветы-однодневки, оконца бесчисленных чатов, к полудюжине которых он присоединился одновременно. Чаще всего Гари не читает послания всех этих незнакомцев, понятия не имеющих, с кем они общаются. Им это неважно, они одиноки и нуждаются в собеседнике. Все, как и он, используют вымышленные имена и скрывают правду о себе. На виду только их одиночество.

Звонко блямкнув, возникает окошко с фотографией девушки. Гари уже видел это лицо. На подобных сайтах нечасто появляются реальные фото. Увидев снимок, Гари решил, что это фальшивка, никто не выкладывает в Сеть свою фотографию, на которой улыбается прямо в объектив. Место съемки не студия, а парк, модель не приоделась и не накрасилась. Видимо, фотография стырена для розыгрыша и не стоит внимания. Это послание, как и предыдущее, нахально и требовательно: Привееееет! Тут есть кто-нибудь? Сгодится любое человеческое существо, пришелец и даже говорящая обезьяна.

Липа, думает Гари, закрывая диалоговое окошко. Кроме того, ему уже надоела вся эта болтовня, он устал сочинять о себе, врать про свой возраст, работу и дом, устал от льстивого флирта и банальностей трепа, который всегда одинаков и заканчивается ничем.

В номере, откуда он не выходит больше двух недель, все то же самое: орхидея в горшке из серого камня, черно-бежевая мебель. На полу возле двери два подноса, на которых горы грязной посуды – стаканы и белые фарфоровые тарелки с объедками. Гари не просит их унести, ему стыдно показаться на глаза даже скромной уборщице. Он не хочет, чтобы потом девица зубоскалила, в кухне рассказывая о нем подругам. Периодически Гари, дождавшись трех часов ночи, когда уже и лифты смолкают, выставляет подносы в коридор. Тем же манером, не рискуя быть кем-то увиденным, он хватает оставленный поднос с едой и юркает в свой номер, точно крыса в нору. Подносы с объедками, по нескольку дней томящиеся в комнате, напоминают, вторя агенту, что в ближайшее время надо найти работу, иначе будет нечем оплатить счета.

Таковы реалии его нынешней жизни, измаранной, неизменчивой, беспомощной. В грязном узилище с минимумом удобств ничего интересного и нового, все жизненные шансы израсходованы, и даже нет возможности смотреть в будущее, как те люди на улицах. Все его мысли только о прошлом, но не потому что он этого желает, просто не осталось иных вариантов. Если б газетчики могли увидеть его прошлое, они, наверное, были бы добрее к нему. А может, и нет. Возможно, его детство они сочли бы истоком позора и поводом для новых насмешек.

Они с матерью жили в поселке, называвшемся Теманган. Если б у столь маленького селения имелись предместья, газетчики, вероятно, не преминули бы написать о жизни своего персонажа на окраине, где ряд низеньких домов-лавок перетекал в околицу, растворявшуюся в редком леске, что протянулся до следующего поселка. Смеху подобно, как тамошняя деревенщина пыталась выставить себя современными городскими жителями, копя на мотороллер, а затем на машину и мечтая о работе в столице. Теперь, в своем далеке, Гари понимает, насколько эти мечтания были бесплодны, а насмешки изощренных космополитов над устремлениями селян оправданны, ибо ясно как день, что они не могли изменить свою жизнь.

Отец ушел из семьи незадолго до рождения Гари. «Не пытайся найти его, – однажды сказала мать, – он того не стоит». Могла бы и не говорить, поскольку Гари никогда не интересовался отцом. Прочитав в одной газете, что отсутствие мужского влияния в детстве стало причиной его расхлябанности, Гари только посмеялся. Он был робким, но самостоятельным ребенком. Рожденные в одинокую жизнь, думал он, обретают свойство радоваться тому, что имеют. И не задаются вопросом о нехватке любви.

Мать так и не выучилась справляться с одиночеством; она побывала замужем, изведала любовь и, самое главное, привыкла к тому, что всегда кто-то есть рядом. Теперь она поносила жизнь, но причина была не в условиях существования, а в ее одиночестве. «Посмотри на меня, я всего лишь прачка», – вроде бы шутливо и беспечно, но с оттенком горечи говорила мать. Неудачливость ее проявлялась не в том, чем она зарабатывала на жизнь, а в ее одинокости. Судьба отняла у нее спутника жизни, и она, хоть приказывала сыну забыть об отце, сама не могла выкинуть его из головы. Мать была того сорта, кому необходимо, чтобы кто-то разделял их жизнь, соучаствуя в маленьких драмах ежедневного бытия.

Еще маленьким Гари уловил суть ее характера, ее желание втянуть его в свои взлеты и падения, отведя ему роль спутника жизни. Он исполнял задачи, не свойственные ребенку, – вместе с ней развешивал белье на веревках и потом доставлял его клиентам, помогал ей в уборке чужих домов, бегал в лавку купить забытый ею отбеливатель. Все ее слова адресовались сыну, все, что она делала, было ради него. «Такова моя доля, – вздыхая, говорила мать как бы в шутку, словно смирившись со своей судьбой. – Я всего лишь уборщица». Подобными высказываниями она приобщала его к своим тяготам – стирка и прочая черная работа для того только, чтобы поднять сына. С самого детства Гари себя чувствовал обязанным ей.

Он знал, что раньше мать была пианисткой и ее отказ от музыки стал приправой к жертвам, принесенным ради сына. Неплохие способности позволили ей войти в число учеников знаменитого педагога в Сингапуре. Чтобы оплатить ее обучение, родители, школьные учителя в Кота-Бару, продали машину, немногие имевшиеся нефритовые украшения и отдали все свои сбережения. Сингапурские родичи проявили великодушие, бесплатно поселив ее у себя, и все равно жизнь в Сингапуре, уже в семидесятые очень дорогом городе, была борьбой. Родители питали светлые, но реалистические надежды, ибо, в отличие от иных людей со скромным достатком, не позволяли разгуляться своим фантазиям и не грузили дочь чрезмерными ожиданиями. Отчасти это объяснялось тем, что они не вполне представляли себе жизнь музыканта и какие возможности она открывает. Будь они более сведущи, они бы, наверное, повысили свои требования, но сейчас, непритязательные трудяги, ни на что особо не рассчитывали. Они помнили происходившее в шестидесятых годах не только в их стране, но и в соседних – насилие, беспорядки – и знали, что жизнь простых людей может перемениться в один миг. Смирение – способ выжить, амбиции – источник горестей.

Родители всего лишь надеялись, что по завершении обучения дочь станет учителем музыки. Преподаватель, знали они по себе, достойная профессия. Такую жизнь они могли вообразить.

Завышенные ожидания исходили от самой матери Гари. Прилежная ученица с хорошей техникой, способная, но не выдающаяся, она позволяла себе мечтать о сольных выступлениях в концертных залах Европы. Мать сознавала границы своих возможностей, но это не обуздывало ее фантазию. Отрабатывая каденции, стремясь к максимальной виртуозности и выразительности, она чувствовала все больший разлад между воображаемым и действительным – хотелось блестящего исполнения, но пальцы не подчинялись мозгу, хотелось передать глубокие чувства, но было нечего сказать. От ее усилий талант только съеживался.

В довершение всех бед она влюбилась в своего учителя. Он был на двадцать лет старше и неудачно женат, но это ее не остановило. Добрый, красивый, внимательный, раньше он вел жизнь, о которой ей мечталось. Учился в Лондоне, давал небольшие концерты в Париже и Вене. Мать никогда не спрашивала, почему он вернулся на родину, не интересовалась причиной его неудачи. Главное, он тоже вырос в глубинке Малайзии, в поселке Паханг. Ей казалось, она его понимает.

Прочти вы об этом в воскресной газете, вы могли бы решить, что это начало любовной истории, отражающей дух времени и благие перемены в стране, где царит оптимизм и молодежь на гребне волны. Вообще-то могло быть и так.

Когда, немного спустя, мать объявила семье о своем предстоящем замужестве, родители ему воспротивились не только из-за разницы в возрасте невесты и жениха и обстоятельства, что последний уже женат. Их настораживало иное – ненадежность, которую они в нем разглядели. Неизменно улыбчивый, с идеальным косым пробором в аккуратной прическе, он всегда знал, что сказать, и не медлил с подачей реплик, словно загодя отрепетированных в схожей обстановке. Спору нет, он был хорош собой, но слишком близко поставленные глаза и точеный нос придавали ему изнеженный вид. Не женственный, но ненадежный. Эти черты, просочившись через фильтр поколения, перешли к его сыну, наделив того редкостной и удивительной красотой, однако сам он жил в иные, более суровые времена, когда мужчина с подобной внешностью вызывал не восхищение, но подозрение. На что еще он способен, кроме как очаровывать?

Молодожены перебрались в Куала-Лумпур, где приобрели домик в районе Черас. Потом отец встретил другую женщину. Мать Гари он бросил, когда та была на четвертом месяце. Жизнь вдруг предоставила ей свободу выбора, хоть и относительную. Она могла бы отыскать мужа и потребовать его возвращения, пригрозив всякими бедами, но гордость удержала ее от мщения; она могла бы найти приют в родном доме, вернувшись к родителям, но этому мешал стыд; она могла бы сделать аборт, но уже возникшая любовь к ребенку повелела его сохранить. Мать осознала, что многое в ее жизни создавало иллюзию, будто она сама управляет своей судьбой, но оказалось, что это вовсе не так.

И все-таки несколько раз муж к ней возвращался, однако, пробыв дома пару недель, вновь исчезал. Он появлялся с маленькой виниловой сумкой в сине-красную клетку, где хранилась его одежда, и рассказами о встречах с новыми людьми и своих новых занятиях. Отец забросил преподавание и музыку как недоходные, ибо имелось множество иных способов сколотить капитал. Он приобщился к торговле вразнос – один приятель сказал ему, что только на продаже «Энциклопедии Британника» можно загребать по тысяче ринггитов в месяц, не говоря уж о ширпотребе. Отец был полон планов. Он подвизался на мелкой политической арене, собирая голоса для столичного бизнесмена, участвовавшего в местных дополнительных выборах. Хотел заняться журналистикой, дабы вскрыть всю несправедливость и гниль происходящего в стране: политики-стяжатели грабят и обманывают свой народ, бросив на произвол судьбы тех, кто в них крайне нуждается.

Казалось, он вобрал в себя горести всей страны, однако не замечал тягот огрузневшей беременной жены. Порой он молол вздор, и мать вспоминала, как его охарактеризовали ее родители: «Артистическая натура. Подведет». Когда муж разглагольствовал о неисполнении долга политиками, ей не хватало духа сказать: «Посмотри на себя, ты плюешь на близких, которые в тебе так нуждаются». Она не смогла бы объяснить, почему в его недолгие визиты продолжала ему готовить и ложилась с ним в постель, ночью прислушиваясь к его частому прерывистому дыханию, как будто не ей, а ему требовалась забота. Даже когда он ушел окончательно, мать беспокоилась, что он плохо питается, что ему негде ночевать, что он сбился с жизненного пути.

Вскоре после родов она узнала, что за организацию политического митинга где-то на севере ее муж угодил в тюрьму. Так он и был то на воле, то в застенке, покуда не сгинул бесследно.

Одно время мать давала музыкальные уроки детям из семей среднего класса, в которых родители желали, чтобы их отпрыски стали окультуренными личностями. Глядя, как в начале каждого урока ученики с отвращением продираются сквозь гаммы, она недоумевала, зачем родители понуждают детей учиться тому, что им противно, и гадала, что вообще такое «окультуренная личность». «Если собираешься поступать в Гарвард, – пояснила одна мамаша, наблюдая, как ее шестилетнее чадо исполняет примитивную пьеску, – надо быть окультуренным. В смысле, играть на пианино, понятно?» Мать совсем не так представляла себе свою жизнь, но хотя бы стала учителем музыки – и то хлеб, даже если ученики не питают любви к ее предмету. Закрыв глаза во время очередного спотыкающегося исполнения «К Элизе», она могла притвориться, будто занята хорошим, достойным делом.

Но все это длилось недолго – месяцев восемь, едва ли год. Автобусом до Бангсара или Дамансары, красивых, но очень далеких пригородов, потом пешком, всегда пешком, по широким улицам вдоль ряда домов с полуэтажами и декоративными деревьями в садах – мать устала. Дорога туда-обратно занимала четыре часа, еще час длился урок, и все это время малыш ее был дома один. Иногда она поручала его соседке, иногда нанимала индонезийку с остекленевшими красными глазами и бессмысленной улыбкой, но тогда к концу недели оставалась почти без денег. Да еще тревога, вечная тревога. С малышом или с ней могло произойти что угодно. От взглядов мужчин в автобусе становилось не по себе, а такси было не по карману. Мать прекратила вечерние уроки. Если с ней что-нибудь случится, что будет с ребенком? Стало ясно, что дальше так продолжаться не может.

Смерть ее родителей, сначала отца, следом матери, принесла с собою некоторое облегчение. Пришлось вернуться на север, в округ Келантан, чтобы утрясти незавершенные дела покойных, а затем перебраться в их домишко в поселке Теманган, мало чем отличавшемся от деревни. Мать, выросшая в этих краях, оценила свежий воздух и виды дикой природы, поглощавшей цивилизацию и наделявшей ощущением уединенности. Десять лет назад здешняя атмосфера удушала, теперь же успокаивала. Кончина родителей дала повод сбежать от столичной жизни. Всем был понятен отказ матери от преимуществ большого города и собственных амбиций, даже имелась возможность наиграть трудное возвращение к сельскому бытию.

Ко времени, когда Гари подрос и мог дать определение простым чувствам, таким как страх, одиночество и радость, мать уже существовала в этакой скорлупе, размеры которой все уменьшались. Дабы избегнуть ощущения захлопнувшейся ловушки, она просто сдалась деревенской жизни и теперь существовала в ритмах базара, каждое утро открывавшегося на пыльной улице. Мать болтала со старушками из окрестных деревень, привозившими овощи и всякую снедь, знала имя каждой и порой угощала их чаем с додолом[36]. Такая жизнь была ей знакома с детства. Она старалась думать, что все дороги из поселка ведут на север – в Кота-Бару, городки на ничейной земле у тайской границы и на побережье, где на огромных пространствах белого песка нет ничего, кроме редких рыбацких деревенек, и пыталась убедить себя, что отсюда нет пути в Куала-Лумпур, Сингапур или Пенанг за горами, где большие города, музыка, иностранцы и честолюбивые помыслы.

Лет в шесть-семь Гари заметил, как мать наблюдает за ним, когда он играет в пыли палисадника, и порой, проснувшись утром, видел, что она сидит возле его постели. Но мать никогда не обнимала его, не брала на руки, не кидалась на помощь, если вдруг он падал. Взгляд ее был выхолощен усталостью, простое объятье казалось ей непосильной задачей. Гари знал, что мать хочет его любить, но ей недостает на это сил. Между ними всегда существовал барьер, и вскоре он понял, что уже не нуждается в ее прикосновениях.

Мать работала каждый день, даже по пятницам, когда многие лавки закрывались на молитву. Теперь она зарабатывала на жизнь стиркой и уборкой. В те дни еще не появились служанки-индонезийки и китаянке было легко найти работу. Иногда, как бы напоминая сыну, что некогда она кое-что из себя представляла и вела жизнь, полную перспектив, мать говорила о возможном возобновлении уроков музыки. Однако оба понимали всю нелепость надежды, что в маленьком поселке найдется тот, кто захочет и сможет себе позволить обучаться игре на пианино. Здесь не юг, где концертные залы принимают зарубежных исполнителей. Мать рассказывала о тамошних выступлениях музыкантов, но Гари знал, что в их краях этого никогда не будет.

Раз в месяц мать автобусом уезжала в Кота-Бару. «У меня есть приятельницы, мы устраиваем музыкальный вечер. Иногда я играю, им нравятся старинные песни вроде тех, что я пою тебе», – говорила она, напевая какую-нибудь «Милую розочку». Гари думал, что это ее последняя, хоть и не очень крепкая, связь с былым миром музыки. Ему было приятно, что мама его пианистка, он просился послушать ее игру. Вернувшись с музыкального вечера, мать много курила, доставая сигареты из мятой пачки «Уинстон». Обычно она обходилась без курева, но Гари не спрашивал, откуда взялись сигареты. Наверное, угостила подруга. Однажды он заметил спичечную картонку, которую мать, израсходовав спички, выбросила в мусорное ведро с овощными очистками; картонка промокла, прежде чем Гари успел ее выудить. Всякий раз мать привозила такие же спички, с ярко-красными губами на черном фоне. Гари уже мог прочитать и надпись: «Ичибан[37] Караоке».

Ему стало горько, что его мать, которая могла бы выступать в концертных залах Европы, подвизается в провинциальном караоке-баре. Совсем ребенок, он еще не скоро сам заглянет в такой бар, но уже сейчас понимал, что подобное заведение – не место для его мамы.

Обычно каждый считает свою мать самой красивой и удивительной на свете. Ныне Гари, повидав уйму хорошеньких женщин со всех концов Азии, понимает, что его мать не отличалась красотой. По правде, внешность ее была заурядной. И все равно, вспоминая, как на крыльце она пела ему старые китайские песни и ее лицо, на котором возраст уже оставлял отметины в виде «гусиных лапок» возле сощуренных покрасневших глаз и морщинок в уголках рта, он думает: не стоило ей снисходить до «Ичибан Караоке».

С каждым годом пыльное пространство перед домом как будто увеличивалось в размерах, лишаясь деревьев и чахлого кустарника. Город подходил ближе. Вот и хорошо, говорила мать, так проще получить работу. По соседству стало больше домов, нуждающихся в уборке, и хозяев, которым требовалось постирать и выгладить одежду. Проживи мать еще несколько лет, и, глядишь, их дом оказался бы в городской черте. Может, тогда все обернулось бы иначе. Может, появились бы новые надежные автобусы, которые не ломаются то и дело. Может, отремонтировали бы разбитые в сезон дождей дороги, заделав рытвины и восстановив гудронное покрытие, смытое ноябрьскими и декабрьскими паводками. Может, матери, поздним вечером возвращавшейся из караоке-бара, не пришлось бы просить незнакомца подвезти ее на двухтактном мотоциклете. Может, по шоссе не бродили бы, кидаясь под транспорт, безнадзорные козы и куры. Может, мать и теперь была бы жива и Гари стал бы не поп-звездой, а водителем автобуса. Может, сейчас он не сидел бы перед телевизором, скача по каналам. Может, он не рыскал бы в интернете в поисках мало-мальски интересного собеседника. А может, ничего бы не изменилось. Мать превратилась бы в толстую счастливую старуху, а он в любом случае стал бы эстрадным кумиром, потерпевшим провал.

Гари надоело смотреть, как львы рвут зебр, он щелкает пультом, переключаясь на музыкальный канал. Почти сразу появляется изобилующая претенциозными черно-белыми вставками видеозапись его последнего концерта, имевшего оглушительный успех. Окруженный десятками полуголых девиц, изображающих инопланетянок, в мессианской позе он стоит на коленях, но лицо его бесстрастно, лишено всякого выражения. Господи, каких же трудов ему стоило помнить, что он на сцене. Тело и голос исполняли заученное, но мыслями он был далеко. Видно же, что он весь в себе. Наверное, это у него от матери, бесстрастное лицо – все, что досталось ему в наследство.

Вот почему, исполняя песни о любви… вернее, когда исполнял песни о любви (пора уже говорить о своей карьере в прошедшем времени), он закрывал глаза. Поклонницы считали, кумир испытывает боль от переполняющей его любви. По правде, ни хрена он не испытывал. Потому и закрывал глаза, чтоб не выдать себя.

Размышления о собственной пустоте прерывает писк пришедшей эсэмэски. От агента.

Звтр съезжай из отеля. Сняли тебе кврт. Такси в 11. Кое-что о5 маячит. Позвоню.

Ты где

Тайбэй

Мне приехать

Оставайся в Шанхае. Тут полно журналюг. Работы нет.

Гари оглядывает номер. Другие запаниковали бы от столь неожиданного известия и стали срочно паковаться. Но ему собирать нечего, и он вновь выходит в интернет. Та девушка по-прежнему в Сети, все ищет кого-нибудь. Тон ее посланий уже не такой игривый и бравый: Отзовись, хороший друг. Мне одиноко.

Гари укладывает ноутбук на колени и пишет в ответ:

Привет. Мне тоже.

12

水乳交融

Сотрудничай с родственной душой, которая тебя понимает

Благодарю вас за желание совместной работы, но, к сожалению, я ангажирована другим проектом и буду занята в ближайшие полгода-год. Выражая признательность за ваше обращение, я желаю вам удачи и успеха. Лэон Инхой.

Она уже не заботилась тоном послания, это был стандартный ответ на поступавшие многочисленные предложения. После наградной церемонии число тех, кто был заинтересован в совместном ведении дел либо использовании различных ее талантов, росло с каждым днем. Сперва Инхой внимательно изучала каждое обращение, взвешивая все за и против, и лишь потом диктовала ответ секретарю, отправлявшему его по электронной почте. Многие предложения были туманны и неубедительны, а то и просто нелепы, однако попадались и такие, что представляли определенный интерес. Например, проект одной молодой женщины, предлагавшей создать сеть магазинчиков под названием «Большой восход», торгующих носками и бельем, и разместить их в неиспользуемых пространствах на станциях метро. Наконец под валом проектов терпение лопнуло и Инхой сочла, что проще отказывать всем.

Она сознавала, что, возможно, вместе с водой выплескивает ребенка – чудесные перспективные задумки. Еще недавно она бы дотошно изучила даже слабый намек на многообещающее дело, но не теперь. После встречи с Уолтером Чао больше не было нужды выискивать тот единственный идеальный проект, который все изменит. И потом, не так часто выпадает случай совершить переворот в своей жизни. Рано или поздно наступает время, когда фортуна прекращает свои безумные кульбиты и неуемность желаний гаснет. Пришла пора угомониться, о чем говорили все подруги. Странное это слово, угомониться, – представляешь себя взбаламученной тиной, которая медленно оседает на илистое дно теплой реки. Однако процесс неизбежный и вместе с тем загадочный. До сих пор Инхой не представляла, как это происходит.

– Что-то вроде романа с мужчиной, – сказала одна подруга за традиционным ужином в хунаньском ресторане (Инхой, невероятно загруженная работой, все реже участвовала в этих трапезах, что было отмечено).

– Как это? – спросила Инхой, ковыряя вилкой мясо с кумином, приготовленное на гриле.

– Стоит возникнуть отношениям, как вокруг тебя начинают роиться мужики. А вот пока ты свободна и ждешь-ждешь, ищешь-ищешь, так шаром покати. Я думаю, в бизнесе то же самое. Видимо, люди подчиняются какому-то закону вселенной.

Инхой усмехнулась. В событиях последних дней было нечто поэтическое и чуть ли не до смешного театральное, словно жизнь надумала позабавиться. После многолетних стараний Инхой сформировать свою судьбу та сама одним легким движением перетряхнула все ее существование. Получив от Уолтера документы (тонкую кожаную папку, содержащую всего полдюжины листов), она, поздней ночью сидя в кровати, читала их и перечитывала. Казалось, этот человек проник в дальние тайники ее памяти, где хранились давно забытые устремления, после чего сжато изложил результаты своих изысканий на нескольких страницах делового текста. Сперва Инхой подумала, что это розыгрыш либо она перетрудилась и, пребывая на грани нервного срыва, галлюцинирует. Но нет, никто не прочел ее мысли, и то был не розыгрыш, а просто-напросто счастливый случай. Всем ее путаным замыслам искусно придали четкую форму, и невнятное бормотание пятнадцатилетней давности вдруг зазвучало лаконично и деловито.

…В итоге проект позволит не только сохранить стены исторического здания, но создать поистине революционный ультрасовременный центр искусства и культуры, поддержанный общественными и частными фондами.

Инхой вернулась к первой странице, помеченной грифом «Совершенно секретно и конфиденциально». Казалось, она сама писала это пятнадцать лет назад, когда устремления ее простирались далее того, как вырвать наиболее приемлемые условия кредита у поставщиков текстиля.

Первоначально роскошный опийный притон, построенный в начале 1900-х годов (точная дата неясна, где-то между 1905-м и 1908-м, вскоре после окончания японо-китайской войны), – здание, ныне известное как дом № 969 по Вэйхай Лу, позже было куплено табачным магнатом, который провел перепланировку помещений, пристроил два крыла и добавил декоративные штрихи, такие как витая лепнина на капителях парадных колонн и мраморные камины, частью уцелевшие до наших дней. В свою золотую пору – двадцатые и начало тридцатых годов – особняк был свидетелем экстравагантных частных приемов, отражавших статус Шанхая как одного из самых космополитичных и гедонистических городов мира. Здесь часто выступали Яо Ли[38] и другие выдающиеся артисты, исполнявшие сладострастную классику вроде «Коктейль и песня» и «Не утолюсь твоей любовью», нередко именовавшейся «Песней проститутки», которую коммунистический режим запретил первой.

В период японской оккупации здание было заброшено, а потом стало использоваться для нужд легкой промышленности. Просторные помещения позволяли разместить в них типографию, кожевенное производство, спичечную фабрику. В пятидесятых годах в здании убрали внутренние перегородки и полностью снесли его западное крыло, рядом возникли производственные цеха, к концу шестидесятых окружившие и закрывшие собственно особняк. Именно тогда в его северной части появились лабиринты узких, выкрашенных зеленым коридоров и стеклянные потолки в свинцовых переплетах. Возможно, эта архитектура коммунистической эпохи не соответствует современному вкусу, но она представляет яркий образец жесткой эстетики времен культурной революции, иллюстрируя рабоче-крестьянские корни той поры в китайской истории.

Мы категорически отвергаем самое простое архитектурное решение – снести дом № 969 по Вэйхай Лу. Взявшись за главную задачу преобразования пространства и приспособления здания к новым целям, мы приложим все силы к тому, чтобы сохранить не только его первоначальный облик, но и те вроде бы ненужные промышленные пристройки, ныне составляющие с ним единый комплекс.

Читая документы, Инхой ощущала, как ее наполняет энтузиазм, какой она испытывала, когда ей было чуть за двадцать, она только-только окончила университет, смотрела на мир коровьими наивными глазами и во всем, прежде всего в самой себе, видела громадный потенциал. Сейчас это чувство в соединении с жесткой и трезвой оценкой реальности усилило всплеск оптимизма, не имевшего никакого отношения к пустым девичьим мечтам, ибо теперь и впрямь появилась возможность изменить мир, сделав его лучше для всех и, в первую очередь, для себя.

Инхой задумалась о том, как девушка, которая еле-еле отличала дебет от кредита в гроссбухе крохотного кафе, принимавшего только наличные, с годами превратилась в нынешнюю успешную предпринимательницу. Она никогда толком не понимала написанное в финансовых разделах газет, которые не любила еще больше спортивных страниц, однако теперь прилежно все изучала, обращая особое внимание на события в сферах недвижимости и розничной торговли. Метаморфоза была медленной и болезненной, треть прожитых лет ушла на то, чтобы стать другой. Удивительно, что могут сделать с человеком боль и гордость. Но сейчас размышлять о том не хотелось, и она, позволив себе самодовольную усмешку, вернулась к бумагам.

Инхой проглядела финансовые расчеты – общую сумму и проценты с дохода центра по его завершении. Прогнозируемая выручка, которую сулило обилие торговых точек в самом центре города, арендаторов высокого уровня и мест для рекламы, казалась астрономической, но достижимой. Инхой трижды проверила суммы в пересчете на юани и американские доллары. Такая доходность выглядела просто невероятной.

Но это же Китай, сказала она себе. Здесь несбыточное привычно становится явью, надо верить в немыслимое.

Сейчас от нее требовался вклад немалой суммы – по сути, всего ее капитала вкупе с большим банковским кредитом. В свои права вступала реальность, но иначе никак, это станет знаком преданности проекту, символом доверия и сотрудничества. Внушительная сумма с шестью нулями впечатляла, заставляя оценить серьезность задачи. Но ведь это, в конце концов, не благотворительность, а бизнес. Риски, безусловно, существуют, однако в ее деловой практике они бывали и крупнее.

Инхой позвонила Уолтеру лишь через несколько дней, создавая впечатление долгих раздумий и тщательного изучения даже мелких деталей, хотя на принятие положительного решения ушло меньше минуты.

– Отлично, – спокойно сказал он, словно не ожидал иного. – Какие у вас планы на выходные?

– Никаких особенно. Наверстать в бумаготворчестве. А что?

– Может, прокатимся в Ханчжоу и там подробно поговорим о нашем деле? Шанхай слишком отвлекает от таких бесед. Темой будут не только деньги, обсудим идеи. Давайте ненадолго сбежим отсюда, чтобы очистить мозги. Я пригласил вас в команду еще и потому, что нуждаюсь не в скучной деловой даме, но человеке с творческим воображением. Мы просто поболтаем. Думаю, это будет весьма благотворно для нашей… транзакции.

Инхой улыбнулась. Ей нравилась его манера изъясняться на смеси простых и неуклюжих выражений, словно, подбирая нужное, он заранее знал, что применит неверный оборот. Благотворно для нашей транзакции. Что он имеет в виду? Кадрит, намекая на романтические отношения? Или намерен провести два дня в конференц-зале перед электронной доской с презентацией проекта, ожидая от коллеги серьезных финансовых расчетов?

– Заманчиво, – сказала Инхой. – Я уж сто лет никуда не вырывалась. Что касаемо идей, даже не знаю, осталось ли их у меня хоть сколько.

Чао рассмеялся.

– Наверняка остались. Вы просто кладезь чудесных мыслей. Так я заеду за вами в пятницу, где-нибудь до двенадцати?

Дав отбой, Инхой поймала себя на том, что все еще улыбается. Греет мысль о перспективе настоящих выходных, первых за долгие годы, или о том, что они пройдут в компании малознакомого мужчины? Или просто зацепила фраза «кладезь чудесных мыслей» – приятная, однако странная характеристика нового делового партнера? Наверное, хочется верить, что это правда и она по-прежнему полна замечательных идей.

К отелю неподалеку от Западного озера добрались ближе к вечеру; подъездная дорога к главному корпусу плавно текла со склона, а затем взбиралась в горку, повторяя волнистость чайных плантаций, укрывших окрестные холмы. По пути из Шанхая говорили мало, в основном о сумасшедшем потоке машин, ничуть не истончавшемся по удалению от города. В какой-то момент, хоть оба молчали, Инхой поняла, что они думают об одном и том же: Шанхай, похоже, безграничен и растянулся до самого Ханчжоу. Видимо, побег не удался и они, завязнув в хваленых шанхайских окраинах, все выходные будут говорить только о деле, а чудесные мысли останутся невысказанными.

Но потом, миновав городскую толчею непримечательного центра Ханчжоу, они вдруг очутились возле Западного озера, над холодной серой гладью которого зависла туманная дымка, превращавшая холмы на дальнем берегу в нечеткое видение из сна. Пагоды над безмятежной поверхностью и арочные мостики через ручьи, питающие озеро, смотрелись идеальной декорацией спектакля в постановке Уолтера Чао. Вскоре машина катила меж чайными плантациями – рядами бархатистых кустов, протянувшимися к далеким холмам в сосновых зарослях. То и дело встречались умело восстановленные традиционные деревеньки, расцвеченные кустами османтуса, на обочинах стояли туристические автобусы, большие группы пожилых мужчин и женщин послушно следовали за гидом с флажком, точно школьники на прогулке.

В отеле гостей встретил управляющий-швейцарец, проводивший их к номерам. Инхой обошла свои апартаменты, ничуть не меньше ее шанхайской квартиры – целый сельский дом с гостиной и спальней, ванной, размером почти не уступающей спальне, и террасой из гладких кедровых досок, где имелась маленькая купальня.

– Во избежание неловкости извещаю, что моя компания берет на себя все расходы, – еще в машине сказал Уолтер. – Пожалуйста, ни о чем не беспокойтесь.

Это был почти приказ, не допускавший возражений, отданный тем, кто не привык обсуждать пустячные вопросы вроде оплаты счетов.

Любуясь мебелью в серой шелковой обивке, Инхой думала о том, что Уолтер все организовал, отодвинув ее в сторону. Про ужин ничего не говорилось, но, конечно, и это предусмотрено, как и все прочее на все выходные. Она постаралась вспомнить, бывало ли в ее жизни, чтобы кто-то, предвосхищая любые запросы, обеспечивал ее всем возможным комфортом, и не припомнила ни единого случая. Инхой привыкла сама управляться со всякой мелочью и теперь, пребывая в праздности, не знала, как себя вести, когда обо всем позаботился кто-то другой. Ощущение было странное, но не сказать что неприятное.

Ужинали в гостиничном ресторане, их столик был в нише, откуда просматривались и зал, и волнистые склоны за окном, выглядевшие роскошным зеленым ковром. Посетителей было немного – группа тайванцев в костюмах для гольфа и две-три европейские пары, на выходные сбежавшие из Шанхая. Зал был скупо декорирован в минималистском стиле буддийского храма: темные лакированные колонны, огромные бронзовые чаши, продуманно размещенные в озерцах света. Уолтер разлил вино по бокалам; оба деликатно уклонялись от неизбежной темы деловой транзакции, каждый предоставлял другому право первого хода, дабы самому не выглядеть бестактным и снедаемым нетерпением.

После одного бокала вина Инхой поняла, что говорит больше своего сотрапезника. Она поведала о своей нынешней жизни и перешла к малайзийским дням, сама удивляясь, с чего вдруг так разоткровенничалась, поскольку с момента переезда в континентальный Китай почти ни с кем не говорила о своем прежнем бытовании, которое, как ей казалось, навсегда осталось в прошлом. Но говорить о том с Уолтером было почему-то легко – возможно, он просто ловко выуживал информацию. Обмолвившись о своей недавней поездке в Лондон, он спросил, бывала ли там Инхой, и та опомниться не успела, как уже делилась забавными историями из университетских времен. Уолтер умел разговорить собеседницу, задавая вопросы, которые, как ей казалось, выдавали подлинный интерес к ее жизни, хотя многое не имело никакого отношения к делу. Ему вовсе незачем было знать о ее первом предприятии, получившем название в честь второсортного американского фильма, или о том, что она любит сиамских кошек, но тем не менее Инхой беспечно выплескивала эти сведения. Похоже, ему нравились подобные мелочи, и он поощрял ее к рассказу одобрительным смехом и уместными восклицаниями «О господи!». Вопросы его были конкретны и касались подробностей ее жизни, при этом не чрезмерно фамильярны. За десертом Инхой осеклась, осознав, что уже рассказывает о некогда имевшемся женихе и пережитом разочаровании.

Уолтер молчал, не смущаясь повисшей тишиной; он долго разглядывал десерт – хрупкое многоцветное сооружение из сластей, изящно расположившихся на большом белом блюде, – и наконец тихо сказал:

– Удивительно, как жизнь изменчива – полна огорчений, но одаривает и приятными сюрпризами.

Казалось, этим банальным замечанием, сделанным, однако, так вовремя и столь тактично, он неназойливо пытается ее ободрить, понимая, что с ней происходит.

Инхой кинула взгляд на свое отражение в оконном стекле: раскрасневшееся от вина лицо, озаренное пламенем свечи, сияющие глаза. Давно уже она так не выглядела – собой настоящей.

– Верно. Никогда не знаешь, что тебя ждет за следующим поворотом.

Вернувшись в свои апартаменты, она оставила жалюзи и шторы открытыми, дабы утром ее разбудил солнечный свет. И впервые за долгое время не установила будильник. Лежа в постели, Инхой смотрела на далекие гребни холмов, в летней ночи читавшиеся размытым силуэтом зубчатой спины дракона, и на окаймлявшие речную низину дорожки с редкими фонарями, похожими на рассеянных по полю светлячков. Мысль о том, что уготовил ей завтрашний день, наполняла чистой теплой радостью, свойственной детям. Инхой укрылась мягкой хлопковой простыней и, отдав должное чуть слышному шороху кондиционера, почувствовала, что улыбается.

Вопреки солнцу, с утра заливавшему комнату, она проспала почти до девяти часов, что, по ее меркам, было неприлично долго. Инхой поспешно приняла душ и оделась; еще не переступив порог гостиничного кафе, она знала, что увидит Уолтера. Он уже позавтракал и теперь читал книгу, на столе были его чашка кофе и прибор для Инхой.

– Что читаете? – спросила она, усаживаясь.

– Ничего особенного, так, ерунду, которую без всякого удовольствия мусолю давно.

Уолтер спрятал книгу в портфель, но Инхой успела разглядеть заглавие. Неужто «Поэтика пространства»?[39] Она читала эту книгу лет двадцать назад, когда ей еще были важны столь некоммерческие аспекты. В жизни не подумала бы, что подобная литература интересна человеку вроде Уолтера Чао, но теперь, понемногу его узнавая, она уже ничему не удивлялась.

– Я тут размышлял о проекте, о том, что мы собираемся сделать с этим зданием. Хотим ли мы представить данное пространство в абсолютно новом виде, то есть создать совершенно иной объект, или только иначе трактовать существующую идею? Так сказать, осовременить классическую пьесу.

– А в чем разница? – помешкав, спросила Инхой. – В смысле, с практической точки зрения. Вы хотите, чтобы это был культурно-информационный центр со сценой и кинозалом, таким он и будет, верно?

– Господи, вы и впрямь мыслите очень практично! Конечный продукт обоих вариантов может быть одинаковым, но есть разница в творческом подходе – важно, как достигнут результат. Все строительные работы – каждый шуруп и гвоздь, каждый мазок краски – должны основываться на определенной философии. Иначе у здания не будет души. – Уолтер осекся и, смущенно улыбнувшись, глянул в чашку, на дне которой осталась лишь пенка. – Извините, порой меня заносит.

– Пожалуйста, не извиняйтесь. Все это очень разумно. Просто непривычно, что кто-то говорит о подобных материях. Обычно шанхайских бизнесменов интересуют только цена и сроки.

Уолтер показал чашку официанту, прося еще кофе.

– Согласен. Нынче все озабочены итоговой суммой, все прочее неважно. Кстати, что вы желаете на завтрак? Я взял бульон с лапшой и гуотие[40], очень вкусные. Еще официант проносил оладьи, выглядят аппетитно. Или вы предпочитаете фрукты и йогурт? Судя по вашей фигуре, вы апологет здорового питания.

Инхой зарделась.

– Я пытаюсь им быть, но не всегда успешно.

Она проснулась голодная и мечтала о яичнице с беконом, но теперь не решилась ее заказать. Дабы не испортить впечатление о себе, Инхой взяла континентальный завтрак.

Пока говорили о предстоящем проекте, она чувствовала, как оживают ее мозги, долго пребывавшие в спячке. Удивительно, с какой легкостью слетали с языка давно не использовавшиеся слова вроде пространства для воображения, подражательства, эмпирических требований архитектуры. Но вскоре возникли иные темы: города, в которых они побывали, места, где проводили отпуск, маленькие происшествия, засевшие в памяти. Оказалось, обоим нравится все необычное, что другими почитается странным, – города, люди, книги, музыка; обоих привлекала простота и отталкивала вычурность, нравилось что-то неожиданное, скромно молчавшее о себе, и оставляло совершенно равнодушными то, что иными превозносилось как великое. Инхой залилась радостным смехом, услышав, что Уолтер терпеть не может храм Саграда Фамилия[41], явное, на его взгляд, уродство, и бесится, когда поклонники Гауди величают себя «оригиналами».

– Я с вами полностью согласна! – рассмеялась Инхой. – Вот уж не думала, что найдется человек, которому столь же ненавистно это сооружение.

Они брели по берегу озера, не беспокоясь о маршруте, им было все равно, куда идти. Разговор шел о схожих впечатлениях и мечтах, где еще побывать, чего достичь. Последнее не имело отношения к деньгам и карьерному росту.

– Может, все-таки поговорим о работе? – усмехнулась Инхой, когда они остановились на середине каменного арочного моста.

Закрапал мелкий дождик, в воздухе повисла морось, плакучие ивы склонились к воде.

– Мы этим и заняты, – сказал Уолтер. – Своего рода работой.

Облокотившись на парапет, он улыбался, но чуть морщил лоб, и взгляд его был отстраненный. Наверное, что-то в моих словах напомнило ему о прошлом, подумала Инхой, о какой-нибудь трогательной или даже печальной странице в его жизни. Оба так много рассказали о себе, открыто, не остерегаясь. Инхой ругнула себя за то, что своим глупым упоминанием работы сбила настроение беседы. Что с ней стало? В одном из самых живописных мест Восточного Китая, рядом с мужчиной, которому, похоже, нравится, она думает только о работе.

По мосту двигалась группа туристов, галдевших на южном диалекте, который Инхой не понимала, в руках у них были желтые зонтики с ярко-красным логотипом транспортного агентства. Этот всплеск кричащих оттенков контрастировал с приглушенными серо-зелеными тонами пейзажа и просматривался, даже когда туристы, перейдя через мост, оказались на другом берегу, затянутом легкой дымкой дождя.

– Хорошо, что мы нашли возможность поговорить, познакомиться, – сказал Уолтер, когда они потихоньку двинулись обратно к отелю. – Вам предстоит быть ключевой фигурой проекта, координатором повседневных вопросов. Работа эта деликатная, и я счел необходимым узнать друг друга получше, тем более что нас ожидает тесное взаимодействие.

– Бесспорно, – кивнула Инхой. – Но есть один момент, который следует обсудить, прежде чем предпринять дальнейшие шаги.

– О господи, начало зловещее. Вы хотите выйти из игры?

Не глядя на собеседника, Инхой шагала по извилистой тропе, убегавшей в вязовую рощу.

– Вы знаете, что моего капитала не хватит для вклада в совместное предприятие. Мне потребуется банковский кредит. Даже не один. Несколько, и весьма крупных.

– Да, я это предвидел. – Тон Уолтера был спокойный, но как будто чуть окрашен удивлением.

– И я не знаю, получу ли эти кредиты. Буду абсолютно честной: без них я не осилю вклада. Даже если продам все свои заведения, денег не хватит. Выходит, мое участие в проекте зависит от получения кредитов.

Дождь слегка усилился, они укрылись под кронами деревьев. Парковые дорожки, бежавшие вдоль берега, опустели, народ спрятался в чайных и ресторанах.

– Так вот что вас беспокоит? – сказал Уолтер, повернувшись к Инхой. – Напрасно. Я думаю, вы легко получите эти кредиты. Ваши показатели свидетельствуют, что вы явно на подъеме. Потому-то я и выбрал вас среди всех возможных кандидатур в Шанхае. Вы особенная. Банки наперегонки будут предлагать вам ссуды. Это Китай. Тут понимают, что дела вершат люди вроде вас.

Инхой кивнула.

– Вы мыслите настолько смело и оригинально, что меня так и подмывает сказать: бог с ними, с деньгами, не надо никаких вкладов, просто работайте со мной. Но вам вряд ли это понравится, положение работника на жалованье не для вас. Я хочу, чтобы вы были соавтором проекта. С первых шагов вы должны себя чувствовать его собственником. Я вижу в вас своего партнера. Такие, как вы, большая редкость, уж поверьте мне.

– По-вашему, никаких проблем с кредитами не будет?

Улыбнувшись, Уолтер коснулся ее руки.

– Помните, о чем мы говорили в нашу первую встречу? Бизнес – это степень уважения. Банковская ссуда – всего лишь современный способ показать, насколько вас ценят. Что-то вроде кредитового авизо. Вы бесспорно достойны уважения и получите все, что желаете.

– А если нет?

– Что ж, тогда мы пожмем плечами и разойдемся в разные стороны. Я быстро найду вам замену. Отношения с новым партнером сложатся либо гладко, как с вами, либо нет. Вы же добьетесь успеха и уважения в ином месте. – Уолтер помолчал, окинув ее взглядом. – Такова жизнь деловых людей. Я буду сожалеть, что не узнал вас по-настоящему, но так оно и бывает – упустишь возможность, а потом всю жизнь о том жалеешь.

Дождь набирал силу, громко стуча по листьям. Инхой вдруг показалось, что сейчас Уолтер ее поцелует, но этого не произошло. Он смотрел вверх, на густую крону, подставив ладонь под падающие капли. Потом они вышли на дорогу и поймали такси до отеля.

В номере Инхой, напустив очень горячей воды, забралась в большую кедровую ванну. Глядя в окно на омытый дождем пейзаж, она думала о словах Уолтера. Нет уж, она не хочет всю жизнь жалеть об упущенной возможности. Возникшая перед мысленным взором картина – Уолтер, сидя за столом, обсуждает деловые планы с другой женщиной, изящной, ухоженной, не ведающей проблем со стилем, – встревожила и слегка напугала. Замена появится моментально.

Инхой прикрыла глаза. Она должна получить эти кредиты. Все уважение к ней, накопленное за годы, надо обратить в наличные, и как можно скорее.

Как выстроить сделку с недвижимостью – случай из практики, продолжение

Приятель моего отца, знакомый еще по начальной школе, служил в бюро регистрации земельных участков. Иногда отец навещал одноклассника, который в то время был всего лишь мелким чиновником, но благодаря своей скромной должности имел доступ к ценной информации: какие участки продаются задешево, где предполагается новая застройка, какие дома выставят на аукцион. (К слову сказать, после финансового кризиса 97-го года имя этого человека мелькало в газетах: он хапнул двадцать миллионов ринггитов из государственной казны, за что был приговорен к длительному тюремному сроку. Вот же идиот, дал себя поймать. Поэтому в моем рассказе он выступит под псевдонимом Ник Ка.)

Если необузданные фантазии отца о быстром обогащении стали зависимостью, то Ник Ка был его дилером. Он-то и поведал отцу о «Токио» и небольшом участке на задах отеля, сейчас там и смотреть не на что, сказал Ник Ка, сплошь заросли и болото, но всего-то и надо, что спилить деревья, осушить землю (это фигня, легко), засыпать ее каменным ломом и щебнем, сверху залить гудроном – и нате вам, чудесная парковка. Сам отель, честно говоря, в плохом состоянии, но прикинь результат небольших вложений: крепкое трехэтажное здание с парковкой – нынче по такой цене ничего подобного не купишь. Больше того, сослуживцы из соседних отделов шепнули, что открыты новые морские нефтяные месторождения, в ближайшее время их начнут разрабатывать. Вообрази, сколько народу понаедет на вспомогательные работы, все эти сезонники из столицы и других мест. Сам он уже купил за бесценок несколько ветхих зданий, включая отель «Токио», который за те же деньги готов уступить отцу.

Надо шевелить мозгами и думать вперед, сказал Ник Ка, это будущее нашего городка.

Отец, фактически без гроша в кармане, но распаленный мыслью о быстром солидном барыше, начал собирать кругленькую сумму на отель. Он написал дальним родственникам в Мачанге и Куала-Крае, четвероюродным кузенам в Гуа Мусанге и Куантане – людям, которых никогда не видел, но был о них наслышан благодаря замысловатой паутине сельских китайских семейств. Письма, нечто среднее между просьбой о подаянии и бизнес-планом, были рассчитаны на сердоболие и алчность адресатов. Отец совершал долгие поездки на мопеде в южные села и втолковывал родичам, что у него только один способ одолеть невзгоды и спастись от краха – разбогатеть самому и обогатить их. Пан или пропал, последнее исключается.

Вскоре он собрал деньги для покупки недвижимости и перевода ее на свое имя. Однако тотчас возникла новая проблема – требовались средства для ремонта отеля. Отец составил список необходимых работ: частичная починка кровли, остекление окон, замена проводки, восстановление водопроводного и электрооборудования, освобождение участка на задах отеля от диких зарослей кустов и деревьев. Нужная сумма почти вдвое превышала ту, что была потрачена на покупку здания. Отцовское отчаяние длилось недолго, ибо на помощь вновь пришел Ник Ка, у которого были связи в мире недвижимости – кое-кто задолжал ему услугу за ценные подсказки, где стоит покупать или продавать землю. Он запросто, уверил Ник Ка, договорится о ссуде, для его знакомцев требуемая сумма – мелочь. И отец моментально подписал безупречно составленный договор о займе под семнадцать процентов у китайского торговца. Я хорошо помню странную цифру процента, застрявшую между пятнадцатью и двадцатью, словно кто-то сделал необдуманную уступку. Для отца эта цифра не имела значения. Запроси кредитор одну десятую процента или девяносто восемь процентов, он бы радостно это принял. Когда отец пребывал в подобном состоянии неистощимого оптимизма и неуемного желания, он мог согласиться на что угодно. Цифра памятна еще и потому, что днями мне исполнялось семнадцать лет, о чем папаша благополучно забыл.

Он начал работы незадолго до моего возвращения из Джохора, но к моему приезду уже стало ясно, что реновация столкнулась с проблемами. Отец в одиночку приступил к расчистке участка в четверть акра, однако, вооруженный только парангом[42] и топором, потерпел сокрушительное поражение от густых зарослей. Огромная куча веток и срубленных стволов, образовавшаяся в конце долгого рабочего дня, ничуть не изменила непролазные джунгли. Без бульдозера и бригады рабочих с бензопилами тут было не обойтись. И тогда отец переключился на ремонт электрики и сантехники, в чем, по его словам, был докой, ибо в прошлом поработал на разных стройках. В полах он проделал желоба для прокладки новых проводов и труб, одни стены снес, с других ободрал штукатурку. Лучше уж сразу покончить с мусором, делился он в письме еще до того, как я оставил учебу в техникуме и приехал домой. Хоть отучился я всего только год, но узнал достаточно, чтобы понять: электромонтер из него никакой.

К счастью, кустарная проводка так и не достигла стадии, когда могла представлять угрозу для чьей-нибудь жизни. С инспекцией прибыли два чиновника из городского совета, прознавшие о строительных работах в старом отеле. Их встретил по пояс голый отец, окруженный грудами битого кирпича, корытами с плохо размешанным раствором и бухтами электрокабеля.

– Хочу открыть отель, – жизнерадостно объявил он. – Сразу, как закончу ремонт.

Его уведомили, что существуют правила и предписания, не позволяющие вот так взять и начать гостиничный бизнес в отремонтированном здании. На дворе восьмидесятые, разработана современная система нормативов, и здесь не кампонг, деревня, где каждый творит что ему вздумается. Необходимо получить разрешение на проведение строительных работ, прокладка электрических и водопроводных коммуникаций осуществляется квалифицированными специалистами и принимается комиссией, а для получения лицензии на ведение гостиничного бизнеса следует предъявить сертификат о прохождении курса по технике безопасности и гигиене. На все это уйдет время. И деньги.

Меж тем из-за дыр в крыше разбухла штукатурка верхних комнат, а на первом этаже паводок вспучил плитку, которой отец, гордясь собой, выложил полы, теперь превратившиеся в скверных оттенков калейдоскоп. Но отца так просто не возьмешь, он перенаправил свой оптимизм (и остаток денег) на покраску фасада, уверяя, что веселый экстерьер ознаменует начало новой жизни отеля и каким-то образом переменит его судьбу. В письмах отец был немногословен, но я понял, что он ждет моего приезда как руку помощи, которая его спасет.

Я застал здание в бамбуковых лесах, известковые заплатки, испещрившие верхнюю часть фасада, на грязно-сером фоне читались кляксами. Отец обитал в комнатушке на первом этаже, где были парусиновая раскладушка и двухконфорочная плитка, питавшаяся от газового баллона. По полу тянулись блеклые извилистые полосы – следы тины, принесенной паводком, но в целом комната, сухая и прохладная благодаря ветерку, проникавшему через единственное окно без стекла, выглядела пригодной для жилья.

Все прочее оказалось кошмаром. Поднимаясь по лестнице, давно лишившейся перил, я не мог представить первоначальный облик здания, построенного не так уж давно (мы с ним, похоже, были ровесники). Не полностью снесенные тонкие перегородки, покосившиеся кучи кирпича посреди комнат, засохшие цементные лужи на полах, дыры в крыше, сквозь которые виднелось небо, набрякшее серыми тучами. Мне не хватило духу спросить, сам ли отец сотворил этот ужас или купил здание уже в таком виде. И я не осмелился сказать, что ничем не смогу ему помочь. Ситуация была безнадежна, как я того и боялся.

Однако я провел с отцом две недели, объясняя ему, как работают предохранители и распределительные коробки, как монтировать контуры с рубильниками и многоконтактными выключателями. Я набросал схемы на листах бумаги, которые потом он пришпилил к стене в своей комнате, любуясь ими, точно произведениями искусства. Отец учился быстро и превозносил мои познания, словно великое откровение. Он говорил о том, что каждую комнату снабдит холодильником, а позже и кондиционером, что невероятная популярность отеля заставит клиентов бронировать номера заблаговременно. Я поддакивал и восхищался. Только это и было в моих силах – поддержать в нем веру, что мечты его сбудутся. После двухнедельной возни с кусками проводов и попыток заделать дыры в стенах, на которых не желала держаться жидкая штукатурка, я нашел повод вернуться в Джохор – дескать, в техникуме я обрету полезные навыки каменщика и водопроводчика, которые пригодятся, даже когда отель будет готов к работе.

Отец был в полном восторге. Отличная идея, сказал он, умения эти весьма понадобятся, когда ты, по первому твоему требованию, станешь полновластным владельцем отеля. Он говорил так, будто полностью оснащенный отель уже существовал и не являл собою промокшие руины. Я гадал, вправду ли отец верит в свои слова или просто подыгрывает мне в нелепом фарсе, коим стала его жизнь.

13

喜从天降

Наслаждайся счастливым случаем

Задержавшись в дверях, Фиби кинула прощальный взгляд на роскошную обстановку. Ей не доводилось бывать в столь первоклассном салоне красоты, словно сошедшем со страниц журнала, – приглушенный свет, белые орхидеи в каменных горшках. Даже воздух был душистый, наполненный ароматами лемонграсса и пряностей, он позволял забыть об удушающей выхлопной гари на улицах. Иногда, встрепенувшись от ночного кошмара, Фиби чувствовала бензиновый привкус во рту. Так хотелось побыть здесь подольше, напитаться чудесными запахами, атмосферой покоя и богатства, но она понимала, что здесь ей не место. Хватит валять дурака, пора домой.

Фиби взялась за ручку двери, но тут услышала торопливый перестук каблуков по мраморному полу. Обернувшись, она увидела женщину в добротном пальто песочного цвета и мягком голубом шарфе. Несмотря на явно дорогую одежду, женщина отнюдь не выглядела элегантной, но больше смахивала на крестьянку, которую бездумно обрядили в то, что ей совсем не идет. Короткие и слегка засаленные волосы ее наводили на мысль, что нынче она не помыла голову. Женщина держала в руках тонкую черную папку и зонтик. Нахмурившись, она смерила взглядом Фиби, затем глянула на настенные часы.

– Вы сильно опоздали, я уже ухожу, – сказала женщина. – Если в следующий раз надумаете перенести время встречи, уведомьте моего секретаря не позднее чем за сорок восемь часов.

Фиби попыталась вспомнить, знает ли эту женщину, хотя была уверена, что видит ее впервые. Не найдя иного ответа, она выдавила: «Извините».

– Извините, извините! Все так говорят, стараясь оправдать свой непрофессионализм. Какой же из вас администратор, если вы так необязательны и ненадежны?

Уставившись в пол, Фиби повторила «Извините», хотя сама не понимала, за что извиняется перед абсолютной незнакомкой.

Женщина опять посмотрела на часы:

– Я полагаю, вы еще рассчитываете на собеседование? Хорошо, только быстро, поскольку у меня назначена встреча в Пудуне. А я, в отличие от некоторых, никогда не опаздываю.

– Собеседование? – пролепетала Фиби.

Женщина вздохнула:

– Да, но очень короткое. Я смогу уделить вам не более пятнадцати минут. Честно говоря, для должности администратора особых сведений не требуется, а я уже имею представление о вашей пунктуальности. – Она прошла за стойку и открыла дверь в анфиладу небольших комнат, залитых резким неоновым светом: непритязательную гостиную с дешевыми креслами, микроволновкой и питьевым автоматом, кладовую, забитую полотенцами и пластиковыми бутылками, и, наконец, кабинет, пахнущий свежим лаком и краской. – Ремонт еще не закончен, но мы должны открыться на этой неделе. На пятницу и далее уже записаны первые клиенты, поэтому мне нужен человек, который сможет приступить к работе немедленно.

Женщина села в большое кожаное кресло и жестом предложила Фиби занять стул по другую сторону стола. Фиби скинула пальто, но, видя, что собеседница осталась в верхней одежде, шарф не сняла.

– Просто бесит, когда в последний момент кто-то дает задний ход. Я уже подыскала администратора, мы заключили договор, обо всем условились, а она звонит и объявляет, мол, получила работу в новом отеле, что напротив храма Цзинъаньсы. И теперь за четыре дня я должна найти ей замену. Говорят, Шанхай – город безграничных возможностей, здесь полно тех, кто готов работать на любых условиях. Ага, как же! Здешний народ ужасно привередлив. Маловато жалованье – и тебе сделали ручкой. Не понравились условия труда – счастливо оставаться. У твоей работницы новый дружок – только ее и видели. Попросишь поработать сверхурочно – она сбегает к твоему конкуренту. Иногда дамочка вообще не выходит на работу, потому что накануне поругалась с мужем… По-моему, здешние жители превращаются в европейцев.

– Я с вами согласна, – сказала Фиби. – Шанхайцы и вправду очень спесивы. Не скажу, что на них нельзя положиться, но уж больно они заносчивы. Не такие ленивые, как европейцы, но такие же богатые. Потому и привередничают, могут себе позволить. Они не усердствуют на работе, думая о чем-нибудь другом, потому что у них всегда есть иные варианты. По-моему, хорошо работает лишь тот, кто в отчаянном положении, у кого нет выбора. Ну это, конечно, всего лишь мое мнение.

Окинув ее пристальным взглядом, женщина раскрыла папку с корешком на спирали. Фиби отметила сухую, шелушащуюся кожу рук собеседницы и коротко остриженные потрескавшиеся ногти, неприглядность которых даже не попытались скрыть лаком.

– Любопытная точка зрения, – сказала женщина. – Судя по всему, вы не местная.

– Разумеется, нет, – произнесла Фиби на шанхайском диалекте, на котором выучила лишь несколько фраз, так и не освоив его ужасно грубую фонетику. – Я с крайнего юга, из провинции Гуандун. Вот почему говорю с акцентом, хотя уже некоторое время живу здесь.

– Понятно. Вообще-то мне все равно, кто откуда родом. Главное, на что человек способен. – Женщина пробежала взглядом по списку. – Подскажите, пожалуйста, ваше имя. Соискательниц было так много, всех не упомнишь, а секретарь, похоже, часть резюме не успела зарегистрировать.

– Сюй Чуньянь. – Фиби назвалась именем девушки, чье удостоверение личности прикарманила два месяца назад. Готовясь к подобной ситуации, она старательно тренировалась выговаривать его легко, как свое собственное.

– Сюй Чуньянь… Сюй Чуньянь… – Женщина провела пальцем по строчкам. – Нет, вас нету. Ладно, вы кажетесь смышленой, хоть и не очень пунктуальны. Просто расскажите о своем опыте работы, а ваше резюме я найду потом.

Вранье далось удивительно легко, Фиби, не колеблясь, перечислила должности, которые якобы занимала прежде. Живописуя одно свое выдуманное умение, она вмиг измышляла другое и похвалялась навыками, о которых только слышала краем уха, – бухгалтерский учет, работа с компьютерными программами по подготовке презентаций и составлению таблиц.

– Как вижу, вы занимали весьма ответственные посты, – сказала женщина. – И вас удовлетворит должность администратора спа-салона?

– Скажу честно, я бы желала сменить род деятельности. Хочется чего-то более утонченного, нежели работа в крупной конторе, – сказала Фиби и, перейдя на шепот, добавила: – Я тоже по горло сыта этими надменными шанхайцами.

– Я вас понимаю! – рассмеялась женщина. – Город большой, но жить в нем непросто.

– Шутки шутками, но я надеюсь на ваше понимание. Вы ведь тоже не здешняя?

– Нет, я из Малайзии. Выходит, мы с вами обе пришлые.

– Верно. Из Малайзии, говорите? То-то ваш выговор показался знакомым.

– Вот как?

– В смысле, на моих прежних работах было много малайцев. Знаете, одно время я встречалась с парнем из Малайзии – правда, недолго. Наверное, красивая страна. Я бы хотела там побывать.

Женщина закрыла папку и что-то черкнула в блокноте.

– Английским владеете?

– Конечно, вполне свободно, – по-английски ответила Фиби. – И вдобавок учу французский.

– A bon, parlez vous franḉais?[43]

– Вообще-то я еще не начала, только купила учебник.

Женщина опять что-то пометила в блокноте, дважды подчеркнув строчку. Фиби, вытянув шею, безуспешно попыталась прочесть запись.

– Мне нравится ваша позиция, я люблю тех, кто хочет развиваться, – сказала женщина. – Что ж, начнете администратором, а потом, если себя проявите, подниметесь на командные высоты, опыт у вас достаточный. Пока же посмотрим, как вы справитесь с телефонными звонками и записью клиентов, дело вроде бы простое, но весьма ответственное.

– Безусловно, умение общаться с разными людьми и уладить всякую ситуацию – ключ к успешному ведению любого дела, – кивнула Фиби, вспомнив наставление из книги по самосовершенствованию.

Женщина улыбнулась и застегнула папку.

– Вижу, вы серьезно относитесь к своей работе, это хорошо. Когда сможете приступить?

– В любое время. Я привыкла тотчас откликаться на служебные требования.

– Прекрасно, госпожа… Сюй.

– Друзья называют меня моим европейским именем, Фиби.

– Очень хорошо, в числе наших клиентов ожидаются иностранцы, им будет проще выговорить это имя. Надеюсь, вы с ними найдете общий язык и они станут нашими завсегдатаями. Да, еще один момент. Позвольте ваше удостоверение, нужно снять копии для личного дела. Извините за беспокойство, но порядок есть порядок. Кроме того, после недавнего случая я не рискую нарушать правила. Мы тут почти наняли одну филиппинку – очаровательная девушка, отличный английский, сносный китайский, здесь уже три года. Я думала, вопрос решен, а она оказалась нелегалкой.

– Да, конечно. – Фиби пожала плечами, достала из кошелька прикарманенное удостоверение и, даже не взглянув на него, подала женщине, как нечто самое обычное. – В жизни я гораздо симпатичнее, чем на этом фото.

– Все мы в жизни гораздо симпатичнее, – рассмеялась женщина и, взяв карточку, прошла к копировальной машине в коридоре. Не сразу разобравшись с кнопками, она все-таки нажала нужные и, дожидаясь копий, стала разглядывать настенный календарь с картинкой заснеженной равнины и холмов с заиндевевшими соснами. – И вообще в жизни все выглядит лучше. Реальное прекрасно, а воображаемое сулит опасность, оно подведет, если не остеречься.

Фиби не ответила, глядя на листы, вылезавшие из копира. Сюй Чуньянь, двадцати двух лет, изящный овал лица, мечтательный взгляд, полный надежд. Машина смолкла, женщина проверила копии.

– Да, в жизни вы и впрямь красивее.

Они вернулись в теплый, выложенный черным мрамором холл и остановились у входных дверей. По-прежнему тихо звучала музыка, все в доме изготовилось к скорому наплыву многочисленных клиентов, но пока здесь были только Фиби и его хозяйка.

– Приходите завтра утром, хорошо? Моя помощница вас встретит и расскажет о наших правилах, во всех моих отделениях персонал придерживается единого стандарта. Она же оформит ваши бумаги и выдаст аванс. Бухгалтерия пока что не в стопроцентной готовности, поэтому жалованье за первый месяц получите наличными, согласны? Помощница вам все объяснит. Ох, мы же не оговорили размер вашей зарплаты. Но, уж поверьте, мы щедрее наших конкурентов.

– Удовлетворение от работы для меня важнее денег, – сказала Фиби, сама удивляясь тому, сколько всего почерпнула из своих книжек.

– Отлично. Мне надо бежать. Не уверена, что смогу бывать здесь часто, но помощница моя доложит о ваших успехах.

Порывшись в сумочке, женщина достала визитку, на одной стороне которой ее имя было написано иероглифами, а на другой латиницей – никаких европейских изысков вроде Лэнди, Вена, Эпл или Бэмби, просто транслитерация с китайского: ЛЭОН ИНХОЙ. Имя скучное, но вселяет уверенность, подумала Фиби. Теперь она знала, как зовут эту женщину, и почему-то чувствовала себя спокойнее. Неброское имя очень подходило его хозяйке, не пытавшейся выглядеть кем-то другим. Для нее хотелось работать усердно и на совесть. Фиби ощутила неловкость, вспомнив девушку, чье лицо на удостоверении теперь стало ее лицом, но тотчас подавила беспокойство. Чтобы достичь успеха, нужно отринуть все старые убеждения. Сосредоточься на светлом будущем, которое тебя ожидает, сказала себе Фиби, а все твои враки не имеют значения.

– До свиданья, Фиби Сюй Чуньянь, желаю вам удачи. Я думаю, вы у нас приживетесь. Очень на это надеюсь.

Инхой придержала дверь, выпуская спутницу, и заперла салон. К тротуару подкатила большая машина, серебристая «тойота». Забравшись на сиденье, Инхой уткнулась в смартфон и больше даже не взглянула на Фиби. Машина отъехала.

Насквозь мокрая палая листва превратилась в скользкий ковер, на котором разъезжались ноги. Жизнь в Гуандуне, где Фиби, как и масса других мигрантов, моталась с одной временной работы на другую, была, что называется, попыткой удержаться на плаву. Долгое время она так и обитала в том зыбком мире, где каждый мечтает о чем-то прочном, и всякую минуту ждала начала подлинного существования, которое даст возможность обзавестись домом и семьей. Столь долгое ожидание даже сейчас мешало избавиться от ощущения, что все на свете мимолетно и преходяще. И все же она осознала, что покидает тот зыбкий мир и жизнь ее обретает прочность, пуская корни, пробивающие бетонное основание города.

Фиби вмиг промочила ноги. Носки красных туфель побурели, став темными, как кровь. Вот что бывает, когда покупаешь дешевку, думала Фиби. Искусственная кожа смотрится до поры до времени, но в самый ответственный момент явит свой истинный облик и тебя осрамит. Что ж, это ее последняя пара подобной обуви, отныне никакого кожзама, ибо теперь имеется зарплата человека, получившего работу в Шанхае. Она будет покупать одежду в больших японских магазинах и обедать в ресторанах новых торговых центров, где чистота и не воняет канализацией.

Дождь полил сильнее, струи шумно стучали по капюшону пальто. То ли чудилось, то ли вправду в воздухе пахло мхом и дымом. Фиби остановилась, помахала проезжавшему такси и села в машину. Шофер привычно ждал указаний. Он не смотрел на ее обувь, не морщился от вида ее одежды, только бросил взгляд в зеркало и, кивнув, повторил адрес. Ему было невдомек, что Фиби первый раз едет в шанхайском такси, он видел в ней обычную пассажирку.

Фиби попросила отвезти ее к Народной площади, где встала в длинную, протянувшуюся до середины улицы Чжэн Хэ[44] очередь за знаменитыми сяолунбао, о которых столько слышала. Не обращая внимания на дождь, из-под низко надвинутого капюшона она обозревала свой новый мир. Когда наступил ее черед, Фиби купила самые вкусные паровые булочки с крабовым мясом и, опять взяв такси, поехала домой.

– Ой-ой-ой! – завопила Яньянь, увидев угощение. – Глазам не верю!

Фиби съела две булочки, остальные отдала подруге. В жизни ничего вкуснее она не пробовала, и чудесный запах, исходивший от сяолунбао, заставил осознать, насколько бесцветной была ее незамысловатая жизнь, лишенная аромата. Две штучки было слишком мало, хотелось еще и еще. Но Фиби сдержалась, ведь теперь в любой момент могла угоститься таким деликатесом. Ничего, она еще наестся. До отвала.

* * *

В последующие дни Фиби не упускала любую возможность проявить свои отменные качества, такие как желание учиться, впитывать новые идеи и способность подолгу усердно работать. Даже подхватив грипп, который в ту зиму косил всех подряд, она изо всех сил притворялась здоровой, не желая отлежаться хотя бы день, ибо опасалась замены, пусть и временной. Надо хвататься за любой шанс, всякий день воспринимать как новый вызов, говорила она себе, заставляя тело подчиниться силе духа.

По телефону принимая заявки, с женщинами она говорила предельно вежливо, почти угодливо, а в общении с мужчинами позволяла проникнуть в свой тон легкой игривости. Теперь это происходило машинально, и порой она себя одергивала, почувствовав перебор. Фиби была мила с мужчинами отнюдь не по обязанности, но по доброй воле. Слава богу, больше не приходилось им лгать или безудержно льстить. Она шутила с ними и уговаривала на самый дорогой массаж, потому что искренне хотела доставить им максимальное удовольствие. Отдайся работе всецело, и в ответ она вознаградит тебя своим уважением. Фиби помнила все, о чем говорилось в тех книжках, теперь себя окупавших.

Через две недели помощница хозяйки по имени Лэон, исполнявшая обязанности управляющей салоном, извинилась перед Фиби за то, что до сих пор не нанят второй администратор, чтобы ее немного разгрузить. Позвонила и сама начальница – мол, она понимает, как тяжело работать одной, но вот никак не удается найти подходящую кандидатуру.

– Да нет, нисколько не тяжело, я вполне справляюсь, – весело сказала Фиби. – Пожалуйста, не спешите. Даже если никого не подберете, это не страшно. И вообще, одного администратора, по-моему, вполне достаточно.

– Я не хочу выглядеть эксплуататором, – возразила начальница. – Пока ищем сменщицу, ваша сверхурочная работа будет оплачена по двойному тарифу.

Трижды в салон заходили девушки, искавшие место. Фиби распознавала их по напряженному голодному взгляду, в котором сквозило отчаяние. Достаточно подготовленные, они бы легко справились с работой администратора, но Фиби, извинившись, всякий раз говорила, что сотрудники не требуются.

– Оставьте ваше резюме, я с вами свяжусь, если откроется вакансия. А сейчас попрошу вас уйти. Не обижайтесь, но наши изысканные клиенты не любят, когда в салоне посторонние.

По двенадцать часов семь дней в неделю Фиби отвечала на звонки, приветствовала клиентов, устанавливала их очередность, подавала ожидающим гостям чай с лемонграссом и удостоверялась, что массажные и косметические кабинеты в надлежащем порядке. Она ежедневно напоминала массажисткам о важности профессиональной этики, особенно в отношении клиентов-мужчин и уж тем более японцев и европейцев, которые могут неверно истолковать предлагаемые услуги. Однажды Фиби заметила, как американец, расплачиваясь, украдкой сунул массажистке свою визитную карточку. Следующим утром на летучке она с большим удовольствием объявила: за нарушение главной заповеди девушка уволена, пусть это послужит уроком другим. «Фиби настоящий профессионал, вылитый управляющий, – говорили все вокруг. – Наверняка ее скоро повысят».

Должность администратора позволяла пользоваться услугами салона, дабы выглядеть впечатляюще и безукоризненно. В изящной форменной блузке из черного шелка, скроенной в восточноазиатском стиле – приталенная, с напуском на бедра, – Фиби смотрелась классно. По совету управляющей салона она изменила прическу и теперь собирала волосы в крупный узел на манер сингапурских стюардесс. Порой, уловив отражение элегантной особы в зеркале во всю стену холла, она изумленно понимала, что видит себя, Фиби Чэнь Айпин. В мягком свете направленных ламп и свечей она была плоть от плоти окружающего ее мира красоты.

Когда управляющая позвала фотографа для съемки салона и персонала, Фиби попросила сделать несколько своих снимков в униформе. Она просто обомлела от изумления и радости, увидев, на что способна профессиональная камера в руках того, кто знает толк в композиции. Новые фото Фиби разместила на своих страницах сайтов знакомств, убрав сделанные Яньянь снимки, для которых недавно позировала на берегу Сучжоу Крик. Прежние фотографии теперь казались любительскими – вымученная улыбка, слишком откровенный наряд, а вот новые представляли ее стильной и романтической женщиной, которая в самом скором времени найдет себе правильного мужчину.

Однако из-за непрерывной работы она гораздо реже заглядывала в интернет. И потом, в реальной жизни, как сказала начальница, все выглядит лучше. Но проблема была в том, что жизнь эта не оставляла возможности встречи с мужчиной живьем. Каждый день в салон приходили мужчины, зачастую богатые и красивые. Однако Фиби, требуя профессионализма от персонала, понимала, что личный пример – лучший способ достичь результата (в автобусе по пути на работу она постоянно читала книжки, из которых черпала много полезных советов – скажем, ради быстрого продвижения по карьерной лестнице следует исполнять задания сверх своих должностных обязанностей. Веди себя как босс и скоро им станешь). Фиби запрещала себе любое сближение с клиентами, хотя не прошло и двух месяцев, как в салоне появились завсегдатаи, привлеченные ее обаянием и прекрасным обслуживанием. Например, один мужчина, забиравший жену после еженедельного массажа, всегда приезжал немного раньше и, сидя в кресле, наблюдал за Фиби. Он делал вид, будто читает журнал, но Фиби знала, что мужчина любуется ее элегантной хрупкостью, подчеркнутой изящным черным нарядом. Подавая ему чашку чая, Фиби одаривала его лишь вежливой улыбкой, не поощрявшей к дальнейшим шагам.

Дважды в неделю приходил тайванец – на балийский массаж с обертыванием водорослями и шанхайский педикюр[45]. Заполняя его формуляр, Фиби узнала, что ему всего двадцать шесть лет, но он всегда был одет в дизайнерские костюмы с иголочки и всякий раз заводил оживленную беседу, порой отпуская дерзкие шутки. Глядя на прекрасный цвет его гладкого лица, Фиби призналась себе, что с первой минуты подумала: из этого мужчины вышел бы чудесный супруг. Однажды он явился с приятелем, очень похожим на него местным парнем, беспрестанно смеявшимся и шутившим на шанхайском диалекте, пока мастер ногтевого сервиса трудилась над его другом. Время от времени он поглаживал руку тайванца, матово сияющую после маникюра. Подавая терминал для оплаты кредитной картой, Фиби отвернулась, чтобы не видеть, как эти двое трогают друг друга. «Фиби втюрилась в педика, но его дружок гораздо женственнее, чем она!» – дразнили массажистки.

Все девушки были единодушны в том, что в городе с двадцатимиллионным населением совершенно невозможно найти себе мужчину. Приехав с разных концов Китая за богатством и спутником жизни, они уже почти уверились, что дело это безнадежное. Только и оставалось, что, сосредоточившись на работе, отправлять деньги в деревню родителям, чтобы те построили хороший дом, который привлечет хорошего парня, и тогда они вернутся домой и каждая выйдет за крестьянского сына-увальня, никогда не выезжавшего за пределы провинции и даже не бывавшего в ее главном городе. Видно, придется похерить мечту о браке с успешным врачом или банкиром. Приключение продлится несколько лет, а потом они постареют и поедут домой. Выход в тираж – жупел, с отрочества до юности сопровождавший их увлекательную жизненную гонку, и они не хотели превратиться в тридцатипятилетних незамужних, одиноких, бездетных женщин, насмотревшись на образованных, хорошо одетых шанхаек на хлебных должностях и все-таки нежеланных вековух. Кому это нужно? Они подзаработали, родители смогли купить холодильник и цветной телевизор, денег хватит даже на пристройку к дому и наем помощников для уборки урожая. Скоро они разъедутся по домам – в Анхой, Хунань, Сычуань и на промерзший северо-восток.

Слушая эти разговоры, Фиби думала: я-то домой не поеду. По крайней мере, в ближайшее время, а может, и никогда. И потом, куда возвращаться? Она представила свою мать, в одиночестве прозябавшую в городке на севере Малайзии, который год от года съеживался и все больше приходил в упадок. Там все было совсем иначе, нежели в китайских деревнях из рассказов девушек, – деревнях, что разрастались на деньги, заработанные в больших городах побережья, тогда как рисовые и пшеничные поля уменьшались, уступая место промзонам и высокотехнологичным фабрикам; деревни превращались в поселки, а поселки – в города, куда однажды девушки вернутся и выйдут замуж, что было несомненно, как смена времен года. Городок же, в котором выросла Фиби, будет все больше чахнуть и скоро вообще умрет. И мама ее, никогда из него не выезжавшая, тоже сгинет. Фиби сумела сбежать и назад не вернется.

До поздней ночи она сидела в опустевшем салоне, пользуясь новым компьютером с быстрым интернетом, чтобы загрузить самые удачные фотографии на свои страницы. Фиби зарегистрировалась на всех сайтах знакомств, отдавая предпочтение элитным, бравшим плату за членство. Она уменьшила себе возраст с двадцати четырех до двадцати двух и отвечала только качественным мужчинам, которые могли предложить долговременные перспективные отношения. Порой Фиби общалась с ними до рассвета и спала всего четыре-пять часов. Ничего, она молодая, выдержит.

В «Журнале тайного “Я”» появилась запись:

Помни, Фиби Чэнь Айпин, что каждая секунда одаривает прекрасной возможностью добиться успеха. Значит, во всякий день у тебя есть 86 400 шансов изменить свою жизнь.

14

明日黄花

Даже красота поблекнет

Он думал, что застанет офис погруженным во мрак и скорбь или хотя бы некоторое уныние. Однако здесь тихо кипела жизнь, слышалось щелканье клавиатур и ритмичное клацанье копировальной машины. Свет горел даже в его кабинете – выйдя из лифта, Джастин отметил мягкое свечение абажуров от «Алесс»[46], гармонировавших со стенными панелями красного дерева.

Управляющий сидел в его кресле и, разговаривая по телефону, самопиской Джастина что-то черкал в блокноте. Увидев Джастина, он поспешно закончил разговор, но не встал.

– Здравствуйте, босс. Что вы тут делаете? Ваши родственники сказали, вы… больны.

– Уже поправился.

– Ага. Вид у вас… совсем прежний.

Оглядевшись, Джастин заметил, что картотека его переставлена, каталоги в кожаных переплетах и альбомы с рекламой шикарных отелей убраны, как и обрамленные фотографии его самого и родных, а вместо них появились цветастые пластиковые поддоны с кипами бумаг, несоразмерные полкам, по спецзаказу изготовленным из дерева твердых пород. В углу высилась груда картонных коробок, словно кабинет отвели под склад товаров, не вместившихся в пакгауз, и повсюду были стеклянные банки с крупнолистовым чаем оливкового цвета. Со стола исчезли все вещи, кроме стакана для авторучек, сейчас пустого, и пресс-папье, преподнесенного Джастину на открытии магазина модной итальянской одежды, когда он только прибыл в Шанхай. Пропали ежедневник и резная статуэтка танцующего индийского бога, которую когда-то давно брат купил ему в подарок в магазине Метрополитен-музея.

– Понимаете, мы думали, вы не вернетесь, – сказал управляющий. – Ваш брат объявил, что вы отошли от дел и нам нужно ждать дальнейших указаний, но их не последовало. А мы ждем-пождем. Народ забеспокоился, домовладелец надумал переоформить договор и увеличить плату. В интернете я узнал о сингапурских неурядицах вашей семьи… ну, о том, что акции ее рухнули. У меня не осталось выбора.

В кабинет вошла девушка в линялых джинсах по щиколотку и серебристой майке с надписью по-английски «Улыбайся».

– Босс Ву, вас дожидается представитель фирмы по доставке бутилированной воды.

– Кто такая? – спросил Джастин, когда девушка скрылась. – И с каких это пор мы торгуем бутилированной водой? Мы занимаемся недвижимостью.

– Я нанял новую секретаршу. Дженни ушла, потому что мы задерживали зарплату. Ну и ладно, она слишком дорого нам обходилась. Шанхайцы такие жадные до денег. А эта девушка их Хубэя, она подруга подруги моей сестры. Не поверите, сколько я сэкономил на ее жалованье! Говорю же, я думал, ваш бизнес закончен, оттого и позволил домовладельцу расторгнуть контракт. Но еще есть три месяца до того, как нас вышибут, и я решил сменить сферу деятельности, чтобы маленько подзаработать.

– Сменить сферу деятельности… – вяло повторил Джастин.

На коробках в углу кабинета он разглядел надпись «Детское питание только из натуральных продуктов».

– Да, теперь я продаю товары бытового назначения, дела идут превосходно! Извините, но у меня назначена встреча. Я могу быть вам чем-то полезен? – Управляющий встал, взяв со стола какие-то бумаги и тетрадь в картонной обложке, напоминающую старомодную конторскую книгу.

Джастин покачал головой и посмотрел в окно. Корявые отражения облаков в застекленных кобальтовых фасадах небоскребов были похожи на радужные пятна бензина, растекшегося по гудрону, временами гонимые ветром облака расступались, позволяя выглянуть солнцу, и тогда стекла превращались в слепящие зеркала.

– Ваши личные вещи вон в той, кажется, коробке… Нет, вот в этой. Перед уходом девушки все собрали. Ну, мне пора. До свиданья.

На кожаном диване, заваленном образцами добавок по системе здорового питания, несуразные названия которых – «кошачий коготь», дудник китайский, фо-ти, горянка крупноцветная – Джастин даже не слышал, стояла коробка из полупрозрачного голубого пластика. Сняв крышку, Джастин глянул на ее содержимое: ежедневник, три фотографии в серебряных рамках, органайзер и два мобильника, которыми он пользовался в Малайзии и Гонконге. Итог трудовой жизни, не заполнивший и одну коробку. Наверное, у другого человека были бы пара картин, детские рисунки цветными карандашами, открытки, присланные друзьями из солнечных мест, флаг родного города и сувениры из заграничных поездок, фотографии с последней годовщины свадьбы – они с женой весело улыбаются в камеру телефона, который тот сам держит в отставленной руке. Его же пожитки из пластика и металла, выдержанные в черно-белых тонах, суровы, холодны, функциональны. Даже на семейных снимках все застыли в заданных фотографом неестественных позах. Джастин раздумывал, что с ними делать. Потом все же сунул их в портфель, больше ничего не взяв.

Вернувшись в квартиру, он пролистал каталог «Ролодекс», прикидывая, кому из знакомых удобно позвонить после столь долгого перерыва. Просматривая карточки, Джастин ощутил прилив нетерпения и чуть ли не энергии, так давно его не посещавшей. Однако постепенно решимость сменилась паникой, и он осознал, что движет им отнюдь не энергия, но отчаяние. Всякий раз, как взгляд падал на имя, дававшее надежду, тотчас находилась причина не звонить этому человеку – давала о себе знать разделявшая их непреодолимая пропасть. Джастин понял, что у него нет настоящих друзей.

Он наткнулся на один номер, владелец которого никогда не был его другом, просто знакомым еще со школы, – земляк-малайзиец, хозяин нескольких фабрик в Вэньчжоу, производивших застежки для лифчиков. Знакомец, которого местные бизнесмены звали «Королем бюстгальтеров», уверял, что в мировом производстве застежек его доля составляет шестьдесят процентов. Когда они были девятнадцатилетними юнцами, Джастин ссудил ему тысячу ринггитов и парень начал свое первое дело – покупка и продажа подержанной конторской мебели.

– Джастин! Привет, старик. Я и не знал, что ты все еще в Шанхае. Думал, все эти передряги вернули тебя в Куала-Лумпур. Там нынче тяжко, да? Извини, старина, сейчас я чертовски занят, я тебе перезвоню, ладно? Номер у тебя прежний? Вот и пообедаем вместе, обещаю, честное слово. Ну давай, скоро позвоню.

Он позвонил еще нескольким людям с тем же результатом: им известно, что стряслось с его семьей, они ему очень сочувствуют, ужасно хотели бы встретиться, да только дел невпроворот, прям как белка в колесе, ты сам знаешь. Все они обещали перезвонить, однако фальшивая бодрость их тона уведомляла, что звонка не будет. В прошлом Джастин и сам не раз так поступал, но думать не думал, что когда-нибудь окажется на другом конце провода.

Что ж, такова жизнь в Китае – на мгновенье остановишься, и поток пронесется мимо тебя, размышлял Джастин. За три месяца его добровольного заточения Шанхай изменился неузнаваемо, все точки соприкосновения с его миром сдвинулись и переместились незнамо куда. Казалось, вслед за машиной с шофером сгинула и путеводная карта жизни, словно навигатор в мозгу отключился, предоставив блуждать самостоятельно. Весь город, живший на скорости сто миль в час, умчался вдаль, а он безнадежно отстал.

Джастин подбирался к концу каталога, перекидывая карточки, не обещавшие никакой помощи. Он остановился, увидев визитку, на которой с женственным росчерком значилось имя Лэон Инхой. Карточка затесалась в конец алфавита вовсе не по ошибке, он поместил ее туда машинально, потому что владелица ее всегда была для него просто Инхой. Никакого недогляда, всего лишь привычная фамильярность.

Джастин думал, он потерял ее визитку, и был этому отчасти рад, поскольку не представлял и даже опасался того, что могло последовать за возобновлением отношений. Во время своего зимнего одиночества без всяких мыслей и движений он пытался вспомнить, куда ее подевал. Перед глазами возникал образ Инхой, не обладавший достаточной силой, чтобы поднять его с постели и отправить на поиски карточки. Прежние желание и раскаяние, способные его расшевелить, сгинули. Вот тогда-то он понял, что и впрямь болен – им овладела не обычная простуда, но нечто темное, что так просто не сбросишь.

Их встреча произошла, когда он был, как теперь стало ясно, в начальной стадии своего недуга: постоянная рассеянность, туман в голове, нечеткость зрения и мыслей. На мероприятие его затащила Чжоу Эс, актриса, с которой он познакомился на благотворительном аукционе в свои первые дни в Шанхае. «Мне нужен спутник на завтрашний вечер, – щебетала она по телефону. – Там какое-то награждение предпринимательниц. Никто не хочет со мной идти, мол, будет жуткая скука. Я и сама не пошла бы, но мой агент говорит, надо показать, насколько я серьезна и трудолюбива. Умоляю, составьте мне компанию!»

По дороге Чжоу Эс болтала без умолку. Она только что вернулась со съемок в Берлине и Париже и озвучания в Лондоне. У нее было свое мнение обо всем: европейская еда ужасна – всегда мясо, мясо, мясо огромными кусками, зачастую даже не прожаренными; рис в китайском ресторане в Париже все равно что пластмассовые дробины. Немцы жирные. Голландцы долговязые. Французы элегантные, но грубияны. Англичане ужасно одеваются. Лондон грязный, но парки там красивые. Отели старые. Народ ленивый и вечно бастует. В Париже она купила чудесную сумочку, лимитированная серия, в Китае такую не достать. В Европе хороший шопинг, но жить невозможно.

Как только подъехали к пятизвездочному отелю, агент увлек ее к толпе репортеров, маячивших у входа в зал. Чжоу Эс уговорила Джастина на короткую фотосессию и повисла у него на руке, позируя перед камерами. Он стоял столбом, стараясь не моргать от вспышек, и чувствовал себя памятником, перед которым фотографируются туристы. А вот актриса вовсю принимала позы – надо же и выложить фото в Фейсбуке, и отправить родным и друзьям. К счастью, вскоре Чжоу Эс угомонилась и умчалась на поиски кого-нибудь веселее и полезнее, нежели Джастин.

Оставшись в одиночестве, он бродил среди украшенных флажками столиков-стендов с названиями городов. Гул голосов, белозубые улыбки, бесцельное кружение гостей, вспышки камер, рекламные плакаты и музыка порождали близкую к панике тревогу, и он ушел в дальний конец зала. С пугающей ясностью вспомнились давние нескончаемые приемы, на которых он, неуклюжий юнец, ни с кем не общался и вечно, вот как сейчас, держался в тени.

Чтобы не привлекать внимания, Джастин притворился, будто изучает взятый со столика буклет. Рассказ об иностранных компаниях в Шанхае изобиловал фразами типа «укрепление связей» и «наведение мостов». Прохаживаясь по залу, Джастин разглядывал в буклете фотографии номинанток на нынешнюю награду – молодых женщин с лицами закаленных бойцов, во взглядах которых читались разочарованность и утрата иллюзий. Всем чуть за тридцать, некоторым даже меньше, но все отмечены хорошо знакомой печатью мировой скорби и жесткостью, извещавшей, что жизнь уже ничем их не удивит, а единственный путь к счастью лежит через все большее и большее накопление.

Вдруг со страницы глянуло знакомое лицо, и Джастин остановился, давая себе время распознать эти близко посаженные и неизменно внимательные глаза, этот маленький рот, готовый к нежной улыбке либо резкому отпору, смотря по настроению хозяйки. Сперва он подумал, что обознался, ибо черты женщины на маленьком пересвеченном фото были не столь выразительны, как те, что хранила его память. И прическа была другая, но длинные волосы, как ни странно, смотрелись хуже короткой стрижки девчонки-сорванца, фирменного стиля той давней знакомой (если это, конечно, она). У женщины на фото острые скулы и погасшие глаза. Наверное, я и впрямь болен, а то и схожу с ума, подумал Джастин. Та старая знакомая считала бизнес детской забавой мальчишек, не желающих взрослеть. И вот извольте: номинация на награду, под снимком имя заглавными буквами в орфографии, сообщающей о зарубежных корнях его носителя, – Лэон Инхой. Джастин всмотрелся в фото. Она, точно. И должна быть здесь. Джастин огляделся, но ее не увидел. Внезапно он стал отдавать себе отчет в каждом своем движении – как переставил ногу, как кому-то улыбнулся, как вздохнул. А потом, обернувшись, увидел ее, словно она его караулила.

– Чи Кеон? Джастин?

– Да. Лэон Инхой! Господи, сколько лет!

Ее плотно сжатые губы разъехались в улыбке, но она не выглядела удивленной или обрадованной неожиданной встречей, скорее уж раздраженной случайным неудобством.

Завязался разговор, отмеченный неловкостью, какую испытывают давние друзья, давно не видевшиеся, но рассчитывающие (как он надеялся) на восстановление былой близости. А потом Джастин вспомнил, что они в общем-то не были друзьями, хотя он этого очень хотел. На ее вежливые вопросы он отвечал односложно, досадуя на себя, ибо всегда желал выглядеть перед ней остроумным и находчивым, что ему никак не удавалось. Прежде он относил это на счет своей юношеской застенчивости и думал, что с годами, повзрослев и добившись успеха, станет красноречив, однако же ничто не изменилось.

Внезапно возникла Чжоу Эс и вцепилась в его руку. Опять фотокамеры, опять улыбки, опять людская толпа. Он щурился от блицев и высматривал Инхой, боясь, что она ушла. Но та сама пробилась к нему, подала свою визитку и потом исчезла, пока он моргал от яркого света. Затем он снова позировал, но уже навалилась страшная усталость, ноги стали ватными, заныли суставы, в голове заклубился туман, во рту пересохло. Музыка из динамиков возвестила о начале церемонии награждения, но Джастин вышел из зала, пересек гостиничный холл и устремился к стоянке такси, чтобы ехать домой.

И вот сейчас он смотрел на ее карточку в каталоге «Ролодекс» – связь со всем, чего некогда желал, а теперь боялся. Между ними произошло слишком много такого, что время не сумело залечить. Помешкав, Джастин перекинул карточку Инхой и стал просматривать имена на последнюю букву алфавита. Весь день окна были открыты, и квартира пропиталась запахом расплавленного жира с кухни этажом выше.

Звонить Инхой бессмысленно, лишь нарвется на презрение.

15

气吞山河

Бойцовскому духу покоряются горы и реки

Гари выходит на эстраду, которая ошеломляет его своими малыми размерами. Он уже давно не выступал на столь крохотных площадках. Через секунду выскочит подтанцовка, и совершенно непонятно, как ей уместиться на пространстве в двадцать на пятнадцать футов, где вся декорация состоит из зеленого половика, изображающего лужайку, и двух горшков с пластиковыми цветами по краям просцениума. Шаткое сооружение не крепче фанерного ящика может рухнуть в любой момент. Газеты полны историй о диких несчастных случая в общественных местах: обвалилась крыша кинотеатра, целый ледовый каток ушел под землю. Возможно, нынче мартиролог пополнится.

В зале торгового центра уже гремит музыка – жизнерадостные гитары ведут незамысловатую, поддержанную ударными мелодию, которая заставляет молодежь вскочить на ноги и, раскачиваясь с пятки на носок, подпевать солисту. Бог знает сколько лет Гари не исполнял эту вещь, она из его раннего репертуара, когда он, юный и покладистый, пел все, что велели. Зал украшен пластиковыми кадками с пластиковыми банановыми пальмами, с верхних галерей свисают транспаранты: Празднуем открытие, огромные скидки. Теперь понятны слова агента – мол, эта песня будет самое то.

Когда Гари появляется на сцене, небольшая толпа в сотню человек отзывается криками. Как-то странно вновь выходить к публике. Гари не репетировал и не готовился к этой халтуре, он вообще не понимает, зачем он здесь, однако начинает покачиваться в такт музыке. Он профессионал, тело знает, что ему делать, даже если душа спит. Через мгновенье он поднесет микрофон к губам, и горло, не дожидаясь приказа, испустит яркий и чистый звук. Это что-то вроде шоферского навыка, считает Гари, хотя сам машину не водит.

Уже минуло четыре с лишним месяца с тех пор, как обсуждение его хулиганских выходок заполонило страницы бульварных газет и журналов, а также интернет-сайты, рассадник сплетен. Все это время Гари обитал в районе Чжабэй, в съемной квартире из двух спален, скромной гостиной и маленькой кухни, с видом на пять других домов-башен, образующих жилой комплекс. Меж этими тридцатиэтажными исполинами расположился ярко-синий бассейн в форме бутылочной тыквы – две соединенные окружности, одна больше другой. С высоты двадцать восьмого этажа, где живет Гари, бассейн выглядит одномерной бутафорией в кайме пальм. Высоченные здания заслоняют солнце, вода не может прогреться, и в бассейне никто не купается, хотя весна уже переходит в лето. Только это и видит Гари, не считая окон квартир напротив.

Поначалу он возненавидел свои апартаменты, тоскуя по старому жилью в Тайбэе, но потом сообразил, что впервые за долгие годы может не задергивать шторы ни днем ни ночью. Здесь не было папарацци, у которых объектив размером с ракетный двигатель, никто не рылся в его мусорном ведре и не прикидывался газовщиком, явившимся снять показания счетчика. Полностью раздернутые шторы превращали его самого в наблюдателя. Он смотрел в чужие квартиры, где под резким неоновым светом ужинали семьи. Потом дети садились за уроки, а родители к телевизору – десятки семейств делали одно и то же в неизменное время. Он знал, какие программы они смотрят, видел цветные презентации на их компьютерах и порой подпевал им под музыку караоке. Он усмехался, когда соседи исполняли его собственные хиты, ставшие классикой караоке, такие как «Солнце после дождя», «Т-Е-Б-Е» или в его аранжировке для струнных и фортепиано обработку «Прошедшей любви» Лесли Чуна[47].

Конечно, жильцы из дома напротив тоже могут заглянуть в его окна, но их случайному рассеянному взгляду предстанет всего-навсего унылый одинокий парень, каких в Шанхае пруд пруди, который перебирает струны гитары, либо что-то наигрывает на синтезаторе, либо скачет по каналам телевизора с огромным экраном, одновременно болтая по интернету. Он ничем не отличается от сотен других парней в этом жилом комплексе, а люди, обитающие в столь тесном и многоликом соседстве, особо не присматриваются к частной жизни друг друга. У всех думы о завтрашнем дне, им не до него, и своих забот хватает.

Гари здесь нравится.

Всякий день он просыпается с радостной надеждой, что нынче раздастся звонок от агента с известием о новой студийной записи или небольшом туре в Таиланд или в Индонезию, где популярность его не уменьшилась, поскольку там немногие имеют доступ к прессе на китайском языке, неустанно поливавшей его грязью. Но агент балует его звонками не чаще раза в неделю, а то и реже. Поначалу Гари часто звонил сам, предлагая возможные варианты, ибо уже стосковался по концертам, своему сценическому образу и приливу адреналина во время выступления. Но потом, обескураженный неуловимостью агента, звонить прекратил, устав от общения с автоответчиком, которому наговаривал свои невразумительные послания. Кроме того, было унизительно сознавать, что еще недавно любому его звонку в звукозаписывающую фирму уделяли максимум внимания. Вот так устроен шоу-бизнес. На волне успеха тебе претит собственная популярность, ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое, но как только твой звездный час миновал, ты теряешь право на какие-либо желания.

И Гари сосредоточился на музыке – написал несколько песен и сделал современные аранжировки кое-каких народных мелодий. (Возникает воображаемая картина: по прошествии времени у него снова берут интервью, и на вопрос журналиста, где он черпал вдохновение для создания новых произведений и переделки традиционных, Гари отвечает: «В черную полосу своей жизни я, пребывая в полном одиночестве, прислушивался к пению караоке, доносившемуся из соседнего дома».) Он приказывает себе сосредоточиться на музыке и забыть о концертах. Это нелегко. Радостно после долгого перерыва вернуться к сочинительству и грустно сознавать, что, скорее всего, он больше никогда не выступит перед полным зрительным залом.

И еще Гари много времени проводит в интернете, но уже не рыщет по привычным порносайтам, которые в Китае заблокированы и труднодоступны. Нет, он открыл для себя новый вид отношений – виртуальный.

Она «его девушка»? Или «родственная душа»? Он влюблен или просто обрел близкого друга, который понимает его с полуслова? Да нет, он, конечно, не влюблен, но какие-то чувства она в нем вызывает. Вот только он не умеет облечь их в слова. Ощущение странное и волнующее. Похоже, и с ней происходит то же самое: она не считает его своим парнем, но очень рада всякому сообщению от него. Теперь его ноутбук включен постоянно, Гари ждет, когда она выйдет в Сеть. Даже музицируя, он кладет ноутбук рядом, чтобы сразу увидеть появившееся облачко с улыбчивой аватаркой и строчкой «Кошечка пришла!».

Они общаются ежедневно, иногда по три-четыре раза на дню. Вечерами болтают по два-три часа до глубокой ночи, и утром от нее приходит сообщение: «Ооочень невыспатая, но… ооочень счастливая. Иду на работу. Думай обо мне и пожелай удачи на весь день!»

Впервые в жизни Гари настолько сблизился с другим человеком. Прежде он ни с кем не говорил дольше пяти минут, если только речь не шла о музыке или работе. Ему никогда не доводилось поболтать о самых простых вещах: какая еда ему нравится, каких животных он любит, что думает о доле рабочих-мигрантов, о детях, осиротевших в сычуаньском землетрясении. Теперь же его озадачивали вопросом «Кто больше причиняет несчастий противоположному полу, мужчина или женщина?» и тотчас делились собственным взглядом: «Женщина стремится изменить мужчину, тот пытается воспитать женщину, и все кончается тем, что оба друг друга мучают». В самом начале их связи Гари понял, что у него ни о чем нет своего мнения. Прям не человек, а дубина стоеросовая. Вернее, мысли и мнения о многом имелись, только он не умел их выразить. Ему не приходилось размышлять о чем-то важном в своей жизни. До сих пор никто его не спрашивал, как он себя чувствует, никто ему не говорил: «У тебя все хорошо? Ты какой-то грустный». Эта девушка умела выявить в нем то, чего сам он не замечал. Стоило ей сказать: «Сегодня ты немного унылый» или «Нынче ты радостный», как он понимал, что она попала в самую точку. Унылый. Радостный. Задумчивый. Уверенный. Она лучше него знала, что с ним происходит.

Однако Гари никогда не видел ее живьем и даже не слышал ее голоса. Раза два она предлагала обменяться номерами телефонов, чтобы с работы посылать ему эсэмэски, но Гари тотчас заговаривал о другом. Он все еще не мог избавиться от накрепко засевшего наказа агента: первое правило самообороны – никому не давать номер своего мобильника.

Вообще-то он мало что поведал о себе. Не рассказал, чем зарабатывает на жизнь, как очутился в Шанхае, в каком районе обитает. Однажды девушка поинтересовалась, откуда он родом, и Гари ответил коротко:

Тайвань.

Я так и думала.

Почему?

Я спросила, какой твой любимый фрукт, и вместо лонган ты сказал лунъянь, как его называют на Тай-ване.

Куцесть сведений о нем ее пока что устраивает. Она не собирается выведывать, женат ли он, занимает ли высокое общественное положение, – скрытность его понятна и простительна. Главное, он мил к ней, остальное не имеет значения. Мне все равно, если ты жирный или урод. Я не хочу знать, какой ты в реальности. Ты мне нравишься, потому что… мы похожи.

Она доверчива и откровенна. Присылает свои фотографии в разной обстановке: Народная площадь, смотровая площадка Международного финансового центра с видом на хрустальный шпиль небоскреба Цзинь Мао, паромный причал в Гонконге. Почти все снимки сделаны в одном ракурсе камерой, которую она, чуть запрокинув голову, сама держит на отлете, из чего Гари заключает, что друзей у нее не так уж много.

Что еще о ней известно? Вообще-то немало, поскольку она любит поговорить о себе и во всех подробностях рассказывает о своей жизни, описывая не только собственные переживания, но и чувства окружающих ее людей. Порой Гари кажется, что он лично с ними знаком, став частью ее жизни. Зовут ее Фиби Чэнь, в скором времени она рассчитывает дорасти до управляющей в элитном спа-салоне в районе Цзинъань; она сообщила название и адрес, но Гари их уже забыл (хотя и прикинул, что будь он нормальным человеком, желающим встречи с девушкой, то по прямой линии метро добрался бы до ее работы за двадцать с небольшим минут). Фиби всегда трудилась в сфере дорогостоящих услуг – пятизвездочных отелях и казино, побывав в разных странах Юго-Восточной Азии. Нынешнее заведение не столь известно и гламурно, как некоторые прежние ее места работы, но дает ряд преимуществ и ставит интересные задачи. Фиби во главе команды из пятнадцати массажисток и косметологов, работающих полный день и на полставки. Почти все – необразованные деревенские девушки, руководить ими очень нелегко. У них вечно что-то случается, вечно проблемы. Представляешь, на днях одна не вышла на работу, решив, что беременна. С чего ты взяла, спрашиваю, и она отвечает: гадалка предсказала, что я забеременею в день, когда поем суп из птичьих гнезд. Вот дурь-то! Девчонка выкладывает кучу денег, только чтоб услышать желаемое. И ситуации подобного рода возникают изо дня в день.

Фиби не местная, но Гари пока не выяснил, откуда она родом. Я с югов, долго объяснять, говорит Фиби. В посланиях ее как будто проскальзывает кантонский выговор. Она умна, но в колледже явно не училась, поскольку образованные девушки печатают очень быстро и сыплют словами, какие используют мозговитые авторы песенных текстов. Гари доводилось общаться в чатах с такими незнакомками, и он за ними никак не поспевал – только нажмешь «отправить», как уже пришел ответ, причем в виде сложного предложения, которое не вдруг прочтешь и переваришь, а собеседница уже теряет терпение и спрашивает: Чего молчишь? Еще с кем-то болтаешь? Кроме того, образованные девицы задавали вопросы, на которые он не мог ответить: какое у тебя жалованье? сколько ежемесячно платишь по автокредиту? ты мечтаешь о продвижении по службе?

С Фиби все иначе. Как и Гари, девушка изъясняется просто, из чего можно заключить, что с учебой она распрощалась лет в пятнадцать-шестнадцать. Такая молодая, но занимает ответственный пост, что говорит об ее опыте и уме, которые не измеришь обычным дипломом. Порой она выражается неуклюже, и Гари это нравится, ибо позволяет не стесняться собственных ляпов и неумения дать четкий ответ. Если ей не хочется отвечать на какой-то сложный или слишком волнующий вопрос, она откликается простым «Угу». Гари ее понимает. Им не нужны мудреные слова и вычурные предложения, вполне хватает и междометия.

Вопросы Фиби очень просты, но заставляют Гари вспомнить эпизоды своей жизни, которые он считал настолько мелкими и мимолетными, что удивительно, как память их сохранила.

Ты что-нибудь помнишь о матери?

Немного. Она любила музыку.

Угу.

Знаешь, мне было всего одиннадцать, когда она умерла.

Угу.

Она мне пела, если я не засыпал.

Какие песни?

О любви. На своем родном миннаньхуа[48]. «Цянь во дэ шоу»[49] и прочее в таком духе. Я понимал слова, но не знал, что такое любовь.

А теперь знаешь?

* * *

Эй, красавчик! Ты еще здесь?

Да, просто задумался.

О чем?

Может, когда-нибудь я спою тебе эти песни.

Ха-ха!

Я серьезно.

Угу.

На некоторые вопросы ответить труднее.

Какие девушки тебе нравятся?

Не знаю… красивые… Трудно сказать.

Да? Ты… голубой? Даже если так, мне все равно. Просто…

Гари раздумывает, уставившись на экран. Он вовсе не ошарашен этими вопросами, которые не раз и сам себе задавал: какие девушки мне нравятся? я голубой?

Одно время пресса изобиловала сплетнями о его ориентации. Отсутствие подруг приводилось в доказательство его гомосексуальности. Был случай, когда пришлось специально созывать пресс-конференцию, дабы опровергнуть слухи о его сожительстве с исполнительным директором (мужчиной) известной фармацевтической фирмы. Вскоре после этого желтая пресса опубликовала подборку кадров из японского гомосексуального порно, и Гари вновь был вынужден публично заверять поклонников, что на снимках похожий на него актер. Это было очень унизительно. У репортеров и впрямь ни стыда ни совести.

В интернете подростки приводили кучу свидетельств за и против нетрадиционной ориентации своего кумира. Им делать, что ли, больше нечего? – изумлялся Гари, наливаясь злостью к незнакомцам, так интересовавшимся его личной жизнью. Лучше всего было бы однозначно сказать: «Да, я гей» или «Нет, я натурал», но беда в том, что он и сам не знал ответа.

Раз-другой Гари пытался себя проверить. К девушкам его не тянуло, и он решил, что, наверное, стоит поэкспериментировать с парнями. С его известностью найти желающего участвовать в исследовании было несложно. Первый опыт Гари поставил лет в двадцать, поняв, что из всех своих знакомых лишь он один не изведал физической близости даже в виде держания за руки, тисканья и поцелуев. Как-то раз поздно вечером продюсер, мужчина лет сорока, постоянно отпускавший двусмысленные шуточки, затащил его в студию. На завершающей стадии записи альбома, когда все музыканты лихорадочно спешили внести последние штрихи в каждую песню, сумасшедшая работа до глубокой ночи была нормальным явлением. Гари и продюсер слушали любовную песню, звучавшую в наушниках, – очень медленная спокойная мелодия, тихий, с придыханием голос Гари, аккомпанирует только фортепиано. Понимая, что ситуация идеальная и продюсер к нему полезет, Гари решил: «Ладно, пускай. Поглядим, каково это». Он почувствовал жар чужого тела, когда продюсер придвинулся ближе и положил руку ему на бедро. Гари закрыл глаза. Потом он ощутил продюсерские пальцы на своей шее, а рука, лежавшая на бедре, поползла к его промежности. Гари ожидал появления дрожи от некоей опасности, но ничего не произошло. Плоть и чувства его остались глухи. Изо рта прерывисто дышавшего продюсера несло кислятиной, словно он наелся кимчи[50]. В ушах Гари звучал его собственный полный печали голос, паривший на верхах. Он попытался сосредоточиться на музыке, но не смог побороть все большее отвращение к близости чужого дыхания, жару чужого тела и настырности чужих рук. Гари встал, потянувшись к регулятору громкости. Когда он вернулся на место, продюсер уже отодвинулся; оба прекрасно понимали, что ничего подобного больше не повторится.

Второй случай произошел пару лет назад в апартаментах гонконгского отеля «Полуостров». Пьянка после последнего аншлагового концерта длилась до поздней ночи. Очнувшись на рассвете, Гари увидел, что все ушли, кроме парня из подтанцовки, растянувшегося на софе. Этот обаятельный, слегка женоподобный баламут, известный неразборчивостью в связях, вечно похвалялся своими подвигами в салонах красоты и сходился с незнакомцами в каждом городе гастрольного тура. Изъяснялся он на странном, любопытном сленге, который никто не понимал, – дескать, провел ночь с мишкой и обезьянкой, и было офигенно, хоть он не бабуин, но, может, все дело в том, что он не гун-гун и не гун-шоу в чистом виде. Иногда парень безобидно заигрывал с Гари – ах, какой симпомпончик! Сейчас он развалился на софе, в прорехах его модно рваной майки виднелась безупречно гладкая кожа мускулистого торса. Гари подсел на софу и, откинувшись на плюшевые подушки, коснулся литого плеча танцора, на ощупь прохладного. В окно просматривалась гавань, замершая в столь ранний час. На другом ее берегу поблескивали небоскребы, озаренные первыми лучами солнца. Гари приподнял майку парня, открыв плавно вздымавшийся и опадавший пресс с рельефными кубиками мышц. Потом приложился лбом к обнаженному животу, ожидая наката возбуждения и тепла. Ничего этого не произошло. Парень приоткрыл воспаленные веки, потом, зажмурившись от удовольствия, раздвинул ноги, как бы приглашая к дальнейшему. Гари помедлил и, не ощутив в себе ни крохи желания, встал и прошел в спальню; затворил дверь и снова погрузился в сон.

Теперь, отвечая на вопрос новой подруги, не гей ли он, Гари рассказывает об этих случаях, но слегка меняет предлагаемые обстоятельства, дабы не выдать свою личность (первый эпизод якобы происходит с начальником на прежней работе, второй – с коллегой в отеле).

Похоже, ты наглухо закрыт от жизни и никого к себе не подпускаешь, – отвечает Фиби. – Совсем неважно, гей ты или натурал. Чтобы в кого-то влюбиться, сначала надо полюбить себя.

Угу.

* * *

Гари думает о ней постоянно, однако воображение его преподносит не заманчивые картины, какие обычно живописует мужская фантазия, но кое-что важнее. Ему так много нужно рассказать о себе, но всего больше волнует то, что эти отношения одаривают потрясающей возможностью открыть свою истинную личность, доселе скрываемую. Гари думает о том, когда и как поведает всю правду о себе с самого детства до сегодняшнего дня, и тогда она, так хорошо его понимающая, растроганная этакой искренностью, полюбит его еще больше. Мысль об этом вселяет радость, придает сил.

О том, как будет здорово признаться, он думает каждую минуту – и даже сейчас, выйдя на импровизированную сцену окраинного торгового центра, предвкушает облегчение, свободу и тепло, какие принесет исповедь.

– Всем привет! – кричит Гари, закончив первую песню. – Вы рады нашей встрече? Я так ужасно вам рад!

Слова его заглушает пронзительный визг колонок, вынуждающий публику заткнуть уши. Пара-тройка молодых зрителей покачиваются в такт музыке, но что-то не так, никто не узнаёт Гари. В прошлом при его появлении на публике, пусть даже это был быстрый проход через зал ресторана к отдельному кабинету, он ощущал взволнованную рябь, пробегавшую по толпе, сейчас же ничего подобного. Люди переговариваются, словно гадая, кто перед ними – настоящая знаменитость или двойник. Гари начинает следующую песню, глядя на стайку школьниц, что-то обсуждающих. Вот одна засмеялась, помотала головой, и все они уходят. Нынче до черта развелось двойников – скверных певцов, которые под видом знаменитостей выступают в дешевых барах. Народ понимает, что видит липу, но никого это не заботит, если можно подпевать шлягерам, разглядывая подражателя, похожего на Аарона Квока, Джеки Чуна или Селину из группы О. Н. А.[51]

Говорят, в Китае властвуют двойники. Есть двойники даже Мао Цзэдуна, и потому двойником Гари никого не удивишь.

Три дня назад в половине третьего ночи пришло голосовое сообщение от агента, записанное одышливой скороговоркой на фоне тяжелых басовых ритмов, доносившихся, видимо, из ночного клуба. «Есть работа, мелочь, но все же лучше, чем ничего. Начинай восстанавливать свой образ, будь ближе к народу. Вызови сочувствие. Волосы не укладывай, оденься попроще: джинсы, майка, чистые кроссовки. Простота и невинность, понял? Все как раньше, когда ты только начинал. Я организую минусовку и танцоров. Просто объявись и делай свое дело».

Гари вымыл голову и, отказавшись от укладки, оделся неброско. Машина везла его по магистралям, пролегавшим меж абсолютно симметричных жилых кварталов, обесцвеченных смогом. На выезде из города стояли однотипные коробки отелей для бизнесменов и приземистые офисные здания с окнами из синего зеркального стекла. Судя по вывескам фабрик – «Электрическая компания Вечный свет, Наньсян», «Цементный завод Аполлон, Цзядин», «Квартал № 1, Друг легкой промышленности», – Шанхай остался позади. Наконец добрались до места назначения – торгового центра «Зеленый лист», об открытии которого извещала афиша, сулившая «выступление таинственного гостя».

– Это все еще Шанхай? – спросил Гари водителя.

– Вообще-то мы уже в провинции Цзянсу.

В зале Гари пробирался меж рабочих, спешно доводивших до ума не вполне завершенную стройку. Грохот молотков, вой дрелей и шлифовальных машин заглушали лившуюся из динамиков музыку. Гари старался не вспоминать о том, что всего год назад выступал перед пятнадцатью тысячами зрителей в «Тайбэй-Арене».

Акцентированный финал первого куплета – реплика на выход подтанцовки. Гари вновь обеспокоен, что кордебалет не уместится на этой хлипкой сцене. Сюда не втиснется и половина группы из двадцати четырех танцоров, работавших с ним на последнем концерте в Ухане. Прикрыв глаза, Гари выпевает первые ноты припева, улавливает движение за своей спиной и, улыбаясь, разворачивается, чтобы приветствовать появившихся танцоров. На сцене всего две девушки в одинаковых нарядах – черные брюки и расшитые блестками красные блузы навыпуск, к рукавам приторочены подобия перьев. Взмахивая этими «крыльями», девицы неловко кружат на тесном пятачке сцены.

Гари поворачивается к публике. Воздух густо пропитан лаком, растворителем, клеем, к музыкальному сопровождению добавляются вой электропилы, вгрызающейся в фанеру, прерывистый рев дрели и дробный перестук молотков. К торговому залу примыкает огромный ресторан. «Острое жаркое “Красный петух”. Осмелишься???» Повсюду плакаты с изображением петуха, меж расставленных ног которого три красных перца чили. У входа в ресторан детская площадка с батутом и пластмассовыми качелями. Кое-кто из ресторанного персонала вышел посмотреть представление. Красно-черная униформа официантов неотличима от костюмов подтанцовки. Гари вновь поворачивается к девушкам и аплодирует им с преувеличенным жаром. На заднике сцены большой плакат: «“Красный петух” приглашает в торговый центр “Зеленый лист”».

Удивительно, как Гари не заметил его прежде.

Нужно закончить припев, потом исполнить еще две песни. Такой уговор. Что ж, он с этим справится, он настоящий профессионал. Некоторые зрители покачиваются в такт музыке, женщина с ребенком на руках пританцовывает, переступая мелкими шажками. Гари закрывает глаза, предоставляя голосу делать свою работу, а мыслям – перенестись к предстоящему вечернему разговору с Фиби. Хорошо бы рассказать ей об этом нелепом и даже унизительном концерте, но нельзя. Он просто скажет, что провел трудный день и потерял лицо. Ничего страшного, продолжит он весело, есть планы сменить работу. Пойти иным жизненным путем. Вести, как и ты, спокойную жизнь, занимаясь тем, что доставляет радость. Блестящая карьера и жгучие амбиции не принесут счастья. Нужно следовать твоему примеру. Твое воздействие благотворно.

Жидкие аплодисменты публики не в силах перекрыть шум стройки. Гари ждет фонограмму следующей песни, приближающей конец его мучений, но что-то не ладится с аппаратурой. Слышна ругань звукооператора, пытающегося устранить неисправность: «Черт бы побрал эту дешевую технику!» Танцовщицы застыли в финальной мизансцене предыдущей песни: стойка на одном колене, руки-крылья раскинуты, наклеенные улыбки.

Пока Гари мается на сцене, публика потихоньку расходится. Официанты, немного постояв, возвращаются в ресторан. Гари ждет и ждет, хотя опыт ему подсказывает, что поломка серьезная, музыки не будет. Но он профессионал и должен закончить свое дело. Гари подносит микрофон к губам и начинает петь а капелла, голос его соперничает с шумом строительных работ.

16

天有不测风云

Остерегайся грома среди ясного неба

Инхой раздумывала над тем, что сказал Уолтер, мол, банковская ссуда – это знак уважения. Поначалу мысль показалась странной, но постепенно она осознала ее истинность: положение человека в обществе измеряется доверием и уважением банкиров, а вклад его на благо людей не имеет значения. Наверное, отец был прав, говоря, что она никогда не поймет, как работают деньги.

Готовя досье для собеседования в банке, Инхой думала о том, что всю свою жизнь отец завоевывал уважение. Для него деньги играли второстепенную роль, теперь это ясно, несмотря на шум, поднятый прессой после его смерти. Инхой не смогла вынести всего, что о нем говорилось, и вскоре после похорон сбежала сначала в Сингапур, показавшийся недостаточно далеким от дома, затем в Гонконг, но там было слишком одиноко, и, наконец, в Шанхай, где риск встретить кого-то из родных мест был минимален.

Как у всех, кто добивается публичного уважения, отец придавал особое значение осмотрительности. Это свойство он старался привить дочери, которая уже с юных лет проявляла благоразумие. Как все бедняки, пробившиеся в средний класс, отец всегда был осторожен; как все выходцы из среднего класса, Инхой желала чего-нибудь иного. Но в целом она была более или менее послушна, почтительна и хорошо училась в школе. Инхой помогала матери на кухне, ходила с ней на рынок, где та наставляла ее в бережливости, еще одной добродетели, ценимой пробившимися в средний класс. Потом отец достиг министерского поста, на котором и окончил свою жизнь, но и тогда семья продолжала жить в благочестивой умеренности, словно подчеркивая этим свое обездоленное сельское происхождение перед лицом нынешнего растущего городского благосостояния.

Главной витриной экономности были продуманные ужины: по будням пять-шесть блюд для трех членов семьи и вдвое больше по воскресеньям для нескольких приглашенных гостей. Всякий раз мимоходом (но иногда и подчеркнуто) говорилось, что изысканное угощение не потребовало больших затрат, что нынче шпинат удивительно дешев, а вот чой сум[52] невероятно подорожала из-за паводков, что многие недооценивают очень недорогую рыбу бородовчатку, что китайские черные грибы придают овощам непередаваемый вкус, что курочка, гулявшая по деревенским просторам, а нынче поданная к столу, это редкое лакомство в их доме. Напустив на себя вид мученицы, мать с нежной улыбкой самолично приносила блюда из просторной, но аскетичной кухни; никаких помощниц у нее, разумеется, не было, даже служанки-индонезийки, какой в те годы обзавелись многие семейства.

Оглядываясь назад, Инхой понимала, что эти представления не имели целью отвлечь внимание друзей и соседей от нового «мерседеса» с шофером, огромной ванной комнаты и неуклонно поднимающегося общественного статуса, – нет, родители искренне верили, что, цепляясь за прежний образ жизни, который им больше не принадлежал, они сумеют защититься от неведомых опасностей столь приятного новообретенного богатства.

Вообще-то Инхой вполне устраивал такой модус вивенди. Она к нему привыкла и не считала чем-то необычным, ей нравились родительская экономность и нелюбовь к показухе. В позднем отрочестве она стала проявлять этакую неряшливость в одежде и пренебрежение к вещам, которые, как поняла позже, могут себе позволить лишь состоятельные люди. Излишняя небрежность стиля – дешевые мешковатые майки с ночных рынков и потертые джинсы – вызывала у родителей лишь легкое неодобрение, их явно радовало дочкино равнодушие к портновскому искусству. «Тебя могут принять за прачку», – однажды сказала мать, но ее критическое замечание несло четкий подтекст: в чужих глазах безопаснее выглядеть служанкой, нежели дочерью министерского работника.

Когда Инхой начала встречаться с мальчиками, вдруг выяснилось, что природная осмотрительность родителей простирается гораздо дальше, охватывая не только финансовую, но и все другие стороны жизни. И тогда стало ясно, как мало Инхой впитала от их жизненной философии и, самое главное, насколько она ей ненавистна. «Будь осторожна, не езди автобусом. Будь осторожна, одна не садись в такси. Будь осторожна, не посещай Брикфилдс[53]. Будь осторожна, не ешь тамошнюю лаксу[54]. Будь осторожна, Сингапур очень дорогой город». Инхой мирилась с поучениями, хотя они вызывали свойственную всем подросткам досаду, но ее ждали еще худшие времена, ибо категоричные наставления, которые так просто не отметешь, коснулись мальчиков. «Во избежание молвы не соглашайся на поздние свидания. Не заводи несколько кавалеров, иначе пойдут разговоры о твоей распущенности».

Инхой ходила на свидания с двумя мальчиками, в обоих случаях недолго, ибо поняла, что отношения эти ни к чему не приведут. А потом, вскоре после своего восемнадцатилетия, встретила Дункана Лима. Именно тогда она обнаружила, что монолитным фундаментом жизни родителей служат осмотрительность и уважение.

Не якшайся с семейством Лим. Про их младшего сынка ходят скверные слухи.

Не надо, чтобы вас видели вместе. На днях Вторая тетушка вас засекла.

Не сближайся с ним.

Не позволяй его родителям смотреть на тебя свысока.

Не ходи с ним в злачные европейские заведения, все его друзья слишком вульгарны.

Однако четыре года спустя, когда Инхой и Дункан все еще счастливой парой вернулись с заграничной учебы, родители сумели преодолеть свою былую предубежденность к ее избраннику, склонному к экстравагантности. Длительность отношений свидетельствовала об их серьезности. Родители не вполне понимали, зачем одеваться как хиппи, когда эпоха та давно миновала, или ездить в Индию и болтаться с теми, кто, похоже, нигде не работает, проводя жизнь в спорах о политике и философии, но поняли, что долговременная связь сигнализирует об определенных намерениях, и потому ее одобрили.

Отец дал щедрую ссуду для устройства кафе, Инхой же была настолько не в ладах с финансами, что забыла ее размер, еще когда он выписывал чек. Конечно, отец не ждал возврата долга, эти деньги были не просто подарком, но знаком родительской веры в ее отношения с Дунканом, прежде ими нелюбимым. Родители так и не уяснили концепцию кафе и, навещая Инхой, отпускали замечания вроде: «Я и не знал, что в Австралии выращивают кофе» или «Булочка с тофу?[55] Это такой же тофу, как у нас?» Они смеялись, когда дочь приезжала домой и рассказывала о своих грандиозных промашках – например, сделала большой заказ на кокосовое молоко, не уточнив, что речь о консервированном, и теперь кладовка забита забродившим сантаном на сотни ринггитов, или списала тысячу ринггитов с кредитки друзей, заказавших всего лишь эспрессо и кекс (родители не могли поверить, что такое возможно). Отец не бранил ее, но лишь время от времени мягко комментировал: «В денежных вопросах тебе предстоит научиться многому» или вздыхал: «Вряд ли ты когда-нибудь разберешься в финансах».

Осознавая свою снисходительность к дочери, родители понимали, что она счастлива вести жизнь, отличную от их собственной. Вероятно, они по-своему чувствовали, что мир меняется, и были рады этим переменам.

Возможно, они теперь иначе смотрели на образ жизни Инхой и ее друга (который еще недавно они считали слишком вызывающим) еще и потому, что отец постепенно освоился с публичным вниманием. К тому времени, как молодые люди вернулись с учебы, он служил в министерстве уже более семи лет – срок достаточный, чтобы привыкнуть к регулярным встречам с прессой и телевидением. Замминистра жилищного строительства и местного самоуправления, он не был самой заметной фигурой кабинета, а всегдашняя скованность перед камерой исключала его из числа явных кандидатов на медийную популярность. Однако должность требовала определенной публичности, и он понемногу свыкся с тем, что жизнь его уже никогда не будет абсолютно частной.

Дом, в котором обитала семья, отражал происходившие в отце перемены, уже тогда подмеченные Инхой. Адрес был прежний, но собственно здание разрослось невероятно, почти удвоив свою площадь за счет всевозможных пристроек – двух гостевых туалетов, полностью обновленной кухни и оборудованной кондиционером столовой с выходом на овеваемую потолочными вентиляторами застекленную веранду, которая легко превращалась в банкетный зал на пятьдесят посадочных мест. Все это делалось ради надлежащего приема гостей, и комнаты с обычным жилым хаосом постепенно превращались в холодные безликие помещения. Старую разномастную мебель выбрасывали или изгоняли в верхние спальни, на смену ей приходила современная обстановка тщательно рассчитанных скучных форм. «Хороший вкус – проклятье нуворишей!» – смеялась Инхой. Навещая родителей, она поражалась, как некогда раскидистый сад съежился до пары маленьких лужаек, обсаженных пальмами, ибо все остальное пространство захватила громадина дома. Совершенно незаметно жизнь родителей стала именно тем, чего они больше всего боялись, – вычурной показухой.

Однако на семейных ужинах, теперь проходивших только по воскресеньям, когда кафе Инхой было закрыто, а отец отдыхал от служебных обязанностей, родители по-прежнему цеплялись за символическую демонстрацию своей бережливости. Меню заметно изменилось: овощи, сдобренные морскими ушками и грибами, мясное блюдо, зачастую принимавшее вид целого молочного поросенка, и европейские десерты вкупе с шоколадом, прежде немыслимым знаком декаданса. Появление подобных яств родители легко объясняли подношениями министерских коллег, подарком сеньора Франчетти, заезжего аргентинского сановника, и прочим. На собственные средства они никогда не смогли бы – да и не захотели бы – позволить себе столь дорогие кушанья.

С каждым разом Инхой было все труднее переварить родительское притворство, что богатство их – случайность, нежданное бремя, которое они мужественно переносят, стараясь не замечать. На улице отца всегда ждал черный «мерседес», чтобы отвезти его на ночное совещание, а мать все жаловалась на дороговизну овощей, нынче сплошняком экспортируемых в Гонконг и Сингапур.

Возможно, постоянные рассуждения об экономии на продуктах были способом уклониться от иных тем, вроде новой службы отца, по прошествии восьми или девяти лет все еще считавшейся недавним событием. Инхой представляла слабо, чем ежедневно занят ее родитель, и не старалась это выяснить. Как все ее друзья из успешных зажиточных семейств, она легко вошла в круг оппозиционеров, где молодые люди, получившие образование за рубежом, считали антиправительственную позицию чем-то само собой разумеющимся. Во имя сохранения бунтарского имиджа и спокойных бесед родительские занятия обходили молчанием. Согласно неписаному правилу, вопрос об источнике денег, позволявших молодым людям дискутировать о переустройстве мира, не поднимался. Неведение – лучший способ продвигать социальные перемены.

Однако было невозможно не замечать многочисленные примеры неблаговидных действий старшего поколения – мошенничества, растраты, злоупотребление властью, чрезмерные даже для страны, бесчувственной к перегибам. Отец-юрист одного чудно́го парня, любителя джаза, однокашника Дункана по Учреждению Святого Иоанна[56], разбогател на сопровождении сделок госкомпаний – сферу темнее придумать трудно. Если парень появлялся в новых туфлях или с новым ноутбуком, оппозиционное сообщество, несмотря на имевшиеся у него сомнения, ограничивалось добродушным подтруниванием: «Похоже, госструктуры преуспевают в области высоких технологий!» Но когда разразился скандал в прессе, прознавшей, что этот самый юрист переводил часть дохода от операций с акциями на свой банковский счет, стало не до шуток, поскольку подколки обернулись чудовищной правдой. Чуть позже выяснилось, что отец еще одного члена сообщества, государственный министр, присваивал деньги из общественных фондов, и теперь зубоскальство выглядело совершенно неуместным. Как всегда, следствие не нашло состава преступления в действиях обоих фигурантов, но для их отпрысков не осталось иного варианта, кроме как незаметно покинуть круг друзей, которые, в свою очередь, больше никогда не поминали былых единомышленников.

Правда, имелись важные нюансы. Если преступления чьих-нибудь родителей разоблачали лишь потому, что последние впали в немилость у правительства, это было вполне приемлемо и даже повышало авторитет детей, поскольку опальные семьи подвергались гонению истеблишмента, в тенетах которого долгое время обогащались, но это было несущественно. Так произошло с одной эрудированной поклонницей Годара по имени Нурул: безвинные родители ее поставили не на ту лошадь и теперь расплачивались за то, что состояли в свите уволенного министра. Семейные невзгоды наделили девушку правом на ежевечерние выступления с пространным пламенным анализом отечественных бед перед сочувствующей аудиторией кафе «У Энджи», а заодно и на бесплатный капучино. Своим присутствием она добавляла заведению стильной кулуарности, но потом сбежала в Австралию, чтобы в Канберре писать диссертацию по азиатской политике.

Из-за отцовской близости к высшим эшелонам власти позиция Инхой казалась шаткой. С одной стороны, отец как член кабинета министров был причастен к нездоровью страны. С другой – его относительно незначительная должность (он всего лишь решал, через какие районы жилой застройки пролягут автомагистрали) ограничивала возможность злоупотреблений. Родом с северных окраин Келантана, отец бегло говорил на малайском диалекте, и его преданность региону открыла ему путь в правительство, нуждавшееся в человеке, который способен завоевать симпатии простонародья. Министр, который не только отождествлялся с избирателями бедного, антиправительственного северо-востока, но олицетворял собою многонациональность – бесспорный китаец, изъяснявшийся на келантанском диалекте, как на родном, – был большой редкостью.

Инхой любила небрежно помянуть эти отцовские качества, завуалировав свою гордость сетованиями: «Боже, до чего же скверен его английский. Да он и стал учить язык лет в тринадцать-четырнадцать. И малайский его никуда не годится. По сути, келантанский диалект – его родное наречие». Она повторяла с детства памятную похвальбу отца своими деревенскими корнями, словно, подчеркивая его отсталость, могла уменьшить опасность скандала, который, похоже, предчувствовала.

Первые слухи возникли вскоре после прокладки очередного ответвления от магистрали, протянувшейся с севера на юг. Волну подняли экологи, заявившие об ущербе окружающей среде – мол, лес вырублен на площади больше необходимой для строительства. У отца имелся простой ответ прессе: нефтяным месторождениям, открытым на восточном побережье, требуется соответствующая инфраструктура. Но потом стали появляться все новые обвинения: контракты с автодорожной компанией исчислялись миллиардами долларов, тогда как истинная стоимость работ составляла лишь малость от заявленной цены, дороги, по сути, вели в никуда, и, что хуже всего, поселки, возникшие на огромных лесных просеках, вскоре стали напоминать города-призраки. Как бы то ни было, на всех проектах стояла виза отца.

– Наверное, у него враги в правительстве, – говорила Инхой, защищая отца перед Дунканом. – Видимо, он насолил кому-то из власть имущих, и тогда те устроили кампанию клеветы. Всем и каждому известно: если правительство не хочет огласки, все будет шито-крыто, газеты ни о чем не узнают.

– Но правда ли то, о чем они пишут? – Дункан сохранял свою обычную бесстрастность. Чем больше повышался градус разговора, тем сдержаннее он становился. – Вот что важно, а не то, против кого нацелена эта кампания.

– Конечно, вранье! Иначе зачем поднимать такой шум? С каких это пор ты веришь тому, что пишут в газетах?

Дункан перелистывал книгу, пока не добрался до закладки. Это была его манера – в споре притвориться, будто увлечен чтением.

– Послушай, милая, мне в общем-то нет дела до твоего старика. Ну выяснится, что он жулик, и что? Он не один такой. А я все равно тебя люблю. Но если он негодяй, надо это признать. Его поступки мне по барабану, а вот твои – нет. Я не хочу жену-фантазерку, которая боится правды.

Инхой укладывала шоколадные пирожные в витрину-холодильник.

– Никакой он не жулик! Чего ты заладил?

– Я этого не утверждаю, я только задаюсь вопросом. Так сказать, допускаю возможность.

– На каком основании?

– На основании людской молвы. И потом, за последние годы он очень разбогател.

– Ушам своим не верю! Кто бы говорил о богатстве!

Дункан разлегся на своей любимой серой софе.

– Деньги не обязательно грязны. Есть деньги – и есть грязные деньги. Нынче народ не видит разницы между ними.

– Какой народ? Кого ты имеешь в виду, говоря таким тоном?

Дункан пожал плечами и неопределенно повертел рукой:

– Всех этих нуворишей, которых до черта развелось, всех этих обладателей вульгарных машин и сумок. Одному богу известно, откуда взялось их богатство. Они не понимают, что есть деньги и деньги.

– Надо же, «деньги и деньги»! Только богатенький хрен вроде тебя может такое сказать. В чем, блин, разница?

– В уважении. Одни деньги уважают, другие – нет. Чистые деньги против грязных. Как они заработаны, на что потрачены. Это определяет отношение к тебе.

Инхой хотела возразить, но не успела – Дункан уткнулся книгу, что всегда означало окончание дискуссии.

Разумеется, проще всего было бы задать отцу прямой вопрос: обвинения справедливы? Он брал взятки за визирование контрактов? В прошлом месяце он повез маму в Токио и купил ей жемчужное ожерелье. Это и впрямь была деловая поездка, мама лишь скрасила его одиночество, или путешествие проплатила фирма, рассчитывающая на ответную любезность?

На еженедельном воскресном ужине Инхой выжидала удобного момента, чтобы направить разговор в нужное русло и спокойно, не конфликтуя, поговорить о том, что пишут в газетах. Однако теперь ей стало ясно, что семейные ужины для того и затевались, чтобы избегать неприятных тем. Неисчерпаемые сетования на нынешнюю дороговизну овощей и рыбы пресекали всякую возможность разговора о чем-нибудь спорном и тревожном. Искусство пустословия родители отточили до совершенства на тот случай, если оно вдруг понадобится. И вот этот день настал, все актеры исполняли отведенные им роли, включая Инхой. Она поняла, что безоговорочно введена в спектакль. Конечно, вопросом в лоб, который погубит ужин, но хотя бы заставит говорить о важном, можно было разрушить фальшивую семейную идиллию. Однако всякий раз, как жгучее «Это правда?» было готово сорваться с губ, в душе поднималось чувство вины и ответственности, гасившее порыв докопаться до истины. Инхой смотрела на кривящийся рот отца, согнувшись над тарелкой, отец черпал ложкой суп, на его руки в темных пигментных пятнах и лицо в глубоких морщинах. Лишь теперь она заметила, как сильно он сдал за последнее время, какими замедленными и неуверенными стали его движения. «Сказывается его работа», – недавно обронила мать, но, похоже, дело не только в этом – наверное, богатство брало свою плату здоровьем.

Отец согласно кивал, слушая монолог жены о ценовых горестях. Он выглядел стариком, потерпевшим сокрушительное поражение. И тогда неиссякаемый перечень бешеных цен вдруг показался ободряющим, все эти годы он, неизменный, создавал ощущение прочности семейной жизни, что сейчас было нужно как никогда. Инхой поняла, что не хочет ничего менять.

Слушания в суде начались через год с лишним после появления первых обвинений. Наконец-то большого чиновника привлекли к ответу за злоупотребления, ликовали одни. Бедняга, вздыхали другие, кто-то, видимо, на него взъелся, либо он козел отпущения и отдувается за то, что творится в верхах, либо пожадничал и залез в кормушку хищника крупнее. Но в целом люди, особенно завсегдатаи кафе «У Энджи», некогда бывшие друзьями Инхой, мало интересовались происходившим в суде. Все это хрень собачья, говорили они, его оправдают по всем пунктам. Он даже не уйдет в отставку.

Они были и правы, и неправы. В конечном счете хлопотный суд, из-за двух переносов слушаний тянувшийся несколько месяцев, снял с отца обвинения во всех нарушениях, кроме одного совершенно несущественного – бесплатного двухдневного постоя в сингапурском отеле, принадлежащем строительной компании, владелец, он же управляющий которой был его близким другом. Многим не пришло бы и в голову счесть это преступлением. Во время суда выдвигались иные странные обвинения, зачастую совершенно необоснованные – например, якобы посещение знаменитого (в том числе темными делами) караоке-бара в Кота-Бару. Вскрылись связи отца с разными фирмами, и хотя их противоправность не была доказана, многие понимающе вскидывали бровь. А вот его отношения с холдингом Лим Ки Хуата никого не удивили, поскольку Инхой была девушкой младшего внука воротилы. По выражению бывших друзей пары, все эти обвинения были говном на палочке.

Бремя томительных подозрений дало о себе знать, отец перенес небольшой инсульт. Состояние здоровья позволило ему вернуться на службу, но вскоре он подал в отставку, ибо репутация его рухнула. Если его и вспоминали теперь, то не как трудягу скромного происхождения, но как заурядного политика, у которого главная забота – нахапать побольше, прежде чем его разоблачат. В том не было ничего необычного, и о нем быстро забыли вообще. Неуважаемого человека никто не помнит, а он растерял все уважение, с таким трудом заработанное.

Через короткое время после отставки отец умер, и пересуды снова всколыхнулись, но ненадолго. Честно сказать, скоропостижная смерть коррумпированного чиновника никого не потрясла. Наверняка многие про себя подумали: и поделом. Для Инхой это печальное событие стало лишь послесловием к финалу, ибо жизнь отца закончилась в момент, когда он утратил уважение, которого он так жаждал.

Через два месяца после похорон Инхой уехала в Сингапур, но там все слишком напоминало о доме. И только в Шанхае она себя почувствовала в достаточном удалении от всех своих потерь. Инхой начала менять стиль жизни, сознательно ожесточаясь к окружающему миру и занимаясь тем, что прежде не вызывало интереса. Все некогда любимое – живопись, музыка, литература – теперь казалось непрочным и опасным своей зыбкостью в отличие от бизнеса и финансов, а вот отлаженный денежный механизм вселял уверенность. Продираясь сквозь заумь экономических статей, всякий раз она вспоминала слова отца о том, что ей никогда не понять, как работают деньги, и к глазам ее подступали слезы, но причина их была неясна – то ли досада, то ли печаль. Она заставляла себя постичь язык финансовых отчетов и общения с банкирами, поклявшись, что станет великой предпринимательницей. Родители заблуждались на ее счет, как и во многом другом. При мысли о них накатывала громадная волна грусти, неизъяснимого, но сокрушительного ощущения несправедливости – родители пали жертвой незримого гонителя, на которого не излить свой гнев. Воспоминание о собственной глупости, толкнувшей на многолетнюю связь с парнем, который ее не любил, тоже было причиной слез, беспокойства и даже стыда. А вот предпринимательство несло успокоение, одаривая ощущением твердой почвы под ногами и помогая забыть ту непутевую девчонку, какой она некогда была.

Время и расстояние позволили смотреть вперед и только вперед, а годы, все больше отделявшие от отправной точки, дали возможность задышать и освоиться, чтобы стать ею нынешней, чей взгляд по-прежнему устремлен в будущее.

* * *

От густого, ядовито-сладкого запаха полироля, пропитавшего воздух в новом высотном здании Международного финансового центра, заслезились глаза, и тотчас возник образ матери, плачущей на похоронах. Нет, не плачущей, но воющей: громкие рыдания переходят в вопли, и мать, утратив всякое самообладание, несвязно бормочет о возведенной напраслине и жестокости жизни, перемежая лепет бранью в адрес бессчетных, но безымянных убийц ее мужа.

Постыдное зрелище, никакого самоуважения.

В тот же миг Инхой погасила воспоминание, будто пальцами зажав пламя свечи, – больно лишь на долю секунды, и все прошло.

Отметившись у секретаря, она села в кресло и напоследок просмотрела свои бумаги. Весь прошлый вечер она репетировала, что и как скажет, избрав обаятельную комбинацию напористости и обольщения. В полночь, когда она уже добралась к финалу своего представления, из машины позвонил Уолтер. Он возвращался с долгой занудной встречи с деловыми партнерами и хотел узнать, как у нее дела, надеясь, что беспокоит не слишком поздно. Разговор был короткий, но теплый и ободряющий. И утром первая пришедшая эсэмэска была от Уолтера: «Они будут УМОЛЯТЬ вас взять кредит. Обнимаю. У.»

С помощью пудреницы, лежавшей в сумочке, Инхой проверила, в порядке ли макияж, потом встала, оправила брючный костюм и бросила взгляд украдкой в зеркало во всю стену приемной. Дышалось ровно и спокойно.

Даже на секунду она не позволит себе уподобиться матери.

Как быть изобретательным – случай из практики в сфере недвижимости, продолжение

Почти два месяца об отце не было ни слуху ни духу, а потом вдруг от него пришло письмо, брызжущее, как всегда, оптимизмом. Он сильно простыл, писал отец, и с высокой температурой несколько дней провалялся в своей комнатке. Лежа на раскладушке, он заметил, как маленькие стремительные птицы ненадолго наведываются в пустые помещения первого этажа. Когда ему хватило сил подняться на верхние этажи, отец увидел еще больше этих птиц, шнырявших в потемках, точно летучие мыши. Для защиты от осадков окна были заколочены, но птицы, протиснувшись в щели меж досками, залетали внутрь дома. В кофейне отец поделился своим наблюдением, и оказалось, что все наслышаны об этих птицах по имени саланганы – в Китае их гнезда считались деликатесом, из них варили суп для торжественных застолий. Да-да, эти птахи поставляли главный ингредиент того самого знаменитого супа, исцелявшего от всего на свете, от экземы до ревматизма, от летаргии до несварения желудка. Кота-Бару понемногу превращался в этакий птичий город. Саланганы питались мошкарой, тучи которой вились над берегами широкой мутной реки, и целыми колониями занимали отдельные брошенные дома. Никто не знал, чем они руководствовались в выборе здания, но тот, у кого они селились, получал, считай, золотую жилу. Известно ли мне, спрашивал отец, почем идут птичьи гнезда в Гонконге? По сотне американских долларов за сто граммов, то бишь всего за три гнезда. На месте своего пропавшего жилища птицы построят новое, а ты знай себе собирай урожай, вот так легко и просто!

Отец ринулся в странную работу по приданию дому еще более захудалого вида. Все до одного окна, кроме окошка в своей комнате, он заколотил досками и вдобавок законопатил цементом. Вода, сочившаяся из дырявых труб, создавала невероятную влажность в помещениях. («Слава богу, мне не хватило денег на новые трубы!» – в письме восклицал отец.) Цель была в том, пояснял он, чтобы воссоздать обстановку промозглой мрачной пещеры, естественной обители саланганов. По совету знакомых, в чьих домах тоже жили птицы, он купил кассетный плеер и гонял запись птичьего щебета, гулким эхом отдававшегося во мраке отеля «Токио». Хлопотливый шум гнездящихся птиц не только привлечет сородичей, но создаст у них уютное впечатление многонаселенного обустроенного жилища. Видишь, писал отец, я использую все современные научные методы.

Затем отцовские письма, полные взволнованного описания его успехов, зачастили. Не обладая литературным даром, он излагал лишь основную канву событий, но даже этого хватало для примерной оценки, насколько высока волна его амбиций.

Птицы гнездятся на третьем этаже. Число гнезд – 4. Нужно повысить влажность. Закрыл все окна второго этажа, теперь там тьма кромешная!

Появились птицы на втором этаже. Уже 9 гнезд! Они облепляют потолок на манер большой паутины.

Птицы на втором и третьем этажах, но первый не занимают. Число гнезд – 16.

Первый этаж по-прежнему не заселен. Не понимаю, в чем моя оплошность.

Число гнезд – 28! Купил крепкие замки на парадную дверь и черный ход. Дядюшка Юн сказал: не примешь меры, тебя обворуют.

Число гнезд – 41! В книжке, которую дал приятель Ли, сказано, что скоро можно приступать к сбору урожая.

Несколько гнезд пропали. Наверное, я обсчитался. Сегодня только 34.

Число гнезд – 21. Но я еще не начал сбор. Три штуки валялись на полу. Значит, кто-то ворует гнезда. Наверное, так.

Число гнезд – 11. Не волнуйся, говорят приятели, ты все делаешь правильно.

Число гнезд – 6. Наверняка птицы построят новые.

После этого почти два месяца писем не было вообще. В то время я работал подручным электрика, получая нищенское жалованье, которое ныне стыдно огласить. (Сейчас вспоминаю его размер, и кажется, что на таком мизере человеку не выжить, однако я вот выжил.) Беспокоясь, не случилось ли чего с отцом, я вновь сел в автобус до Келантана и по прибытии нашел отель в разрухе – на грани восхищения. Замурованные окна и входная дверь придавали ему вид монумента. Если б переместить его во времени и пространстве, перенеся в современный мегаполис вроде Пекина или Лондона, в своей призрачной и едва ли не прекрасной одинокости он легко сошел бы за художественную инсталляцию. Однако стоял он не в одном из великих городов мира, но на захудалой окраине захудалого поселка, на краю заболоченной пустоши, рассадника лихорадки денге, и оттого вид его был печален. Я обошел здание и обнаружил отца на задней веранде – сидя в теньке, большой иглой он испещрял дырками старый резиновый шланг.

– Мое новое увлажнительное устройство, – сказал отец с таким видом, словно я на десять минут отлучился в магазин за сигаретами, хотя мы не виделись четыре месяца. – По-моему, в доме слишком сухо. Птицы любят влажность, иначе у них заводятся клещи. Странно, в доме Ли, что чуть дальше по дороге, полным-полно птиц. На прошлой неделе Ли собрал восемьдесят гнезд, которые продал закупщику из Гонконга. Знаешь, сколько он получил? Больше тысячи ринггитов. Тамошний народ без ума от птичьих гнезд. Не понимаю, почему в моем-то доме нет птиц.

– Пап, а если они вообще у тебя не поселятся?

– Поселятся! Непременно поселятся. Нужна лишь капелька везенья. Саланганы повсюду. Вон, глянь! – Он показал в налитое сумеречным пурпуром небо, где в угасающем свете теплого безветренного вечера порхали крохотные птички, и повторил: – Нужна лишь капелька везенья.

В последующие дни я пытался мягко отговорить отца от его затеи. Может, удастся сбыть с рук отель, покончив с тратами. Надо рассчитаться с долгами, напомнил я. Если продать здание, денег хватит, чтобы со всеми расплатиться, и еще, наверное, достанет на маленький домик; отец мог бы найти скромную работу – грузчика в магазине, подручного автомеханика либо торговца рисом или что-нибудь в этом роде, а я уже взрослый, тоже смогу работать, мы справимся и будем вести простую жизнь, совсем как прежде.

Отец отверг мои предложения снисходительным смехом, точно не он, а я был фантазером. В дальнейшем, стоило мне поднять эту тему, отец уходил прочь, будто уклоняясь от общения с сумасшедшим, который разговаривает сам с собой. Однажды он все-таки сказал, словно объясняя простую вещь малышу, что не может похерить этот проект: друзья и родичи ссудили ему деньги, и его долг в том, чтобы вложения их принесли плоды. Они дали ему нечто больше денег – свою веру в него. «Капитал – дело наживное, сынок, – сказал он, – а вот за оказанное доверие расплачиваешься всю жизнь».

Отец ни разу не использовал выражение «сохранить лицо», но я понял, что птичьи гнезда стали способом избежать позора. Все его кредиторы были, как и он, небогаты, еле-еле сводили концы с концами. Отец не мог повернуть назад.

17

突梯滑稽

Развивай в себе остроумную светскую личность

Для Фиби неделя началась хорошо, как и предсказала гадалка. Пророчество с полной оценкой перспектив и подробной инструкцией, как максимально увеличить шансы на знакомство с подходящим мужчиной и продвижение по службе, обошлось в четыреста юаней. Сперва цена показалась возмутительной, но теперь стало ясно, что каждый мао себя окупил.

В понедельник утром прилетело сообщение от начальницы Лэон: Фиби, в признание ее высокого профессионализма, переведена на должность управляющей спа-салоном. Хозяйка открывает два новых городских филиала, ей требуется надежный человек, который присмотрит за головным заведением. Кандидатура Фиби пришла на ум первой. Жалованье увеличено почти втрое, вместо блузки из китайского шелка, униформы администратора, необходим красивый костюм или хотя бы жакет.

Через два дня, когда Фиби все еще пребывала на гребне радостной волны, с сайта знакомств поступило письмо от мужчины, предлагавшего совместный ужин без каких-либо обязательств на отношения, если они друг другу не понравятся. Послания клиентов солидного профессионального сайта, бравшего изрядную плату за членство, внушали оптимизм. Разумеется, Фиби давно поняла, что внешность обманчива, и оттого к полученным обращениям относилась с той же осторожностью, с какой приобретала подделки роскошных аксессуаров. Китай изобиловал фальшивками среди товаров и людей. Фиби уже поднаторела в том, чтобы с одного письма определить, насколько серьезны намерения мужчины, действительно ли он ищет себе жену, или ему нужен только секс, либо он вообще женат и хочет обзавестись любовницей. Она вмиг распознавала, когда мужчина врал о себе – о своей работе, доходе, корнях, – и моментально отличала пекинца от пакистанца, прикидывающегося столичным жителем. Фиби тут же отметала притязания индусов, нигерийцев и арабов, даже не вникая, чего они хотят. Она стала экспертом в ритуалах виртуального флирта, никто не мог обмануть ее цветистым слогом и лукавыми обещаниями. Сетевые знакомства были для нее книгой, написанной на языке, которым она овладела в совершенстве, осваивая каменистую дорогу к работе в Шанхае.

Фиби поддерживала онлайн-знакомства с несколькими мужчинами, двумя в Шанхае и одним в Пекине, но не ждала серьезного результата. Все эти корреспонденты что-то скрывали, Фиби чуяла, что они не говорят о себе всей правды. Она с ними шутила и делилась некоторыми подробностями своей жизни, порой даже приоткрывала душу, позволяя огорчениям выплеснуться на экран, но утаивала самые сокровенные мысли, пряча свое истинное «я», как поступала и на работе. Эти мужчины могли видеть лишь то, что она позволяла им увидеть, но они никогда не узнают настоящую Фиби Чэнь Айпин. Она угадывала несерьезность их намерений и потому, следуя мудрому совету из книжки, сохраняла дистанцию. (Полная искренность с мужчиной равносильна просьбе, чтобы он переехал тебя бульдозером.)

Однако новое письмо пробудило в ней интерес. Не рассыпаясь в комплиментах ее внешности, мужчина просто делился своим впечатлением: она выглядит той, кто сумел бы его развеселить и с кем можно вести долгие беседы на самые разные темы. Больше всего ему понравилась старая фотография в парке Гуанчжоу, которую Фиби забыла удалить, но о стильных профессиональных фото, сделанных в салоне, он даже не обмолвился. Как обычно, Фиби предложила общение через мессенджеры, но мужчина отказался, сказав, что предпочел бы знакомство вживую, и отклонил просьбу прислать свое фото – мол, не хочет, чтобы о нем судили по его наружности, но Фиби в полном праве тотчас прервать свидание, если он ей не понравится. Он дал номер своего телефона и перечислил дни на следующей неделе, когда они могли бы встретиться. «Я просто ищу человека, способного меня понять, – написал он, – компаньона для спокойного и приятного времяпрепровождения».

Поначалу серьезный тон посланий породил сомнения в искренности их отправителя. С тех пор как Фиби приехала в Китай, ни один мужчина не говорил с ней столь честно и прямо. Но потом она несколько раз перечла эти письма, и опасения ее угасли. Фиби сверилась с листком, на котором гадалка записала предсказание касательно романтических перспектив, – предложенные мужчиной даты свидания в точности совпали с днями, помеченными как «идеальное время для встречи на всю жизнь с родственной душой».

Фиби послала ответ, соглашаясь на вечернее свидание в следующее воскресенье.

Яньянь помогала с выбором одежды. Прихлебывая чай, девушки оценивали комбинации нарядов, разложенных на кровати.

– Как будто смотришь на море, – сказала Яньянь.

– На море? – переспросила Фиби.

– Да. Когда я была маленькой, в свой отпуск родители повезли меня на побережье. Я думала, будем играть и веселиться, а мы просто сидели и смотрели на море. Сперва было очень скучно, но потом я поняла, в чем его красота. Море вообще не менялось. Бежали волны, пенились барашки, однако море оставалось прежним. Мне это нравилось.

Фиби посмотрела на подругу. Они уже давно делили эту крохотную комнату, но порой Яньянь говорила такими загадками, что ее прежняя жизнь казалась недоступной для понимания. Фиби только улыбалась и кивала.

За советом, как подготовиться к свиданию, девушки обратились к книжкам Фиби, уделив особое внимание главе «Виртуозный сексофон», рекомендовавшей выставить напоказ побольше женских прелестей. Мужчинам нужно одно, и мы прекрасно знаем, что именно… В конечном счете выбор был сделан в пользу наглухо застегнутой блузки с длинным рукавом, создававшей образ скромницы, который уравновешивался мини-юбкой, слегка намекавшей на доступность.

– Тут вот еще пишут, что красота основана на внутренней уверенности и потому одежда не имеет значения, – сказала Яньянь, листая очередную книгу.

В Шанхае гуляли первые теплые ветры, яркое солнце изгнало зимнюю серость, растопив память о снеге. Возбуждение Праздника весны схлынуло, прохожие шагали по улицам спокойно и деловито. С деревьев исчезли красные фонарики, уступив место цветным шарам омелы, голубым, зеленым и белым, и набухшим почкам, кое-где уже готовым выпустить листочки. Фиби вышла из метро на остановку раньше. Она любила этот район с его широкими чистыми улицами, современными зданиями и дорогими магазинами, витрины которых по вечерам сияли, точно самоцветы. На углу человек торговал с тележки самодельными записями любовных песен на компакт-дисках. Из динамика, поставленного на сиденье мотороллера, неслась мелодия в испанском стиле, мягкий голос певца звучал лирично и чувственно. Песня явно была грустной, но под ее приятный ритм Фиби себя чувствовала красивой, изящной и сильной, радуясь тому, что способна распознать грусть, не поддавшись печали.

Вступив во внезапный сумрак парка Цзинъань, она ощутила волнение, ее кинуло в жар, но руки похолодели. На секунду возникло сомнение, не совершает ли она большую ошибку. Может, кандидат так некрасив, что, как говорится, отворотясь не насмотришься? Или у него какой-нибудь физический изъян и поэтому он не прислал фотографию? Но столько времени потрачено на шанхайских мужчин, что одним свиданием больше или меньше – не имело значения. Она не успокоится, пока не найдет того, кто сделает ее жизнь легче. О любви давно речи нет, только о выгоде.

Зажатый на пятачке меж эстакад и сверкающих высотных зданий, маленький парк предлагал передохнуть от городского шума и огней. В его полумраке лица встречных пар, гулявших под ручку, удавалось разглядеть, лишь когда до них оставалось два-три шага. Извилистые тропки уводили к окаймленному высоким камышом пруду, в сверкающей глади которого отражались масляные лампы, освещавшие большой деревянный настил у дальнего берега. Мостик, перекинутый от настила, вел к двухэтажному бревенчатому зданию с карнизами, украшенными резьбой. У Фиби участилось дыхание, она, улыбаясь, зажмурилась, ибо с детства знакомая картина не давала поверить, что место действия – Шанхай. В ресторане сновали официантки в расписных саронгах и темных кружевных блузах. Женщина с цветком красного жасмина в волосах встретила Фиби у дверей и проводила к деревянному помосту, где за дальним столиком сидел мужчина. Он смотрел на пруд и отнюдь не выглядел взволнованным предстоящим свиданием, но явно думал о чем-то совершенно ином. «Видимо, у него есть дела поважнее, чем встреча со мной, – подумала Фиби. – Наверное, гадалка ошиблась. Что-то не похож он на мою родственную душу».

– Здравствуйте, – сказала она, усаживаясь в кресло.

– Ох, здравствуйте! Прошу прощенья, я замечтался, канул в дневную грезу.

– Так уж вечер. – По привычке Фиби положила сумку на столик и лишь потом спохватилась, что сейчас у нее не первоклассная подделка, а старая дешевая сумка. После того происшествия в кафе она не брала на свидания дорогие вещи.

– Верно, – рассмеялся мужчина. – Значит, я просто спал с открытыми глазами.

Не юноша и не старик, лет на двадцать старше меня, прикинула Фиби. Определить его возраст было трудно, оттопыренные уши придавали ему мальчишеский, чуть ли не детский облик, но смуглая кожа выглядела огрубелой, в уголках рта и глаз залегли морщины, меж бровей – резкая складка. С одного ракурса он выглядел молодым, с другого старым. Фиби внимательно изучала его, но делала это незаметно, в чем уже поднаторела. Одет мужчина был дорого и вполне стильно, хоть и просто: голубая сорочка, светло-серый пиджак, ничего броского. На столе рядом с дорогим смартфоном, какие часто видишь у бизнесменов – выдвижная клавиатура и всякое прочее, – лежали ключи от машины с эмблемой неизвестной марки, не «БМВ» и не «мерседес».

«Нет, родственная душа еще где-то бродит, это не она, – подумала Фиби. – Но мужик явно может быть полезен».

– Итак, господин Чао, чем вы занимаетесь в Шанхае?

– Ого, прямо быка за рога! – Он рассмеялся. – Не хотите ли узнать, сколько я зарабатываю?

– Только если сами пожелаете об этом сообщить, хотя почти все мужчины врут о своих доходах.

– Прежде всего, называйте меня Уолтер, хорошо? А я вас – Фиби. У нас же не деловая встреча.

– Хорошо, Уолтер. – Фиби налила себе газированной воды. – Так что вы делаете в Шанхае? Похоже, вы уклоняетесь от ответа.

Он раскрыл меню.

– Я один из тех, кого в народе именуют «предпринимателем». Обычно слово это кажется ругательным. Никто толком не знает, чем, кроме обогащения, занят предприниматель. Вы успели ознакомиться с меню? Я не уверен, нравится ли вам такая еда. Кухня считается балийской, но вообще-то блюда типично индонезийские и малайзийские. Здесь хорошее карри, вот только китайцы его не особо чтят. Ах ты, надо было вас спросить. Но здесь такая приятная обстановка, что можно вообще ничего не заказывать, а просто любоваться прудом и растениями, наслаждаясь кваканьем лягушек в центре города. По-моему, очень романтично. Вы согласны?

Фиби посмотрела на пруд. В его безмятежной поверхности отражались огни масляных ламп, мигавшие, точно звезды ночного неба. Ей вспомнилось глубокое темное озеро на окраине ее родного поселка в сердце страны за тысячи миль отсюда. В сезон дождей паводок затоплял окрестные поля и заросли и казалось, будто торчавшие из воды кусты плывут по озеру. Когда Фиби с подругами шла в школу, пробираясь через слякотные поля, теплая заиленная вода, окрашенная рыжей землей, затекала в резиновые тапки и хлюпала между пальцами.

– Раз вы предприниматель, значит, богатый. – Фиби прибегла к хорошо отрепетированному смеху – дразнящему, игривому, очаровательно женственному, но пока что без намека на чувственность. Мужчинам он нравился.

– Смотря с кем сравнивать.

– Вы женаты?

– Нет.

– Есть невеста? Подруга?

– Я один. В письме я уже сказал, что нуждаюсь просто… в компаньоне. – Уолтер выглянул из-за папки меню и вновь за ней спрятался, Фиби не успела понять, что выражает его лицо. Она опять рассмеялась.

– Да я только так, ради шутки.

– Что вы закажете? Здесь отменные речные креветки с карри. Можно взять омара на гриле, если это вам больше по вкусу.

– Я не разбираюсь в индонезийской и малайзийской еде, там сплошь карри, карри, карри. – Фиби повторила то, что всегда говорили китайцы, и осталась довольна собой – реплика получилась вполне органичной.

Уолтер закрыл меню и улыбнулся:

– Хорошо, тогда я закажу для нас обоих.

Он поднял руку, подзывая официантку, темнокожую миловидную индонезийку. Запинаясь, девушка заговорила на китайском с сильным акцентом, но Уолтер ответил на ее родном языке, и лицо ее тотчас прояснилось, девушка заулыбалась. Они обменялись шутками, и от южного наречия воздух, казалось, потеплел еще больше.

– Я предупрежу шеф-повара, чтобы не усердствовал со специями, а то вдруг дама не любит перец, – на малайском сказала официантка.

– Все в порядке, – вмешалась Фиби. – Я люблю острую еду.

Уолтер удивленно вскинул брови:

– Вы понимаете, о чем мы говорим?

– Да нет, больше догадываюсь. Когда-то в ранней юности у меня был парень-малаец.

Фиби отметила, что кавалер ее внимательно изучает карту вин. Общеизвестно: если мужчина знает толк в винах, это признак не только богатства, но и хорошего образования, причем заграничного.

– Как я понимаю, Уолтер, вы малайзиец. И как же малайский парень очутился в Шанхае?

– Думаю, так же, как девушка из Гуандуна вроде вас. Лучше расскажите о себе. Бизнес ваш процветает? Владеть сетью салонов красоты непросто. Удается выкроить свободное время? Наверное, в университете вы изучали экономику? У меня к вам масса вопросов.

Если мужчина задает вопросы, это всего лишь способ тебя охмурить, вспомнила Фиби наставление из книги. На самом деле твои ответы его не интересуют.

– В моей жизни ничего особо интересного. – Фиби пожала плечами и все же начала говорить о том, как трудно жить в этом городе, об отчужденности шанхайцев, одиночестве и тоске по дому.

В электронной переписке она изложила свою обычную историю: родом из провинции Гуандун, окончила университет, работает управляющей в сети дорогих спа-салонов, в которой имеет свою долю. Она даже сочинила, что владеет частью бизнеса, основанного на паях с богатой подругой. Хорошо отрепетированная байка не требовала усилий, Фиби и сама уже верила, что у нее собственное дело. Однако сейчас, сидя под сенью тикового навеса на берегу пруда, она вдруг заговорила о том, как трудно найти друга, кого-то особенного, любимого. Фиби легко могла бы сказать: я одинока, потому что, как и вы, я иностранка, но, в отличие от вас, я не могу вернуться домой и должна оставаться здесь. Я работница-нелегалка. Она могла бы признаться, откуда родом, и рассказать, что еще недавно торчала в барах, надеясь подцепить вот такого вот мужчину, который заплатит за секс, что всего три дня назад пиком ее карьеры была должность администратора в салоне красоты.

Однако ничего этого она не сказала, ограничившись словами:

– Жизнь в Шанхае ужасно изматывает. Я подумываю в следующие выходные уехать на остров Хайнань, подальше от всей этой суеты.

Фиби перехватила пристальный взгляд собеседника, внимательно ее слушавшего. Уолтер как будто улыбался, но слегка щурился – то ли от удовольствия, то ли из-за темноты.

– Я вас понимаю, – сказал он. – Шанхай красивый, однако жестокий город. Здесь не жизнь, а состязание.

Фиби кивнула. Она старалась держать спину идеально прямо, зная, что это производит впечатление, но вдруг почувствовала страшную усталость, словно разговор о суете и впрямь отнял последние силы. Уолтер же откинулся в кресле и свесил переброшенные через подлокотники руки, точно отдыхая у себя дома.

– Думаю поехать на выходных, – повторила Фиби, воображая пляжи с белым песком и отели с мраморными полами, которые были ей не по карману. – Просто погреться на солнышке, поваляться в отеле. На Хайнане роскошно, каждый год я провожу там отпуск.

Уолтер рассмеялся:

– Вы забавная.

– А что смешного?

– Ничего. – Он пожал плечами, не отводя взгляда и продолжая улыбаться. – Я засмеялся, потому что мы с вами почти не знакомы, а мне очень уютно. Обычно я всегда настороже с людьми.

– Чудно? – Фиби оттянула душивший ее воротничок блузки, из-за которого было жарко и еще сильнее ощущалась усталость.

– Дайте знать, если в поездке на Хайнань вам потребуется спутник. – Уолтер, словно смутившись, перевел взгляд на темный пруд. – Последнее время мне что-то одиноко, и я не прочь составить вам компанию.

Принесли еду. Чуть замешкавшись, официантка вежливо попросила убрать сумку со столика. Уолтер встал и повесил ее на спинку кресла Фиби. Мазнув взглядом по сумке, он сказал:

– Наверное, пора купить новую, у этой сломалась застежка.

Так оно и было, язычок молнии сломался давно, вместо него Фиби приспособила английскую булавку.

– Да все времени не хватает. – Фиби сама уловила горестную унылость своего тона, хотя собиралась быть яркой и обольстительной. С чего она вдруг впала в мрачную подавленность?

– Вы слишком много работаете. – Уолтер расстелил салфетку на коленях. – Давайте насладимся ужином и на пару часов забудем обо всем прочем.

Фиби кивнула. Аромат еды пробудил в ней памятный с детства голод, безудержный, ненасытный. Пригнувшись к тарелке, она стала есть. Ее уже не заботила изящная осанка, не было сил вспоминать подсказки главы «Обольщение за ужином». Она не поправила упавшие на лицо волосы и только подумала: выгляжу я, наверное, кошмарно. Но хотела одного – есть, есть, есть.

– Не торопитесь, – мягко сказал Уолтер. – Вы накинулись на еду, точно бедная крестьянка из моего родного поселка. Не спешите, у нас впереди целый вечер.

Краем глаза Фиби видела отражения масляных ламп, колеблющиеся в иссиня-черной воде.

* * *

Вскоре все девушки в салоне знали, что у Фиби новый и, главное, богатый кавалер.

– Ты и впрямь выглядишь остепенившейся дамой! Когда вы поженитесь? Видать, у парня серьезные деньги! Ой, и кошелек от него? Под стать новой сумке. Он у тебя такой внимательный!

Девушки забросали ее вопросами: сколько он зарабатывает? какая у него машина? а это у вас уже было? и что, каков он в постели?

Фиби не знала, что ответить. Она принимала подарки Уолтера, ходила с ним в рестораны, но сама не понимала, нравится ли он ей. Что определенно, он не был той родственной душой, напророченной гадалкой. Вышла какая-то ошибка, ибо в предсказании было четко сказано: «Ты встретишь родственную душу, чуткую и романтичную». Гадалка даже записала это на бумажке, так что имелось письменное доказательство. Фиби раздумывала, не потребовать ли возврата денег.

Девушки уже достали ее просьбами показать фото кавалера, и она предъявила им сделанный смартфоном снимок, на котором Уолтер выглядел богачом: в светло-сером пиджаке и рубашке с расстегнутым воротом он стоял возле своей машины, в кадр попал лишь край автомобиля, но было ясно, что это большой черный внедорожник с тонированными стеклами. Фиби выбрала эту фотографию, поскольку знала, что девушки, впечатленные костюмом и машиной, не заметят заурядной внешности главного объекта и, разумеется, воскликнут: «Ох, красавчик!» Никто не обратит внимания на морщины в уголках рта и прищуренные глаза того, кто пытается выдавить улыбку. Фиби еще не встречала человека, который так мучительно старался изобразить радость. Иногда во время безмолвной поездки в машине – в дороге они всегда молчали, ибо ему, похоже, сказать было нечего, а она уже наелась своими попытками завязать разговор – Фиби смотрела на него и думала, ведомо ли ему вообще, что такое радость. Скорее всего, нет, поскольку рядом с ним сама она радости не испытывала.

Больше того, у них еще не было этого. Минуло четыре недели, но они только держались за руки, да еще дважды он обнял ее за плечи. Один раз вскоре после первого свидания, когда с набережной Бунд они любовались небоскребами Пудуна. Был вечер, с реки задувал холодный ветерок, раскачивая небольшие лодки. Наверное, Уолтер озяб и решил, что в обнимку будет теплее. Честно говоря, тяжелая рука его, неподвижно лежавшая на ее плечах, доставляла неудобство. Второе объятье случилось вечером на смотровой площадке Финансового центра, с которой они обозревали расстилавшийся внизу город и веер дорог, убегавших вдаль. Уолтер обнял ее и привлек к себе. Фиби думала, он ее поцелует, хотя бы в щеку, или прошепчет на ухо что-нибудь дерзкое, но только и услышала: «В моих родных краях не было подобного вида».

Похоже, он вообще не стремился к близости, поскольку ни разу не положил руку ей на задницу, не взял за коленку, открытую мини-юбкой, и не пытался поцеловать на прощанье. Вероятно, у него какие-то проблемы. Ну это и к лучшему, думала Фиби, ибо он не пробуждал в ней желания. И ее вполне устраивал образ высоконравственной культурной девушки. И потом, именно этого от нее и ждали.

Видимо, она хорошо справлялась с ролью, потому что однажды Уолтер сказал:

– Удивительно, как мне с тобой легко. Не понимаю чем, но ты отличаешься от всех шанхайских женщин. До сих пор я тебя не раскусил.

Руководства не врали: мужчины хотят лишь того, что не могут получить.

Фиби легко пришла к решению использовать Уолтера, пока есть такая возможность. Надо быть безжалостной. Она принимала его подарки – дорогую сумку, итальянские туфли, английский плащ, гонконгские украшения. За роскошным ужином стремилась побольше узнать о западных странах, в которых он побывал. Внимательно слушала его рассказ о том, как он заблудился в Риме, его описание вида, открывающегося с Эйфелевой башни, и сохраняла их в кладовой памяти, чтобы когда-нибудь поделиться всем этим со своей по-настоящему родственной душой. Никогда не отказывалась от приглашения в оперу или на балет. Совершенствовалась за его счет. Используй мужчин так же, как они бы использовали тебя.

Одним вечером, откинувшись на кожаном сиденье машины, что везла ее на очередной ужин, Фиби подумала: где-то в этом бескрайнем городе обитает моя подлинная родственная душа. Да только маленький кусочек в мозаике жизни не нашел своего места, а стежок в гобелене судьбы не попал в канву. И этого хватило, чтобы встреча не состоялась, чтобы ее истинная родственная душа сейчас ехала в другой машине с кем-то, кто вроде бы ей нравится, но не взаправду.

Тем не менее наличие любого постоянного мужчины, пусть даже не родственной души, в Шанхае считалось достижением. Работницы спа-салона не ошиблись, Фиби и сама подмечала в себе перемены. Она стала мягче к девушкам, их промашки уже не выводили ее из себя. В случае какой-нибудь оплошности она не хваталась за голову, а лишь строго, но спокойно отчитывала провинившуюся. Теперь она уходила с работы вовремя, не тревожась, что без нее все пойдет не так.

Как-то раз воскресным утром они с Уолтером увидели группу людей, танцующих в маленьком парке рядом с оживленной автомагистралью. Машина остановилась на светофоре, и Фиби уловила знакомую испанскую мелодию, которую слышала, идя на первое свидание с Уолтером, только сейчас она казалась ритмичнее и зажигательнее. Танцоры кружились, поводя плечами и виляя бедрами, и Фиби отметила желание своего тела подчиниться этим ритмам. Зажегся зеленый, машина тронулась.

– Танец этот называется сальса, – сказал Уолтер. – Давай как-нибудь потанцуем.

Фиби тайком записалась на уроки танцев в студии района Чжабэй, чтобы подготовиться к приглашению на танцевальное свидание и не выставить себя дурой.

Вдобавок она стала учить французский язык, занимаясь по дороге на работу и в обеденный перерыв. Учебник с комплектом аудиодисков она приобрела на развале неподалеку от Тьяньтон Лу, где обычно покупала полезные книжки по самосовершенствованию. На яркой обложке учебника была изображена улыбающаяся китаянка в берете и полосатой рубашке, а надпись гласила: «Обалдеть! Сумасшедшая методика! Овладение французским за три недели!»

Фиби не знала ни слова по-французски, но учебник заверил, что это несущественно, нужно только освоить красивую фонетику, остальное придет само. Фиби терпеливо повторяла за манящим голосом, звучавшим в наушниках:

Qu’est-ce que c’est? C’est un arbre?

Non, c’est un camion.

Non, c’est un camion[57].

Фиби чувствовала, как меняется ее жизнь, как сама она превращается в ту, кем всегда хотела стать.

Она просила Уолтера, чтобы их ужины проходили в утонченных европейских ресторанах, ибо китайские теперь казались ей слишком шумными, людными и ненадежными – в них отменяли предварительный заказ столика, стоило гостям запоздать на десять минут. Иногда Уолтер предлагал: «Я слышал об одном местечке, там подают отменный рамэн[58], где-то возле крытого стадиона в районе Сюйхой. Может, разыщем его в воскресенье? Проведем вечер вместе, поболтаем». Фиби отказывалась наотрез. Вот еще, тащиться черт-те куда, чтоб только поесть в низкопробной харчевне, какие ей довелось повидать не раз.

Нет, она предпочитала дорогие европейские рестораны на Хуайхай Лу, набережной Бунд и верхних этажах отелей Пудуна, где прекрасный вид на город, приглушенный свет и хорошо одетые официанты. Поначалу Фиби справлялась в книжках, выписывая, как обращаться с ножом и вилкой, что делать с хлебной корзинкой, поданной перед трапезой, как управиться с маслинами, но очень быстро освоилась и уже не заглядывала в сумочку, где лежала шпаргалка: «1. Суп (+хлеб). 2. Рыба (плоский нож). 3. Мясо. 4. Сыр. 5. Десерт. 6. Кофе». Даже не сверяясь с книжками, она сообразила, что стаканчики с полужидким пюре, напоминающим детское питание, это вариант закуски (а также признак стильного высококлассного ресторана).

За ужином Уолтер расспрашивал о ее жизни.

– Чем ты питалась, пока жила в Гуандуне?

– Гуандунской едой.

– Какое твое любимое блюдо сейчас?

– Гамбургер.

– Твоя мама часто готовила?

– Нет.

– Она занималась тобою маленькой или все ее время отнимала работа? Кажется, ты говорила, что она была мать-одиночка?

– Послушай, ты не мог бы закончить дурацкие расспросы? У меня кусок в горло не лезет от этих разговоров.

– Извини. Просто хочется узнать о тебе побольше, понять тебя. Мне нужно… ощущать твою близость.

Все эти вопросы раздражали. И без того приходилось напрягаться, чтобы помнить: нож держат иначе, чем карандаш, рот промокают салфеткой регулярно и аккуратно. В книжках было сказано, что ужин в ресторане создает прекрасную обстановку для интимной беседы, но говорить и даже вспоминать о том, что интересовало Уолтера, совсем не хотелось.

За едой он также рассказывал о себе – о разных жизненных случаях и чувствах, которые они в нем вызвали; иногда Фиби старалась пропустить мимо ушей эти истории, поскольку они, подчас весьма переживательные, выбивали ее из колеи. Например, однажды Уолтер поведал, что, по горло загруженный работой, проглядел известие о смерти отца и теперь тот укоряющим призраком является ему в снах. В другой раз он сказал, что был далек от матери, но всегда мечтал об ее заботливых нежных объятьях. Фиби не понимала, зачем он делится столь интимными подробностями, и не знала, что на это ответить. В книжках ничего не говорилось о том, как управиться с мужской потребностью в чувствах, они утверждали, что все мужчины просты и незатейливы, ими легко манипулировать.

К счастью, эти вспышки угрюмости были недолги, настроение Уолтера быстро менялось на хорошее. «Так приятно с тобою общаться, я чувствую, что ты меня понимаешь», – говорил он и вновь принимался рассказывать об экзотических европейских странах, об их ресторанах, музеях и магазинах. Теперь Фиби слушала внимательно – эти рассказы обогащали знанием, возвышавшим ее в собственных глазах.

После ужина они часто отправлялись в караоке-бар. Больше других Фиби нравилось заведение на Урумчи Лу, где имелся широкий выбор западных песен и был ограниченный контингент девиц дешевого вида. Вообще-то огорчали не сами девушки в чересчур откровенных нарядах из лайкры, а напоминание о том, что не так давно Фиби была из их числа и дожидалась пятничного и субботнего наплыва клиентов, чтобы петь и подавать им напитки. Правда, девицы не мозолили глаза, потому что Уолтер всегда бронировал дорогой кабинет на две персоны.

Фиби помнила свое первое впечатление от такого бара: они с Уолтером сидели на диване, обитом шероховатой на ощупь натуральной кожей, источавшей запах роскоши. Превосходная звукоизоляция поглощала шумы из других помещений, в отличие от привычных Фиби баров КТВ[59], где отчетливо слышалось соседское пение мимо нот. Уолтер не спускал с нее глаз, в голубом отсвете экрана казавшихся влажными. Полумрак скрывал гусиные лапки возле глаз и морщины в уголках рта, в кои-то веки улыбка его выглядела не радостно-грустной, а просто радостной. «Сейчас он наконец-то меня поцелует», – подумала Фиби. Но Уолтер ничего не предпринимал и только молча смотрел на нее. Когда ей это надоело, она спросила:

– Кто споет первым? Или выступим дуэтом?

– Давай выберем что-нибудь приятное. – Уолтер просматривал список песен. – Начни ты, хорошо? Что-нибудь из того, что в детстве ты пела с мамой. Я такое люблю.

Фиби глянула названия: «Сродни твоей нежности», «Лунная серенада», «Нескончаемая любовь», «Я познала любовь» и прочие традиционные старомодные мелодии.

– Ты шутишь, что ли? Это фигня.

– Почему? – Курсор, двигавшийся по списку, замер на «Ночной песне Зеленого острова».

– Скукота! Давай что-нибудь европейское. Как насчет французской песни?

– Ты знаешь французский?

– Bien sûr[60].

Желая сделать сюрприз и впечатлить, Фиби не говорила о своих занятиях по самоучителю. Она также не сказала, что в караоке не требуется владеть языком, нужно лишь считывать транскрипцию с экрана. С первыми тактами знаменитой мелодии возник образ изящной женщины, прогуливающейся по обрамленным деревьями бульварам в те давние времена, когда жизнь, не ведавшая вульгарности и безвкусицы, была ласковее. Фиби выпрямилась и запела, слова казались ей сладкими каплями меда. Она не понимала ни единой фразы, но чувствовала печаль и красоту нежной души. Уолтер был заметно растроган и впечатлен. Он не знал, что Фиби лишь следует надписям на экране.

Кан иль мё пран дан сэ бра

Иль мё парль ту ба

Жё вуа ля ви ан розэ

Иль мё ди дэ мо дамур

Дэ мо дё ту ле жур

Э са мфэ кэлькё шозэ

Иль этантрэ дан мон кёр

Юнэ пар дё бонёр

Дон жё конэ ля козэ

Сэ люи пур муа

Муа пур люи дан ля ви

Иль мё ля ди ля жюрэ

Пур ля ви

Э дэ кё жё ляпэрсуа

Алёр жё сан зан муа

Мон кёр ки ба

По окончании песни Уолтер, улыбаясь, зааплодировал:

– Спасибо, Эдит Пиаф! Когда ты поешь, жизнь как будто и впрямь в розовом свете. Я просто счастлив.

Фиби не вполне поняла, что он имел в виду, но чувствовала, что произвела хорошее впечатление.

Вечером в «Журнале тайного “Я”» она записала: Я стану женщиной высочайшего стиля. Нужно использовать Уолтера безбоязненно. Наверное, он хороший человек. Но использовать можно даже хороших.

– Пишешь секреты о своем новом возлюбленном? – спросила Яньянь.

– Он не возлюбленный.

– Но зато какой классный! И богатый! Теперь у нас с тобой никаких забот с оплатой жилья. А какие подарки он тебе делает! Билеты на концерт в пользу пострадавших в сычуаньском землетрясении расхватали еще полгода назад, а он их достал. Таких щедрых мужиков днем с огнем не сыщешь. Глянь на список исполнителей: старичье вроде Тсаи Чин[61] и крутые ребята типа Чан Чэнь-Юэ[62].

– Ну вот и сходи на концерт, а мне это уже неинтересно.

– Правда? Ты же любишь музыку. Нет, вам надо пойти вместе, тебе и Уолтеру.

– Чего ты раскомандовалась? Ты его даже не видела. Он милый, но у меня к нему никаких чувств.

– Тогда почему в последнее время ты такая счастливая?

Фиби выключила свет. От слов подруги у нее испортилось настроение. Лежа на расстеленном на полу матрасе, она спрашивала себя, почему до сих пор ютится с Яньянь, хотя могла бы снять себе жилье в хорошем современном доме, где лифты не замусорены окурками, а светлые коридоры не пропахли дерьмом. В новой квартире были бы платяные шкафы и ванная, оснащенная мощным душем и японским унитазом с подогревом сиденья, автоматическим сливом и дезодорантом. Не приходилось бы по очереди спать на полу или утром перешагивать через спящую безработную соседку.

Уснуть не давал голос Яньянь – ужасно фальшивя, она мурлыкала песню Чан Чэнь-Юэ, чрезвычайно довольная собой, точно малышка, которая поет, еще не выучившись толком говорить. Подруга помнила всего одну строчку и без конца ее повторяла: Люби меня, не покидай… Тьфу, будь ты неладна!

За окном виднелось ночное небо в тусклом пурпурном зареве городских огней, как будто окрашенное вечным рассветом. Фиби закрыла глаза, стараясь ни о чем не думать, но в голове крутились слова давешней изящной французской песни:

18

粉身碎骨

Будь готов всем пожертвовать

Впервые Джастин заговорил с ней в аэропорту Субанг, где она ожидала объявления посадки на лондонский рейс. Инхой показала на стрижей, носившихся в вышине огромного зала в форме шатра, и рассмеялась, будто увидев нечто фантастическое.

– Интересно, они гадят? – сказала она. – Тогда почему никто не обляпан? Их вон целая стая.

– Не знаю, – ответил Джастин. – Наверное, помет растворяется в воздухе.

Вокруг толпились малайские семьи, провожавшие родичей в хадж, малыши безутешно плакали вслед матерям, исчезавшим в посадочных выходах. Инхой была в небесно-голубых мешковатых джинсах, едва доходивших до щиколоток, грубой вязки свитер кофейного цвета она повязала на талии и теперь играла его рукавами, дожидаясь, пока Дункан сдаст багаж. Покончив с сумками, он на секунду взял ее за руку; они лишь недавно стали парой и пока еще не знали, в какой степени могут выражать свои чувства публично.

– Спасибо, что подвез. – Дункан хлопнул брата по плечу. – Ну, пока.

– Самое меньшее, что я мог сделать для младшего брата, – сказал Джастин, но молодая пара, шагая на посадку, уже отбыла навстречу новой жизни. Шел 1990 год, по радио пела Шила Маджид[63], воздух отдавал ароматом кретека[64] и листьев карри.

Джастин уже видел Инхой чуть раньше – на устроенном приятелем брата вечере, непринужденной пирушке ровесников, только что окончивших школу и вскоре уезжавших на учебу за границей – в Америке, Англии, Австралии. Конечно, в компании была иерархическая верхушка, которую ждали Оксбридж и Лига плюща, но в целом на вечеринке царил дух товарищества, порожденный сознанием, что все ее участники принадлежат к элите. Возможность отъезда из Малайзии уже означала привилегированность.

А вот Джастин никуда не уезжал. Его не ждала учеба ни в заграничном, ни в каком другом колледже, он, как и его родители, уже укоренился в здешней жизни. На пять-шесть лет старше всех пировавших, он исполнял роль шофера и неприметной дуэньи, приглядывающей за младшим братом, который проявлял склонность к излишеству: сигареты «Мальборо», алкоголь, сомнительные ночные клубы. «Что поделаешь, творческая натура» – так родители объясняли его поведение, сопровождая эти слова улыбкой и покачиванием головы. Причуды младшего сына их не тревожили, словно все его выходки балансировались стабильной надежностью Джастина – один брат уравновешивает другого, и если старший рядом, все всегда будет в порядке.

Вот почему Джастин оказался среди юнцов, опьяненных текилой и предвкушением учебы в элитном колледже, вот почему он, как обычно, сидел в уголке, стараясь не привлекать внимания, – скучный старший брат живчика Дункана, тот самый, что в восемнадцать лет закончил образование, еле-еле одолев последний школьный год. На вечеринке все ему были знакомы, поскольку росли они вместе. Он видел, как два парня спихнули друг друга в бассейн, как парень с девушкой удалились вглубь темного сада с раскидистыми пальмами на входе, заметил, как еще одна пара украдкой, по раздельности поднялась в верхнюю комнату – сначала девушка, через полминуты парень. Они рассчитывали, что никто не прознает об их свидании, но ничто не ускользнуло от Джастина, чьей задачей и было следить за порядком, подмечая маленькие человеческие слабости.

Инхой приехала поздно, когда первоначальное общее веселье схлынуло и народ разбился на маленькие компании. Она шла по извилистой дорожке, в балийской манере выложенной камнями; в свете садовых фонарей, спрятанных в низеньких каменных пагодах, мелькали ее крепкие икры, не прикрытые шортами-бермудами. Инхой сутулилась и слегка волочила ноги, словно безмерно устала и вечеринка эта была ей в тягость. Из-за стоявших торчком коротко стриженных волос голова ее казалась забавно квадратной, на плече болталась расшитая цветным бисером холщовая сумка типа гималайской котомки.

Джастин услышал разговор двух девушек, наблюдавших за появлением Инхой:

– Кажется, она едет в Лондон?

– Да. Понакупит там себе лесбийской одежды.

Остановившись в центре прямоугольной лужайки возле бассейна, Инхой оглядела поредевшую толпу гостей. На миг взгляд ее задержался на Джастине, но она тотчас отвернулась и зашагала к маленькой группе, окружившей Дункана. Увидев свою подругу, тот, изрядно подогретый ромовым пуншем, издал наигранно писклявый вопль «Ой, кто к нам пришел!» и расцеловал ее в обе щеки. Джастин был удивлен подобным кривляньем брата, прежде не проявлявшимся.

В последующие три года Инхой и Дункан, приезжая домой на каникулы, выглядели все более сплоченной парой, словно каждый семестр за рубежом теснее сближал их друг с другом, отдаляя от прочего мира. Возвращаясь с работы, Джастин заставал их за чтением газет – развалившись на диване, они комментировали новости тоном, в котором слышались скука и эдакое разочарование. Однажды с банкой колы он сел перед телевизором, а Инхой, уронив газету на пол, испустила вздох и, глядя в потолок, проговорила:

– Все это одно дерьмо.

– Что именно? – спросил Джастин.

Дункан, лежавший валетом с Инхой, сказал, не отрываясь от книги:

– Милая, ты же знаешь, что это за страна. Тут никогда ничего не изменится.

– Вот, пожалуйста. – Инхой повернулась к телевизору, где шел выпуск новостей. Джастин собирался переключить канал, но теперь повременил. – Новости все равно что роман, сплошь вымысел. Гляньте, толстозадый министр притворяется, будто и впрямь озабочен паводком. Деньгами, которые якобы выделяются на новый мост, он покупает голоса.

Инхой окинула Джастина таким взглядом, будто именно он, замешанный в махинациях, был виною паводков, коррупции и людских страданий. Джастин переключил телевизор на спортивный канал.

– Не понимаю, малыш, почему ты так переживаешь, – сказал Дункан. – Ничего нового. Ты же выросла в этом дерьме. Уж кому-кому, а тебе не стоит удивляться.

На обложке его книги Джастин разглядел только часть заголовка: «Западная эстетика…» Инхой опять вздохнула, повернулась на бок и, подложив диванную подушку под голову, невидяще уставилась в экран телевизора.

– Да, наверное. Только сейчас уж совсем тошно. Никому ни черта не нужно. Всех интересуют лишь деньги, гулянки и спорт.

Оба даже не смотрели на Джастина, словно его вообще не было в комнате.

Пара много путешествовала по Европе и Азии, возвращаясь полной впечатлений, ошеломительное богатство которых скрывала за неразговорчивостью. На вопрос, как выглядит воссоединенный Берлин, отвечали: «Просто… изумительно», не вдаваясь в подробности и предоставляя слушателю сгорать от любопытства. «Каков Рим?» – «Есть проблемы». – «А Санкт-Петербург?» – «Красив, но… неоднозначен». Иногда пара описывала свои путешествия в очерках – в «Новых стремнинах времени» Инхой сделала подробный (в основном негативный) обзор архитектурных творений Гауди, изложив свою нелюбовь к Барселоне в целом; в «Звезде» Дункан опубликовал эссе «Шопенгауэр в бангкокском борделе», которое все его друзья прочли, но не поняли.

Поездки пары в Индию еще больше сгустили флер ее загадочности. Они возвращались в цветастых нарядах из набивного ситца, купленных в раджастанской деревне и в Дели превращенных в экстравагантные развевающиеся курты[65]. Дункан не расставался с котомкой из козьей шкуры, подаренной ему человеком, которому на дороге в Джайпур он помог заменить пробитое колесо, а Инхой – с амулетом, преподнесенным местной ворожеей. Ни одна вещь не была куплена в магазине, но всякая имела свою историю. Даже недуги пары были экзотические, с неслыханными названиями; вернувшись как-то раз из поездки похудевшими на двадцать фунтов после тяжелого пищевого отравления, они лишь пожимали плечами: «Всего-навсего небольшой кампилобактериоз»[66]. Джастин неоднократно слышал, как путешественников расспрашивали об Индии – вправду ли страна бедная и грязная или экзотическая и многоцветная, но те лишь покачивали головами, не удостаивая ответом. Оба занимались йогой, частенько говорили «когда мы медитируем», и лица их светились неизгладимой радостью от идеального существования вдвоем.

В присутствии Инхой Джастин всегда нервничал и чувствовал себя глупым, что порождало досаду, поскольку в иных обстоятельствах он был совсем другим. Разговор с ней давался трудно, собственные мысли о жизни и умозаключения казались избитыми, не стоящими того, чтобы их высказывать. Задав вопрос, Инхой молча ждала ответа и при этом сверлила собеседника немигающим взглядом. Всякая мысль, возникавшая в голове Джастина, казалась ему несуразной, и потому он мешкал с ответом, однако Инхой и не пыталась сгладить неловкость, дружелюбной репликой нарушив затянувшееся молчание, но только ждала, когда же наконец ее визави промямлит какую-нибудь банальность. Она была не склонна к светским беседам и полностью нацелена только на получение информации.

– Что скажешь о последнем скандале, в котором замешана администрация порта? Все площади по бросовым ценам проданы приятелям чиновников.

– Кхм… это… наверное, очень плохо.

– Плохо. Угу. Понятно.

Джастин уже привык быть свидетелем взаимопонимания между Инхой и Дунканом, столь тесного, что оно отрезало их от прочего мира. Казалось, лишь эти двое знают текст некоей сложной песни, которую исполняют дуэтом, и Джастин, даже если выучит слова, все равно вступит не вовремя.

– Вообще-то коррупция весьма удобна, – однажды заявил Дункан, когда они ехали на побережье. – В смысле, она подходит нашему азиатскому характеру. Европейцам коррупция нехороша не потому что у них строже законы, просто что-то в их природе мешает им ее принять. Они более… хм, как сказать-то… закостенелые, что ли. Не столь податливые. Понимаешь меня? Принципиальность или честность не имеют к этому никакого отношения. Тут дело в этакой гибкости, стремлении не плевать против ветра. Я, конечно, никого не оправдываю и не одобряю, но надо признать – это черта нашего характера.

– Пожалуй, я с тобой соглашусь, – сказала Инхой, рассеянно перебирая его пряди. Джастин, сидевший за рулем, в зеркало заднего вида посматривал на пару, которая, откинувшись на сиденье, подставила лица ветерку, залетавшему через приспущенные стекла. – Это что-то вроде пристрастия китайцев к азартным играм – порока, от которого нам никак не избавиться. Но в том есть своя прелесть – по-моему, весьма поэтично презирать себя за разрушительную слабость и вместе с тем сознавать, что она неотъемлемая часть твоей натуры. Как ты считаешь, Джастин? Эй! Ты там не уснул?

– Э-э… я согласен, – кивнул Джастин.

Он промолчал, когда пара устроилась сзади, хотя пустое переднее сиденье превращало его в шофера. Но что толку возражать против столь нерушимой сплоченности? Поглядывая в зеркало на склоненные друг к другу головы, непроницаемо темные очки, Джастин себя чувствовал стариком. Всего на шесть лет старше Инхой и Дункана, он уже занимал руководящую должность, и жизнь его была отлита в матрицу, которую никогда не изменить. «Они-то еще по ту сторону изгороди, отделяющей безмятежную юность от взрослости», – думал Джастин, завидуя тому, что их жизнь до самой старости будет яркой и полной перемен.

Лишь однажды ему удалось рассмешить Инхой, да и то случайно. Он только что вернулся из дальней поездки на восточное побережье, где инспектировал одно из последних семейных предприятий – возведение на окраине Кота-Бару большого жилищного комплекса для народившегося среднего класса, желавшего покинуть свои хлипкие строения из досок и цемента и поселиться на красивых опрятных улицах в одноэтажных кирпичных домах, обнесенных сетчатыми изгородями. Не особо продуктивная, поездка была утомительной, но необходимой. Требовалось подмазать некоторых склонных к несговорчивости чиновников и установить с ними дружеские отношения. Вместе с сопровождавшим его Шестым дядей Джастин устраивал званые ужины, тактично преподносил дорогие подарки и пустился в обратный путь, занявший целый день. Дома на ступенях веранды он застал Инхой, которая что-то чертила на расстеленном перед ней большом листе бумаги.

– Прикидываю планировку своего кафе, – сказала она. – Не знаю, выгорит ли эта затея, но было бы здорово. Дункан получит приют для своих литературных собраний, а я стану печь пирожные. Можешь представить меня в образе кондитера? Вот уж все обалдеют, но идея мне нравится.

– А что у тебя с деловыми планами? – спросил Джастин. На его взгляд, она понятия не имела о простейших механизмах бизнеса и никак не годилась на роль предпринимательницы. Интеллектуалка Инхой обитала в мире книг и ничего не смыслила в оказании платных услуг. В момент прогорит.

– Это уж как-нибудь утрясется. Если есть желание, говорит Дункан, дуй до горы. Бизнес фундаментально прост, если все разложить по полочкам. Как только его расчленишь, становится ясно, что он не требует философских усилий. Потому-то среди предпринимателей нет истинных гениев.

– Понятно.

– Как там Келантан? Красота?

– Да, – кивнул Джастин. Инхой не спускала с него распахнутого взгляда, ожидая подробностей, и он повторил: – Красота.

Джастин мысленно перебирал события поездки, но все его впечатления сводились к огромной стройке дешевых домов-коробок и пустопорожним разговорам с чиновниками о еде и рыбалке. Внезапно для себя он сказал:

– Замшелая. – Он сам не знал, откуда взялось это слово и вправду ли Келантан показался ему замшелым, но был рад, что нашлось хоть какое-то определение.

Губы Инхой разъехались в улыбке, она засмеялась.

– Замшелая красота! Мне нравится. Превосходно! Видимо, поэтический ген проник-таки в вашу семью.

С тех пор Инхой, рассказывая о своих путешествиях, непременно вставляла в описание «замшелую красоту» и при этом подмигивала Джастину. Иногда она даже делала ссылку на его авторство: «Как говорит Джастин, замшелая красота». Инхой и Дункан использовали это выражение и для характеристики людей, в частности, гламурных дам, трофейных жен столичных богачей: «Вон пошла еще одна замшелая красота». Одно время Джастину казалось, что Инхой наконец-то впустила его в свою жизнь. Он понимал, что удостоился места на отшибе ее мира, но не роптал, довольствуясь и этим.

Примерно тогда же он занимался «Новым Кэтэем»[67], первым и самым известным из дюжины с лишним кинотеатров, в двадцатых и тридцатых годах возведенных в Куала-Лумпуре. В строительный бум восьмидесятых годов почти все они были снесены, однако «Новый Кэтэй» устоял, хотя в трещинах кладки под стрехой проросли фиговые деревца, во многих местах осыпалась украшавшая фасад лепнина в виде витых листьев, а красивые колонны, пострадавшие от дырявых водосточных труб, покрылись темным мхом. Некогда здание купалось в солнечных лучах, теперь же вечно пребывало в тени, со всех сторон закрытое офисными высотками.

Однако, несмотря на разруху, кинотеатр ежедневно крутил фильмы, словно отказываясь принять происходящие перемены. Разумеется, посещаемость резко упала: когда одним пятничным вечером Джастин зашел в кинотеатр, чтобы лично оценить скверность его состояния, в зале он обнаружил лишь единственного зрителя – старика-индуса, крепко спавшего, несмотря на грохочущую музыку индийского фильма. Минут пятнадцать Джастин смотрел на мечущееся по экрану многоцветье, затем вышел на улицу. Офисные клерки в отглаженных серых брюках и белых рубашках спешили к ужину, радостно предвкушая выходные, ребятня в школьной форме уже послонялась по торговым центрам и теперь бежала к автобусам, чтобы ехать домой. «Новый Кэтэй» никого не интересовал.

Но так было не всегда. Джастин и сейчас помнил, как раз в месяц родители баловали его и Дункана киносеансом – воскресный выход всей семьей был редкостным событием. Вплоть до конца семидесятых в кинотеатре крутили самые свежие ленты, хотя в городе уже открылись большие современные кинозалы. Именно в «Новом Кэтэе» Джастин смотрел обновленную версию «Кинг-Конга» и, если не изменяет память, «Звездные войны», а также бесчисленную китайскую классику, снятую в великих традициях «Студии братьев Шао»[68]. Однако главным было не собственно кино, а тот факт, что с газетным кульком жареного арахиса в одной руке и бутылкой «Фанты» в другой он сидел в центре первого ряда подле родителей, которые безмолвно смотрели на экран, точно юные влюбленные. Помнилось ощущение сплоченности, далекой от ежедневных семейных свар. После сеанса старик-индус одаривал его пакетом рамбутанов из своего сада. Почти обыденная жизнь. Эти вечера создавали иллюзию стабильности и упорядоченности. Конечно, довольно скоро Джастин понял, что подобные совместные вылазки представляют собой короткий отдых от несчастья, затаившегося в недрах семейного существования, но участвовал в притворстве и благодарно принимал не любимые им рамбутаны, поскольку они входили в ритуал нормальной жизни.

Семья приобрела кинотеатр в конце сороковых годов, когда послевоенная усталость еще не сменилась уже маячившей лихорадкой независимости. В войну собственник здания сбежал в Таиланд и больше не вернулся. Наверное, только дед Джастина, один из немногих, кто в военное лихолетье не просто сохранил, но даже, как шептали злые языки, приумножил свои капиталы, располагал средствами для подобной покупки. Здание подлатали и подкрасили, продавленные кресла заменили на новые в виниловой обивке, выписанные из Америки, и десяток лет, с середины пятидесятых годов вплоть до рождения Джастина, кинотеатр переживал свою вторую золотую пору, ежевечерне зал был полон желающими с комфортом посмотреть цветное кино. Но ко времени, когда Джастин подрос для участия в семейных культпоходах, звездный час «Нового Кэтэя» уже миновал, а в восьмидесятые и девяностые огромные многозальные кинотеатры торговых центров ускорили его закат.

– Нельзя руководствоваться сентиментальными чувствами, – сказал отец на семейном совете, созванном для решения судьбы кинотеатра.

– Полностью согласен, – поддержал его Шестой дядя. – С 1971 года киношка не принесла ни сэня[69] дохода. Кроме шуток, ни единого, мать его, сэня. Мы слишком долго ее субсидируем. И ради чего?

– Ради исторического наследия, – вмешался Джастин. – И традиции. Кинотеатр давно связан с нашей семьей.

– Традиция, блин! – усмехнулся Шестой дядя. – Кому на хрен нужна эта твоя история?

– Тише, тише, – сказал отец. – Ты прав, сынок, здание представляет собой культурную ценность. Однако взглянем фактам в лицо: оно расположено в самом сердце столицы. Если на плане пометить центр города, он придется точно на место кинотеатра. Это самый дорогой земельный участок во всей стране.

– И что? Разве мы так уж нуждаемся в деньгах? И потом, кто его купит?

Отец переглянулся с Шестым дядей, и это безмолвное общение не ускользнуло от Джастина, он понял, что услышит нечто важное.

– Прими во внимание один аспект, – спокойно продолжил отец. – Наверное, собственно здание никого не заинтересует, сейчас повсюду современные кинотеатры. Но цена земли баснословна, а строение всегда можно снести.

– Вот я и спрашиваю: мы что, настолько нуждаемся в деньгах?

– В центре города это последний участок без элитной застройки. Но рано или поздно к тому придет. А что, если власти издадут постановление о принудительной продаже? Вспомни, месяц назад они провернули подобное с нашим земельным участком в районе Пуду, не дав за него настоящую цену. Лучше предпринять шаги, пока мы контролируем ситуацию.

– Но это одно из последних исторических зданий. Никто не посмеет его снести ради еще одной административной конторы.

Шестой дядя фыркнул.

– И как быть с работниками, отдавшими кинотеатру сорок лет жизни? – не унимался Джастин. – Старик-индус по-прежнему там, для него это уже дом.

– Господи ты боже мой! – взвился Шестой дядя. – Мы не благотворительное общество, черт возьми!

– Кроме того… – начал Джастин, но смолк, поняв, что решение уже принято.

– Мы считаем, ты должен взять дело под свой контроль. У нас уже есть парочка потенциальных покупателей, но мы также подумываем о застройке своими силами. Изучи все возможные варианты.

Шестой дядя посмотрел на племянника, сгорбившегося в кресле.

– Он не справится, да и не хочет этим заниматься. Видимо, задача ему не по силам.

– В двадцать шесть лет он уже не ребенок, – сказал отец. – Давно пора брать на себя ответственность в важных вопросах.

Странно, что они говорят обо мне в третьем лице, как будто меня здесь нет, подумал Джастин.

Но самое-то ужасное – он не представлял, как поведать Инхой о планах семьи, при одной мысли об этом накатывала тошнота. По совместительству Инхой работала в благотворительном обществе «Друзья старого Куала-Лумпура», боровшегося за сохранение немногих уцелевших исторических зданий – некогда великолепных особняков в колониальном стиле и красивых китайских домов-лавок, которые шли под бульдозер, расчищавший место для офисных башен (в оценке Инхой, «позорных елдаков»). Джастин несколько раз присутствовал на собраниях активистов общества, клеймивших поколение своих родителей «безмозглыми вандалами», которые, лишая потомков их законного наследия, в полной мере заслуживают тюремного срока за подобное злодеяние. Джастин казнился своей виноватостью соучастника преступлений, словно и сам был из старшего поколения, плоть от плоти бездушной системы, сметавшей все, что стояло на ее пути.

– Но тут вопрос практичности, – как-то раз отважился он сказать. – Старые здания непригодны для жилья, их трудно содержать в надлежащем состоянии.

Инхой закатила глаза и ответила:

– Ты просто ничего не понимаешь.

Но Джастин понимал, и понимал прекрасно, в каком положении оказался. Недели две после семейного совета он избегал Инхой, боясь, что на лице его проступят знаки криминальных замыслов против культуры. Теперь по возвращении домой он не задерживался в гостиной, чтобы, открыв банку колы, переброситься парой фраз с Инхой и братом, возлежащими на софе, но сразу поднимался к себе. Джастин решил ничего не рассказывать, пусть Инхой узнает обо всем слишком поздно, когда бульдозеры уже сделают свое дело. И тогда он свалит вину на отца, семью, правительство, да на кого угодно. В произошедшем он будет виноват не больше всей этой треклятой страны.

Однажды, возвращаясь из гольф-клуба в поселке Таман Тун, где сыграл партию с перспективными деловыми партнерами, возле ресторана, угощавшего наси кандаром, Джастин случайно встретил Инхой – вместе с Дунканом она присматривала помещение для собственного предприятия. Напористость ее внушила Джастину легкую тревогу.

– Что, дел невпроворот? – спросила Инхой, потягивая холодный розовый сироп.

– Да вроде как.

– Ох, мне бы такую должность, на которой игра в гольф считается работой.

Джастин пожал плечами.

– Или ты, может, навещал могилы предков? – продолжила Инхой. – Поведай, не тяжко ли платить дань уважения на земле, проданной под поле для гольфа?

– Не знаю. В то время я был мальчишкой и ничем таким не занимался.

– Наверное, нелегко продавать семейные угодья госкомпаниям. Однако вы, конечно, внакладе не остались.

Подали еду. Джастин был голоден, но теперь весь взмок, у него пропал аппетит, и порция наси кандара показалась чересчур большой.

– Объясни, как с этим управиться? Я говорю о чувствах, когда продаешь нечто, принадлежавшее поколениям твоей семьи. В душе что-нибудь шевельнется? Или миллиардная выручка все компенсирует? Когда проходишь мимо торгового центра, в котором разместилась всякая хрень быстрого питания, ты думаешь о том, что когда-то здесь было первое заведение твоего деда? Или все твои мысли только о биг-маке?

– Кто-нибудь еще хочет соевый напиток? – спросил Дункан, высматривая официанта.

Джастин помотал головой:

– Не знаю, я не занимаюсь продажами.

– Вранье! – вспыхнула Инхой. День был жаркий, лицо ее лоснилось от пота. – Ты охеренно лживый гад. Сидишь тут и врешь нам, будто ничего не знаешь. Тусуясь с моими друзьями, ты стонешь: ах, ужасно, все эти бездумные стройки никому не нужны, все это одна показуха для Запада, какие мы богатые и современные, нам надо сберечь свою душу! А потом все срезаешь под корень. Знаешь что? Шел бы ты лесом!

– Чего ты вызверилась? Чего так на меня набросилась? Успокойся.

– «Чего ты вызверилась?» – передразнила Инхой. – То есть ты знать не знаешь о судьбе «Нового Кэтэя»? Не знаешь, что его снесут, а землю продадут тому, кто больше заплатит? Прекрасный участок в завидном месте, да? Жалко, там первое в столице здание в стиле ар-деко, ну да ничего, снесем. Ты просто бессовестная сволочь.

– Информация держалась в секрете, – тихо сказал Джастин и огляделся – не слышит ли их кто-нибудь. – Как ты узнала?

– К счастью, в вашей семье не все такие бессердечные скоты. – Инхой взяла руку Дункана и нежно ее пожала. Дункан не отрывал глаз от тарелки, избегая взгляда брата. – Джастин, этого нельзя допустить. Неужели ты не чувствуешь себя в ответе перед историей… друзьями… нами…

– Отец… семья… они так решили. Это мой долг. Я им нужен.

Инхой помолчала. Она подняла взгляд, словно выискивая нужный ответ среди сонма слов, плавающих в воздухе, потом сказала:

– Когда же ты станешь самим собой и заживешь своей жизнью? Когда ты освободишься?

Не глядя на Джастина, пара вышла из ресторана, оставив еду нетронутой. Джастин уставился в свою тарелку, тоже полную. Две мухи, усевшиеся на цыпленка в соусе самбал[70] с рисовым гарниром, были словно пятнышки копоти. В голове звучали слова Инхой: когда же ты станешь самим собой и заживешь своей жизнью? Когда ты освободишься? Джастин попросил упаковать еду навынос, но, идя к машине, подумал, что рис, пропитавшийся соусом, превратится в противную кашу. На жаре все вмиг испортится. Он выкинул пакет в сточную канаву и уехал.

Случай из практики: человеческие отношения

Место действия – фирменный магазин итальянской одежды «Боттега Венета» в торговом центре «Золотой орел», что на Шаньси Бэй Лу. Я обрисую ситуацию, а вам надо выбрать ее лучшее разрешение – это станет маленькой проверкой, насколько хорошо усвоен пройденный материал.

Итак, два персонажа – мужчина и женщина, у них свидание, они слоняются по магазинам, убивая время до ужина. Со стороны выглядят типичной парой, какую часто встретишь в шанхайских дорогих заведениях. Он старше ее, возможно, иностранец, явно богатый; на нем рубашка поло, ладные брюки и мокасины с бахромой. Ей двадцать с небольшим, стройная, смешливая. Временами ведет себя как девчонка и ею выглядит, временами смотрится опытной жесткой дамой. Взгляд ее то влажен и ласков, то холоден и тверд, как у престарелой тетушки, много чего повидавшей.

Пара останавливается перед витриной с дамскими сумками, пестрым кожаным многоцветьем. Мужчина не знает, куда девать руки, кажется, он готов приобнять свою спутницу, но нет – прячет руки за спину, потом сует в карманы брюк. Он как будто слегка нервничает. Может, они вовсе не пара? Что-то в них не так. Какие же у них отношения?

Во всю мощь работающий кондиционер холодит кожу, голые руки девушки покрываются мурашками. Она кутается в шаль насыщенного красного цвета под стать ее туфлям. Шаль ей к лицу. Девушка отпускает шутку, кокетливо смеется и, поглядывая на мужчину, легко касается его плеча. Что это, приглашение к большей близости? Однако его руки по-прежнему в карманах. Девушка опять смеется, но теперь этот задорный смех, простецкий и чуть хрипловатый, слегка не вяжется с ее изящной наружностью. Мужчина кивает и наконец-то кладет руку ей на плечи. Девушка кутается в шаль плотнее, будто совсем озябла. Обратите внимание на шаль, которая слишком уж блестит под ярким светом. Возможно, девушка опасается догадки своего спутника, что шаль отнюдь не из чистого кашемира, но из смеси нейлона с прочей синтетикой – за двадцать юаней такую купишь у входа на станцию метро.

Девушка показывает на алую сумку в витрине, в ряду изделий схожего оттенка и той же модели. Очевидно, красный – ее любимый цвет. Она смотрит на своего спутника, который улыбается и качает головой, как будто услышал нечто смешное.

Как поступит она: а) Повиснет на нем, нежно прошепчет что-то ему на ухо, в обольстительной девичьей манере надует губы (точно фа дя[71], сказали бы шанхайские любовники), а потом увлечет его в магазин, где получит желанную сумку. (В наши дни в Китае сплошной бартер, даже в отношениях, так что он наверняка к такому привык.)

б) Дождется предложения преподнести ей в подарок роскошную вещь и ответит отказом, пояснив, что у нее свои принципы, она успешная женщина, и не нужно баловать ее подарками, как молоденьких девчонок, готовых пойти на содержание к богатому мужчине.

в) Выйдет на улицу, где даже в той части города приезжие торговцы из провинции Синьцзян и других окраин Китая с тележек продают вишню, в надежде, что смена декораций подтолкнет спутника на проявление близости, поскольку она нуждается в истинной теплоте.

Как поступит он:

а) Будет бесстрастно смотреть на витрину, радуясь, что ослепительная художественность изделий дает повод для разговора, отвлекающего от его скупости, и беспрестанно размышляя: чего ей от меня надо? Я и впрямь ей нравлюсь?

б) Будет мил, но отстранен, ограничив физический контакт редким дружеским прикосновением к ее руке или плечу, которое можно истолковать лишь как чисто платоническое, – покуда не убедится, что он интересен не только своей возможностью обеспечить ей шикарную жизнь.

в) Сделает вывод, что перед ним избалованная женщина, требующая к себе особого подхода и потакания всем ее желаниям, хотя и заподозрит, что его дурачат, ибо она невероятно очаровательна и весела, он же далеко не молод и давно уже одинок. Даже слишком давно. В конце концов, все ведь говорят, что женщины в Шанхае сложные, им трудно угодить. Все знают, что они – цуо[72].

19

箭在弦上

Обратной дороги нет

– Ухуууууу! – в микрофон кричит Гари. – Как здорово, что вы пришли, спасибо! – Наигранную экзальтацию он легко включает по своему желанию, все это почти как в старые деньки.

Старые деньки. Так он называет жизнь, которую вел всего семь месяцев назад, словно ее события происходили давным-давно. В нынешнем существовании Гари время течет быстро, и Китай умудряется еще больше его ускорить вкупе с процессом старения. Всякий раз, глядя в зеркало, Гари подмечает, как сильно постарел за последние месяцы. И дело даже не в загазованности города, или бессонных ночах в интернете, или диете из лапши быстрого приготовления, не они причина его потрепанного вида, он и впрямь очень быстро стареет. После долгого безразличия к течению лет он вдруг понимает, как много надо сделать в жизни и как мало времени на это отпущено. Каждую секунду, проведенную на сцене, он считает потраченной впустую.

Очередная неделя, очередной торговый центр; до нелепости крохотные сцены, на которых теперь он выступает, возведены к открытию новых магазинов, расплодившихся в окрестностях Шанхая. В ответ на ворчанье Гари его агент справедливо заметил, что это какая-никакая работа, которая хоть медленно, но способствует восстановлению его карьеры. Пой себе, делай то, в чем ты хорош, и все вернется на круги своя.

Беда в том, что Гари понимает: этого не произойдет, ничто никуда не вернется. Он чувствует, что его время прошло. Когда он бросает клич зрителям: «Ну, подпевайте! Вы же знаете слова!» – никто не поет. В прежние времена достаточно было развернуть микрофон к публике, как все подхватывали песню. Стоило крикнуть: «Вскинем руки и хлопаем!» – как тридцать тысяч ладоней приходили в согласованное движение, и он себя чувствовал кукловодом, у которого марионетки исполнят любую его прихоть. Теперь же им никто не интересуется, даже бульварная пресса, ей лень зубоскалить над его позорными выступлениями в торговых центрах. Привлекателен был его крах, а вот заурядность – ничуть. Лишь сенсация имеет право существовать на страницах современной жизни, для обычности там места нет.

Но все это неважно. Гари уже решил, что прежняя жизнь окончена, с ней нужно проститься. Ради заработка он продолжает унизительные халтуры, но, ободренный своей интернет-подругой Фиби, теперь вновь сочиняет песни, надеясь выпустить альбом. Неясно, кто станет продюсировать и продвигать его, в прошлом подобные скучные мелочи его не касались. Но это несущественно, Фиби не устает повторять: если понадобится, сами будем продавать с тележки самодельные компакт-диски, стоя на углу Нанкин Лу и Цзяннин Лу, или с лотка на Ципу Лу. Она лично приглядит за тем, чтобы его музыка имела успех!

Вот так Фиби окрыляет его всякий раз, как он падает духом. Она убеждает его, что даже без поддержки звукозаписывающей фирмы и студийного оборудования он способен создать прекрасные мелодии. Фиби верит в него, хотя никогда не слышала его песен, и благодаря ее непоколебимому оптимизму Гари себя чувствует непобедимым. Ему не нужны подпевка и оркестранты, песни нового альбома он исполнит соло под аккомпанемент пианино или гитары.

Разумеется, Фиби не знает о переменах в его судьбе. Она считает Гари молодым неимущим музыкантом, который пытается выпустить свой первый альбом. Недавно в минуту слабости он написал:

Ничего не выйдет, одному не справиться. У других исполнителей есть барабанщики, басисты, клавишники, известные продюсеры, а я сам по себе.

Придет время, братец, и все это у тебя будет.

Нет, не будет никогда.

А чего ты вообще хочешь? Стать как все эти тупые поп-звезды, выставляющие себя дураками?

Наверное, нет.

Их карьеры рушатся, они исчезают бесследно, вообще-то всем на них плевать.

Я знаю.

А вот ты до самой старости будешь сочинять и исполнять свои прекрасные песни, и я буду их слушать. Ха-ха!

Ха-ха.

Фиби и впрямь ободряет его, когда он впадает в уныние (что нынче случается гораздо реже). Она многим делится с ним, ничуть не таясь, и зачастую его охватывает стыд, что до сих пор он не открыл ей всей правды о себе. На днях они говорили о том, какая музыка им ближе, какие певцы воодушевляют их в трудные минуты жизни. Оказалось, обоим нравятся старые китайские песни о любви, которые в детстве им пели матери и которые утешают их в приступах тоски по дому. Гари поведал, что очарован джазом, но Фиби не понимает эту музыку. Потом она призналась, что любит поп-музыку, хоть многие певцы довольно гадки в личной жизни. Но это не имеет значения, поскольку некоторые их песни вправду поднимают настроение и помогают, когда что-нибудь не ладится в работе. Фиби перечислила своих любимцев: А-Мэй, Чан Чэнь-Юэ, Джолин Цай. А вот Джей Чоу[73], на ее взгляд, грубоват, она предпочитает Ван Лихома[74], тот хорош и участвовал в «Китайском идоле»[75]. Кое-какие песни группы «Фаренгейт»[76] тоже неплохи, хотя вокалисты просто симпатичные мальчики. То же самое можно сказать о группе «Топ комбайн» и победительнице последнего вокального конкурса «Супердевочка».

Помолчав, Фиби написала:

Смешно, но я должна сознаться…

В чем?

Одно время я обожаааала Гари!

От этих слов в нем на мгновенье вспыхнул фейерверк чувств – восторга и горечи, опаски и радости.

А Фиби продолжила:

Когда работала в Гуанчжоу, я повесила его портрет над своей кроватью. Помнишь рекламу молочного порошка? Эту страницу я выдрала из журнала и по вечерам на нее смотрела. Его называют извращенцем, но мне он кажется хорошим. Можно сказать, я с ним спала каждую ночь. Ха-ха!

Ха-ха.

После этой переписки Гари понял, что должен ей признаться. Вот потому он так взволнован и со столь радостным нетерпением смотрит в будущее, готовый к новой музыкальной жизни и к тому, чтобы явить себя, поделившись с Фиби всеми своими переживаниями. Гари взбудоражен мыслью о том, что откроется перед другим человеком. Он уже начал прикидывать, когда и как это сделает. Скоро, думает он, совсем скоро. Доказательством, что он тот, за кого себя выдает, станет фотография – не какая-нибудь молочная реклама, которую раздобыть нетрудно, но глубоко личный снимок.

Гари так возбужден предстоящим восхитительным моментом откровения и близости, что не может уснуть. Он представляет себе отклик Фиби – почти наверняка ее накроет буря эмоций (она всегда выражает свои чувства открыто) и охватит бьющая через край радость, что именно ей оказано такое доверие. Но потом возобладают ее обычные практичность и благоразумие и она скажет, что Гари, несмотря на его потрясающее прошлое, должен сосредоточиться на своем новом деле – сочинении песен. Его признание ничего не изменит в их отношениях. Не Фиби, а сам он предложит встретиться в реале. Она станет отнекиваться, но не потому что застенчива и боязлива, просто не захочет выглядеть той, кому невтерпеж сойтись ближе с какой-никакой знаменитостью. Фиби его не осудит, но и на шею ему не бросится. Она человек цельный. Когда же встреча наконец состоится, у обоих возникнет такое чувство, будто они знакомы сто лет. Вместе встанут за уличный прилавок, торгуя компакт-дисками. И будут счастливы.

Сегодня он выступает в ТЦ «Макс-Молл», что в районе Мейлон-таун, на площадке женского караоке-бара «Аманда». Агент счел, что неплохо бы наладить связь с ядром поклонниц Гари, всегда состоявшим из девочек-подростков и девушек. Но, похоже, эта публика скучает, и, если приглядеться, в глазах девчонок сквозит жалость. Не так давно, в старые деньки, Гари сам жалел и презирал своих зрителей, теперь же они поменялись местами. Нынче эстрадный мир заполонили миловидные парнишки, неотличимые от худосочных юнцов с дикими прическами, что подвизаются на конкурсах талантов. Гари больше не интересен девушкам, они ушли дальше. Он уже понял, как обстоит дело в Китае: на миг остановишься – и тебе конец. Никто тебя и не вспомнит, люди забывают охотно.

Гари поет свой обычный репертуар на халтурах – заводные веселые песенки, с которых начинал карьеру. Прошлым вечером он написал Фиби, что ненавидит свою нынешнюю работу, из-за которой себя чувствует вымазанным грязью стариком. Она ответила:

Все мы неизбежно пачкаемся, пока ждем начала подлинной жизни.

Гари держит в уме эту фразу, приступая к танцу, сопровождающему припев: скачок вперед, повилять бедрами, скачок назад, взмахи согнутыми в локтях руками, точно крылышками. Прежде на концертах весь зал тотчас подхватывал песню и пускался в пляс. Теперь же только он, двадцатишестилетний мужик, исполняет «Танец утят», выпевая: «Хочу держать твою ру-уку-уу…» В голове не укладывается, что почти десять лет своей жизни он потратил на подобного рода песенки. Стыд и позор.

Ну хотя бы есть кому рассказать о своем унижении. Фиби посмеется, сострит, и ему полегчает. Пока что он ей не открылся, но делится своими переживаниями. Это очень приятно, с ней легко говорить о событиях своей жизни. Недавно они обменялись рассказами о своих поездках и набросали список стран, в которых хотели бы побывать. Он не скрыл, что много поездил по Китаю и Азии вообще, но из-за плотного рабочего графика мало что видел. Прошлой ночью Фиби, уже прощаясь, вдруг обмолвилась: «Буду засыпать с мечтою о Париже», и ему захотелось поведать о том единственном случае, когда он путешествовал сам по себе и как это было здорово. Нынче вечером он непременно об этом расскажет. В Лондоне снимали видеоклип, потом в студии сводили фонограмму. По окончании работы он должен был вернуться в Тайбэй, но взял и купил дешевый билет до Ибицы, о которой прочел в журнале, летя на съемки. На острове он пробыл всего два дня, но между ними была долгая ночь, которую он провел в прибрежном клубе на открытом воздухе в компании сотен прекрасных юношей и девушек со всего света. Он как будто растворился в грохоте музыки, тяжелый ритм заполнил его целиком, лишь на задворках сознания, сопротивляясь басам, пульсировал голосок клавишных. Однообразная музыка завораживала своей неизменностью, заставляя сердце биться с ней в унисон, вытесняя все мысли и чувства. Он танцевал, не отдавая себе отчета в своих движениях и не заботясь о том, как это выглядит. Он просто был как все и чувствовал липкий жар чужого тела, когда легко и ласково его касалась чья-то случайная рука. На рассвете парни с обнаженными торсами и девушки в темных очках и ковбойских шляпах, наконец-то угомонившись, пошли отдыхать, а он уселся на камень у самой кромки воды и смотрел, как волны нежно лижут песок. Доведется ли еще изведать такую свободу, думал он и, задаваясь этим вопросом, уже знал ответ: покуда продолжается его карьера – нет. Он достал телефон и, отставив руку, сфотографировал себя на фоне густо-янтарного рассветного неба.

Нынче вечером, когда он наконец откроет правду о себе, этот снимок отправится к Фиби.

Вернувшись с халтуры, Гари долго принимает душ (теперь даже после короткого концерта он себя чувствует выпачканным), потом готовится к вечернему разговору. Убирает разбросанные по комнате упаковки лапши быстрого приготовления и коробки из-под еды навынос, протирает запылившуюся мебель. Бросает взгляд на ноутбук – десять вечера, скоро Фиби выйдет в Сеть. Смотрится в зеркало, аккуратно расчесывает волосы. Вот дурь-то, думает он, мы же не видим друг друга. Но отчего-то кажется важным, чтобы нынче все было в идеальном порядке.

10:15, она еще не в Сети. Гари берет гитару, наигрывает кое-что из своих недавних сочинений, тихонько напевает, но мысли его о другом – о том, что сегодня он выйдет из тени и поделится хорошими новостями. Только нужно ее подготовить, нельзя огорошить признанием сразу. Начнет он с того, что появилась грандиозная возможность в корне изменить свою жизнь. «Помнишь, на выступлении в ресторане «Острое жаркое “Красный петух”» отказала аппаратура и мне пришлось петь без аккомпанемента? Среди публики случайно оказался (выгуливал свою бабушку) владелец модернистского клуба, в котором играют джаз и фолк. Его тронула печаль, которую он расслышал в моем голосе. После пары телефонных звонков человек этот предложил выступить в его клубе со спокойной программой под акустическую гитару. Заведение в районе Хункоу маленькое, всего на тридцать мест, публика – студенты, художники, писатели, никакого гламура. Черт возьми, это же прекрасный шанс опробовать новые песни, написанные с твоей подачи! Здорово, а?»

10:40, она не в Сети. Говорила, завал на работе. Наверное, задерживается в салоне.

Он откладывает гитару и, про себя напевая мелодию, шлифует сочиненный им текст. Меняет порядок слов, убирает лишнее, ищет эпитеты выразительнее. Текст положен на мотив китайской народной песни, которая нравится Фиби и которую часто пела его мать; раньше песня не вызывала в нем особых чувств, но теперь, растроганный этой случайной связью с прошлым, он увидел в ней добрый знак счастливых перемен и потому взялся за ее переделку. Когда они с Фиби дорастут до общения по Скайпу или видеомессенджеру, он наиграет ей эту мелодию и посмотрит, сколько времени понадобится подруге, чтобы ее узнать. Вот будет забавно! В его аранжировке начало песни более плавное и современное, Фиби, конечно, не сразу догадается, что это за песня, а когда поймет, страшно удивится.

11:30, ее нет. Видимо, после работы зашла вместе с подругами в кафе. Кажется, она что-то говорила, а он забыл.

Гари смотрит на улицу. В доме напротив почти все окна темны, лишь кое-где еще горят яркие люстры либо виден только призрачный отсвет телеэкрана на стеклах. В квартирах никакого движения, дети давно в постелях, взрослые уже спели караоке, полистали журналы и теперь дремлют перед телевизором. Вдруг наваливается жуткая усталость, Гари борется с искушением улечься на диван, обитый кожзаменителем. Раньше сценическое возбуждение, еще долго не гаснущее после большого концерта, не давало уснуть. Теперь же, отработав халтуру, он хочет одного – пообщаться с Фиби, но ее нет в Сети, и он чувствует себя сдувшимся, опустошенным.

Когда Гари просыпается, на часах без пяти шесть. Светлеет небо, слышно, как город готовится к старту в новый день. Гари смотрит на ноутбук – может, Фиби появлялась в Сети, пока он дрых?

Вечером история повторяется. И следующим вечером. Он ждет всю ночь, но Фиби не выходит в Сеть.

20

居安思危

Даже в мирное время будь готов к опасности

Собеседование прошло неожиданно быстро. Оказалось, Инхой и сотрудница банка, сингапурка года на два ее моложе, – университетские однокашницы (они припомнили, что вроде бы встречались на ежемесячных заседаниях Ассоциации малайзийских и сингапурских студентов). После выпуска девушка вернулась в Сингапур, несколько лет служила в местном банке, а около года назад ее перевели в Шанхай.

– Это уже солидный срок, – заметила Инхой. – Некоторые не выдерживают больше двух месяцев. Как вам тут?

– Нормально. Неплохо. Чуть напряжно.

Скромный макияж и профессиональная улыбка банкирши не сумели скрыть ее легкую помятость от недосыпа и знакомую гримасу – смесь беспокойства и взволнованного ожидания, – свойственную тем, кто лишь недавно приехал в Шанхай в поисках того, что пока и сам не может облечь в слова, – денег, положения или, господи помилуй, любви, но город вовсе не собирался преподносить на блюдечке что бы то ни было. Он как будто дразнил обещанием, желая проверить, на что ты способен ради достижения цели и как долго готов ждать. И пока твои желания не приноровятся к его условиям, ты останешься на обочине, ибо Шанхай, несмотря на вполне доступные рестораны, магазины, художественные галереи и твое ощущение собственной необузданной мощи, всегда на пару шагов впереди тебя, хоть развяжи пупок. Толпы народа, уличное движение, непостижимый диалект, мутные дожди с остатками песчаных бурь из пустыни Гоби, что всякий март пачкают одежду, – город издевается над тобой, проверяет на прочность, использует тебя. Ты приехал в Шанхай, намереваясь сделать его инструментом осуществления своих желаний, и далеко не сразу понимаешь, что это он попользовался тобой и умчался вдаль, предлагая поиграть в догонялки.

– Не тревожьтесь, – сказала Инхой. – В конце концов привыкнете.

Прилежно изучив бумаги, банкирша кое-что перепроверила, обратившись к коллегам. Инхой приступила к заготовленной речи; сотрудница, листая досье, только рассеянно кивала, будто все слова лишь подтверждали им обеим прекрасно известное: властное руководство, кристально чистая бухгалтерия, отсутствие слабых мест, выдающих некомпетентность.

– Не могли бы вы чуть подробнее рассказать о целях, побудивших вас обратиться за кредитом? Мы полагали, речь пойдет о расширении существующей бизнес-модели и движении тем же курсом, но представленный вами проект совершенно иного рода. – Банкирша перебирала листы в папке, которую Инхой получила от Уолтера.

– Проект дает уникальную возможность совершить нечто воистину замечательное. Пожалуй, случай беспрецедентный. – Инхой начала пересказывать содержание бумаг, в которых описывалась впечатляющая история здания, расположенного в центре города, его перспективы и так далее.

– Кто ваш партнер в этом проекте? – перебила сотрудница.

Инхой вытаращилась на нее, хоть понимала, что это невежливо, однако не сумела справиться с собой. Она была готова к вопросам каверзным, но не глупым.

– Об этом сказано в бумагах, что у вас в руках.

Банкирша молча ждала ответа.

– Как следует из документов, идея принадлежит предпринимателю Уолтеру Чао. – Инхой всеми силами старалась избежать менторского тона. – Он… мой друг. Конечно, будут и другие участники, но они присоединятся позже, когда мы распланируем поэтапную реализацию проекта.

– Мы? То есть у вас личные отношения с этим господином Чао?

Инхой чуть вскинула бровь, ее уже стала раздражать неподготовленность банкирши к собеседованию.

– Разумеется, я лично знакома с Уолтером Чао. Странно, что вы о нем не слышали.

– Нет, не слышала, – бесцеремонно заявила банкирша. – Вы располагаете подтверждением его практического опыта?

Инхой сдержала вздох, напомнив себе, что ей нужна ссуда и, пока деньги не получены, следует быть максимально обаятельной.

– Сведения о нем я включила в комплект документов. Да-да, вот на той странице.

– Но это же перепечатка из Википедии.

– Я решила, этого достаточно для общего представления.

Банкирша быстро, но осторожно переворачивала страницы, будто проверяя, не пропустила ли что-нибудь.

– Извините, но у нас в банке любят определенность, отдавая предпочтение официальным докладам компаний, годовым отчетам и тому подобному. Мы не можем принимать решения на основе сведений от Гугла. Интернет, знаете ли, не слишком надежен.

Инхой надела улыбку.

– Конечно, конечно, репутация дороже, ее не купишь в Сети, – сказала она, надеясь, что реплика не выглядит чересчур заносчивой.

– Дело в том, что никто из наших сотрудников не сталкивался с Уолтером Чао. Мы очень давно работаем в этом регионе, но никаких сделок с ним не зафиксировано. У нас большая картотека, мы очень тщательно проверяем все данные.

Инхой засомневалась, стоит ли здесь брать кредит. Банкирша вдруг предстала усердной клушей, недалекой и ограниченной. Теперь Инхой вспомнила ее по университету: скучная очкастая девица, которой нечего сказать и которая вечно торчит в своей комнате, читая лишь учебники по специальности – то ли экономике, то ли менеджменту.

– Видимо, он мало известен в Китае.

Банкирша закрыла папку:

– Ладно, это неважно. Практический опыт Чао нас интересовал только в свете совокупности сделки. Основой заявки на кредит служит ваш нынешний бизнес, но не будущие проекты, и нам предстояло решить, насколько прочно наше доверие к вам как предпринимателю и как велики ваши достижения на данном этапе.

«В свете совокупности сделки, – про себя повторила Инхой. – Разве нормальный человек так изъясняется?» Она ждала окончания речи банкирши, но улыбаться сил уже не осталось.

– Должна сказать, госпожа Лэон, я в безграничном восхищении от ваших свершений в Китае. В одиночку создать такой бизнес – это и впрямь впечатляет. Скажем честно, на пути женщины много всяких препон. Даже в нашем банке… в общем, я понимаю, как вам было нелегко. У вас прекрасная репутация, ради которой пришлось, наверное, многим пожертвовать.

Инхой молчала; она поймала себя на том, что в буквальном смысле затаила дыхание, ожидая желанных слов.

– Вы запросили значительную сумму, но поскольку заем обеспечен вашими бизнес-активами, а благополучие ваших предприятий не вызывает ни малейших сомнений, мы охотно удовлетворим вашу заявку.

– Прекрасно, – кивнула Инхой. – Благодарю.

– Ваша деятельность и вы лично вызываете безмерное уважение. Честное слово.

– Спасибо.

– Я уверена, ваш новый проект увенчается успехом. – Только… – Банкирша выдержала паузу, – помните, что сейчас развелось много мошенников, охотников за легкой поживой.

– В Китае я работаю почти десять лет и хорошо осведомлена о возможных опасностях. – Тон Инхой был холоден, может, даже излишне.

– Безусловно. Просто я, как работник банка, советую проявить осторожность в отношении вашего делового партнера.

– То есть Уолтера Чао?

Улыбаясь, банкирша собрала бумаги в аккуратную стопку и посмотрела на Инхой:

– Будьте осторожны, только и всего.

Инхой ответила такой же дежурной улыбкой и собралась уходить. Они пожелали друг другу удачи в делах и личной жизни. Скоростной лифт плавно опустил Инхой к уровню улицы. В ушах еще звучал скрипучий голос банкирши. Будьте осторожны. То же самое сказали бы родители.

Вечером они с Уолтером отправились в известный им псевдоиндонезийский ресторан в парке Цзинъань, где еда была заурядная, но приятная обстановка, излюбленная парами на свиданиях вслепую, вполне годилась для тихого праздника.

– Антураж напомнит нам о родине, – сказал Уолтер.

– А хорошо ли это? – пошутила Инхой.

Когда они подходили к парку, ожил ее мобильник – за шумом машин звонок был не слышен, но телефон настойчиво вибрировал в сумке. Отвечать Инхой не стала. Сегодня она готовилась отпраздновать грандиозную веху в карьере и, возможно, поворотный пункт в личной жизни, а потому не желала заниматься делами. Однако вскоре телефон опять подал голос, из сумки посылая требовательные импульсы. Кто-то настойчиво прорывался к Инхой, и многолетняя привычка отвечать на звонки в любое время дня и ночи мешала игнорировать вызов. Рефлекс хвататься за соломинку, дабы не упустить хоть малейший шанс, и сейчас не позволил отказать взывающему телефону. Инхой махнула спутнику – мол, идите вперед, я догоню.

В трубке сильно шумело, словно звонивший угодил в жуткую бурю, однако номер местный, так что на другом конце линии не могло быть никакого разгула стихии, погода там столь же благостна. Мужской голос показался как будто знакомым и в то же время абсолютно чужим, неузнаваемым. Из-за помех, съедавших каждое второе слово, он выглядел неживым, как у робота. Инхой поняла, кто это, лишь когда абонент, прорвавшись сквозь шорохи и трески, представился: Джастин Лим.

На миг она замерла, вслушиваясь в его монотонное бормотанье. Ей стало нехорошо от того, что даже сейчас, когда Джастин, платя дань вежливости, всего лишь пытался вести светскую беседу о шанхайской жизни, она вновь почувствовала себя одинокой растерянной девочкой. Инхой больше слушала, отделываясь междометиями, и все крепче убеждалась в том, что с годами Джастин превратился в того самого унылого мужчину средних лет, облик которого был уготован ему судьбой. Одни люди меняются, другие – нет, думала Инхой, и вдруг ее кольнула жалость: она-то продвинулась, а вот он топтался на месте. Джастин казался усталым и даже слегка обеспокоенным, но все, что он говорил, ее ничуть не трогало. Голос этот был из той поры ее жизни, которая ныне благополучно пребывала в запасниках памяти, этакая малозначимая реликвия прошлого, не особо любопытная диковина в застекленной витрине музея воспоминаний, куда Инхой уже почти не заглядывала. Джастин все продолжал говорить, а она чувствовала, что, как всегда, устремлена в будущее и семимильными шагами движется вперед. Она изменилась неузнаваемо, он же остался прежним.

Инхой вежливо свернула разговор и, обещав перезвонить, дала отбой. Оба, конечно, понимали, что она не позвонит.

Инхой поспешила в ресторан, где официантка-индонезийка в кебае[77] усаживала Уолтера за удаленный столик на краю небольшого пруда в красивом обрамлении фонарей, мягко освещавших водяные лилии и камыш. С Уолтером девушка держалась как со старым знакомым и рассмеялась его шутке, подавая ему меню. Инхой она приветствовала с формальной учтивостью, укрыв ее колени накрахмаленной салфеткой.

– Похоже, вы здесь завсегдатай, – сказала Инхой.

– Вовсе нет, но так совпало, что на прошлой неделе меня обслуживала эта же официантка за этим же столиком.

Инхой тотчас представила, как напротив Уолтера сидит другая женщина моложе ее. Возникла непрошеная мысль: потому-то официантка столь понимающе и фамильярно посмеивалась, ибо Уолтер пришел с новой спутницей. Инхой сознавала, что это нелепо, однако в душу закралось подозрение.

– Знаете, иногда мне кажется, что я прохожу пробу на роль в вашей постановке, – сказала она.

– Даже если так, эпизод вами сыгран блестяще. – Уолтер был, как всегда, спокоен и добродушен. – Что, важный звонок? Я надеюсь, что с моим появлением на сцене вы отвадите всех своих ухажеров. – Он улыбнулся и налил ей газированной воды. – В профессиональном, конечно, смысле.

– Разумеется.

Быстро заказав блюда, в молчании они ждали, когда их подадут. Инхой чувствовала странную расслабленность, как после горячей ванны, – накатила вялая грусть, аппетит исчез напрочь. Она изобразила интерес, когда Уолтер пустился в ностальгические воспоминания о малайзийских блюдах, какими его потчевали в детстве. Инхой не любила подобные экскурсы в прошлое.

– Когда, говорите, вы были здесь последний раз? – спросила она.

– Даже не помню. Кажется, на прошлой неделе. Ужинал с клиентом из Шаньдуна. Скучища.

– Понятно.

За едой стояла вежливая тишина, изредка нарушаемая вопросами Уолтера. Настроение Инхой все больше портилось из-за неотвязной мысли, что неделю назад, а то и меньше, на ее месте сидела другая женщина. Каким он был с ней? Спокойным и солидным, как сейчас? Или флиртовал и обольщал, что он, несомненно, умеет? Глупо задаваться подобными вопросами, поскольку не было ни малейшего намека на интерес к ней, Инхой, не только как к деловому партнеру, но все равно не отпускало странное ощущение, что ее предали. Сама виновата, дала волю фантазии. И зачем? Это на нее совсем не похоже. Надо срочно взять себя в руки и наслаждаться праздником в честь важной сделки.

– Вы кажетесь немного усталой, – сказал Уолтер. – И, похоже, слегка не в духе.

– Да, извините, – кивнула Инхой, – сама не понимаю, в чем дело. Наверное, спад после утреннего всплеска адреналина. Ведь знаешь, что общение с банкирами будет кошмарным, и все равно оно удручает сверх всяких ожиданий. Такие зануды! Зло берет от их уверенности, что они контролируют твою жизнь.

– Согласен. – Уолтер рассмеялся. – Значит, тот телефонный звонок ни при чем? После него вы как будто сникли.

– Да нет, что за ерунда. Говорю же, просто устала. Знаете что? Может, откажемся от десерта и прогуляемся? Это пошло бы мне на пользу.

– Конечно. – Уолтер вскинул руку, прося счет. – Давайте пройдемся по набережной. Я понимаю, предложение не особо оригинальное, но в этот час там малолюдно, и мы, наверное, еще успеем полюбоваться огнями небоскребов.

– Чудесная мысль.

Казалось бы, чего лучше – поздним весенним вечером пройтись вдоль реки, где порхающий теплый ветерок заставляет трепетать флаги на величественных зданиях, а гуляющие под руку юные парочки угощаются мороженым и друг друга фотографируют новенькими смартфонами. Обстановка прелестная. Инхой бы радоваться, что ее спутник так внимателен и заботлив. Да вот беда: предложение, сделанное будничным тоном, выглядело уж слишком идеальным и точно просчитанным. Ничего такого, лишь тривиальная прогулка, окрашенная романтическим флером, однако все это казалось тщательно обдуманным и хорошо отрепетированным представлением, исполнявшимся неоднократно, а последний раз состоявшимся, похоже, на прошлой неделе.

Когда такси доставило их к Гуандун Лу, Инхой предложила перед прогулкой заглянуть в бар («Я надеюсь, это меня взбодрит», – сказала она). Популярный бар в европейском стиле был тот самый, где тусовалась золотая молодежь, местная и чужеземная, куда приезжие знаменитости наведывались выпить бокал шампанского, наслаждаясь видом на Пудун, где в прошлом году прославленный тайваньский певец устроил безобразную пьяную драку.

В Мумбаи, Сингапуре или Джакарте найдутся подобные заведения, в которых молодежные компании хлещут шампанское ведрами, а грохочущая музыка заглушает не только все разговоры, но даже чувство истории, однако в своей беспощадности им далеко до Шанхая, где красавцы со всего света, перекроив время и пространство, создали новую вселенную в виде мерцающего бара, неумолимо направляющего взгляд посетителя к линии горизонта, самой изломанной в мире. Здесь тебе не оставляют иного выбора, кроме как, забыв прошлое и все свои привязанности, на час-другой принять веру, какую проповедует этот город.

И все же Инхой не могла избавиться от неотвязного и, мало того, усиливающегося чувства – ревности. В шумном баре, заполненном преимущественно отужинавшими европейцами, их встретила управляющая-австралийка, расцеловавшая Уолтера в обе щеки; она что-то шепнула ему на ухо, и оба рассмеялись. Приобняв Инхой за талию, Уолтер переглянулся с администраторшей. «Как тебе новый кадр? – Желаю удачи. – Недурна? – Бывают и лучше. Наверное, так меня оценили?» – подумала Инхой. Уверенность, что реплика шепотом тоже касалась ее, еще больше окрепла от чрезмерной дружелюбности управляющей, которая, будучи представленной, елейно пропела, выделяя каждое слово:

– Очень рада знакомству!

Затем она препроводила гостей к низким креслам в уютной, мягко освещенной нише, плюшевое убранство которой делало оглушительную музыку терпимой, позволяя слышать друг друга.

– Пожалуй, надо немного поговорить о делах, – сказала Инхой, решив, что это единственный способ изгнать противную неуверенность в себе, вдруг ее охватившую. Такой разговор вернет ощущение твердой почвы под ногами и контроля над ситуацией.

Уолтер сморщился:

– Я уверен, это ждет до завтра. Сегодняшний вечер отдан маленькому празднику.

– Все так, но, может, повременим с отмечанием до поры, когда дело и впрямь будет готово, то есть договоры подписаны, все участники поймут свои роли. Пока что много невнятных благих намерений, но нет четких обязательств.

– Невнятные намерения? Я полагал, все кристально ясно. Не будь обязательств, мы бы здесь не сидели. Давайте-ка закажем напитки и до завтра забудем о делах. – Уолтер подтолкнул к ней меню коктейлей, на которое Инхой взглянула без энтузиазма.

– Теперь, когда я получила кредит, хорошо бы двинуться дальше и получить ощутимый знак нашего партнерства. На мой взгляд, разумным ходом стало бы слияние наших долей в совместное предприятие, чтобы начать действовать.

Уолтер нахмурился:

– Спешить незачем, уверяю вас. Я знаю вашу обязательность.

– А если кто-нибудь другой сделает лучшее предложение, пока мы валандаемся, вместо того чтобы приступить к исполнению планов? Чего тянуть, если вы уверены в совместном проекте? А вдруг я пристрою свой новообретенный капитал в иное место?

– В таком случае я был бы весьма огорчен, поскольку считаю вас идеальной фигурой для нашего… партнерства. Да, я был бы крайне огорчен. – Уолтер подал знак официанту. – Но тут уж ничего не попишешь, коли соскочите – значит, соскочите.

– И вы так просто меня отпустите? Или вы не желаете моей доли, поскольку не собираетесь вкладывать свою? Может, все это не всерьез? И вы лишь, как я сказала, просматриваете кандидаток на роль?

Уолтер зажмурился в наигранной оторопи.

– Как обычно, – сказал он подошедшему официанту.

– Мне то же самое, – заказала Инхой.

– Вам известно, как обстоит дело. На поздней стадии появится изрядно других участников. Но мы с вами ближе всех к проекту. Только мы генерируем идею, мы сердце и душа этой затеи.

Инхой посмотрела в окно на ярко освещенные фасады небоскребов за рекой и, помолчав, сказала:

– Извините, нынче я маленько в раздрае. Эта банкирша меня достала. Мол, вас знать не знает, о ваших проектах даже не слышала. Как такую недотепу взяли на работу?

Уолтер рассмеялся.

– Приятно, что срабатывает мой принцип себя не афишировать. Я стараюсь вести дела через подставные компании либо под именами партнеров. Терпеть не могу известность. – Он посмотрел в глаза Инхой, на губах его еще играла слабая улыбка. – Я ненавижу богачей, перед всем миром похваляющихся своим состоянием.

Инхой кивнула. Она чувствовала его искреннюю убежденность в своих словах, и ее вдруг охватило желание соответствовать его откровенности, говорить столь же честно и прямо.

– Я с вами согласна. Мне отвратительны искатели славы и вся эта вульгарность… – Она показала на декорированный серебром и золотом зал, полный лоснящихся лиц молодых богачей.

– Если вам станет легче, завтра мы оформим все документы по серьезному совместному предприятию. Мои юристы уже подготовили банковские счета с единым управлением. Я хочу, чтобы вы были абсолютно спокойны.

– Я спокойна, лишь когда я в безопасности. – Инхой надеялась, что реплика прозвучит иронично, но вышло чересчур решительно. Помолчав, она уже мягче добавила: – Я внесу свою долю на следующей неделе, как только банк перечислит выделенный кредит на мой счет.

Уолтер покачал головой:

– Поступайте как вам угодно, но, повторяю, спешить некуда. Разумеется, вслед за вами я тоже внесу свою долю. Вопреки вашим подозрениям, я вовсе не волыню.

Подали заказ, оказавшийся двумя бокалами шампанского. Уолтер поднял свой бокал:

– Ну что, с делами покончено?

Инхой засмеялась:

– Да! Простите, но уж такая я – одна работа в голове. Пока что не умею расслабляться. Надо как-нибудь нам вместе развеяться. – Она чокнулась с бокалом Уолтера и пригубила шампанское. – М-м, восхитительно!

– «Круг» 1992 года. Смотрите-ка, это актер, который играет Джеймса Бонда? Вон тот, в сером костюме?

Инхой повернулась к залу.

– Не знаю… вообще-то сейчас я редко смотрю кино.

– Это надо исправить, при случае сходим в кино. Я знаю один замечательный кинотеатр, где крутят старые французские и артхаусные ленты. Любой запрещенный фильм показывают хотя бы на одном сеансе.

– Прекрасно! Впереди столько всего увлекательного!

Как не расстаться с мечтами – случай из практики, продолжение

Новость о грядущем строительстве еще застала меня в Кота-Бару. Я решил пока не возвращаться в Джохор, потому что беспокоился за отца и хотел быть рядом с ним. Всю неделю он мастерил резиновые муляжи гнезд в форме лодочек, которые собирался прилепить к потолкам, надеясь вновь приманить птиц в здание. Тем временем я пытался найти работу в городе, что было непросто. И вот однажды к нам наведался Ник Ка.

– Хорошие новости, командир! – Он церемонно протянул отцу два пакета с кацан-путихом[78], словно принося искупительную жертву. – Кое-кто покупает эти земли, избавляя тебя от всех бед.

– Каких еще бед? – спросил отец.

Щурясь от солнца, Ник Ка взглянул на отель.

– Пока что все это держится в секрете, ясно? Но вот-вот получит огласку в газетах. Весь этот район совсем скоро преобразится – крупная компания из Куала-Лумпура скупает все участки для строительства нового жилого комплекса.

Мы терпеливо выслушали рассказ о планах по застройке почти двух тысяч акров земли к югу от города, включая его обветшалые окраины со старыми мастерскими и складами, скучившимися в околоток, где и стояла наша собственность. На месте отеля «Токио» скоро возникнут скверы и мощеные аллеи в кайме декоративных кустов, уводящие к длинным улицам, разбитым на кварталы из тысяч неотличимых одноэтажных домов с палисадником за сетчатой изгородью. В поселке создадут торговые кластеры, которые предложат жителям услуги галантерей, прачечных, парикмахерских и все прочие современные удобства, без которых немыслима жизнь в наше время.

– Стало быть, это здание тоже снесут, так? – перебил отец пространное выступление знакомца.

Ник Ка уставился на него, пытаясь определить, понял ли тот хоть что-нибудь вообще. Но отвечать не пришлось – отец отвернулся, поскольку уразумел абсолютно все. По сути, он ни о чем не спрашивал, просто обозначил квинтэссенцию новости: отель снесут, а все остальное – строительство, магазины и прочие блага цивилизации – не имело значения.

– А что с компенсацией? – спросил я. – Сколько нам выплатят?

Ник Ка пожал плечами:

– Государство покупает землю по схеме принудительного отчуждения собственности. Смысл понятен?

Я кивнул.

– Вы получите хорошие деньги.

– Что значит «хорошие»? – вмешался отец.

– Это значит достаточно, ла! – отрезал Ник Ка, забрался в свой «датсун» и укатил прочь.

В глубине души я был рад, нежданная новость меня даже взволновала. Кто-то собирался купить безнадежную развалюху, которая непременно погубила бы отца. Теперь не надо уговаривать его продать отель, поскольку выбора не осталось. Государство хотело эту землю, и оно ее получит, спорить тут не о чем.

Через некоторое время прибыло извещение с указанием даты, к которой надлежало освободить участок, и суммы компенсации. Чтобы не ошибиться, нули в этом числе я пересчитал, в каждый тыкая кончиком карандаша. Цена отеля была ниже той, что больше года назад заплатил отец, нам собирались возместить всего лишь треть от первоначальной стоимости отеля, но этих денег никак не хватило бы для расчета со всеми отцовскими долгами.

Ничего не поделаешь, сказал я отцу. Государство положило глаз на эту землю, с ним не повоюешь. Да, сумма невелика, но это хоть что-то, большего требовать нельзя. Понятно, ситуация непростая, однако появляется возможность распрощаться с отелем и в другом месте начать новую скромную жизнь, какая нам под стать. Мы не созданы для богатства, нам никогда не быть миллионерами. Мы рождены для скудости, это наш удел. Бегством мы сократим свои потери. А кредиторам скажем: злосчастье, государство отняло землю, мы не при делах.

Возврат к простой жизни уже казался реальным спасением, я не мог думать ни о чем другом и убеждал отца скорее подписать бумаги, чтобы, взяв деньги, удовольствоваться шансом на новый старт.

– Но это несправедливо, – без конца повторял отец, словно иных доводов и не требовалось. Я изнывал от желания разделаться с отелем, но одержимость отца поставить на крыло свой неоперившийся бизнес крепла, и было ясно, что он победит. В этом был весь отец: его амбициозность обладала свойством убеждать и чуть ли не манипулировать тобой, он втягивал тебя в свои фантазии и заставлял в них поверить, хотя здравый смысл подсказывал, что его ждет неминуемый провал. Наверное, причина в том, что все мы хотим жить надеждой, даже когда с головой погрязли в отчаянии, уготованном нам судьбой.

Отец стал бомбардировать меня расчетами доходов, которые, года не пройдет, польются на нас, и уверять, что я глазом моргнуть не успею, как все мои желания – хороший современный дом, небольшой автомобиль, деньги на поездки в Пинанг и Сингапур – легко осуществятся. Сумеем отстоять отель – будем в шоколаде. Он наш, мы приведем его в божеский вид. Отец еще раз поговорит с Ником Ка, нужно изыскать способ сохранить нашу собственность. Если ничто не поможет, устроим акцию протеста, показав всему миру, какая творится несправедливость. Однако Ник Ка куда-то сгинул. Сослуживцы его не могли сказать точно, но вроде бы он отбыл в столицу, где у него много дел, да еще как будто ждало повышение по службе.

Каждую неделю приходила повестка, напоминавшая о крайнем сроке, когда необходимо подписать бумаги и освободить территорию. В противном случае мы не получим ничего. Отец ежедневно мотался в город на безуспешные поиски Ника Ка. Наконец он выловил его по телефону: тот вместе с детьми проводил отпуск в Тренгану. Я всего лишь чиновник и бессилен что-либо сделать, сказал Ник Ка. Но мы живем в свободной стране, и отец, коли хочет, может жаловаться и протестовать.

– К кому надо обращаться?

– Я не знаю, – ответил Ник Ка. – Застройщик – китайская компания «ЛКХ недвижимость», которой владеют столичные воротилы – старый Сесил Лим Ки Хуат, его сыновья и внуки. Младший сын-толстяк частенько сюда наезжает. Крупный начальник. Больше ни о чем не спрашивай.

21

拾人牙慧

Воспринимай чужие мысли как свои собственные

Одним субботним вечером они, поужинав, решили заглянуть в расположенный где-то в районе Лувань джаз-бар, о котором прослышала Фиби. Время было позднее, около половины одиннадцатого. В машине Уолтер сказал:

– Ох, извини! Ничего, если на минутку заскочим ко мне? Я забыл дома свой гонконгский мобильник, а надо проверить сообщения. Сделка, понимаешь ли, в самом разгаре.

«Ага, прием обольщения», – подумала Фиби.

Они встречались уже больше двух месяцев, и ему пора было предпринять что-нибудь в этаком роде. Так долго сопротивляться ее чарам не мог даже мужчина с сексуальными проблемами. И дело не в том, что ей самой хотелось более близких отношений, нет, ее по-прежнему к нему совсем не тянуло, в плане секса он был подобен чистому листу, на котором прочесть нечего. Однако все ее книги утверждали, что здоровые плотские отношения – ключевой способ удержать мужчину, и с недавних пор Фиби обеспокоилась: не став заложником ее женских чар, он начнет поглядывать на сторону. В спа-салоне все девушки пришли к мнению, что ситуация странная. Они постоянно спрашивали, сделал ли он ей предложение, переехала ли Фиби к жениху, и та осознала, что до сих пор не получила от него вообще ничего, кроме двух-трех роскошных модных шмоток и ужинов в дорогих ресторанах, которые не обеспечат ее старость.

Пусть он не родственная душа, но с ним надо сблизиться, чтобы вытрясти из него деньги на машину, квартиру или аренду помещения, в котором можно открыть свой магазин. Она готова стать его любовницей; ей все равно, есть ли у него другая женщина, ее цель – благополучное будущее. Фиби начала подавать определенные намеки: здороваясь, задерживала его руку в своей и тесно прижималась к нему в прощальном объятии. Однажды притворилась, будто у нее маленькая авария – затяжка на колготках, – и в машине приподняла подол платья, открыв бедра. Она не сомневалась, что вскоре Уолтер найдет повод для сближения. Фразу о паре минут он бросил походя и озабоченно нахмурился, точно и впрямь забыл дома мобильник, но ее не проведешь.

– Конечно-конечно, завтра же выходной, рано не вставать, – сказала она.

– Потому-то мы и полуночничаем, иначе я бы приглядел, чтобы ты давно была в постели.

Фиби слегка разволновалась, планируя свою реакцию на неизбежное домогательство, и вместе с тем ощутила радостное возбуждение, поскольку еще не бывала в квартире Уолтера. Как-то раз они проезжали мимо неброского многоквартирного дома в восемь этажей возле общественного сада в районе Синьтяньди, где, как известно, жили богатые иностранцы, главным образом обеспеченные холостяки, не желавшие отдаляться от развлекательных заведений в европейском стиле. Когда Уолтер сказал, мол, это его обитель, у Фиби мелькнула мысль, не лжет ли он, может, просто сочиняет о себе всякие небылицы, или, хуже того, не фальшивка ли он вроде нее, чьи абсолютно достоверные истории насквозь лживы.

Но вот теперь они подъехали к этому дому, и Фиби поняла беспочвенность своих опасений. Автоматические ворота открылись очень медленно. Здешние обитатели ведут неторопливую жизнь, подумала Фиби, у них даже ворота открываются с изящной неспешностью. Когда наконец заехали во двор, она перехватила взгляд охранника, совсем еще мальчишки. Он смотрел на нее с восхищением и даже страхом перед тем, что для него вовек недостижимо. Фиби увидела себя его глазами: красивая подружка миллионера из той породы дорогих стильных женщин, что входят в рестораны и отели, будто внесенные теплым ветром, что нахамят тебе и даже этого не заметят, но ты проглотишь их хамство, потому что они богаты и прекрасны, а ты – ничто. Удержав взгляд парня не дольше чем на два сердечных такта, Фиби ощутила разделявшую их бездну. Казалось, она взобралась на вершину горы, а парень по каменистому склону скатился к речной пойме. Однако, падая, он как будто уволок с собою часть Фиби. Она чувствовала не только глубокую пропасть между ними, но и удаленность от самой себя. Может, он-то и есть моя родственная душа, подумала Фиби, та самая любовь на всю жизнь, напророченная гадалкой. Она сморгнула, изгоняя его образ. Нет, никакая он не родственная душа. Он никто.

Шурша шинами по гладкому бетонному пандусу, машина вкатилась на подземную стоянку. Шагая к лифту, Фиби отметила свежесть воздуха, пахнувшего цветочным ароматизатором; в отличие от обычных парковок, здесь не воняло бензином и горелой резиной. Фиби нажала кнопку вызова, но Уолтер поманил ее к другому, неприметному лифту. Двери его разъехались, и они ступили в кабину со стенками из полированного дерева. Уолтер вставил карточку в прорезь, набрал несколько цифр, двери закрылись. На панели были только три кнопки: «Б1», «Г» и повыше – «П».

Я увижу настоящий пентхаус, подумала Фиби.

Но когда лифт остановился, она не увидела ничего, кроме городских огней, мерцающих в рамке тьмы. Затем датчики движения включили свет в квартире, и Фиби поняла, что одна стена целиком, от пола до потолка, стеклянная. Приблизившись к ней, Фиби взглянула на верхушки деревьев, до которых, казалось, достанешь рукой. Качаясь под теплым ветерком заявившего о себе лета, ветки выглядели мягкими, точно бархат. В парке несколько собачников вывели своих питомцев на позднюю прогулку вокруг пруда. Маленький светло-коричневый щенок с тоненькими лапами кинулся к собаке с большими обвислыми ушами, похожей на сардельку, и принялся возбужденно прыгать вокруг нее. Фиби не могла слышать, но щенок явно тявкал. Мимо собак прошла, взявшись под руку, пожилая пара. Качавшиеся ветки деревьев временами перекрывали свет фонарей, отбрасывая на дорожки причудливо узорчатые тени, которые, исполнив короткий танец, вновь исчезали.

Из глубины квартиры донесся голос Уолтера, говорившего по телефону; Фиби никогда не слышала у него столь безапелляционного делового тона. Отступив от стены-окна, она медленно обошла огромное помещение, почти лишенное обстановки – только два кресла, поставленные под углом друг к другу, и обеденный стол без стульев в дальнем конце. Да еще вделанный в стену большой аквариум, сияющий голубоватой подсветкой. Ни ковров, ни паласов, ни подушек, ни пуфиков. Смутившись от гулкого эха своих каблуков, громко цокавших по голому полу, Фиби замедлила шаг и тихонько добралась до стола, на котором увидела пустую кружку фирмы «Старбакс», источавшую стоялый запах кофейной гущи. Бурый след от скатившейся капли на боку кружки напоминал засохшую слезу. В открытую дверь просматривались серый пол и гладкие металлические шкафы кухни, втрое больше комнаты, которую делили Фиби и Яньянь. Никаких продуктов, пластиковых пакетов, моющих средств, только кофе-машина и холодильник из того же холодного металла, что и шкафы. Вспомнились фабрики, на которых Фиби довелось поработать, только здесь было гораздо чище.

Она вернулась к стеклянной стене. Прям глаза разбегаются, не знаешь, куда смотреть, подумала Фиби. Громада города, обещавшего стать еще больше, выглядела пугающе. Хотелось задернуть шторы или спустить жалюзи, но их не было, только стеклянная ширь, ничего не скрывавшая. Фиби видела Шанхай, город видел ее.

Она отвернулась от окна. Присесть было некуда, кроме кресел, походивших на два островка посреди безбрежного ледяного океана. Квартира казалась нежилой. Вдруг возникла мысль: может, он просто выпендривается и квартира вовсе не его? Может, так охмуряет меня?

Фиби прошла к аквариуму. Внутри он был точно картина, горы из камней и кораллов напоминали старинный пейзаж акварелью. Приглядевшись, Фиби заметила две струйки мелких пузырьков, поднимавшихся с песчаного дна, но и только. Похоже, рыб в аквариуме не было. Прижавшись носом к стеклу, меж камней Фиби наконец разглядела длинный перистый хвост, но обладателя его не увидела. Она вздрогнула, когда за спиной раздался голос неслышно подошедшего Уолтера:

– Раньше было много рыб, но все передохли. – Согнутым пальцем он постучал по стеклу. – Вот одна только осталась.

Большая овальная рыба с длинными усиками возле жабр выбралась из камней и застыла, словно в растерянности. Темные пятна на ее боках казались чернильными кляксами, а крупное пятно на хвосте напоминало широко раскрытый глаз. Рыба вышла из задумчивости и, нырнув ко дну, спряталась за коралловой веткой.

– Это не морской вид, – сказала Фиби. – Такие рыбы обитают в прудах и ручьях.

– Ты разбираешься в рыбах? Говоришь совсем как знаток.

– Да нет, просто эти рыбы водились в моих родных краях. Мальчишки их ловили и продавали зоомагазинам.

– В Гуанчжоу? Вот уж не думал, что там еще остались не отравленные пруды, в которых водится рыба.

– Да, в Гуанчжоу. – Фиби смотрела на свое отражение в стекле, парившее на фоне кораллов и голубоватой воды, и думала: понятно же, что я вру. У меня лицо лгуньи.

– Ладно, Гуанчжоу, – сказал Уолтер. Его расплывчатое отражение в стекле улыбалось. – Знаешь, я еще не встречал таких забавных девушек из Гуанчжоу.

– Слушай, уже поздно. Что, если мы никуда не пойдем, а выпьем здесь?

– Я не против. – Уолтер пожал плечами. В каждой руке он держал по мобильнику. – Мне все равно, но ты была очень настроена на этот джаз-бар.

Улыбнувшись, Фиби исполнила взгляд «в-угол-на-нос-на-предмет», прием был почерпнут из книжки. Обольстительный взгляд, против которого не устоит ни один мужчина. Он отрабатывался сперва перед зеркалом, потом на Яньянь, пока обе не пришли к выводу, что техника освоена полностью.

– Но ты еще не провел экскурсию по своей квартире. Она такая… большая и классная. – Фиби коснулась пальцем верхней пуговицы его сорочки, и Уолтер мгновенно покраснел, точно сменивший окраску хамелеон. Наверное, принял «виагру» или еще что-нибудь, потому-то легко краснеет, решила Фиби.

– Да, конечно. Что ты хочешь – чай, кофе? – Уолтер прошел в кухню. – Не уверен, есть ли у меня травяной чай.

Фиби последовала за ним.

– А коньяка нет? Мне нравится «Хеннесси экстра-старый». Или виски. Я настроена на что-нибудь крепкое.

Уолтер открыл шкафчик, оказавшийся пустым.

– Извини, я тут редко бываю, даже не знаю, где что хранится.

Фиби присоединилась к поискам и открыла шкафчик, забитый разномастными тарелками – дешевые пластиковые вперемешку с фаянсовыми и фарфоровыми. Почти на всех красовалась эмблема какой-нибудь фирмы – «Нескафе», «Хорликс», бензозаправок, кукурузных хлопьев, соевого молока; такую посуду получаешь в обмен на купоны, которые надо выслать по адресу на обороте упаковки.

– Нашел. – Уолтер достал два хрустальных стакана, но Фиби заметила, что они стояли в ряду дешевых пластмассовых кружек. На одной был изображен персонаж мультика. Больше года назад Фиби видела этот фильм в Гуанчжоу, только не могла вспомнить его название. Уолтер налил коньяк в стаканы.

– Ты один здесь живешь? – спросила Фиби.

– Ну да. Со мной никто не смог бы жить. – Уолтер хмыкнул, но не улыбнулся.

Фиби не поняла, шутит он или нет и надо ли ей смеяться.

– Значит, все это твое?

– Да. Ничего особенного, просто хлам, скопившийся за годы.

Со стаканами в руках они вернулись в гостиную.

– Так ты покажешь мне квартиру? – Фиби вновь пустила в ход обольстительный взгляд «в-угол-на-нос-на-предмет». Из стакана сильно пахну́ло коньяком. Фиби сделала глоток и почувствовала, как спиртное, опалив горло, медленно потекло к желудку.

– В общем-то ты все уже видела, еще есть только спальня. Хочешь верь, хочешь нет, но квартира мною так и спланирована.

– И в спальню мне, значит, нельзя? – рассмеялась Фиби.

Уолтер пожал плечами:

– Ну если тебе угодно. Только предупреждаю: там страшный кавардак, я не успел навести порядок. По выходным айи не приходит, в спальне не убрано. Я не предполагал, что кто-то захочет туда на экскурсию.

Он толкнул раздвижную дверь и отступил в сторону. Фиби увидела большую комнату с неприбранной кроватью, изножьем развернутой к окну. На тумбочке и на полу громоздились книги. Некоторые выглядели знакомо. Фиби шагнула к ним.

– На твоем месте я бы сюда не входил, – сказал Уолтер. – Кошмарный беспорядок. Постельное белье не менялось неделю.

Фиби взяла несколько книг. Одни были на английском, другие на китайском.

Разбогатей в кризис.

Как выглядеть стильно.

Как достичь успеха – подсказки миллиардера.

Как найти партнера-мечту.

Сломанные крылья, разбитые мечты: как подлатать свое «я».

Фиби притворилась, будто ее интересуют не столько книги, сколько сбитые простыни, по которым она провела рукой.

– Хм, у тебя отличное постельное белье.

Фиби не сказала, что у нее есть некоторые из этих книг, что она подолгу читала их в книжных лавках и на развалах Ципу Лу, что еще недавно не могла позволить себе даже дешевые пиратские копии. В самом низу одной стопки она углядела книгу, знакомую ей еще по Гуанчжоу, ту самую, которую написала элегантная зрелая дама, вдохновившая ее на превращение в нынешнюю успешную личность. Сейчас эта книга, «Секреты пятизвездочного миллиардера», напомнила ей, зачем она приехала в Шанхай.

– Почти все эти книги не мои. – Уолтер так и стоял на пороге. – На время взял глянуть.

– Надо же, сколько их. – Присев на корточки, Фиби пыталась вызволить «Секреты». – Неужели ты все прочел?

– Нет, конечно. Вообще-то я их использую как справочный материал. Я, видишь ли, сам пишу книгу о том, как достичь успеха. Делюсь жизненным опытом. И все эти книги нужны, чтобы знать, о чем повествуют мои конкуренты.

Выуживая «Секреты», потертый экземпляр со сморщенным корешком, Фиби уронила верхние книги. Она села на кровать и стала медленно переворачивать страницы, у которых уголки были загнуты в аккуратные треугольнички. На полях имелись пометки, и на каждой странице хотя бы одно-два предложения были ровно подчеркнуты карандашом.

– Я знаю эту книгу, – сказала Фиби. – Автор – потрясающая женщина.

– Это я ее написал. Под псевдонимом. И нанял актрису, которая снялась в видеоролике.

– Врун! – Фиби расхохоталась. – Думаешь, меня так легко одурачить? Ты все выдумал, чтоб произвести впечатление!

– Но это правда. Мне-то зачем такая книжка?

Сперва Фиби подумала, что он выдает себя за автора книги, изменившей всю ее жизнь, чтобы затащить ее в постель. Но Уолтер был так серьезен и даже печален, что она засомневалась. Может, и вправду он написал эту книжку, ему-то, богачу, зачем покупать учебник жизни? В любом случае книга, похоже, ему радости не доставила. Фиби столько всего из нее почерпнула, а вот ему все эти книжки ничего не дали.

Уолтер подсел к ней на кровать. Он опять был весь красный. Фиби почувствовала, как от коньяка у нее пульсирует в висках. Стало жарко, и щеки ее, наверное, тоже горели.

– Зачем тебе столько дешевой посуды? – спросила она. – Уж ты-то мог бы позволить себе приличный сервиз.

– Не знаю, привычка. – Уолтер пожал плечами. – Так повелось у нас с отцом. Ему нравилось собирать купоны, чтобы получить тарелку, ручку и прочую ерунду. В наших краях все это делали. Красивые вещи нам были не по карману, даже стеклянные тарелки считались роскошью. Тебе это неведомо, ты молодая, из другого поколения. Вы, детки восьмидесятых годов, видели только это. – Он кивнул на бескрайние огни Шанхая за стеклянной стеной. – Взгляни на себя. Вы, молодые континентальные китаянки, красивы и благополучны. Другой жизни вы не знаете и чертовски уверены в себе. Вот почему вы так желанны, и богатые мужики из Гонконга и Сингапура стремятся завести себе юную континентальную любовницу. И дело не в том, что вы красивы, просто с вами будущее кажется безоблачным. Вот отчего истасканное старичье вас домогается. Но я… другой. И ты другая. Мы оба не отсюда.

Уолтер издал смешок и повалился навзничь, уставив взгляд в потолок. Стакан в его руке был пуст.

– Да, я знаю, что ты другой, – сказала Фиби.

– Мечты тех мужчин очень простые и очень… грубые. Мне отвратительна грубость. Все друг друга используют. Даже меня. А так хочется хоть каплю нежности. Я вспоминаю дурацкие поселки, в которых я вырос. И девушек, которые не умели одеваться и оттого всегда ходили в одном и том же дешевом наряде. Даже когда старались прихорошиться на свадьбу или еще какой праздник, они выглядели плохо. Эти девушки не умели держаться, как стильные шанхайки, в них не было никакой изысканности. И мне это нравилось. Никто не притворялся, не строил из себя гран-даму, не то что здесь. Иногда я ненавижу Китай. И весь мир вообще.

Фиби кивнула. Уолтер потер лоб, сморгнул раз-другой, остекленевший взгляд его был пуст. Он пошарил по кровати, ища руку Фиби, но та ее не подала, спрятав под себя.

– Я родом из мест, что у черта на куличках. – Уолтер говорил очень тихо, как всякий раз, когда накатывали чувства. – Малайзийская глубинка – это что-то с чем-то. Она тебя корежит, закаляет, но в сути ты не меняешься. Я знаю, ты меня понимаешь. Потому-то мне так хорошо с тобой, что тебе не нужно ничего объяснять.

Фиби хотелось сказать: да, я прекрасно тебя понимаю. Я прекрасно понимаю тебя, потому что все это время врала. Во всем, что я говорила о себе, нет ни крупицы правды. При этой мысли вдруг нахлынула радость, и она представила их будущую жизнь, в которой они шутливо спорят, чей поселок гаже, беднее и грязнее, их совместную жизнь, в которой эту пустую квартиру они наполнят красивой мебелью и воспоминаниями о городках в малайзийской глуши. Они посмеются над ее дешевыми нарядами и поддельными сумками во времена, когда настоящие были недоступны, над ее вульгарной манерой одеваться как шлюха. Посмеются над той, какою она была до недавних пор. Хотя, наверное, слишком поздно, пути назад нет. Фальшивая Фиби слилась с настоящей, их биографии переплелись, они стали неотличимы. Уолтер никогда не простит ложь, не примет администраторшу низкопробных караоке-баров, работницу-мигрантку. Иного выхода нет, надо и дальше оставаться той Фиби, какую сама сочинила.

– Теперь ты успешный человек, – сказала она. – Прошлое не имеет значения.

Уолтер тихо вздохнул и закрыл глаза. Губы его кривились в обычной насмешливо-грустной улыбке.

– Ты меня понимаешь. Мы с тобой очень похожи.

Фиби поцеловала его в лоб и легла рядом. От его теплой, чуть сальной кожи исходил слабый запах мокрых листьев.

Фиби казалось, что потолок слегка качается и плывет.

– Голова раскалывается, – сказала она. – Наверное, от коньяка.

22

时过境迁

Со временем границы изменяются

Джастин задавался вопросом, почему не может заставить себя позвонить Инхой. Да просто потому, что теперь он никто и ничто. Такова жестокая правда. И это не имеет никакого отношения к их прошлому, запутанному, точно рыбацкая сеть, штормом выброшенная на берег. Коли на то пошло, их давешняя встреча предоставила шанс все уладить, объяснить и даже подправить давние события. Инхой и Дункан часто говорили о бессмысленности «разжёва» – мол, нынче всем требуется окончательный вывод, мораль, никто не хочет принять жизнь в ее извечной неразберихе. Всему виной американское кино, утверждали они. Но вот Джастину требовался «разжёв», то бишь полная ясность.

Сейчас от звонка его удерживало отсутствие каких-либо собственных достижений. Он вообще мало преуспел в жизни, а теперь и вовсе превратился в абсолютный ноль. Раз десять он брал телефон и набирал номер с визитки Инхой. Оставалось лишь нажать зеленую кнопку, чтобы услышать ответное «алло». И что он скажет? Чем наполнит беседу, если о своей успешной шанхайской жизни поведать нечего? Он бы рад сказать: «Как, ты не знаешь? Уже лет пять я держу галерею, где выставляются китайские художники-авангардисты» или «С недавних пор я занимаюсь кинопроизводством. Да, от семейного бизнеса отошел окончательно».

– Зачем тебе ее впечатлять? – спросила Яньянь, когда они с Джастином, как обычно, сидели на ступенях крыльца. Вечер выдался теплый и даже душноватый, но Яньянь была в своей неизменной детской пижаме и пушистых тапочках в виде ухмыляющихся собачек. – Стоит ли, если она из тех, кого можно завоевать своими деньгами или положением?

– Да нет, это ее не интересует. Просто я хочу показать ей себя настоящего. Чтоб она поняла, как я изменился.

– Может, и она стала другой. Люди меняются.

– Нет, она, конечно, осталась прежней. С некоторыми так бывает.

– А ты уверен, что сам-то изменился? Часто людям кажется, что они уже другие, но они все те же. Китайцы особенно. Все талдычат о переменах. Откроешь газету, включишь телевизор – везде ПЕРЕМЕНЫ. Меняется все, любой поселок и город. Мне это жутко надоело. Мы словно одержимы злым духом, как в фильме ужасов. Порой кажется, что все мы под наркотой. Помню, на прежней работе по телефону общаешься с иностранцами, и все они в один голос заявляют: «У вас, говорят, все стремительно меняется». Как будто у всех здесь зависимость от перемен. Но сильно ли мы изменились? Я, например, все та же, какой была в шесть лет. И не хочу меняться.

Джастин молчал, глядя на небоскребы, мерцающие в темноте. Правду говорят – Шанхай неизменен лишь в своих постоянных переменах.

– Но все-таки надо как-то разобраться с этой… подругой моей юности, – сказал Джастин. – Независимо от того, изменился я или нет.

– Понятно. Она – твое незавершенное дело, это ясно. Что ж, валяй. Возможно, ты обнаружишь, что никто из вас не изменился. Только сперва купи мне мороженое с пастой из красных бобов, ладно?

На следующий день Джастин позвонил по одному давнему номеру. Когда-то в жилом комплексе, принадлежавшем его семье, работал охранником парень, не выпускавший из рук фотокамеру. Звали его Малыш Тан. Всего за два года он снискал репутацию модного фотографа и теперь затеял предприятие: заброшенные фабрики превращал во временные студии, которые начинающие фотографы и художники могли арендовать на неделю, месяц или квартал, пока здание не снесут либо не начнут использовать в новых целях. Джастин прочел о нем в англоязычном журнале-обозрении, что стопками лежали во всех европейских кафе. Теперь этот молодой толстячок с дружелюбной улыбкой и умышленно растрепанной шевелюрой, элегантно одетый во все черное (его фирменный стиль, отмечалось в статье), именовался Дэвидом Таном. У Джастина сохранился номер его телефона. «Если какая нужда, босс, обращайтесь в любое время дня и ночи», – однажды сказал Малыш Тан. Но только вот понятие «нужда» обрело иной смысл, если прежде речь шла о замене перегоревшей лампочки либо водителя, то теперь Джастин нуждался в новой, целиком перекроенной жизни.

Они встретились в баре маленького отеля в районе, прозванном риелторами Южный Бунд, где раньше была старая верфь. Теперь она перестраивалась – над водой изогнулись краны, в воздухе висела густая пыль, затушевывая блеск реки под весенним солнцем, и уже высились рекламные щиты компании «Старбакс». Джастин с трудом отыскал отель, выглядевший недостроенным: отвалившаяся штукатурка на фасаде обнажила кирпичную суть здания. Голые стены так называемого фойе были изъедены многолетними протечками, а выставленные напоказ стальные балки – ржавчиной, персонал щеголял в бесформенной холщовой униформе. В баре Малыш Тан сидел на кушетке, обитой черно-белой воловьей кожей, и прикладывался к бутылке пива «Циндао».

С первых минут они отбросили прежний стиль отношений «хозяин – слуга». Малыш Тан, Дэвид, был дружелюбен, шутлив и фамильярен. Уважение, которое он выказывал Джастину, было продиктовано разницей в возрасте, но не в положении. О прошлой его службе не поминалось вовсе, за исключением того, что теперь он гораздо лучше одет. Только в Китае, подумал Джастин, люди могут так легко разделаться с прошлым, забыть его и не моргнув глазом двинуться дальше. Разговор шел о работе Дэвида над обложкой китайского издания «Вог», его процветающем бизнесе, который он называл «партизанской арендой», и его новой подруге из Дунбэя, узкобедрой высоченной манекенщице, снимками которой у него был забит телефон.

– Ну так чем я могу быть полезен, босс? – Сейчас слово «босс» прозвучало иначе – в ироничной манере, как обращаются к лоточнику, торгующему гренками, или уборщику туалетов.

– Даже не знаю, – сказал Джастин. – Просто я подумал, что мы могли бы поработать вместе. Мой опыт, наверное, пригодится, но пока я не вижу, в чем именно.

Дэвид хлопнул его по колену:

– Отличная идея, босс! – Он вскинул руку, заказывая официантке еще два пива. – Сейчас удачный момент для нас обоих. Я слышал, семья твоя обанкротилась. То есть ты свободен для участия в куче новых проектов. Так, что мы можем делать на па́ру? Не хочешь ли взять на себя управление моим арендным бизнесом? Нет, это слишком скучно. Можно основать издательство по выпуску глянцевого журнала для китайцев, не муры вроде «Вог» и «Эль», а чего-нибудь высокохудожественного. Нет, для тебя это недостаточно серьезно. Надо подумать, возможностей масса!

С прошлым Джастина он разобрался одной короткой будничной фразой: Я слышал, семья твоя обанкротилась. И все. Далее речь о настоящем и неуклонном движении вперед. Никаких сетований: да как же так? ты переживаешь? и тому подобного. Его интересовало одно: как можно использовать Джастина. История его ничуть не привлекала, ибо все ответы лежали в будущем.

– Что ж, для начала я бы мог заняться твоим арендным бизнесом, а тем временем мы обдумаем будущие проекты.

– Правда? Но это же скучища. Ты станешь вроде конторского служащего. Для тебя это слишком мелко и заурядно.

– Пустяки, я охотно этим займусь.

– С ума сойти! – Дэвид хохотнул и громко заухал, точно филин, намеренно привлекая внимание. Джастин понял, что эту наигранную манеру прежний тихоня подхватил на своей нынешней орбите – в гламурных модных кругах. – Босс Лим – мой деловой партнер! Офигеть! Это надо отметить!

Они отправились в ресторан «Гуйчжоу»[79], и заказ Дэвида был явно с перебором: пять-шесть холодных закусок и с десяток главных блюд. Джастин попытался его урезонить, но тот сказал:

– Я угощаю! Мы начинаем совместный бизнес, с какой стати нам себя ограничивать?

После этого он заказал бутылку «Джонни Уокер Блэк Лейбл». Официантки в цветастых народных костюмах то и дело появлялись в их кабинете, принося лед и охлажденные салфетки, пропитанные ароматизатором с запахом жасмина. Джастин впервые познакомился с кухней Гуйчжоу, оказавшейся неожиданно острой. Он хотел запить еду, но на столе был только виски. Бутылка опустела уже на две трети. В отеле они пили пиво, в ресторане, дожидаясь заказа, повторили. Все как в старые времена: долгие веселые вечера с деловыми партнерами и потенциальными клиентами. Вот почему Джастин был полезен семье в роли «Умельца» – по примеру Шестого дяди, он накачивался спиртным, не пьянея.

От выпивки добродушное круглое лицо Дэвида стало пунцовым. О делах больше не говорили, за столом царила атмосфера товарищества, эдакой хмельной дружбы, которая наутро смутно вспомнится как нечто доверительное и откровенное. Джастин улыбался и говорил любезности Малышу, то есть Дэвиду Тану, а тот вновь наполнял стаканы.

Дэвид настоял, чтобы после ресторана они зашли в караоке-бар неподалеку, где собирались его друзья. Дескать, он обожает вокал, да и сам весьма недурно поет. Джастин уже приучился терпеть подобную самодеятельность – на первых порах в семейном бизнесе он провел немало времени в караоке-барах, развлекая подрядчиков, строителей и мелких торговцев, усилиями которых дело сдвигалось с мертвой точки. Позже он отошел от подобного рода увеселений, но теперь, вернувшись на первоначальный и даже более низкий уровень наемного работника, ответил согласием. А что такого, подумал он, это вполне уместно. Но едва вошел в полутемный, обитый тканью зал, куда из соседних комнат проникали фальшивящие голоса и надрывные пьяные вопли, как тотчас вспомнил, почему всегда питал отвращение к подобной обстановке и всякий вечер, проведенный в караоке, считал вычеркнутым из жизни.

– Не будь таким чертовым снобом, – сказал ему Шестой дядя во время одной из первых поездок на север для инспекции флагманского проекта – застройки окраин Кота-Бару.

Огромный кусок земли в две тысячи акров предстояло очистить от старых лавок, рисовых полей, зарослей кустарников и хибар, чтобы на их месте проложить аккуратные улицы с неотличимыми одноэтажными домами. Не дешевка, но и без роскошеств – в самый раз для крестьян, мечтающих пожить в современной квартире, и молодых рабочих с буровых вышек. Это было первое серьезное дело Джастина, сложный проект, тянувшийся несколько лет, однако он проявил изрядную умелость в том, чтобы, улаживая щекотливые вопросы, убеждать местных чиновников в необходимости вырубки леса или перевода плодородных земель в разряд пустошей. Учтивость молодого человека и его неотразимое обаяние (ныне, увы, утраченное) вселяли уверенность, что он действует только из лучших побуждений, что его подношения чиновникам сделаны по доброте душевной и отнюдь не подкуп, что все его планы лишь во благо местному населению. Проект продвигался и в конце концов расцвел пышным цветом, несмотря на многочисленные помехи, возникавшие и после того, как первые жильцы въехали в квартиры, – жалобы недовольных крестьян, ненасытный аппетит чиновников к подаркам и ужинам, проблемы с содержанием домов ввиду заболоченности отдельных участков. Шестой дядя настаивал на ежегодных инспекционных поездках и организации ночных забав для подрядчиков.

– То есть с женщинами? – Джастин возмущенно качал головой.

– Тоже мне праведник, мать твою, выискался! Сколько я тебя учу, да все без толку! Ты хорошо справляешься с делом, однако не доводишь его до конца. Говорю же, эта сторона бизнеса важна не менее всей финансовой хрени. Нужные люди должны быть в нашем лагере.

И вот в китайском ресторане был устроен шикарный ужин, на котором подавались суп из акульих плавников и только «экстра-старый» алкоголь с колой, после чего компания переместилась в «Ичибан Караоке». Джастин, изумленный изящной каллиграфией вывески, запомнил название бара. Шестой дядя снял бар на всю ночь. («Хоть до рассвета, никаких проблем», – сказал управляющий.) Подрядчики с женщинами разбрелись по темным уголкам, Шестой дядя и Джастин сели возле барной стойки.

– Слушай, ты бы пошевелил жопой и разобрался с «Новым Кэтэем», – сказал Шестой дядя. – За четыре месяца никаких сдвигов. Чем дольше тянуть, тем только хуже. Вон чего вытворяют подружка твоего братца и ее кодла воителей за историческое наследие. Прикормленные журналюги устроили дурацкую кампанию в прессе. Пидоры хреновы. Они думают, они в Европе, что ли? Надо же, сохранение старых зданий! Здесь Малайзия, голуба! Только зря тратят время, все равно мы сделаем по-своему.

Джастин его почти не слышал, потому что рядом один подрядчик и его дама дуэтом исполняли «Не разбивай мне сердце»[80]. Совершенно пьяный певец не поспевал за музыкальным сопровождением и, перевирая слова, заливался смехом:

– Ты разбивай мое сееер… ха-ха-ха-ха…

– Давай же, парень, я в тебя верю. – Шестой дядя боднул Джастина, обдав его ядреным запахом чеснока и спиртного. – Кажется, есть такая песня – «Я верю в тебя»? Я попросил твоего отца дать тебе еще немного времени. Но ты должен решить, что будет на месте «Нового Кэтэя», и побыстрее. Не дай этим избалованным столичным деткам все испоганить. Помнишь, когда-то давно мы были в Японии, я тогда сказал, что твой братец полная никчемность? И я оказался прав, а? Глянь, как девчонка вьет из него веревки. Ладно, хрен с ними. Ты разберешься, да? Обещаешь? Умница.

Шестой дядя скрылся в потемках, а Джастин остался гадать, сколько еще ему мучиться, прежде чем удастся незаметно улизнуть. Он постарался представить, чем сейчас, около полуночи субботнего вечера, заняты Инхой и Дункан. Наверное, в недавно открытом кафе разлеглись на удобных диванах, слушают Лу Рида[81] или кубинскую музыку, говорят о фильмах, путешествиях, о любви. Инхой забросила босые ноги на колени Дункану и машинально отбивает ступней музыкальный ритм. Будь Джастин с ними, он бы разглядывал девушку брата, вновь подмечая ее привычку от смеха круто выгибать в подъеме ступни, на которых вторые пальцы гораздо длиннее больших. Время от времени Инхой встает и готовит чай из трав, о которых Джастин даже не слышал либо не подозревал, что они, как, например, крапива, могут служить заваркой, или масалу, после поездки на индийский субконтинент включенную в меню кафе.

– Ты разбивай мое сееер…

Кто-то хлопнул Джастина по спине – подрядчик, заведующий канализацией жилого комплекса.

– Спасибо за офигенный вечер, босс! – перекрывая музыку, гаркнул он и сгинул.

Через два часа, думал Джастин, я все еще буду торчать в этом баре, а Инхой задремлет на диване. Дункан будет разглагольствовать о какой-нибудь скучной книге, не замечая, как изящно выглядит Инхой, когда во сне скрещивает руки на груди, словно защищаясь от опасности.

На соседний табурет села женщина.

– Похоже, тебе одиноко, – сказала она.

Лет на десять старше Джастина, дама еще не достигла сорока, но воспаленные глаза под припухшими веками и слегка обвисшая кожа на подбородке прибавляли ей возраст. Она была в изрядном подпитии. Видимо, нелегкая жизнь у нее, подумал Джастин.

– Ничуть. – Он слегка отодвинулся от непрошеного жара ее тела. Женщина лишь задела его голым плечом, но и этого хватило, чтобы почувствовать отвращение, смешанное с жалостью. – Послушай, я не нуждаюсь в компании. Без обид, ладно?

– Конечно, – сказала женщина, однако не ушла, но уставилась в мутное стекло заиленного аквариума, где плавали золотые рыбки с обкусанными плавниками.

Джастин оглядел ее: блестящий синтетический топик, явно тесноватый и оттого ее полнивший, слишком короткая юбка, туфли-шпильки не по размеру, то и дело соскальзывающие с ноги. Видимо, наряд этот соответствовал ее представлению о том, как женщине надо выглядеть в караоке-баре, но в обычной жизни она, конечно, одевалась иначе.

– Что-нибудь выпьешь? – спросил Джастин.

Женщина кивнула, не выказав особой радости. У нее был очень усталый взгляд.

– Экстра-старый, – проговорила она.

Джастин подал знак барменше:

– Две колы, пожалуйста.

Женщина засмеялась.

– Да, мне, пожалуй, хватит. Твои друзья, придурки, меня напоили. Я к спиртному непривычна.

– Вижу.

– А ты и впрямь какой-то неприкаянный. – Женщина положила руку ему на бедро. – Ты нездешний, тебе нужно общение. Уж я-то знаю, жизнь повидала.

Даже сквозь джинсы рука ее обжигала. У Джастина шевельнулось в паху. Он отстранился, женщина убрала руку.

– Ты из Кота-Бару? – спросил Джастин.

Им подали колу, они отсалютовали друг другу стаканами. Из соседней комнаты донеслись первые такты старой слащавой песни о любви.

– Ой, моя любимая, обожаю эту песню! – сказала женщина. – Ты ее знаешь? Называется «Совсем как твоя нежность». Я люблю такую старую классику. – Она стала напевать, идеально попадая в ноты, голос ее был удивительно красив. Потом, слегка выделив строчку «совсем как твоя нежность», смолкла и просто слушала мелодию, уставившись на аквариум. – Я живу за городом. Такие, как ты, называют меня деревенщиной.

– Ты замужем? Дети, семья?

Наверное, я слишком бестактен в своих вопросах, подумал Джастин, видя повлажневшие глаза женщины, но та лишь усмехнулась:

– Я разведенка. А ты? У такого молодого и симпатичного парня наверняка кто-нибудь имеется.

Джастин качнул головой:

– Я холостяк.

– Но могу спорить, что вниманием девушек ты не обделен. – Повозившись с застежкой сумочки, на клапане которой было оттиснуто ГУЧЧИ, женщина достала пачку сигарет «Уинстон» и потянулась за спичками к пластмассовой пепельнице на стойке. Лишь со второй или третьей попытки желтоватое пламя озарило ее лицо. Когда женщина, запрокинув голову, сделала глубокую затяжку, Джастин отметил морщинистость и восковую бледность ее кожи. Интересно, какая она на ощупь, подумал он, влажная и холодная или теплая и гладкая?

– И на что это ты уставился? – Женщина бросила взгляд искоса и, отвернувшись, выдохнула тонкую струйку дыма.

– Ни на что.

Джастин опять почувствовал ее руку на своем бедре, но теперь не отодвинулся. В соседней комнате исполнитель, не попадавший в тональность, завершил пение протяжной нотой, за которой последовали хриплый хохот и аплодисменты.

– Может, где-нибудь уединимся? – сказала женщина. – Тут немного шумно.

Джастин заказал еще две колы, и они перешли в маленькую комнату, которую открыли специально для них. Усевшись на велюровую кушетку, Джастин сделал вид, будто в перечне песен выбирает ту, что может понравиться обоим.

– Что предпочитаешь? – спросил он, хотя прекрасно понимал, что здесь они вовсе не ради пения дуэтом.

– Все равно.

Женщина села рядом. Теплая рука ее медленно, но упорно продвигалась по его бедру, пока не подобралась к промежности. Джастин взял женщину за колено, однако замешкался. Жар чуть липкого тела возбуждал и одновременно отталкивал, но вот лицо ее, четкое в пурпурном отсвете монитора, было абсолютно равнодушным. Собственная похоть, ощущавшаяся комом в горле, его встревожила и даже слегка напугала; слыша свое сиплое прерывистое дыхание, он презирал себя за то, что смог возбудиться в столь отвратном месте, как эта насквозь прокуренная комнатка со стоялым запахом дешевого ароматизатора, однако не ушел и не остановил женщину, которая лишь делала то, что, по ее мнению, ждал от нее мужчина. Понятно, что сама она его не хотела вовсе. Джастин чуть было не сказал, что и ему это не нужно, но возникла мысль: а может, все-таки нужно? Может, я ничем не отличаюсь от всех прочих мужчин, которые, проезжая через этот сонный городок, хотят случки по-быстрому и в конце вечера оставляют женщине пару сотен ринггитов, чтоб в выходные приоделась на ночном рынке? Вот, значит, во что превратилась его жизнь, и такое существование уготовано ему бесконечно.

– Не волнуйся, – мягко сказала женщина. – Тебе понравится, вот увидишь.

Когда она ушла, Джастин еще некоторое время сидел в полутьме, обхватив руками голову. Его слегка мутило из-за вкуса колы во рту, противного, как микстура от кашля, после поглощенной за вечер выпивки в глазах все плыло, хотелось поскорее вернуться в отель. Он опять подумал об Инхой и брате, которые, наверное, улеглись на диван, сплетя ноги, и лениво листают журналы или вот прямо сейчас слушают The Velvet Underground. Субботняя полночь уже минула, Инхой поставит «Воскресное утро»[82] и будет подпевать. «Да, вот такая я предсказуемая», – рассмеется она и снова уляжется на диван. В прошлую субботу Джастин наблюдал, как в полудреме она вторит «Голубым глазам»[83] – смежены веки, чуть шевелятся губы. А когда она пела «Порой я такая счастливая», то и впрямь выглядела абсолютно довольной жизнью. Им с Дунканом никогда не придется торчать в затрапезном караоке-баре северного городка. И слава богу, потому что ей лучше не ведать, на что способны мужчины в том мире, в котором обитает он, Джастин.

– Грязная ты крыса! – Шестой дядя с маху шлепнул его по спине. – На старух потянуло, да? Я не знал, что тебя тянет на зрелых. Плохой мальчик!

– Ничего не было. Мы просто поговорили. И спели.

– Ага, поговорили! Мужики заключали пари, отдерешь ли ты старуху. Он ей впендюрит на раз, сказал я и поставил на тебя, бро, пятьдесят баксов.

– Она не старуха.

– Ты бы взял ее с собой в отель, как еду навынос. И через десять лет бедняжка вспоминала бы посещение твоего номера.

Джастин встал и, оттолкнув Шестого дядю, направился к выходу. Интересно, думал он, наутро вся эта компания вспомнит спертый воздух бара и темные коридоры с вытоптанными дорожками? Вспомнит пьяную икоту, тяжесть в переполненном желудке, женскую плоть под синтетической тканью? Пожалеет о том, что было?

Отель располагался недалеко, и Джастин надеялся, что короткая прогулка в теплой и влажной ночи его освежит. Раз-другой он глубоко вдохнул, желая провентилировать легкие, но через несколько шагов согнулся пополам и его обильно вырвало в придорожную канаву. Молочно-белая лужица контрастировала с черным маслянистым гудроном шоссе. Еще пару минут он не выпрямлялся, пережидая желудочные спазмы и отирая нити горькой слюны, тянувшейся с подбородка.

Вот что ему вспомнилось тем шанхайским вечером, когда вместе с Малышом Таном и его друзьями он сидел в обитом тканью караоке-баре, – едкая блевотина, сияющая, точно звездная россыпь в ночном небе.

23

物极必反

Ничто не вечно – ни добро, ни зло

Тускло освещенный зал настолько невелик, что со сцены хорошо видны изъяны некрашеных стен – щербины, трещины и рассохшиеся швы, обнажившиеся кирпичи выглядят так, будто вот-вот вывалятся. Почти десять вечера, зал полон преимущественно тридцатилетними мужчинами и женщинами, но среди них попадаются модно одетые юнцы и даже несколько пятидесятилетних личностей, по виду стареющих хиппи. Гари еще никогда не выступал перед столь зрелой аудиторией, в прежние его концерты перед ним расстилалось море лиц девчонок, непоколебимых в своей визжащей преданности. В зале тихий гул переговаривающейся публики и даже, если не показалось, легкий трепет предвкушения чего-то увлекательного. Зрители разглядывают Гари, как очаровательного незнакомого зверька, впервые представленного на всеобщее обозрение, им не терпится узнать, чем он удивит.

Гари сидит в сторонке, пока хозяин кафе с приятелями освобождают пространство на низкой тесной сцене, сдвигая вбок громоздкую ударную установку. На часах ровно десять. Обычно в это время он дома и ждет выхода в Сеть своей виртуальной подруги Фиби, чтобы рассказать ей, как прошел его день, и узнать о всех передрягах, случившихся на ее работе. Нынче, впервые за три месяца, он не сидит перед компьютером, но, скорее всего, ничего не пропустит. Уже больше двух недель Фиби не появляется в интернете. Иногда Гари ждет ночь напролет, поглядывая на окошко мессенджера, но она пропала бесследно.

Однако он продолжает нести эту вечернюю вахту – больше по привычке, нежели в надежде, – хотя понимает, что вряд ли их общение возобновится. Гари кое-что повидал на этом свете и сознает, что прекрасная дружба с Фиби Чэнь Айпин не увенчается сказочным финалом. Он знает, какова реальная жизнь: стоит тебе упасть, и ты забыт, особенно в Китае. Все бегут дальше, им некогда оглянуться. В отличие от песен, которые он когда-то исполнял, история с Фиби не завершится милым радостным рефреном. Все новое и удивительное, чем он хотел бы вместе с ней насладиться (пустяки вроде предложенного ею совместного угощения молочным коктейлем «Пенистый чай»), останется неизведанным.

За две недели тщетного ожидания Гари составил историю своей жизни, в интернете собрав фотографии и статьи о себе, которые подтвердят, кто он такой на самом деле. Заполняя делом ночные часы, он прилежно трудился с десяти вечера до рассвета, хоть и понимал всю бесплодность своих усилий. Всякий, кто взглянет на жалкие фрагменты мозаики его жизни, подумает: какая пустая и печальная жизнь была у этого парня, да ее и жизнью-то не назовешь. Однако для Фиби вполне довольно этого убогого монтажа, чтобы понять: он уцелел и стал совсем другим. Но теперь она не увидит доказательств его бытия, и Гари, глядя на тщательно отобранные материалы, гадает, зачем вообще старался. Может, не столько для того, чтобы убедить ее в своей замечательности, сколько чтобы самому увериться, что жизнь его все-таки была и он имеет право на существование в этом мире.

Никаких объяснений ее внезапному исчезновению нет, но он и не пытается их найти. Гари не настолько глуп, чтоб добиваться ответа, да и при любом раскладе он бы вряд ли его получил. Скорее всего, она разорвала отношения, не задумываясь и уж тем более не переживая. Нынче так заведено. Дружба, любовь и даже семья забываются мгновенно. Фиби Чэнь Айпин. Наверное, даже имя это ненастоящее.

Гари поправляет микрофон на стойке. Публика расселась и притихла, свет в зале гаснет, Гари в луче прожектора. Он откашливается и слышит свое дыхание, усиленное микрофоном. Прожектор бьет ему в глаза, заставляя щуриться. Публика замерла, но Гари чувствует беспокойное напряжение зала. Во взглядах зрителей сквозит смущенная растерянность от незнания, как им воспринять его личность. В рукописной афише на входе, выполненной жирным черным маркером, всего лишь значится: «Сюрприз вечера – артист Гари Гао». Никакой рекламы и шумихи не было, а завсегдатаи кафе привыкли к тому, что обычно вечер завершается выступлением серьезных молодых фолк- или джазовых музыкантов. Однако нынче они сбиты с толку, ибо смутно знакомое имя с афиши вроде как принадлежит знаменитости-пустышке. Кажется, он был поп-звездой? Наверное, это все же кто-то другой, тот человек не стал бы выступать в подобном заведении.

На сцене парень в растянутой желтой майке, черных джинсах и замызганных кедах. Обритая голова, землистый цвет лица, словно он недавно оправился от болезни. Вообще-то худобой и нездоровым видом он не отличается от других молодых музыкантов, выступавших здесь прежде. Но что-то в нем иное – в том, как он берет микрофон и как держится на сцене, словно ничего другого сейчас для него не существует.

Какой-то он дерганый. Видимо, под кайфом. Но говорит спокойно, даже чуть вяло, и улыбается.

– Песня не моя. В смысле, не я ее написал. Это, так сказать, копия оригинала.

По залу прокатывается добродушный смешок.

– Можете смело считать ее фальшивкой, как и все прочее в нынешней жизни.

Низкий голос его не вяжется с худосочной фигурой, однако в нем слышна мягкость, контрастирующая с неопрятной внешностью. Парень перебирает гитарные струны, и эти простые спокойные аккорды вселяют непонятное беспокойство. Мелодия как будто знакома – старая китайская песня о любви, которую тебе могла бы петь мать. Только ритм совсем иной, гораздо медленнее. Может, это другая песня? Да нет, та самая – «Я познала любовь».

Гари начинает петь. Теперь голос его звучит чище, легче – парящий тенор. В нем нет зазубрин, любая нота, точная, ясная, протяжная, подобна преломленному световому лучу, в котором вдруг четко видны чистые цвета радости, жизнелюбия, несбывшейся надежды. Голос проникает в душу, наполняя ее печалью, и чистота его напоминает о давно утраченной невинности, заставляя увидеть, в какую мутную путаницу с годами превратилась твоя жизнь.

Тихий финал песни сродни ее началу, и на мгновенье зрители замирают, словно не вполне уверены в верном отклике. Как будто все они наказаны, только сами не знают за что. Кажется неправильным нарушить тишину, которой Гари окутал зал. Но вот хозяин кафе выкрикивает «Браво!» – и следом налетает шквал аплодисментов. Да это же тот самый Гари, поп-звезда! Боже мой, как он изменился, его не узнать! Кто бы подумал, что он так здорово поет!

Программа Гари состоит из восьми песен, две исполнены на бис – традиционные мелодии в его обработке и новые собственного сочинения. Простой аккомпанемент – акустическая гитара или клавишные синтезатора – лишь подчеркивает его музыкальную чуткость и вокальные данные, публика безоговорочно покорена очарованием его сдержанной музыки. К концу программы все так растроганы и воодушевлены, словно вновь окунулись в некогда простую и чистую жизнь.

Хозяин кафе страшно рад, что чутье его не подвело. Услышав выступление Гари на открытии ресторана в торговом центре, он сразу понял, что исполнитель это настоящий и надо лишь, чтобы он вернулся к тому, что умеет делать лучше всего, – петь. Отбросить весь этот гламурный шоу-бизнес и просто петь!

Об этом он говорит, когда после закрытия бара небольшая компания остается пропустить по стаканчику бренди. За столом Гари, хозяин кафе и несколько его друзей, среди которых тайваньский кинорежиссер, чей фильм запрещен к показу в Китае, и богатая пара, готовящая благотворительный концерт в пользу жертв сычуаньского землетрясения. Все сражены талантом Гари и возбужденно обсуждают свои новые проекты. Кинорежиссер собирается снять фильм на родине Гари и предлагает ему главную роль мигранта-нелегала, который попадает в автомобильную аварию и теряет память. Смелый сценарий предполагает появление героя абсолютно голым и, вероятно, постельную сцену, из-за чего картину почти наверняка запретят или, по крайней мере, сильно порежут в большинстве азиатских стран, но в художественном отношении она станет мощным революционным прорывом. Режиссер потрясен свойством Гари, которое он называет врожденной актерской заразительностью, – способностью вселять в публику оптимизм, несмотря на печаль песен.

Богатая пара приглашает Гари выступить на благотворительном концерте с участием самых крупных эстрадных звезд прошлого и настоящего. Он получит шанс возобновить свою исполнительскую карьеру, представ перед публикой в ином облике и с новым репертуаром. Кроме того, он вновь выйдет к аудитории в тридцать тысяч человек.

Гари улыбается, издает вежливые междометия, но чувствует легкую панику из-за прилива столь внезапного интереса к нему. Мысль о шумных трибунах огромного стадиона порождает тревогу, он уже ощущает вздымающееся волнение и сопровождающую его тошноту, которые не рассчитывал вновь испытать. Нынешняя короткая программа из десятка спокойных песен зарядила его тихой энергией, словно вечерняя пробежка вдоль реки, долгая и неспешная. В какой-то момент он даже подумал, что был бы счастлив еженедельно давать такой концерт до конца своих дней, но теперь вся эта спокойная энергия улетучилась.

– Мы вас не торопим, – говорит мужчина. – Просто подумайте.

Спутница его кивает. Она менее настойчива, сдержаннее в уговорах. Женщина угадывает хрупкое душевное равновесие Гари, его удрученность и сомнение в себе. Во взгляде ее Гари читает понимание своей смятенности и видит в нем настороженность, какая, наверное, заметна и в его глазах. Им обоим хорошо известна эта маска – нахмуренный лоб и слегка отсутствующий взгляд, служащие защитой от боли. Женщина улыбается и мягко присоединяется к хвалебному хору, однако не столь активно подталкивает Гари к участию в больших и сложных проектах. Она выглядит чуть потерянной, отрешенной и мыслями где-то далеко.

– Это возможность создать свой новый образ, – говорит ее спутник. Он явно человек действия, уверенный в своих поступках, привыкший побеждать. – Вы сами видели, как нынче всех покорили. Неброская манера исполнения – гениальный ход, это полная противоположность вашему прежнему сценическому облику. Теперь зрители смогут оценить ваш истинный талант, а вы сосредоточитесь на том, что вам по сердцу, – выступлениях с собственными композициями.

– Вот именно! – подхватывает хозяин кафе. – Инхой, ты согласна?

– Оставьте человека в покое, – говорит женщина, а затем ласково и тихо обращается к Гари: – Не спешите, все обдумайте. Если не сейчас, значит, как-нибудь потом. Вы еще очень молоды.

Перед сном Гари долго принимает душ, чувствуя, что сегодня заснет легко. Нервозность и тревога последних дней сгинули. Он спел десять хороших песен, выступив перед небольшой, но понимающей аудиторией, и впервые за долгое время нормально поужинал. Прежде чем погасить свет, он по привычке заглядывает в компьютер. В мессенджере аватарка извещает, что Фиби в Сети. Уже почти два ночи. Помедлив, Гари печатает:

Привет

Привет

Все нормально?

Да. У тебя?

Гари медлит. Что-то не так, реплики ее приходят с задержкой, раньше она отвечала гораздо быстрее. Похоже, Фиби отвлекается на одновременный разговор с кем-то еще. Гари приучал себя вспоминать о ней равнодушно, однако ее появление в Сети вызывает былую радость. Он пытается сохранять спокойствие, но волнение пересиливает.

Куда ты пропала? Я беспокоился

Завал работы

Ты и ночью работаешь, что ли? Почему ни разу не вышла в Сеть?

Гуляла

Каждый вечер?

Угу

С кем?

С друзьями

С какими друзьями?

Ты их не знаешь. Что за странные вопросы?

Ничего не странные. Я тревожился, все вечера ждал тебя, а ты не появлялась

Тебе делать, что ли, больше нечего, как ждать меня вечерами? Дурь какая-то

У тебя появился парень?

Не твое дело. Давай сменим тему, а то у меня портится настроение

Ладно

Она рассказывает о своей работе, всё те же истории про тех же девушек. Но ему это совсем не интересно. Фиби пропала на две недели, а теперь грузит его скучными байками о своих сотрудницах. Им нужно поговорить о серьезных, значительных вещах. Например, о его сегодняшнем выступлении в баре. Он так долго ждал возможности поведать нечто важное о себе, и теперь его охватывает раздражение. Непонятно, что происходит, только все не так, прежде такого не бывало. Гари вспоминает о собранной мозаике своей жизни, но теперь она кажется ненужной, поскольку собеседница не проявляет к нему интереса. Она говорит и говорит, а он лишь изредка угукает в ответ. Фиби не чувствует, что он по горло сыт банальными подробностями ее работы. Раньше она всегда улавливала его настроение, а сегодня ее как будто нисколько не заботит, уныл он, встревожен или радостен. Для нее важна лишь нудная повесть о ее службе, которую он уже слышал сто раз.

Прости, внезапно перебивает Гари. Я хочу кое-что тебе сказать.

Фиби чуть мешкает с ответом.

Что такое? Похоже, новость скверная.

Напротив, добрая. Радостная.

Однако хороший настрой вдруг пропадает. Все радостное возбуждение схлынуло. Долго сдерживаемое желание открыться перед ней изнурило его, он будто сдулся.

Ну говори…

Похоже, ей совершенно не интересно, что́ он собирается сказать. Но Гари понимает: если сейчас промолчать, жизнь его всегда будет прежней, неизменно одинокой. Момент не самый удачный, но сколько еще можно ждать? Гари приказывает себе быть смелым.

Я хочу прислать тебе свое фото.

Уф! Ты меня напугал. Я подумала, ты сообщишь о каком-нибудь смертельном недуге вроде рака поджелудочной или СПИДа.

Нет, просто хочу послать свое фото, чтобы ты узнала, кто я.

Я же говорила, мне безразлично, кто ты такой в реальности. Мне все равно, если ты африканец-мошенник, замышляющий меня обобрать. Мне по барабану, если ты мусульманин с четырьмя женами. Мне фиолетово, если ты высокопоставленный партиец. Даже если ты Вэнь Цзябао[84]. Важно одно: ты со мной милый. На остальное плевать.

Я хочу, чтобы ты узнала обо мне. О тебе я знаю много, мы должны быть на равных.

Ты не обязан, правда.

Я так хочу. Мне это нужно. С кем-нибудь поделиться. Пожалуйста.

Ну ладно, давай.

Гари отправляет рекламный снимок, год назад сделанный в Сингапуре, – небрежно одетый, он позирует на фоне пышного тропического сада. Профессиональная фотография высокого качества загружается долго.

Ну ничего себе!

Что?

Я, значит, проболталась, что была влюблена в Гари, и ты шлешь его снимок! Ха-ха! Уф, отпустило. Я задергалась, поверив, что ты и впрямь пришлешь свое фото. Ну ты приколист! А я-то хороша – не просекла, что это розыгрыш! Вот почему ты мне так нравишься – умеешь рассмешить и поднять настроение.

Но это я.

ХА-ХА-ХА

Серьезно, я – Гари.

Насмешил! Классная шутка! У меня были тяжелые дни, разрядка очень кстати.

Я могу прислать другой снимок. Сейчас, погоди.

Ой, ржу не могу!

Гари просматривает отобранные фотографии, ищет что-нибудь такое, где он в неформальной обстановке. Вот, претенциозный черно-белый снимок: 2008 год, в тонстудии он и Элва Хсиао[85] знакомятся с партитурой песни, которую запишут дуэтом. Гари в вязаной шапочке и так выглядит, словно только что встал с постели, но над его обликом поработал профессиональный стилист, и фото публиковалось в авангардном журнале.

Ух ты, крутая фотка! Где ты ее раздобыл? На мой взгляд, песня хорошая, но дуэт Гари и Элвы не получился. А ты как считаешь?

Секунду Гари колеблется, привычка требует говорить о себе в третьем лице, но он себя одергивает, напомнив, ради чего все это затеяно.

Запись далась тяжело, на нас сильно давили. Продюсеры требовали парного исполнения, потому что мы хорошо смотрелись вместе, да еще в то время пошли слухи…

ХА-ХА! Ай молодец! Слушай, в тебе скрытый талант пародиста! А слухи – насчет его голубизны? Всем известно, что они не были парой. Рекламный ход, Элва как ширма. С этими знаменитостями поди разберись, кто кого использует. Сплошная показуха. Вся их жизнь – фальшивка.

Да, я знаю. Потому и открываюсь тебе, чтоб больше не притворяться.

Ну ладно, ты меня сразил. Шутка классная. Очень смешная.

Так ты мне веришь?

Да, я вам верю, господин Гари.

Здорово.

Погоди, я возьму салфетку, от смеха глаза потекли. Теперь расскажи, чем ты сегодня занимался. Как поработал?

Пару недель назад у меня было одно жуткое выступление. Я хотел тебе поплакаться, но ты пропала. Из-за всех этих паршивых халтур настроение было гнусное. Но вот, кажется, удача мне улыбнулась. Меня позвали исполнить песни, которые я сочинил с твоей подачи, и один влиятельный человек предложил мне участвовать в скором большом благотворительном концерте в пользу жертв сычуаньского землетрясения.

Хватит, а? Это уже не смешно.

Я – ГАРИ! Могу доказать. Что тебя убедит?

Так, это и впрямь перебор.

Клянусь могилами предков, я – Гари! Что тебе еще надо? Хочешь, поговорим по Скайпу, чтобы ты меня увидела? Ну давай!

Нет. Может, ты какой-нибудь извращенец?

Пожалуйста, дай мне возможность доказать, кто я такой. Я вправду Гари.

Прошу тебя, перестань. Будь ты Гари, ты бы мной не заинтересовался, все знают, что он голубой.

Не уходи. Останься и посмотри на меня. Мне это нужно.

Ты меня пугаешь.

Умоляю, дай мне еще минуту. Я могу кое-что рассказать, чего обо мне не знает никто, даже мой агент. На внутренней стороне левого бедра у меня шрам в виде звездочки. Я напоролся на штырь изгороди, когда лез в чужой сад воровать фрукты. До дома еле добрался. Мне было лет шесть-семь. Дома я грохнулся в обморок, и мама подумала, что я умер. Эту историю знали только мы с мамой, а теперь знаешь и ты.

Ясно, ты псих. Все, я ухожу.

СТОЙ!

Гари поспешно отправляет неопровержимое доказательство своей личности – снимок, собственноручно сделанный им на морском побережье Ибицы: он сидит на камне, фоном ему золотисто-голубое небо.

Вот теперь мне по-настоящему страшно. Откуда у тебя это фото?

Сам сделал на телефон.

Нет, ты его украл. Ты больной. Я заявлю в полицию. Ты мне противен.

Поверь, я говорю правду.

Прощай, УРОД.

Гари пытается отправлять сообщения, но его заблокировали. Он ежедневно шлет письма, умоляя о прощении, однако через неделю понимает, что Фиби их не читает; скорее всего, она сменила почтовый адрес, заблокировала в мессенджерах, напрочь обрубив все контакты.

24

后顾无忧

Распахни объятья светлому будущему

Через несколько дней Инхой внесла свою долю на банковский счет совместного предприятия, учрежденного ею с Уолтером. Пока что в руководстве компании они были единственными распорядителями финансов, и столь уютная компактность весьма нравилась. Возникало ощущение спокойной надежности, порождавшее желание, чтобы до самого конца проектом управляли только они вдвоем. Понимая, что для затеи подобного масштаба очень скоро потребуются дополнительные директора, Инхой решила поработать над ключевыми аспектами программы, такими как предстоящее финансирование и полная ясность в планах использования здания (какой процент помещений отойдет под общественные, художественные, благотворительные, коммерческие и другие нужды), дабы упрочить свое положение во главе предприятия. И тогда все другие начальники, позже вошедшие в командный состав, будут на вторых ролях, лишь на бумаге значась содиректорами. К тому времени она станет не только правой рукой и сподвижницей знаменитого магната Уолтера Чао, но равным ему основоположником новаторского проекта.

Перечислив деньги, до поздней ночи Инхой составляла служебную записку «Дальнейшие шаги» (нечего откладывать в долгий ящик, решила она), в которой изложила свое видение действий по продвижению проекта в ближайшее время. С утра пораньше она отправила на почту Уолтера эти соображения вместе с уведомлением, что в знак приверженности совместному предприятию внесла свою долю капитала, и выразила уверенность в необходимости использования всего ими достигнутого для ускорения процесса.

Отправив сообщение, Инхой вдруг подумала, что тон его слишком уж деловой и не учитывает добрые личные отношения, укреплявшиеся, похоже, гораздо быстрее рабочего сотрудничества. Она забеспокоилась, поняв, что ее лоцманский навык курсирования в темных водах флирта не столь уж прочен, ибо последнее романтическое плавание состоялось весьма давно, и подруги, утверждавшие, мол, это сродни езде на велосипеде, ошибаются – тут очень легко разучиться. Неприятное ощущение собственной беспомощности усугублялось явными симптомами невладения ситуацией – иррациональными вспышками ревности и подозрительности, из-за чего казалось, будто она взбирается по крутому каменистому склону, в любой момент готовому осыпаться. Инхой решила вернуться в более знакомую акваторию бизнеса, где все ей подчинялось, точно шкиперу за штурвалом, уверенно ведущему корабль в неспокойном море.

Уолтер откликнулся лишь на следующий день после обеда (минуло целых тридцать часов с отправки деловых соображений) коротким сообщением: «Принято. Спасибо». Инхой пыталась докопаться до смысла послания между строк, ибо два скупых слова сами по себе ничего не значили, читаясь как пренебрежение, внезапная утрата интереса либо резкая смена курса. Она перечла свой доклад, выискивая, чем могла задеть партнера, но ничего не нашла и тогда позвонила ему – лучше сразу все прояснить, нежели копить мелкие обиды. Этому ее научил многолетний деловой опыт: если что-то тебя смущает, не прячься от проблемы, и тогда, как правило, она решается элементарно. Но телефон Уолтера был выключен, и он, несмотря на оставленное голосовое сообщение, перезвонил только поздно вечером. Я в Пекине, сказал он, звоню из такси. Инхой облегченно выдохнула, узнав, что долгое молчание партнера было вызвано ничем иным, как утомительным перелетом.

– Так вы прочли мой доклад? – спросила она.

– Нет еще, не было возможности.

К его указаниям шоферу примешивались игривые голоса и веселые колокольчики радиорекламы.

– Понятно. Просто я прикинула, чем можно бы заняться в ближайшие дни.

– Сейчас я очень занят. Кажется, я говорил, что здесь я на конференции, а потом у меня дела в Индонезии.

– Наверное, я могла бы что-нибудь взять на себя, раз вы заняты.

Пауза.

– Хорошо, – наконец сказал Уолтер.

– Позвольте вопрос? – Инхой говорила уверенно и деловито, не позволяя никакой эмоциональной заразе прокрасться в ее тон. – Не остыл ли ваш интерес к проекту за последнюю пару дней? Вы кажетесь не столь отзывчивым и увлеченным, как раньше. Я просто спрашиваю, ибо порой такое случается: когда все оговорено, интерес к сделке временно гаснет, проект замедляется, и оглянуться не успеешь, как встает намертво. Я хочу быть уверена, что наши затраты…

– Разумеется, я по-прежнему увлечен, – перебил Уолтер. – Только я не понимаю… отчего вы так торопитесь. Никакой спешки нет, поверьте.

– Не спорю, но чем скорее все упорядочить, тем лучше, многие детали еще недоработаны. Нужно отточить концепцию, тщательно продумать финансовые модели, закрепить достижения.

Зашуршало, как если бы Уолтер прикрыл рукой трубку. Инхой показалось, он засмеялся, но полной уверенности не было, потому что на линии возникли помехи и голос его звучал как из бочки. И еще будто бы послышался женский смех, тихий и мелодичный. Возможно, это был звук радио либо искаженный фон эфира, наверняка не скажешь.

– Я не хочу никакой гонки, – сказал Уолтер. – У нас с вами уйма времени, ей-богу, целая куча. Да и потом, муниципальный совет официально еще не одобрил покупку участка.

– Хотите, я за этим прослежу, пока вы в отъезде?

– Нет-нет, я сам. Мои контакты привыкли общаться со мной. У меня всё под контролем. Послушайте, расслабьтесь, а? Похоже, вы всё еще взбудоражены получением большой ссуды. На пару дней забудьте о делах и дождитесь моего возвращения. Нам нужно, не торопясь, много чего обсудить, стратегия нашей затеи крайне важна. Необходимо время, чтобы все до конца осмыслить, нельзя кидаться в эту работу сломя голову, как в обычную стройку. Проект требует человека с душой, вот почему я позвал вас в команду первой.

– Хорошо, я поняла.

– Я бы очень хотел, чтобы все было как в ту нашу поездку в Ханчжоу на выходные, помните?

– Вот как?

– Да, чтобы, знаете, болтать обо всем и ни о чем. Это очень возбуждает. В смысле, благотворно для работы.

В последующие дни Инхой постаралась сосредоточиться на своих предприятиях. Управляющие ежедневно докладывали о состоянии дел: художественные галереи нижнего белья работали бесперебойно, цифры продаж первых образцов бельевой линии «Лети к Любви, Детка» выглядели многообещающе, салон тайского массажа имел потрясающий успех, о чем свидетельствовали головокружительно оптимистичные отчеты трудолюбивой девушки, недавно назначенной его директрисой. Все эти заведения, даже те, что делали только первые шаги, казались Инхой давно завоеванными территориями и не вызывали у нее особого восторга, поскольку не могли предложить новых возможностей. Возвращение к ним даже на короткое время ощущалось отступлением в прежнюю, полную ограничений жизнь. Инхой уже шла дальше, неустанно двигалась вперед, исполняя когда-то данное себе обещание.

Однако она заставила себя отвлечься от проекта с Уолтером и посетить свои старые предприятия (удивительно, но мысленно она уже называла их «старыми»). В холодно элегантных бутиках белья многочисленные покупательницы пили кофе, отправляя сообщения в мобильниках, в маленьком складе товаров для интернет-продаж деловито постукивали клавиатуры компьютеров. Инхой всегда гордилась тем, что она этакий «играющий тренер», который лично участвует в ежедневной работе своих предприятий, но сейчас, слушая доклад молодого управляющего о четком распределении изделий по категориям (ткань – цвет – возраст заказчицы), безошибочно ощутила жуткую скуку. В голове ее, занятой проработкой идей и расчетами для нового проекта, создавалось незримое досье, которым вскоре она впечатлит Уолтера, вернувшегося в Шанхай.

По правде, Инхой уже с трудом воспринимала старые предприятия как свои. При мысли о них возникало невыносимое ощущение одиночества, напоминавшее о том, что она всего добилась сама и выстроила свою скромную империю, опираясь на собственные навыки и решимость. Одинокая женщина в самом большом городе мира. До сих пор ее превозносили именно за смелость, и сама она поверила в миф о своем успехе, но теперь, озирая кипы разноцветного дешевого белья под резким неоновым светом, Инхой уже сомневалась, а есть ли что-нибудь в ее жизни, и впрямь достойное гордости. Можно ли радоваться своему одиночеству?

Она вспоминала слова Уолтера о его желании не спешить, чтобы лучше узнать и понять друг друга, и чем больше прокручивала их в голове, тем ярче видела в них робкое, неуклюже завуалированное приглашение к романтическим отношениям: как джентльмен, вопрос близости он оставил открытым, ожидая ее отклика. Она же, изрубцованная и зашоренная своим прошлым, бестактно отвергла его предложение. Пока управляющий показывал новые поступления товара, Инхой решила, что отныне смелость в профессиональной жизни должна сопровождаться смелостью в любви. Само это слово будоражило, внушая опасение.

Сославшись на занятость, Инхой села в машину и поехала в салон тайского массажа. Название «Апсара» она дала в честь полубогинь, ассоциировавшихся с изяществом и красотой, но вообще-то ее больше привлекла их способность по собственной прихоти менять свой облик, играя с удачей и судьбой. Казалось, в этом они чем-то схожи, хоть у нее и имелись «проблемы со стилем». Во всяком случае, богини, похоже, благословили заведение своего имени, ибо со дня его открытия от клиентов не было отбоя.

Только что минул полдень, и столпотворения в этот час не ожидалось, но царивший в вестибюле бедлам ошеломил Инхой. Стойка администратора пустовала, цветы в большой вазе завяли, и протухшая вода обрела цвет меда. Две массажистки развалились в обитых шелком креслах, предназначенных для клиентов, и, листая журналы, слушали музыку в своих телефонах. Третья сидела на полу и красила ногти на ногах. Лишь одна из них была в униформе.

– Где госпожа Сюй? – рявкнула Инхой.

Девицы вскочили, сложили журналы в аккуратную стопку, взбили подушки кресел.

– Мы не знаем, – сказала одна. – Она появляется нечасто.

– Наверное, болеет, – добавила другая.

– Сколько уже это продолжается? – Инхой направилась в офис.

Девушки пожали плечами: несколько дней, может, неделю.

В офисе было не лучше: коробки с косметическими средствами свалены в кучу, на столе пилки для ногтей и нераспечатанные конверты. Сев за компьютер, Инхой обнаружила, что он еще не закончил загрузку голливудского фильма. В раковине громоздились упаковки из-под лапши, повсюду кружки с недопитым чаем. Компьютерный журнал регистрации известил о пока что существующей записи клиентов, число которых с прошлого месяца уменьшилось вдвое. Инхой набрала номер Фиби, но телефон той был выключен, и тогда она оставила сообщение с приказом немедленно перезвонить.

Из салона Инхой поехала домой, кипя от раздражения. Теперь целый день, а то и два придется наводить порядок в салоне, отвлекаясь от сладостных перспектив в отношениях с Уолтером. Недосуг ей заниматься столь банальными бытовыми вопросами, как воспитание нерадивого персонала. Это вечная проблема с наемными работницами из провинции. Как ни печально, им требуется надзор гораздо строже. Нужно ли еще доказывать, что она, Инхой, переросла сей мелкий бизнес и готова для чего-то более соответствующего ее разбухшим амбициям? Как только найдется покупатель, она продаст салон, а то и все другие свои заведения. И полностью посвятит себя проекту Уолтера, их совместному проекту.

Едва с чашкой аньхойского белого чая она села за бухгалтерский отчет, как зазвонил телефон. Еще не ответив, она уже знала, кто звонит, словно удача была полностью на ее стороне, знаменуя свою благосклонность парадом планет. Иногда, подумала Инхой, жизнь кажется невероятно легкой.

– Я вот что подумал, – не представившись, сказал Уолтер, – не захотите ли вы составить мне компанию на эти выходные? Я совсем один, дел особых нет. Вот такая вот спонтанная блажь. Я, конечно, понимаю, вы сильно заняты, у вас много хлопот.

– Удивительно, что вы об этом заговорили, поскольку я и впрямь немного подустала от работы. Перерыв мне бы не помешал.

– Правда? Я не хочу отрывать вас от дел, но если все же сумеете выкроить пару дней, я велю своему секретарю заняться билетами и гостиницей. Когда вам удобно выехать?

В Пекине Инхой ощутила прилив энергии. Она любовалась длинными широкими проспектами, идеальными в своей прямизне, их великолепие совпадало с ее нынешним душевным настроем, полным света, жизни и перспектив. Инхой ловила себя на том, что и о предстоящем строительстве думает с той же окрыленностью. Она уже представляла, как они с Уолтером станут неотъемлемой частью проекта и при всяком его последующем упоминании ее имя тоже произнесут благоговейным шепотом. Пока в субботу утром Уолтер проводил совещания, в своем номере Инхой долго смотрела телевизор, что для нее уже давно было непозволительной роскошью. Потом она спустилась в кафе – залитое светом пространство на первом этаже авангардистского отеля, построенного архитектором, которого Уолтер надеялся ангажировать для своего, нет, их шанхайского проекта. Прихлебывая чай с лемонграссом, Инхой раскрыла «Чуму» Камю, которую во время утренней прогулки по улице Саньлитунь неожиданно обнаружила в книжном киоске на полке букинистических изданий. Молодой американец китайского происхождения, сидевший за соседним столиком, сказал:

– В колледже я ее читал – полная хрень.

– Да? Почему?

– Не знаю, я не смог въехать в эту экзистенциалистскую фигню. – Парень обаятельно улыбнулся. – Как-то оно… нежизненно.

Они поговорили о любимых и нелюбимых писателях, парень заказал еще кофе себе и травяной сбор для Инхой, пытавшейся вспомнить, когда последний раз она беседовала с абсолютным незнакомцем о книгах и вообще с кем-нибудь на иную тему, кроме бизнеса, денег и замужества. Однако общение далось легко (сейчас это и впрямь было сродни езде на велосипеде), напомнив кое-что еще: она умеет быть хорошим собеседником, живым, восприимчивым и задиристым.

Распрощавшись с парнем, Инхой отправилась в бассейн – тихий, озаренный густым янтарным свечением прямоугольник со стальными стенками, на ощупь будто акулья кожа. Единственная посетительница, она легла на спину и медленно вплыла в арку света, падающего сквозь стеклянную панель по краю потолка. Инхой спокойно покачивалась, глядя на рассеянные лучи. Вода накрыла ее уши, и она слышала только безмерную пустоту, временами нарушаемую плеском, тело казалось необыкновенно легким и новым, ощущение это одновременно возбуждало и успокаивало: было приятно безоглядно отдаться нежной власти воды. С недавних пор Инхой каждый день ходила в бассейн и сорок раз туда-сюда проплывала по дорожке, но сейчас это было ненужным. Когда надоело лежать на спине, она по-лягушачьи нырнула ко дну и оттуда взглянула на полоски света, испещрявшие водную поверхность.

Ранним вечером Уолтер повез ее ужинать в ресторан с видом на Запретный город[86].

– Я подумал над вашим желанием оформить наше партнерство официально, – сказал он, усевшись за столик. – Спешку по-прежнему считаю излишней, но я согласен, что нужно подготовить бумаги. Я уже дал команду своим юристам, в конце недели вы сможете ознакомиться с документами.

– Отлично.

– Я хочу унять ваши тревоги. – Уолтер помахал официанту. – Касательно безопасности.

– Спасибо. – Инхой вдруг смутилась от намека, что ей нужны гарантии.

– Ну раз с делами покончено, будем наслаждаться обществом друг друга?

Инхой улыбнулась:

– По-моему, это характерно для любой нашей встречи.

Ощущение просветленности, обретенное ею в бассейне, никуда не делось, разговор тек гладко, остроумные реплики слетали с языка с удивительной, уже, казалось, позабытой легкостью. Уолтер будто заразился ее оживленностью, и вскоре они засыпали друг друга каверзными вопросами, комментариями и остротами, от которых покатывались со смеху. Уолтер заказал бутылку марочного шампанского «Риюнар», щеки Инхой уже пылали, и у нее сложилось впечатление, что она пьет больше своего компаньона. Разговор и смех не давали им сосредоточиться на еде, и когда они наконец расправились с блюдами, ресторан уже почти опустел.

– Смотрите-ка, мы сумели продержаться весь ужин, ни разу не вспомнив о нашем проекте, – сказал Уолтер.

– И правда! – рассмеялась Инхой. Он сказал – о нашем проекте. Какое прекрасное слово.

– Но вы же не всегда хотели быть предпринимательницей? – спросил Уолтер, наливая себе воды. – В смысле, не с самого детства.

– Что, так заметно? – улыбнулась Инхой. – Я мечтала стать врачом, чтобы работать в Африке, или антропологом. Одно время я ужасно хотела быть ветеринаром. Немного повзрослев, лет в четырнадцать-пятнадцать я подумывала о роли благотворительной активистки в Индии. – Инхой не стыдилась своих признаний, сейчас все это казалось смешным. – А кем хотели стать вы? Дайте угадаю. Плотником?

– Мимо, – усмехнулся Уолтер. – Вообще-то с младых ногтей я прекрасно знал, чем займусь в жизни.

– О, как это глубоко! – В пустом зале смех Инхой прозвучал неожиданно громко – в ресторане не осталось никого, кроме официантов, которые ошивались возле барной стойки, притворяясь, будто протирают бокалы. За окном виднелись изящно изогнутые крыши строений в Запретном городе, на фоне темно-серого неба читавшиеся силуэтами.

– А что ваши родители? – продолжил Уолтер. – Они одобряли вашу тягу к ипостаси матери Терезы?

Неожиданная резкость вопроса застала Инхой врасплох. Она уставилась в свой пустой бокал.

– Наверное.

– То есть?

– То есть вроде как.

Можно было предвидеть, что разговор свернет на эту тему, ведь каждый говорил о своем бытии, и вопрос о семье был вполне закономерен. Инхой ощутила внезапный спад настроения, и причиной тому была ее злость на себя из-за того, что до сих пор таилась, защищаясь от прошлого.

– А как ваши родители отнеслись к деловым инициативам сына? – Инхой очень постаралась, чтоб голос не выдал ее состояния.

– Они умерли, прежде чем я чего-то добился, – буднично сказал Уолтер. – Матери я лишился еще ребенком, отец скончался, когда мне было почти девятнадцать.

– Сочувствую.

Уолтер смотрел ей в глаза, пока Инхой, смутившись, не отвела взгляд.

– Не стоит. У всех жизнь складывается по-разному, верно?

Инхой предложила, чтобы вместо десерта они выпили еще по бокалу шампанского, – вечер пока не закончился, надо было как-то взбодриться. Потом они прогулялись, по периметру обойдя громаду площади Тяньаньмэнь и бесцельно двигаясь ко рву с водой перед Запретным городом. Здешний воздух был гораздо суше, чем в Шанхае, Инхой чувствовала, как зудит ее кожа. Под ногами хрустела песчаная пыль, налетавшие порывы ветра даже сейчас, ночью, были полны теплого дыхания. Веселый настрой, охвативший их за ужином, скукожился, они как будто вновь наводили мосты через возникшую пустоту.

Когда проходили вдоль рва с тихой водой под сенью плакучих ив, Инхой прижалась к своему спутнику, надеясь этим помочь ему взять ее под руку; она понимала, что это жест отчаяния, попытка физическим контактом перекрыть ширящуюся эмоциональную пропасть, и все-таки рассчитывала на удачу. Темная вода казалась абсолютно неподвижной, лишь пыль и клочья пены мерцали на ее поверхности. Хоть близилась полночь, старики, безучастные, словно изваяния, сидели с удочками у водной кромки. Маленькие компании играли в сянци[87], передвигая фишки по расчерченным картонкам, уложенным на плиты мостовой. Под тусклым светом луны брели юные влюбленные, время от времени останавливаясь и глядя на темную воду, совсем как Инхой и Уолтер.

Рука его коснулась ее руки, он замедлил шаг, словно собираясь что-то сказать. Потом они сели на маленькую каменную скамью. Уолтер посмотрел в глаза Инхой. Сейчас поцелует, подумала она, но вместо этого услышала:

– Правда ли, что вашего отца убили?

Вопрос был прям и настойчив, он как будто завис в воздухе, не желая двинуться с места, покуда не придет ответ.

– Видимо, такое не утаить навеки.

– Да, кто-то мне рассказал. – Уолтер говорил спокойно, даже чересчур спокойно, словно только и ждал возможности затронуть сию тему. – Был скандал. Я его помню, о нем писали все газеты. Публиковали фотографии, ваши и вашей матери. Просто я не сразу связал эту историю с вами.

– Да, речь о моем отце. На фото мы. – Инхой оцепенела, изготовившись отвечать одними междометиями, пока не сменится предмет разговора. – Мне противно, когда это называют скандалом, словно отец был в чем-то замешан.

Уолтер хмыкнул, ожидая продолжения.

С каждой секундой груз его желания получить ответ давил все сильнее, и оцепенелость Инхой сменилась стыдом. Но чего ей стыдиться? Она не сделала ничего дурного. И все равно не могла стряхнуть крепнущее чувство униженности.

– Наверное, теперь вы не захотите иметь дело со мной. Видимо, оттого и мешкали с последним шагом, допуская какую-нибудь червоточину во мне. Не переживайте, вы не первый, кто так поступит. Смешно, до чего народ не любит неприятности, даже самые давние. Стоит попасть в беду, как все тебя чураются, хоть ты не совершил ничего плохого. Это, вероятно, азиатская черта. Позор, потеря лица и прочая мура. Кто-нибудь изгадит твою жизнь, но стыд почему-то достается тебе.

Уолтер обнял ее за плечи и тотчас убрал руку.

– С нашим делом все в порядке, не беспокойтесь. Мне интересно узнать ваше прошлое, только и всего.

От этого внезапного прикосновения, позволившего на миг ощутить тяжесть его руки и уловить чуть кисловатый запах изо рта, у Инхой участилось дыхание и все подходящие случаю легкие остроумные реплики застряли в горле. Она прикрыла глаза, и перед ее внутренним взором возник Шанхай. Инхой представила, как после долгого трудового дня усталая, но довольная едет домой по Чжуншань Лу вдоль набережной Бунд и пересекает реку Сучжоу Крик. Огни небоскребов Пудуна уже погашены, но взрыхленная ветерком вода шлет отсветы фонарей. Летом Инхой ездила с опущенными стеклами, и ласковый, ободряющий воздушный поток, залетавший в машину, нашептывал о тропиках. Ужасно потянуло обратно в Шанхай, в свою уютную рутину, хватит с нее этой засушливой северной столицы.

– Я просто хочу, чтобы вам было хорошо со мной, – сказал Уолтер. – Вы же мне доверяете, правда?

Инхой кивнула, позволив себе привалиться к нему. Они так и сидели в этой неловкой позе, когда локти и плечи мешали телам сплотиться, несмотря на все усилия Инхой.

– Что же тогда произошло? – нарушил молчание Уолтер. – Можете не говорить, если не хотите.

Что произошло. На мгновенье Инхой задумалась. Это было так давно – может, она все забыла? Прошло столько времени, она уехала так далеко и так сильно изменилась, просто неузнаваемо. Наверное, она уже не помнит, что тогда произошло. Но нет, вся картинка по-прежнему тут и бесконечно крутится в глубине сознания, точно закольцованный ролик надоедливой видеорекламы, засевшей в голове и не желающей уйти. Сейчас Инхой поняла, что память об этом сопровождала ее каждую секунду всякого дня и всякой ночи и лишь пряталась в тень от яркого света деловых забот, но в любой момент была готова объявиться.

Разумеется, Инхой помнила, что тогда произошло. Конечно, она помнила, как тем воскресным вечером приехала к родителям после дневных трудов по наведению порядка в своем кафе и проверки его запасов. По воскресеньям посетителей всегда было немного, но тот день выдался особенно тихим, поскольку все друзья, следившие за судебным процессом, уже начали отдаляться, словно боясь подцепить заразу подозрения, нависшего над ее семьей. Инхой повздорила с Дунканом – в последнее время у них частенько возникали распри, много серьезнее обычных стычек. Для них, обоих с характером, яростные споры были способом выразить свою любовь и выказать преданность друг другу.

В тот раз они сцепились не из-за Милоша или обманчивости свободной демократии (подобного рода дебаты остались в далеком прошлом), но из-за чего-то гораздо более мещанского. В то время Инхой считала это пустяком, однако не могла ничего с собой поделать, ибо мелочь эта казалась очень важной. Месяц назад в своей индийской поездке они с Дунканом обручились – в Удайпуре купили кольца и обменялись ими на берегу озера Пичола. Отпраздновав событие, они провели незабываемую ночь в отеле «Озерный дворец», расположенном на острове посреди многолюдного города и одарившем прекрасным чувством, что в своей совместной жизни они всегда сумеют отъединиться от толпы. Но Дункан скрыл факт помолвки и даже шутил с приятелями: «Что-то я не обращаю внимания на других девушек, никак меня уже охомутали?» Инхой не могла сказать при всех: «Да, ты обручен». Однажды Дункан высказался перед братом и друзьями: «Институт брака позорен. Он загоняет в бездумную и покорную ячейку общества. Это не для меня». Инхой посмеялась, сделав вид, что это очередная его шутка. Но потом, когда они остались вдвоем, спросила, что он имел в виду. И получила ответ:

– Не задавай дурацких вопросов.

– В смысле?

– В смысле, не будь чертовой занудой. Супружество, супружество, супружество – ни о чем другом ты не говоришь и сама уже превращаешься в ненавистную тебе скучную клушу.

Дальше хуже. Она обвинила его в безответственности и в том, что он стыдится своей невесты, а Дункан взбесил ее, назвав протофеминисткой. Он ушел, оставив Инхой в кладовке, где она сверяла упаковки стручковой фасоли с накладной. Инхой прислушалась, не стукнет ли входная дверь, возвещая, что он вернулся, но различила только урчание холодильных витрин.

В доме родителей она почти обрадовалась ожидавшей ее рутине – несвязный разговор за столом, когда мать жалуется на дороговизну продуктов и нехватку времени приготовить полноценный ужин, а отец согласно кивает, точно механическая кукла. Порой он говорил о себе в прошедшем времени, словно с отставкой жизнь его кончилась. Я был весьма неплохим спортсменом. Я очень любил Пинанг, там было чудесно. Но обыденность эта была ей на руку, ибо позволяла думать о своем и присутствовать за столом, не участвуя в разговоре. Родители не замечали ее рассеянный взгляд и явные следы усталости – мешки под глазами, вымученную улыбку, обгрызенные ногти.

Мать разливала по тарелкам суп из стеблей лотоса («Нынче продают худосочные стебли, а раньше они были толстые и стоили дешево, помните?»), когда позвонили в дверь. Залаяла соседская собака – монотонные, лишенные интереса гав-гав-гав, никого не пугавшие, точно такой же лай по утрам встречал почтальона, приезжавшего на мопеде. Немецкая овчарка, избалованная и разжиревшая, днем стрескала вареную курицу с зеленой фасолью и лаяла просто так, ни о чем не предупреждая. После второго звонка она еще раз-другой гавкнула и заткнулась. Инхой была вся в своих мыслях, за долгие годы она привыкла, что отца вызывают на поздние совещания по государственным вопросам или кто-нибудь к нему приходит, чтобы за стаканом обсудить недельные события. В тот момент она думала: а если разорвать помолвку с Дунканом? Или расстаться с ним вообще? Вот уж он удивится.

– Кто бы это так поздно? – Мать взглянула на мужа, окуная половник в суп.

Инхой разглядывала плавающие на поверхности жиринки, похожие на маленькие жемчужины в мутном водоеме.

Отец посмотрел на дверь и, казалось, ничуть не удивился.

– Не знаю.

Точно, размышляла Инхой, надо порвать с Дунканом. Он этого никак не ожидает.

– Не открывай, дорогой, – сказала мать.

– Все в порядке, – рассмеялся отец и пошел узнать, кого это принесло.

– Осторожнее, милый.

А если вот прямо сейчас объявить, что я расстаюсь с Дунканом? – думала Инхой. Родители обрадуются? Они же никогда к нему не благоволили. Но каково им будет узнать, что их дочь на выданье расходится с мужчиной, с которым фактически жила почти шесть лет?

Мать вглядывалась в окно, забыв о половнике в своей руке.

– Такая темень, ничего не видно, – сказала она и, вернувшись к столу, продолжила наливать суп в тарелки.

Мысль о разрыве с Дунканом на миг взбудоражила, но почти сразу испарилась, уступив место сомнениям. Нет, порвать с ним невозможно, жизнь без него невообразима. Случись такое, и ей пришлось бы, точно космонавту, улететь за миллион миль, чтобы не обитать с ним на одной планете. Ничего, завтра все наладится. С букетом цветов он придет к открытию кафе, как всегда поступал после ссоры. Однажды он принес розы и первое издание «Лолиты», на котором сделал надпись: «Если б я обзавелся нимфеткой, это была бы ты».

С улицы донесся странный нераспознаваемый звук, как будто не связанный с временем и пространством, – фейерверк в эту пору года? Однако вечерняя тишина была распорота не привычной говорливой трескотней, но резким одиночным хлопком, похожим на щелканье бича или короткий гром самолета, в небесах преодолевшего звуковой барьер. Залаяла соседская собака. Потом – через секунду, две, три? – звук повторился и теперь был узнаваем. Инхой никогда не слышала ружейного выстрела, но каким-то образом его распознала. Собака уже заходилась лаем – не обычным ленивым гавканьем, но этаким истеричным визгом, придушенным и нескончаемым. Инхой выскочила во двор, пересекла маленькую лужайку – последний не застроенный кусочек сада – и выбежала на подъездную аллею. За спиной послышался крик матери: «Осторожно! Вернись!» Отец лежал ничком на бетонной дорожке, руки его были сложены ковшиком перед лицом, словно он высматривал что-то микроскопическое на земле. Под ним натекла лужа крови, на сером бетоне выглядевшая черной тушью. Инхой огляделась, хоть понимала, что никого не увидит и ей ничто не угрожает, ибо поставлена точка в тянувшейся весь последний год грязной истории, которую все называли скандалом. Она приникла к отцу, еще надеясь уловить его хриплое булькающее дыхание. Липкая кровь измазала ей руки и висок. Отец был теплый, словно еще живой. Инхой ничего не слышала, кроме осатанелого собачьего лая и криков матери: «Вернись! Осторожно!» Последнее слово тянулось долгим воплем «осторожнооооо, осторожнооооооооо!», потом оборвалось глухим рыдающим стоном.

Так оно и лучше, подумала Инхой, чувствуя облегчение. Она еще долго оставалась возле мертвого отца, успокоенная наступившей определенностью. Инхой не кричала «Вызовите “скорую”!», как это происходит в кино, она просто сидела, слушая звериный вой матери, подчинявшийся ритму стон-кашель-стон. Жирная немецкая овчарка захлебывалась лаем, хозяева не могли ее унять.

«Зачем они это сделали? – снова и снова спрашивала мать в последующие дни. – Ведь он уже сгинул, жизнь его кончилась. Зачем второй раз его убивать? Что он такого сделал? За всю жизнь он никому ни разу не причинил вреда».

Газеты выражались в том же духе: хороший трудолюбивый человек, у которого остались убитые горем жена и дочь. На фотографиях с похорон Инхой держит под руку мать, чье лицо искажено мукой, она не замечает направленных на нее объективов. С азиатами всегда так, думала Инхой, живого гнобят, покойника превозносят. Однако в конце всех некрологов была одна строчка, чуть ли не сноска: Последний год жизни покойного был омрачен долгим судебным процессом по делу о коррупции, но его оправдали по всем главным пунктам обвинения. Это был тот случай, когда сноска важнее всей книги, Инхой не удавалось пренебречь колкостью этих вскользь брошенных замечаний, авторы коих будто старались лишить отца уважения, которое он зарабатывал всю свою жизнь.

– Честно говоря, я плохо помню подробности, – сказала Инхой, чувствуя исходящее от Уолтера тепло; рубашка его слегка промокла от пота, ибо ночь выдалась жаркой. – Это было так давно.

Как стать милосердным, дополнение

Недавно у меня произошла весьма любопытная встреча с одной высоконравственной дамой, служащей отдела застройки в городском совете Шанхая. Через несколько лет эта умная, образованная женщина, которой чуть за сорок, вполне может стать мэром сего мегаполиса. Но пока что она даже не начальник отдела, а всего лишь его заместитель, одна из прочих, отвечающая за сохранение исторического наследия, и должность эта весьма неблагодарная, учитывая безудержный размах городского строительства. Однако дама, внимательная к деталям и усердная, прекрасно справляется со своей задачей. Вероятно, она не обладает творческим воображением и оттого никогда не рискнет выйти за строгие рамки служебного предписания. С другой стороны, именно это качество делает ее отменным работником, и я думаю, года не пройдет, как она станет начальником отдела.

Я вышел на нее через свои местные связи, посчитавшие, что встреча наша будет полезной, поскольку я причастен к сохранению немалого числа зданий и заинтересован в рациональной застройке. Поэтому я пригласил ее на деловой обед в спокойном ресторане, и результат этой встречи, должен сказать, меня с лихвой удовлетворил.

За трапезой она поведала, что у нее есть семнадцатилетняя дочь-отличница, которая с начальных классов ежегодно входит в десятку лучших учеников и мечтает поступить в Стэнфордский университет, уже готовый зачислить ее в свои студенты.

– Поздравляю! – сказал я. – Это большая радость. Но вы, похоже, чем-то опечалены?

– Понимаете, я не смогу отправить ее в Штаты, обучение там слишком дорого.

Выяснилось, что эта достойная женщина замужем за никчемным бизнесменом, человеком, избалованным родителями и вдобавок пристрастившимся спускать свои доходы в игорных заведениях Макао. Недавно он посетил новое казино в Сингапуре, где оставил сорок тысяч юаней из семейного бюджета. У женщины хорошее жалованье, но даже оно не позволит ей послать дочь в Штаты.

Я вздохнул. Нынче в Китае такое не редкость, женский пол бьется как рыба об лед, обеспечивая балласт в виде мужа.

– Наверное, я смогу вам помочь, – сказал я.

Женщина взглянула на меня смущенно и с надеждой.

Меня тронула судьба бедной девочки, пояснил я. В стране, где почти все хотят стать банкирами или успешными дельцами, люди с возвышенными желаниями пользуются моим расположением. Я оплачу ее обучение.

– Но как же?.. – Женщина растерялась, не в силах подобрать слова. – Я… вы меня совсем не знаете… Чем я смогу вас отблагодарить?

– Ничем. Это благотворительный акт. И я, полный мечтаний, когда-то был в таком же положении, только мне никто не помог. И коль теперь у меня есть возможность изменить к лучшему чью-то жизнь, я это обязательно сделаю.

– Я ваша вечная должница.

Если б мы не сидели за столом, она бы, наверное, кланялась и расшаркивалась. Столь чрезмерное проявление благодарности меня смутило.

– Прошу вас, не создавайте неловкость. Я не делаю ничего особенного, такое должно бы стать нормой нашей жизни. Считайте это наградой за ваши труды. Меня… – я поискал нужные слова, – очень впечатлил ваш стиль работы.

– Неужели вы это сделаете для совершенно незнакомого человека? Вы просто потрясающий. Коллеги и родные изумятся. Но как я им объясню? Разве такое бывает? Господи, поверить не могу… – Она вдруг встревожилась. – А если это сочтут взяткой? В Китае сейчас такое сплошь и рядом.

Я спокойно объяснил, что провести платеж совсем несложно. Я переведу деньги со своего швейцарского счета, никто ничего не узнает. Любопытным можно сказать, что девушка получила грант.

– Не знаю, как вас благодарить, господин Чао. – Женщина расплакалась и, промокая салфеткой глаза, даже не пыталась скрыть переполнявшие ее чувства. – Моя семья в неоплатном долгу перед вами.

– Все, хватит, вы меня смущаете.

– Я ваша вечная должница, – повторяла она, не слыша меня.

– Давайте сменим тему. – Я подлил ей чаю. – В начале нашей беседы я сказал, что меня весьма интересуют старые достопримечательности, и мой проект поможет сохранить одно знаменитое историческое здание.

– Да, ваше великодушие вызывает восхищение.

– По-моему, дом 969 по Вэхай Лу вполне соответствует моим целям.

Женщина заволновалась:

– Не получится, господин Чао, дом этот уже продан. То есть существует принципиальная договоренность с иностранным застройщиком. И потом, вам не стоит связываться с этим зданием. Оно вконец обветшало. Я гляну в реестре и подыщу вам что-нибудь гораздо лучше.

– А кто собирается купить дом 969?

– Точно не скажу, не помню.

– По слухам, малайзийская компания «ЛКХ недвижимость».

Женщина подняла на меня заплаканные глаза и кивнула:

– Да. Информация конфиденциальная, но от вас ее не скрою.

– Жаль, я очень заинтересован в этом объекте.

– Но в Шанхае полно других зданий, много лучше.

Я пожал плечами:

– Однако именно это запало мне в душу. Кроме того, я слышал о бедственном положении той компании. Вы уверены, что она осилит сделку?

Женщина помолчала.

– Я все уточню, как только вернусь на службу.

Я улыбнулся и попросил счет.

– Я в полном восторге от вашей работы. И чрезвычайно рад благополучному будущему вашей дочери, тому, что она сможет осуществить все свои мечты. Было бы очень жаль, если б они рухнули. Меня бы это сильно огорчило.

– Пожалуйста, дайте знать, если вам понадобится любая информация или какое-то содействие, господин Чао. – Женщина вручила мне свою визитку.

– Поскорее пришлите данные вашей дочери, – сказал я на прощанье.

Женщина кивнула:

– Вы воистину великий и милосердный человек, господин Чао.

25

得大於失

Учись минимизировать свои потери

Фиби боялась взглянуть на телефон. Она отключила звонок, но всякий раз, как аппарат начинал вибрировать в сумке, у нее сводило живот. Уолтер оставил восемь голосовых сообщений и прислал бессчетно эсэмэсок, которые она удалила, не читая. К счастью, он не знал точного адреса ее салона, а то бы непременно примчался. С их последней встречи минуло десять дней, и он, конечно, был вне себя от беспокойства.

В первом голосовом сообщении, которое Фиби прослушала, Уолтер, радостный и безмятежный, спрашивал, когда они снова увидятся. Он вел себя так, будто ничего не произошло. Голос его был еще теплее, чем раньше, словно он решил, что их отношения перешли на новый уровень. В конце второго сообщения он, по-прежнему веселый, сказал: «Ладно, увидимся, как обычно, в воскресенье. Надеюсь, ресторан тебе понравится… любимая». Перед последним словом возникла крохотная пауза, как если бы он искал верное обращение или собирался с духом его выговорить. И произнес тихой скороговоркой, свойственной подросткам, когда они от чего-то робеют или смущаются. Фиби почувствовала, как мрак, поднявшись из живота, разливается в груди. Она тотчас удалила сообщение, но голос уже поселился в ее голове. Любимая. Любимая.

Фиби избегала Уолтера с той ночи в его квартире. Она была в ужасном смятении и не хотела вспоминать о том, что произошло – как напилась пьяной и даже всплакнула, чего он, к счастью, не заметил. В очередной раз наполняя стакан, она вдруг услышала тихий голос Уолтера: «Это не вино, коньяк. Поосторожнее». Фиби удивилась, поскольку думала, что он уснул. Уолтер лежал, свесив ноги с края кровати, гладкая кожа его отменно вычищенных туфель сияла под светом хрустальной лампы на тумбочке. Фиби улеглась рядом и неумолчно несла всякую чушь, рассказывала, что ей нравится, что противно, что ее печалит. Она все говорила и говорила взахлеб, перескакивая с темы на тему. Кажется, раз-другой она вышла из себя, ополчаясь на несправедливость жизни.

Фиби не помнила всего, что наговорила, но некоторые фразы всплывали в памяти, и тогда она холодела от ужаса и стыда за свои откровения. Помнится, она выдала: «…больше всего я ненавижу, когда мужик врет – мол, он не женат, у него нет постоянной подруги. Кому какое дело, если тебя уже захомутали? Может, я хочу просто секса, зачем это скрывать? По-твоему, у меня не было случайных связей? Ха! Мужчины думают, женщина всегда хочет любви. Ты вправду считаешь, что я хочу любви? Что я истосковалась по возлюбленному? Нет, дорогуша, мне, знаешь ли, и одной превосходно».

Фиби чувствовала неподвижное тело рядом с собой, слышала ровное дыхание, глубокое и тяжелое. Она понимала, что уже утратила всякое самообладание. Весь навык, почерпнутый из книжек и отточенный за последние девять месяцев, растаял в жарком летнем воздухе. Она сама слышала кондовую грубость, прокравшуюся в ее речь, и, сев в кровати, отметила свои поникшие плечи и сгорбленную спину, точно у квелых девиц, что в сельской кофейне поджидают клиентов, которые так и не появятся. Сил держать спину прямо не осталось, и она опять легла. По крайней мере, в таком положении не будешь напоминать силуэт неотесанной крестьянки. «Я приехала в Шанхай только ради любви, – проговорила Фиби. – Все остальное меня не интересует. Плевать на деньги, сумки, квартиру, я лишь хочу найти того, кто меня полюбит и будет обо мне заботиться». Она смолкла, ожидая отклика Уолтера. У лампы на прикроватной тумбочке барахлил реостат, и спальня то озарялась ослепительным светом, то погружалась почти во тьму. Фиби уже подташнивало от этого. Она услышала, что дыхание Уолтера сделалось громче. Он тихонько всхрапнул – видимо, был заложен нос. Фиби встала, везде погасила свет и вернулась в кровать. Она положила голову ему на грудь. Вслушалась в биение его сердца, быстрое и четкое. Или это кровь стучит у меня в висках? – подумала она. Даже сквозь рубашку ощущался липкий жар его тела. Она почувствовала, что проваливается в тяжелый сон, точно камень, сорвавшийся со скалы, падает в темную теплую воду.

Когда Фиби очнулась, комнату заливал бледно-золотистый рассвет. Ночью она по горло замоталась в одеяло и теперь чувствовала себя пропаренным пельменем. На другом краю кровати, отвернувшись, спал одетый Уолтер. Фиби тоже была полностью одета. Она отыскала свои туфли, схватила сумку и выскользнула из квартиры. Сперва шла пешком, потом поймала такси. Из машины, мчавшейся по безлюдным улицам, написала Уолтеру: «Извини, срочно вызвали на работу, новое деловое предложение». День только-только начинался, но уже было жарко и душно. Фиби опустила стекло и подумала: алкоголь мне противопоказан.

Мало того, что было стыдно за свое отнюдь не стильное поведение (книжки однозначно утверждали, что чрезмерные дозы спиртного создают неодолимый барьер на пути к женственности), вдобавок ее снедало беспокойство, поскольку она не помнила всего, что разболтала о себе. Она не только потеряла лицо, она потеряла контроль. Вот что самое тревожное – вдруг она себя выдала, представ не искушенной девушкой, но лгуньей, подделкой, нелегалкой с биографией нищенки? Страшно подумать, что она сдуру раскрыла все свои тайны; черт его знает, что она там наговорила и сколько из этого он услышал. И как теперь себя вести с ним? Быть сдержанной или откровенной, соблазнительной и сексуальной или холодной и воспитанной? Фиби ломала голову, пытаясь измыслить, чем прикрыть свое вранье, но стыд от того, что она разоблачила себя, был слишком силен, омрачая все вокруг. Казалось, мозг взорвется от снующих в нем противоречивых мыслей.

Конечно, ее рассеянность и перепады настроения сказались на работе. Она пыталась скрыть свое состояние, но девушки подметили ее невнимательность, усталость и то, как она горбится за компьютером, забыв о горделивой осанке и получасовых обходах салона с дотошной проверкой всяких мелочей (аккуратно ли сложены в стопки свернутые полотенца), уже ставших отличительной чертой заведения.

«Фиби, последнее время ты выглядишь неважно. Ты высыпаешься?» – говорили сотрудницы, не в силах скрыть злорадства при виде ее непрофессиональной помятости. Однажды, внезапно появившись в холле, Фиби уловила шепоток двух администраторш: «…а голова-то немытая…» Заметив начальницу, они отпрянули друг от друга и притворились, будто просматривают какие-то списки, но не успели стереть ехидные усмешки.

Фиби прошла в туалет и защелкнула дверь. Так и есть, безупречный облик сгинул в жаре шанхайского лета. Под безжалостным неоновым светом кожа выглядела сухой и шелушащейся, макияж небрежным. Улыбка не казалась лучистой, как прежде, но собирала возле покрасневших глаз морщины, похожие на остов хрупкого бумажного веера. Обычно Фиби дважды в неделю делала укладку, в точности соответствующую ее замыслу, но вот уже почти полмесяца не заглядывала к парикмахеру, и теперь волосы, отсыревшие в жаркую влажную погоду, облепляли голову и висели сосульками. Подводка глаз была слишком жирная, тени на веках слишком густые. Хуже всего, что все это ее ничуть не трогало.

Пытаясь восстановить контроль над салоном, Фиби устроилась за стойкой администратора, всем своим видом показывая, что она по-прежнему управляющая, но прием этот почему-то не срабатывал. Девицы, развалившись на обитых шелком кушетках, предназначенных для клиентов, пили чай и сплетничали. При появлении клиентки массажистка и не подумала встать с кушетки, продолжая болтать по телефону со своим парнем. Две девицы заявились с едой навынос, запахом лапши совершенно перебив утонченный аромат, обычно царивший в холле. Фиби молча смотрела, как они, расположившись в гостевой зоне, орудуют палочками и шумно прихлебывают «Пенистый чай» со льдом. Слов для выговора и приказа уйти не нашлось. Огромный букет на гранитной стойке уже завял. Помутневшая вода в вазе отдавала забитой сточной канавой, ее давно было пора поменять, но Фиби и пальцем не шевельнула.

«Бедняжка, ее бросил парень», – шептались девушки без намека на сочувствие, они явно радовались, что, лишившись богатого кавалера, она уподобилась им. Развешивая халаты в прачечной, Фиби услышала, как кто-то из них сказал: «Вот что бывает, когда гоняешься за богачом».

Она все больше растягивала время своего обеда, и вскоре перерыв ее длился почти два часа. От зноя плавились тротуары, и даже особый светоотражающий зонтик не спасал от палящего солнца. Фиби бесцельно бродила по улицам; здания, еще недавно впечатлявшие красотой, теперь казались одинаковыми в своей сверкающей скучности, все проспекты и бульвары были однотипно безынтересные и удручающие. Народ вокруг стенал – дышать нечем! Летом Шанхай – душегубка, здесь запросто хватит тепловой удар! Как-то раз Фиби зашла в свое любимое заведение, где подавали напитки с ледяной стружкой, там веяло прохладой и не было опасности встретить девиц из салона, которые не потащатся по жаре в этакую даль. Она сидела за столиком, когда телефон звякнул, напугав ее. Хозяйка Лэон Инхой даже не оставила голосового сообщения, ограничилась посланием: нежданно нагрянув в салон, она пришла в ужас от царившего в нем бедлама, виной чему были халатность и явный непрофессионализм управляющей. Не дав убедительного объяснения, Фиби не может рассчитывать на дальнейшую работу в салоне. Хозяйка отбывала в Пекин, им необходимо встретиться, как только она вернется.

Фиби смотрела на слова «не может рассчитывать на дальнейшую работу», но ничего не чувствовала и вспоминала лишь тошнотворный страх, тем утром охвативший ее в квартире Уолтера, ибо она опозорилась и профукала верный шанс изменить свою жизнь. Изводила мысль, что теперь Уолтер ее презирает.

– Позвони ему, – вечером сказала Яньянь. Она сидела в кровати и лузгала тыквенные семечки. – Тут без вариантов. Он парень романтический и по уши влюблен в тебя.

– Он? Романтический? Мы даже не целовались ни разу, для него высшее проявление любви – подержаться за руки. Я хочу встретить родственную душу, а не просто скучного дельца.

– В этой жизни все хотят чего-то другого. Что имеется, это не то. А как получат желаемое, опять чего-то ищут. Всегда еще, еще и еще.

– Тебе-то откуда знать? – удивилась Фиби.

Последней работой Яньянь была должность секретарши в фирме детского питания, лопнувшей, когда в ее продукции обнаружили силикон, с тех пор прошло больше полутора лет, и жизненный опыт соседки вряд ли позволял ей поучать других, укоряя в амбициозности.

– Беда Китая в том, что нынче все чересчур заносчивы, – продолжила Яньянь. – Никому слова не скажи. Посмотри на себя: ты готова пожертвовать любовью лишь потому, что якобы потеряла лицо. Он тебя не осуждает, он знает, что ты приличная девушка. Ты вела себя как шлюха, но он этим не воспользовался. И ты считаешь, что потеряла лицо? Просто позвони ему.

Фиби отвернулась и закрыла глаза, прислушиваясь к громкому щелканью семечек, шелуха которых летела в консервную банку. Она не сказала, что ее, наверное, уволят и скоро им будет нечем платить за квартиру, а вареники с крабовым мясом и австралийский виноград останутся в прошлом.

– Ты меня с ним сводишь, чтобы он одаривал тебя билетами на концерты.

Яньянь засмеялась:

– Кто же не захочет послушать живьем Гари или Чан Чэнь-Юэ? Нет, ты впрямь ненормальная. Для меня это единственная возможность в жизни. И потом, мое время в Шанхае, похоже, закончилось.

Фиби села на матрасе и вгляделась в лицо подруги. Та как заведенная грызла семечки, отправляя их в рот одну за другой.

– Ты, кажется, не шутишь, – тихо сказала Фиби.

Яньянь помотала головой.

– И куда ты отправишься? В свою деревню?

Яньянь кивнула.

– Но как же так? Ты говорила, там ничего нет.

– Что мне еще остается?

Фиби поднялась с пола и подсела к ней на кровать.

– Помнишь, как ты, уехав из деревни, мечтала повидать мир? Как хотела разбогатеть и достигнуть больших высот?

Яньянь молча разгрызла очередную семечку.

– Если сейчас сдаться и уехать домой, там уже не будет мечтаний, не будет ничего.

Яньянь собрала шелуху, просыпавшуюся на кровать, встала и обмахнула пижамные штаны.

– А куда еще мне деваться?

* * *

Утром, добираясь на работу, Фиби уже знала, что ей надо сделать. Она не спала всю ночь, прислушиваясь к медленному, ровному дыханию Яньянь. За ночь подруга даже не шелохнулась, так и лежала, свернувшись калачиком, одна рука подложена под щеку, другая отброшена в сторону, словно в попытке дотянуться до чего-то незримого. Веки ее не трепетали, лоб не морщился – кошмары ее не мучили. Наверное, она вообще не видит снов, подумала Фиби, в жизни ее нет амбиций. Ну и слава богу.

Фиби шла улицами района Цзинъань; в этот час раннего утра солнце, отражавшееся в зеркальных стеклах офисных зданий, превращало окна в дневные звезды, ветви платанов уже поникли, придавленные наступающим зноем. Владельцы продуктовых лавок, расположенных в проулках, устанавливали пластиковые стулья возле уличных прилавков, в воздухе пахло оладьями и гренками. Поток машин на дорогах уже был плотным.

Тут и решать-то нечего, поскольку для верного выбора требуются варианты, а у меня их нет, думала Фиби.

Она прибыла в салон за два часа до его открытия, чем удивила уборщиц, лениво подметавших пол в холле. Одна из них рылась в чаше с конфетами на стойке администратора, выискивая свои любимые. Фиби дала нагоняй уборщицам и проследила за их работой, дабы заведение обрело свой прежний идеальный вид. Когда с уборкой было покончено, Фиби сверилась с часами – до прихода сотрудниц оставалось еще полчаса, кроме того, они взяли моду опаздывать, так что у нее масса времени исполнить задуманное.

Она заперла входную дверь и прошла в контору. Один за другим вспыхнули плафоны люминесцентных ламп, Фиби села к компьютеру и сперва проверила бухгалтерию. Так и есть, последние две недели, когда она пренебрегала своими обязанностями, дела шли неважно – слишком много отмен и всего несколько новых заявок. Но самое главное, на банковском счете по-прежнему значилась большая сумма, которую Лэон Инхой оставила в знак доверия персоналу. «Хороший бизнес управляет собою сам», – говорила хозяйка в своей бесстрастной манере робота. Интересно, где она вычитала эту малоубедительную мысль? Ей бы не помешали книжки с советами по индивидуальному стилю и элегантности. Будь Фиби на ее месте, она бы не оставила такую кучу денег и не доверяла своим работникам. Жизнь приучила ее доверять только себе, и в этом, наверное, ее главное отличие от хозяйки, не познавшей обид и обманов. Богатые доверчивы, потому что могут защититься от жизни. И оттого им неведомы страдания.

Фиби взяла лист бумаги и шариковую ручку с черной пастой, потребной для ее затеи. Она поднесла кончик ручки к бумаге, рука ее будто сама знала, что ей нужно делать. Это было опробовано много раз, просто от скуки и для забавы, без всякой задней мысли. Фиби даже не знала, зачем это делает. Теперь она видела результат своих бездумных каракуль – подпись хозяйки Лэон, в которой размашистые уверенные буквы налезали друг на друга. Фиби сравнила свое творчество с подписью Инхой на реальном документе. Не отличить. Она открыла сейф и достала чековую книжку. Проставила свое имя и, глубоко вздохнув, изобразила подпись Инхой. Обе подписи, одна короткая, мелкая и неразборчивая, другая размашистая, смотрелись хорошо. Можно сказать, красиво. Этакий баланс. Никто не заподозрит ничего дурного.

Сумма в чеке не была огромной, хоть и требовала подписи хозяйки Лэон. Она не вызовет тревоги, никому не придет в голову позвонить Инхой и попросить подтверждения. Но этих денег хватит, чтобы купить авиабилет и какое-то время оплачивать съемную квартиру. Билет в один конец не будет чрезмерно дорогим. Говорят, в Малайзии жизнь стала дороже, но уж с шанхайской-то ей не сравниться. Будет странно, если на эти деньги не сумеешь продержаться по крайней мере полгода.

Потом Фиби написала большое письмо хозяйке, в котором извинилась за свою плохую работу. У нее сильно заболела мать, она не могла думать ни о чем другом. Так переживала, что, похоже, впала в депрессию, все в ее жизни потеряло смысл. Она очень надеется, что госпожа Лэон ее поймет. Но теперь уже все хорошо, она присмотрит за бесперебойной работой салона. Нет поводов для беспокойства.

Ответ пришел быстро: Сочувствую нездоровью вашей матери. Рада, что всё утряслось. До принятия окончательного решения предлагаю вам вернуться на должность администратора. Завтра приеду, тогда и поговорим. Всего доброго, Л. И.

В кладовой Фиби наскоро проверила расходные материалы, аккуратно свернула полотенца. Затем проглядела график работы массажисток в предстоящем месяце. С каждой девушкой надо провести воспитательную беседу. То-то они удивятся, что Фиби опять в форме. К ее отъезду салон заработает как часы, отношения с хозяйкой будут налажены, совесть чиста. Загадочное исчезновение работницы озадачит и даже разозлит Инхой, поскольку доставит неудобство. Но в Шанхае незаменимых нет, недели не пройдет, как ее место займет другая девушка. Через месяц сотрудницы салона и не вспомнят, что Фиби когда-то здесь работала.

Вот как оно в Шанхае. Говорят, этот город размером с маленькую страну, но нет, он гораздо больше, это целый континент, душа которого запрятана глубоко и непознаваема, как леса Амазонки и огромные дикие пустыни Африки. Здесь приезжие искатели счастья вскорости исчезают незаметно и бесследно, никто о них не помнит.

Фиби посмотрела на часы – через пару минут появятся массажистки. Она достала мобильник и набрала номер Уолтера. Шли гудки, потом включился автоответчик.

* * *

Спустя два дня они встретились под гигантской эстакадой в конце Сицзан Лу. Уолтер пришел вовремя; проталкиваясь сквозь вечернюю уличную толпу, он вытягивал шею, высматривая Фиби. Выходные он провел в Пекине и приехал прямо из аэропорта. Уолтер озабоченно хмурился, но лицо его вмиг просветлело, когда он ее увидел, и только неизгладимые окружья под глазами никуда не делись. Фиби пришла минутами раньше.

– Думаешь, стоит рискнуть? – спросил Уолтер, оглядывая ее электроскутер. – Я не знал, что у тебя есть мотороллер.

– Это не мой, – сказала Фиби, выезжая на дорогу. – На вечер одолжила у соседки.

– Хочешь меня покатать?

– Вообще-то я еще не решила, чем нам заняться. На сегодня только одно правило, о котором я уже сказала по телефону, – всем угощаю я. Ты много раз водил меня по всяким местам, теперь моя очередь. Побываешь в моих любимых местах.

– Заманчиво.

– Ты их еще не видел.

В голубой сорочке и ладных брюках из блестящей серой ткани Уолтер выглядел так, будто на минутку вышел с делового совещания, оставив пиджак на спинке стула. На рубашке его проступили темные пятна пота. Лето выдалось невероятно душным. Казалось, жители сражаются за кислород, которого на всех не хватает. У Фиби взмок загривок, но ей было все равно. Сегодня она даже не накрасилась.

Они въехали в узкую улочку с продуктовыми лавками под яркими желтыми вывесками. Кухонные рабочие выносили на улицу большие пластиковые чаны с пластиковой же грязной посудой, и подростки, мальчики и девочки, на корточках сидевшие на бугристом асфальте, безмолвно принимались за мытье. Перед лавками стояли очереди из юношей и девушек, которые, дожидаясь свободного столика, держались за руки или развлекались игрой в мобильном телефоне. У всех девушек блестящие волосы и блузки без рукавов, у юношей точеные скулы и серьезный вид. Неоновый свет вывесок обесцвечивал молодые лица, наделяя их изящной бледностью. У юных пар впереди был целый вечер, теплый, темный, бесконечный.

– Европейцы называют подобные кафешки «рыгаловкой», – сказал Уолтер.

– В моих родных местах только такие и были, они мне привычны. Я подумала, тебе будет любопытно для разнообразия заглянуть в подобное заведение. Не все же посещать дорогие рестораны.

Они заняли очередь в лапшичную «Чанша», перед входом в которую повар опрастывал корзины с лангустами в огромный котел, полный кипящего красноватого масла. Оба молчали. Фиби чувствовала взгляд Уолтера, но сама неотрывно наблюдала за готовкой.

– Запашистый тофу выглядит аппетитно, – сказала она.

Фиби приготовила речь с объяснениями, почему не отвечала на звонки, почему пропала на две недели и почему собирается исчезнуть насовсем, но решила огласить ее за столиком, дабы появилась возможность притвориться, будто увлечена едой, и не смотреть Уолтеру в глаза. Врать всегда легче, когда собеседник чем-то занят, – она уже не помнила, почерпнула эту мудрость из книжки или сама додумалась. Да это и неважно. Отныне она уже никогда и никому не соврет о себе.

Они заказали две большие корзинки с лангустами, источавшими густой аромат специй. У Уолтера моментально заслезились глаза. Он нетерпеливо вгрызался в твердый панцирь, половину мяса оставляя несъеденным. У него потекло из носа, на лбу выступили бисерины пота. Он забрызгал рубашку янтарным маслом, но не сетовал, лишь усердно сражался с едой.

– Пожалуйста, прости, что я так долго не отзывалась, – сказала Фиби. – Кажется, я говорила, что появилась срочная работа. Крупный, очень интересный проект. Инвестор-миллиардер пожелал содействовать в расширении моего бизнеса через создание филиалов во всей Юго-Восточной Азии. Он ужасно требовательный, я работала день и ночь без продыху. Вымоталась вконец.

– Идея многообещающая. Я могу чем-нибудь помочь? Скажем, посмотреть бизнес-план, финансовые документы.

– Ой, нет, спасибо, все под контролем. Дело в том… – Фиби выдержала паузу и подложила пару лангустов на тарелку Уолтера, – что придется часто ездить за границу. Открываются просто удивительные возможности.

– А что за инвестор? Будь осторожна. Нынче полным-полно бессовестных мошенников.

– Не нагнетай. У меня появился шанс попутешествовать. Предстоят поездки в Гонконг, Японию, Корею…

– Понятно, – кивнул Уолтер. Тыльной стороной ладони он отер глаза и громко шмыгнул носом. – Отличные перспективы. Когда ехать?

– Точно не знаю, где-нибудь на следующей неделе или чуть позже. Придется туда-сюда сновать, жизнь моя изменится, здесь я буду редко.

Уолтер потыкал пальцем в последнего лангуста, оставшегося на его тарелке. Ярко-красный цвет рака выглядел искусственным, точно у пластмассовой игрушки, какую находишь в пакете лапши или приклеенной скотчем к коробке бисквитов. Уолтер поднял лангуста, развернул его брюхом к Фиби и, повертев им, сказал:

– Bon voyage[88]. Желаю удачи. Попутного ветра. – Оглядев рака, он оторвал ему голову и клешни. – Может, как-нибудь свидимся в твоих путешествиях? Я ведь тоже часто в разъездах, и наши пути, возможно, пересекутся.

Фиби взяла зубочистку.

– Не стоит загадывать. Я пока не знаю своего графика.

Уолтер залпом осушил бокал. Взмокшее лицо его побагровело.

– Острая еда не для тебя, – сказала Фиби.

– В животе пламя.

За десертом отправились в тайваньский ресторан.

– Манговое мороженое погасит твой пожар, – посулила Фиби.

В ресторане черный блестящий пол тераццо[89] посверкивал золотыми и серебристыми вкраплениями, на стенах висели зеркала, стойку администратора украшали огромные вазы с цветами. В своем провинциальном детстве Фиби мечтала побывать в таком ресторане. До чего же повезло тем, кто имеет возможность отобедать в столь изысканном заведении! Закрыв глаза, она представляла, как входит в ресторан с таким видом, словно для нее это самое обычное дело. Возбуждала не сама роскошь, но привычка к ней, жизнь, в которой даже красота становится обыденностью. В тех детских фантазиях Фиби была с мужчиной, разумеется, богатым, обладателем красивой машины и сказочной работы, которую она не понимает, никогда не поймет и рада не понимать.

Теперь я получила такую жизнь, но готова ее отшвырнуть, подумала Фиби.

Вазочки с мороженым оказались слишком большими, хватило бы одной порции на двоих, но они заказали две, с манго и арахисом, и не сумели с ними справиться. Пышные пирамиды ледяной стружки таяли, превращаясь в слякотные лужи. За соседним столиком пожилая пара с ложечки кормила друг друга тапиокой[90]. Они вовсе не любовники, но ведут себя как влюбленные, изумилась Фиби. Она посмотрела на Уолтера, однако теперь он избегал ее взгляда и молча возил ложкой в буром месиве растаявшего мороженого. Вокруг было шумно – смеялись и окликали официантов посетители, звякали ложки о вазочки, – но его молчание перекрывало все эти звуки. Оно давило, будто тяжеленный валун. Фиби показалось, что сейчас она умрет. Нет, Яньянь права, надо рассказать ему всю правду о себе. Иначе не уехать с чистой совестью. Другого пути нет.

– Давай прокатимся на скутере, – сказала Фиби. – Мы объелись, надо подышать воздухом.

По широким проспектам ехали медленно, на маломощном неустойчивом мотороллере особо не разгонишься. Уолтер застыл на заднем сиденье, словно боясь, что одним неверным движением опрокинет скутер. Он не спрашивал, куда они едут, и его молчание добавляло беспокойства Фиби. Она пыталась отыскать тихое местечко, где сможет во всем признаться, но повсюду был народ, в Шанхае не уединишься. Фиби корила себя за то, что не продумала план действий, пустила вечер на самотек. Они ехали все дальше, попав в западню транспортного потока, уподобившего их мусору, который неудержимо несет буйная своенравная река. Впереди показался перекресток возле парка Чжуншань, за ним ворота Восточно-китайского педагогического университета – величественное сооружение, в рамке которого виднелись лужайки и аллеи деревьев.

Фиби припарковалась; спешившись, они с Уолтером влились в толпу студентов, возвращавшихся с позднего ужина в близлежащих торговых центрах и кафешках. На баскетбольной площадке, озаренной лишь светом из окон спального корпуса, три человека гоняли мяч. Среди них была девушка со стрижкой «под мальчика». Один из парней ее поцеловал, и Фиби, сама не зная почему, смущенно отвернулась.

Они вышли на берег то ли сонной речушки, то ли канала, вдоль него ивы клонились к неподвижной воде, и двинулись по тропинке, надеясь, что в конце концов она приведет их к шири Сучжоу Крик, но вообще-то просто бесцельно брели в сумраке. В тишине обнимались парочки на скамейках. Шум машин остался далеко.

– Здесь очень романтично, – сказала Фиби. – Даже не верится, что мы в центре огромного города.

– Если забыть про высотки и загазованность, – отозвался Уолтер.

Из темноты донеслась музыка – старинная мелодия, исполняемая на традиционных инструментах. Фиби различила плавное звучание эрху[91] и легкие, как перышко, аккорды гуциня[92]. Затем возник женский голос, ровный и печальный.

– Терпеть не могу старые песни, – сказал Уолтер. – Почему они всегда такие трагичные? Неужели нечему порадоваться?

– Эти песни о любви, – ответила Фиби.

Они взошли на мост, переброшенный через пруд. Над водой плыла музыка, источник которой был невидим. Фиби и Уолтер облокотились на деревянные перила.

– Когда я была маленькой, мама пела мне эти песни. Оттого-то я, наверное, по ним грущу. Да, ты прав, они очень печальные. Но я их люблю, они напоминают о моем детстве.

– Однако мы живем здесь и сейчас. – Уолтер потянулся, прогнувшись в пояснице. – Не ты ли когда-то сказала, что прошлое не имеет значения, важно только будущее?

– Да, говорила. – Фиби слегка разозлилась – мужчины вечно передергивают. – Но разве можно взять и забыть свое детство?

– Легко.

– Я так не могу. Оттого-то порою болит душа, невзирая на все мои успехи. Услышу эту музыку, и меня зальет грустью. Думаю о маме и своих детских годах.

– Которые прошли в Гуанчжоу?

Фиби замешкалась. Вот он, момент. Самое время сказать: нет, не в Гуанчжоу, этом огромном городе, некрасивом и удушливом, а за тысячи миль отсюда, там, где леса, озера, теплые ветры и море близко, где до нитки промокнешь под дождем и не простудишься, где четырехэтажный дом – самое высокое здание. Я не та, за кого ты меня принимаешь, ты меня выдумал. А я не существую вообще.

Конечно, сперва он опешит и даже, наверное, рассердится, кому же приятно, что его одурачили. Но затем поймет, что избавиться от нее – несказанная удача. Слава богу, подумает он, что я не спутался с этой простецкой деревенщиной, лживой авантюристкой. Уф, пронесло! Он любил свое представление о ней, иллюзию, и она, как всякий вымысел, позабудется моментально. Через несколько дней, неделю максимум, память о ней изгладится вовсе. Вся любовь мгновенно выветрится, лишь разок-другой кольнет досада, что его обвели вокруг пальца. «Любимая», «милая» – он напрочь забудет, что когда-то к ней так обращался. Прошлое не имеет значения – он сам только что об этом сказал. Махнуть влажной тряпкой – и доска чиста. Легко и просто.

Фиби посмотрела на его профиль, едва различимый в темноте, – широкий приплюснутый нос, лопоухость. Уолтер вглядывался вдаль, пытаясь отыскать источник музыки.

– Помнишь, однажды ты сказал, что ты другой. Я тоже другая.

Он кивнул:

– Вот поэтому… ты мне нравишься.

Фиби отвернулась. Она хотела во всем признаться, но помешал стыд. Сокрушительный, жгучий стыд.

– Мне надо уехать из Китая, – с трудом проговорила она, слова застревали в горле, сдавленном накатившей тошнотой. – Здесь уже невыносимо.

Над парком плыла песня, высокий голос исполнял «Странствующую певунью».

– Как ты себя чувствуешь? – Уолтер придвинулся ближе, вглядываясь в нее. – Похоже, тебе нехорошо.

– Что-то подташнивает. Видимо, печень шалит. Наверное, я переела.

– Ну и кому же не годится острая еда? Дай сюда ключ от скутера, я отвезу тебя домой. Тебе надо отлежаться. Если завтра не отпустит, бог с ним, с субботним концертом. Отдашь билеты соседке. У тебя и вправду больной вид.

На широких проспектах, прореза́вших город, стало свободнее, Уолтер резво въезжал на эстакады. Жилые дома, стоявшие вдоль магистралей, напоминали строй почетного караула, мягкий голубой свет в тоннелях был сродни оперенью экзотических птиц. Встречный поток теплого воздуха не давал вдохнуть полной грудью, у Фиби закружилась голова. Прячась от ветра, она прижалась к спине Уолтера, уткнулась носом ему меж лопаток. Она пыталась расслышать его сердцебиение, но за шумом мотора и ветра ничего не уловила.

26

豁然贯通

Стремись увидеть картину целиком

Джастин набрал номер Инхой, который сохранил в телефоне, словно обычный контакт хорошей знакомой.

Он уже вник в бизнес Малыша Тана, разобравшись в краткосрочной аренде студийных помещений начинающим художникам и фотографам. Работа незатейливая и скучноватая, но вполне соответствовала его нынешнему состоянию, и, кроме того, было забавно представлять свою деятельность потенциальным клиентам как «новую концепцию, которую мы называем “партизанской арендой” молодым творцам». Инхой понравилась бы столь оригинальная подача предприятия, на деле совершенно банального. Малыш Тан энергично подталкивал к новым крупным проектам вроде фотогалереи или выставочного центра, но его настойчивость вселяла тревогу, ибо напоминала Джастину о его прежней жизни. Неугомонный компаньон желал втянуть партнера в свои амбициозные планы, но Джастина устраивало его теперешнее положение. Он не хотел ничего большего, статус наемного работника его вполне удовлетворял.

Перед звонком Джастин долго репетировал, что и как скажет, искал верный тон – легкий, дружеский, но не фамильярный и без излишнего стремления возобновить отношения. Он очертит свою нынешнюю скромную жизнь, не вдаваясь в подробности произошедших в нем перемен, не упоминая о крахе своей семьи, – все это должно ей понравиться. Пусть сама соединит точки рисунка и сделает выводы.

Утром ее телефон переводил все звонки на голосовую почту. Днем после долгих гудков включался автоответчик. Не зная, что сказать (он отрепетировал разговор напрямую, но не текст сообщения), Джастин сбрасывал звонок всякий раз, как слышал запись. Однако вечером телефон его зазвонил, когда он ждал лифта, собираясь подняться в свою квартиру. На экране высветилось имя – Лэон Инхой. Пихаясь с соседями, Джастин втиснулся в тесную кабину; он мешкал, не желая начинать важный разговор в присутствии дюжины слушателей. Но вдруг она больше не перезвонит? Джастин ответил.

– У меня отмечено несколько звонков с этого номера. – Инхой говорила резко и нетерпеливо, словно ее оторвали от дел.

– Да, здравствуй, это я, Джастин.

– Кто? Говорите громче, вас плохо слышно.

– Джастин, Джастин Лим, – повторил Джастин шепотом. Он совсем не так задумывал вновь появиться в жизни Инхой.

– Кто это? Вы пропадаете.

– Да я это, Джастин Лим.

Молчание. В трубке слышались шум машин, бибиканье мотороллеров, радиоголоса.

– Алло? Инхой?

– Привет.

Когда двери лифта раскрылись на его этаже, Джастин протолкался к выходу, с удивлением чувствуя, что ему не хватает дыхания.

– Извини, тут вокруг был народ. Сейчас меня слышно?

– Да. Чем могу служить? – Инхой говорила раздраженно, как портье, вежливый лишь по обязанности.

– Прости, что не позвонил раньше. Столько времени прошло с нашей встречи на церемонии награждения. Кстати, мои поздравления.

– Я не победила.

– Представляешь, я потерял твою карточку и только на днях случайно ее обнаружил. Почему бы, думаю, не позвонить и не пообщаться толком? Мы сто лет не виделись, наверняка у нас много перемен. Как насчет того, чтобы выпить по рюмочке либо пообедать-поужинать?

Пауза; хлопнула дверца машины.

– Это было бы замечательно, только, понимаешь, сейчас дел невпроворот. Куча работы, да еще я приступила к проекту, который всем проектам проект.

– Ну да, конечно. Похоже, что-то интересное. Какого рода проект?

– Ох, штука сложная, боюсь даже, мне не по зубам. Прости, я тороплюсь. Давай как-нибудь я перезвоню? Как только маленько разгребусь с делами.

Джастин помолчал, представив ее заваленной ворохом финансовых бумаг, в которых она ничего не смыслит. Первым порывом было предложить ей свою помощь – он вспомнил, как неумело она управляла маленьким кафе в Малайзии, путаясь в бухгалтерии и опаздывая с оплатой счетов. Но сейчас в ее голосе слышались жесткость и уверенность, хорошо знакомые по долгому общению с дельцами. Фраза о проекте не по зубам была явно для красного словца.

– Хорошо, звони, как сможешь.

В трубке зашуршало, словно ее неплотно прикрыли рукой, послышался приглушенный мужской голос: «Я пойду займу столик».

– Инхой, ты еще здесь?

– Ступайте, я вас догоню, – сказала она в сторону, затем вернулась на линию: – Алло? Рада тебя услышать, Джастин. Ну что ж, скоро свяжемся. У тебя все хорошо?

– Да, все прекрасно.

Инхой издала тихий смешок.

– У тебя всегда все прекрасно. Ладно, созвонимся. Пока.

Джастин понимал, что она, конечно, не позвонит.

Разговор иссяк на пороге его квартиры. А ему представлялась долгая беседа, в которой он с бокалом вина устроится на диване, будет слушать рассказ о том, как она очутилась в Шанхае, и отметит ее готовность в ближайшее время вместе пообедать. Теперь же с телефоном в одной руке и «Шанхайским ежедневником» в другой он стоял на коврике у двери, не зная, что ему делать дальше. Джастин все же прошел в кухню и налил себе бокал вина. Свет включать не стал – летнее вечернее небо и огни соседних зданий создавали в гостиной цветные сумерки. Сев на диван, он смотрел на ставшую уже привычной подсветку небоскребов. Ничто из задуманного им никогда не венчалось успехом.

Наверное, это был наш последний разговор, подумал Джастин. Жаль, что он так сложился, однако надо было предвидеть, чем все закончится, и заготовить вежливое прощание. Хотя в свете их прошлых отношений это полутораминутное общение стало неожиданным бонусом, цивилизованной сдержанной кодой бурной симфонии. Видимо, этого вполне достаточно для «финала», коим стоит удовольствоваться. В конце концов, в их последнюю встречу в Малайзии, когда они были молоды, она сказала: «Пожалуйста, больше никогда со мной не заговаривай».

Пятнадцать лет назад он хотел признаться ей в любви или еще как-то проявить свою влюбленность. Сейчас он понимал, что это было бы мальчишеской бравадой, совершенно внезапным, односторонним заявлением. Признание никого бы не обрадовало, но он бы все равно его сделал. Однако план тот, как и большинство других его замыслов, рухнул.

Кампания в прессе по спасению кинотеатра «Новый Кэтэй», возглавляемая Инхой и «Друзьями старого Куала-Лумпура», возымела беспрецедентный охват. Журнал «Воскресная звезда» поместил на обложке фотографию старика-индуса, который пятьдесят лет просидел в своей будочке на парковке, сторожа кинотеатр от ночного проникновения злоумышленников. Снимок был сделан приятелем Инхой, профессиональным фотографом, который использовал старомодную полноформатную камеру, сумевшую передать все морщины на лице старика и сверкающие белки его глаз, направленных прямо в объектив. Какая судьба его ждет, если кинотеатр закроют? Ежедневно на газетных страницах какая-нибудь местная знаменитость из числа актеров и режиссеров делилась воспоминаниями о своих детских походах в кино и художественных впечатлениях, определивших ее профессиональную стезю.

– Кашу заварили богатые детки, поучившиеся в заморских университетах! – негодовал Шестой дядя, позвонив Джастину. – На эту старую рухлядь всем плевать, кроме кучки идиотов, проникших в газеты. Почему твои друзья такие козлы?

Джастин хотел возразить, что они не его друзья, а Дункана. Однако братец, как всегда, сумел остаться в стороне – он хороводился с той самой компанией, что выступала против семейных планов по кинотеатру, но домашние сняли всякую ответственность с его «творческой натуры». Никто ни разу не попросил его урезонить свою подружку и постоять за фамильные интересы. Инхой по-прежнему бывала в их доме. На правах невесты Дункана она избегла всякой критики и успешно справлялась со своей ролью, при родителях становясь удивительно послушной и кроткой. Казалось, Дункан одним своим присутствием сглаживает конфликт, в угоду ему все разногласия мгновенно забывались. Причиной огорчений был только Джастин, не способный реализовать семейные замыслы.

– Сейчас ничего не сделать, – доказывал он на очередном совещании с отцом и Шестым дядей. – Дурная молва разошлась уж больно широко. Ни один инвестор не хочет с нами связываться. Надо выждать, пусть суматоха уляжется, а там будет видно.

– Нельзя было до этого доводить, – проворчал отец. – На этом замороженном объекте мы теряем миллионы.

– Ты слишком мягок, – сказал Шестой дядя. – Будь жестче.

– Ради чего? – парировал Джастин.

Он думал о том, как отреагирует Инхой, если ему удастся спасти кинотеатр. Что она скажет, однажды вечером услышав его будничное сообщение: он убедил родных восстановить здание, вернуть ему былую славу. Если оттягивать начало строительства как можно дольше, семья наверняка утратит интерес к проекту.

Тем вечером он заглянул в кафе, зная, что там его встретит атмосфера враждебности, неизменная в последнее время. Было уже поздно, на дверях висела табличка «Закрыто»; Инхой с Дунканом пили зеленый чай и слушали Тома Уэйтса. На доске объявлений победным трофеем была приколота первая полоса свежего номера «Нью стрейтс таймс»: «Городской совет отложил решение по кинотеатру “Новый Кэтэй”» – отсрочка казни, которую обеспечила петиция с огромным числом подписей, собранных Инхой и ее друзьями.

– О, к нам пожаловал твой братец, магнат в сфере недвижимости, – сказала Инхой. – Какие успехи в деле уничтожения исторического наследия?

– Милая, угомонись на сегодня, ладно? – попросил Дункан. – Дай нам насладиться улуном. Тебе налить, Джастин?

– Да, пожалуйста. Я только что с семейного совещания. Сил моих нет.

– Вандализм дело утомительное, – сказала Инхой, не отрываясь от журнальных страниц.

– Родные на меня взъелись, поскольку я ничего не предпринимаю. Я пытался им втолковать, что это вообще не мое дело.

– Вот как? – Инхой налила ему чаю из глиняного чайничка с едва различимым изящным рисунком пшеничного колоса на боку. – Ну и скажи им, что не будет никакой сделки.

Дункан сделал вид, что увлечен «Лондонским книжным обозрением», – в неудобной для себя ситуации он всякий раз погружался в чтение, выключаясь из разговора. Такой вот способ уклониться от неприятных обязательств.

Джастин отхлебнул чай из маленькой фарфоровой чашки.

– Знаешь, уломать родных совсем не просто, но я… – он понизил голос, – почти уверен, что сумею сохранить кинотеатр. Только, пожалуйста, не делись этим с друзьями и газетчиками. Я говорю тебе по секрету как своей будущей невестке, но не как сумасбродной журналистке, или активистке, или кто ты там нынче.

Инхой подлила ему чаю.

– Понятно. Ты серьезно?

Джастин кивнул.

– Кстати, Дункан тебе сказал, что в выходные мы хотим съездить на побережье? Повезем друзей в наше родовое гнездо. К слову о заброшенных старых зданиях, в том доме редко кто бывает. Может, и ты с нами?

Дункан встал, взъерошил Инхой волосы, потом потянулся и, зевнув, сказал:

– Правда, поехали.

Он стал массировать ей плечи. Инхой нежно коснулась его ладоней, закрыла глаза и, чуть улыбаясь, опустила подбородок на грудь.

– Пойду отолью, слишком много чая, – сказал Дункан.

В Порт-Диксон Джастин отправился один. Инхой с Дунканом и еще одна пара выехали раньше, чтобы подготовить дом – открыть ставни, подмести веранду, поднять бамбуковые шторы, застелить кровати. Приехав, Джастин застал отдыхающих на лужайке, покато уходившей к пляжу, – они вынесли старые ротанговые кресла и, сидя в скудной тени кокосовых пальм, потягивали прохладительные напитки под песни П. Рамли[93], звучавшие из портативной стереосистемы. День выдался облачный, солнце лишь изредка выглядывало из-за туч. Инхой лежала в гамаке, подвешенном меж двух деревьев, и обмахивалась широкополой соломенной шляпой.

– Гляньте-ка, старший брат собственной персоной, – сказала она, увидев Джастина.

Инхой выбралась из гамака и подошла поздороваться, легко коснувшись его руки. В брюках и рубашке с длинным рукавом Джастин себя чувствовал одетым как на прием, поскольку все остальные были в шортах и майках. Дункан вообще был с голым торсом, и его выпирающие ребра вкупе с худыми руками придавали ему вид хиппи шестидесятых годов, целый месяц не покидавшего коммуну, впечатление это усиливали длинные волосы, из-за которых голова его казалась несоразмерной телу. Только бороды не хватает, подумал Джастин.

– Извините за мой вид, я прямо с работы, – сказал он, усаживаясь и расстегивая воротничок.

– Сегодня же суббота, у тебя, видно, много дел, – подала голос девушка-малайка.

Маленькое овальное лицо ее казалось незнакомым. Она была в майке с надписью «Любовь-Ненависть» и ярко-розовых шортах.

– Неужели вы не знаете? – Инхой подала Джастину кружку чая со льдом и лимоном. – Он спасает «Новый Кэтэй».

– Правда? – Компания оживилась, откликнувшись одобрительными возгласами.

– Да нет, я еще в самом начале пути, – сказал Джастин. – Вы же знаете, как оно в Малайзии. Целая бюрократическая система и все такое…

– Бюрократическая? То есть коррупционная. Но ты молодец.

– Да, старик, мы тобой гордимся, – подхватил приятель малайки.

Его Джастин узнал – Тони Рамакришнан, одноклассник Дункана. Мальчишкой он иногда ночевал в их доме и всякий раз писался в кровать, хоть ему было уже лет десять-одиннадцать, – нервы, говорила мать Джастина. А теперь вот вымахал до шести футов с дюймом, окончил Оксфорд и недавно получил лицензию адвоката по уголовным делам.

– У таких, как мы, есть твердая позиция. Смешно, я всегда считал тебя чинушей, а ты и впрямь крутой парень, ты наш.

– Ох уж эти Лимы! – рассмеялась Инхой. – Полны глубинных тайн! – Окинув взглядом Джастина, она неуклюже забралась в гамак.

Время, как оно растягивается, заполняя созданные тобою пустоты, придавая мелким переживаниям облик нескончаемых. Слыша стенания по поводу безжалостного грабежа, творимого временем, Джастин всякий раз усмехался, ибо для него оно было подручным, который, заделывая проемы памяти и облекая в плоть крохи воспоминаний, создавало ощущение прочной основы. И тогда даже маленький багаж впечатлений казался большим, поскольку жизнь гораздо богаче правды.

Ближе к вечеру компания решила искупаться. В теплой серой воде плавал мусор – обломки веток, слипшиеся хвощи, пластиковые бутылки. Видимо, море взбаламутил прогулявшийся шторм. Парни пили пиво, компанию им составила Инхой, от алкоголя сделавшаяся непривычно тихой. После, отделившись от всех, она неспешно плавала брассом, вскидывая голову от набегавших низких волн. Через час начали спускаться сумерки, неподвижная туча заглушала краски заката. Относительно недолгое время, проведенное в теплом море, в памяти Джастина позже превратится в бесконечные часы. Всякая реплика Инхой, вскользь брошенная над пенистой волной, – комплимент его мощным гребкам и неожиданной грации в воде или замечание, мол, он, похоже, быстро загорает, а черепашки на его плавках весьма симпатичны – казалась полной потаенного смысла, хотя слова эти, конечно, ничего не значили. Они могли быть сказаны любому из той компании, но время превратило их в похвалу, адресованную ему исключительно.

До поздней ночи шел разговор о том, как они спасут свою страну. У них было четкое видение будущего. Однако в усердном планировании грядущего они не учитывали того, что изменятся сами. Тони Рамакришнан оставит уголовное право и вместе со своим бывшим клиентом создаст телекоммуникационную компанию, которая обеспечит спутниковым телевидением и мобильной связью восемьдесят процентов населения страны; его миловидная малайская подружка попадет на новый телеканал и станет знаменита своей знаменитостью. Дункан возьмется за управление семейным делом при его последнем издыхании, тщетно пытаясь спасти фирму от окончательной гибели и утопая в счетах и бухгалтерских сводках, в которых ни черта не смыслит; он женится на девушке, полюбившей его за образ жизни, какой он некогда вел, а ныне уж нет, и брак их будет балансировать между скукой и разводом, но они его сохранят ради двух маленьких детей, да еще потому, что в них иссякнет юношеская отвага начать все заново с кем-то другим. Инхой уедет в Шанхай, где всем и вся вопреки станет бизнес-леди, что прежде сочла бы пострашнее смертного приговора. А Джастина ждала печальная судьба того, кто «маленько чокнулся» или, в более деликатной формулировке, – «выбыл из системы».

К часу ночи все подустали. Договаривались встретить рассвет, но пиво взяло свое, и они задремали, развалившись в глубоких ротанговых креслах. Запрокинув голову, Инхой тихонько похрапывала, лицо ее с приоткрытым ртом было обращено к ночному небу. Дункан долго ерзал, затем, пытаясь найти удобное положение, с ногами забрался в кресло. Джастин боролся с одолевавшей дремой, но все-таки провалился в сон, а когда очнулся, уже никого не было рядом. Кресла пустовали, керосиновые лампы погасли. Границу темной лужайки обозначали силуэты кокосовых пальм, тянувшихся вдоль берега.

Дом тоже был темен, кто в какой комнате ночует – неизвестно. Джастин встал и пошел к морю. Он чувствовал утомление, но не хотел всех разбудить, в потемках шастая по дому. Джастин шел по берегу вдоль кромки набегающих волн. Здесь даже в темноте он ориентировался как при свете дня. Места эти были знакомы с детства, и он с закрытыми глазами мог определить, где мелкий песок, нашпигованный ракушками, ненадолго сменится галькой, где встретится ряд рыбацких лодок, привязанных к пальмам, где ловчее перебраться через каменистые гряды, уходящие в воду. Джастин шел долго и в результате оказался на другой стороне бухты, откуда открывался привычный вид на дом в обрамлении низких холмов. Весь вечер мы говорили о переменах, а я растроган картиной неизменности, подумал Джастин.

Возвращался он не берегом, но дорогой, пролегавшей через кокосовую рощицу, в детстве для него строго запретную, ибо там собирались наркоманы. Сейчас она поросла низким кустарником, однако тропа, ясно видная даже ночью, позволяла не заплутать. Джастин уже добрался до середины рощи, когда возле обветшалой хижины заметил две фигуры, призрачно белевшие во тьме. Одна привалилась к стене хибары, другая как будто порывалась уйти, но тотчас возвращалась. Джастин присел за кусты. В фигуре возле стены, теперь склонившейся в поцелуе, он безошибочно узнал брата. Другая фигура, оставившая попытки уйти, приникла к первой, и обе слились в одну неразличимую тень. Джастин опустил взгляд на черную землю. Деваться было некуда, любое движение вспугнуло бы влюбленную парочку. Наконец вторая фигура быстро зашагала по тропе в сторону берега. Она прошла рядом с Джастином, и он узнал малайку, подружку Тони Рамакришнана, изящной ланью пробиравшуюся сквозь заросли. Чуть позже Дункан направился в противоположную сторону, к дому.

Джастин еще долго сидел, скорчившись за кустами, словно сам совершил нечто греховное. Он понимал, что это нелепо, но не мог шевельнуться. Потом все же выпрямился и очень медленно побрел обратно к берегу. Когда он вернулся к дому, в чернильном небе уже возникли проблески утренней зари.

Джастин сел на прибрежный песок. Волны, словно обрадованные наступающим рассветом, стали выше, западный ветер завивал их барашками. Скрипнула калитка в изгороди, зашуршали шаги. Обернувшись, Джастин увидел Инхой.

– Вот уж не думала, что еще кто-нибудь проснется, – сказала она. – Все собирались встретить восход, но, похоже, мы с тобой единственные зрители. Дункан точно не встанет. Он только-только улегся. Наверное, вы болтали всю ночь.

– Да, – кивнул Джастин. – О всякой, знаешь, муре.

– Вот и он сказал, мол, чесали языком. Хорошо, что вы общаетесь. Вы такие разные, иногда кажется, что в вас совсем ничего схожего, но, видимо, братья всегда найдут о чем поговорить. Особенно сейчас.

Джастин пожал плечами.

– Из-за кинотеатра будут крупные неприятности в семье? – помолчав, спросила Инхой. Основаниями ладоней она потерла глаза, но вид у нее был вовсе не заспанный, во взгляде читалось ожидание ответа.

– Я попробую сделать так, чтоб всем было хорошо, – сказал Джастин. – Должно быть решение, которое и успокоит семью, и спасет кинотеатр.

– Вот как? Я пока не вижу такой возможности. Поэтому считаю тебя невероятно смелым. – Взгляд Инхой был тверд. – Для меня очень важно, что ты это делаешь.

– К-хм.

– Честно говоря, сперва я удивилась. А затем подумала: ведь он никогда не делал ничего плохого. Сама не понимаю, почему я решила, что ты один из них. Я даже не знаю, кто такие эти «они». Просто не наши.

– Во мне много всякого, о чем ты не ведаешь.

– Наверное, – улыбнулась Инхой. – Тем не менее спасибо тебе за все. В этом есть что-то… личное. Пусть это глупо, но у меня такое чувство, что ты хочешь доставить радость нам с Дунканом.

Джастин промолчал. Небо светлело, уже читалась мягкая бархатистость облаков.

– Светает.

– Ага. Ужасно хочется спать. – Инхой положила голову на плечо Джастину, он ощутил ее приятную тяжесть. – Ты дай знать, если понадобится какая помощь.

Небо окончательно побледнело, но не было ни янтарного рассветного сияния, ни слепящих красок, только облака – мраморно-голубоватые, серые.

– Будет дождь, – сказал Джастин, но Инхой уже посапывала.

Во второй половине дня, отоспавшись, они поехали обратно в Куала-Лумпур. На дорогах уже было изрядно машин, возвращавшихся в город. Зарядил дождь, не сильный, но скользкое дорожное полотно тормозило движение, даже на автострадах возникали пробки. Джастин высадил Инхой у дома ее родителей и, не глуша мотор, ждал, пока она заберет свои вещи из багажника.

– Пора на ритуальный воскресный ужин. – Через окошко Инхой чмокнула в щеку Дункана и, просунувшись глубже, легонько стиснула руку Джастину. – Спасибо, что подвез, Старший брат.

Джастин проследил, как она прошла через автоматические ворота, по обе стороны от которых стояли две громадные пальмы с красными стволами, подождал, пока она окажется в безопасности.

– Прибавь-ка газу. – Дункан потянулся и зевнул. – Сейчас начнется телешоу, которое я хочу посмотреть. Ох, с выпивкой я вчера перебрал.

– Инхой замечательная, – сказал Джастин.

– Да. Только…

– Что-то неладно?

– Да нет, все прекрасно. – Дункан опять зевнул. – Просто слегка… приелось, понимаешь?

Джастин пожал плечами, до дома ехали молча. Вечером он решил разобраться с бумагами по «Новому Кэтэю», на обратной дороге ему пришла мысль о многофункциональном комплексе по типу тех, что имелись в Лондоне и Нью-Йорке, – старые здания превращали в пятизвездочные отели и дорогое жилье с бутиками на первом этаже. Чем не вариант для кинотеатра в самом центре города? Из него выйдет прекрасный отель с дорогими магазинами, которые оживят весь район. Инхой с друзьями посетуют, дескать, кинотеатр используется не по прямому назначению, но быстро поймут, что это лучше, чем ничего, и, самое главное, здание будет сохранено. И тогда о Джастине заговорят как о профессионале, мастере компромисса, который всегда найдет выход из трудной ситуации.

Он только начал просматривать бумаги, когда его отвлек телефонный звонок – Шестой дядя, невероятно веселый и радостный, приглашал на ужин. В переводе с семейного языка недомолвок это означало: что-то не так, приглашение отнюдь не случайно.

– Не могу, я готовлюсь к завтрашнему докладу, смотрю расчеты по «Кэтэю», – сказал Джастин.

– Да плюнь ты на него, позволь дядюшке угостить тебя куриной отбивной в «Колизее». Мальчонкой ты любил там бывать, тебе нравилось, как хайнаньские официанты суетятся вокруг тебя. Встретимся через час, хорошо? Возьми такси, из-за дождя, будь он неладен, жуткие пробки.

Дядя не соврал, на дорогах творилось черт-те что. Осатанев от ожидания в неподвижной машине, Джастин вылез из такси и последние полмили одолел пешком, в результате чего промочил ноги, несмотря на свой большой зонт-трость. Быстро стемнело, день уступил место вечеру, мрачность которого усиливали дождевые тучи. Шагая разбитыми тротуарами, Джастин проклинал скутеры, которые, мчась по лужам, окатывали его фонтанами грязной воды. Прохожие, укрытые пластиковыми плащами, выглядели бесформенными существами. С кем-то столкнувшись, Джастин оступился, угодив ногой в мутный дождевой поток на мостовой. Теперь в ботинке противно хлюпало.

Шестой дядя ждал его у входа в ресторан, короткими затяжками докуривая сигарету.

– Там народу битком. Я сказал, мы зайдем позже, для нас оставят столик. Давай-ка прогуляемся.

– Так дождь же.

– Ну и хрен-то с ним. Не сахарный, не размокнешь. – Шестой дядя опять закурил и пошел вперед.

Пробка еще не рассосалась, но водители смирились с ситуацией и перестали сигналить, надеясь продвинуться хоть на полметра. Часть улиц была перекрыта, посреди перекрестка стояла пожарная машина.

– Ну и дела, – сказал Джастин. – Похоже, что-то случилось.

В ответ Шестой дядя лишь невразумительно хрюкнул, но потом спросил:

– Как прошли выходные? Старый дом-то еще стоит? Я уж сто лет не был в Порт-Диксоне. Старик-привратник, наверное, помер?

– Нет, все в порядке, было здорово.

– Вот и славно.

Свернув за угол, они увидели еще несколько пожарных машин, у которых работали мигалки, но молчали сирены. Никто не суетился – пожарные пили тех-тарик[94] из пластиковых стаканов, хозяева магазинов стояли или сидели на ротанговых стульях перед входом в свои заведения. Казалось, все вокруг охвачено истомой, наступающей, когда опасность миновала и выясняется, что жизнь идет своим чередом. Возле пожарных машин в небо поднималась тонкая струя дыма, едва различимая на фоне серой мрачности.

Джастин уловил разговор хозяина магазина с прохожим:

– Хорошо еще, что дождь, а то бы все тут сгорело дотла.

– Я-ла, насиб[95].

Отпустив дядю вперед, Джастин приостановился возле группы торговцев, собравшихся у входа в китайскую аптеку с полуспущенными железными шторами на окнах.

– Полыхнуло утром, часов в десять-одиннадцать, не помню точно. Потушили уж после обеда. Больше трех десятков пожарных, видали? И вон все еще дымится. Ох и сильно же горело! Дом-то старый, ничего удивительного. Проводка, поди, вся истлела.

За машинами Джастин разглядел обугленные балки, косо торчавшие в небо, точно безмолвные неподвижные призраки деревьев, сгинувших в лесном пожаре. Через мгновение он понял, что это останки кинотеатра «Новый Кэтэй». Казалось, сквозь стук слабеющего дождя и приглушенный уличный гул еще слышно шипение раскаленных углей.

– Что? – сказал Шестой дядя. – Чего ты так смотришь? Пока ты с дружками расслаблялся на пляже, я был вынужден подчистить за тобой дерьмо.

– Я же сказал, я разберусь.

– «Разберусь, разберусь»! И сколько времени ты бы валандался? Ты все еще маменькин сынок, а пора уже повзрослеть и выплюнуть сиську. – Дядя обнял Джастина за плечи. – Иногда приходится делать неприятные вещи. Сейчас я прибрал за тобой, но в следующий раз ты уж давай сам. Пошли, столик, наверное, готов. Я проголодался. Что ты возьмешь – куриную отбивную, как обычно?

Они медленно шли обратно. Шестой дядя достал сигареты, но, обнаружив, что пачка пуста, смял ее и бросил в сточную канаву.

– Черт, стар я уже для этого, – сказал он, входя в ресторан.

Джастин задержался в дверях, пытаясь высмотреть ту струйку дыма с пожарища. Дождь стихал, сумерки обрели неземной пепельно-бурый оттенок; все так же стояли автомобили, застывшие в пробке, меж ними все так же шныряли скутеры, все так же шагали прохожие, укрытые пластиковыми плащами. Время, снова подумал Джастин, оно растягивается, заполняя пустоты, что создает жизнь, превращая мгновенья в вечность.

27

风雨飘摇

Ничто в жизни не вечно

Инхой и Уолтер вернулись из Пекина, и на обоих навалилась куча разных дел, не позволивших выполнить данное друг другу обещание сосредоточиться на совместном проекте. Инхой старалась думать об их сотрудничестве только как о деловом предприятии, но теперь это было непросто, ибо все изменилось.

В Пекине она выставила себя полной дурой. Когда они с Уолтером сидели на берегу канала перед стенами Запретного города, она ослабела и прослезилась, сама удивившись тому, как легко утратила выдержку. Инхой считала, что давно подавила те чувства, оставила позади то, что произошло с ее отцом. Каждодневная неистовая работа, многократно отмеченное наградами собственное дело, занятия йогой – все это помогало разложить мешанину прошлого по маленьким аккуратным ларцам, но сейчас оно вдруг нахлынуло бешеным неудержимым потоком. Инхой уткнулась головой в грудь Уолтера, рассчитывая на заботливое объятье, в котором так нуждалась, но его не последовало, и она, вцепившись в его рубашку, тихо заплакала. Она чувствовала влажный жар его тела, неподвижного, словно окаменевшего от ужаса и отвращения. Через какое-то время – она не знала, сколько прошло – стало окончательно ясно, что знака участливости не дождаться, и тогда Инхой отстранилась, всхлипывая и тяжело дыша.

Ей понадобилась минута-другая, чтобы взять себя в руки; она чувствовала, что лицо ее опухло, а тщательно уложенные волосы растрепались и липнут к щекам. Вспомнив дыхательные упражнения, почерпнутые в тай-чи[96], виньяса-йоге и при подготовке к полумарафону, Инхой понемногу успокоилась. Но вот смятение от того, что выказала себя неэлегантной, слабой и, главное, нуждающейся, осталось. Она всегда считала, что нужда постыдна, нуждаться в ком-то нельзя, это недостойно. Даже само это слово жалко нищенское: ну-ужда. Это протяжное «нуу» словно сигнализирует о слабости, стон девчонки, попавшей в беду, хныканье несчастного ребенка. Уолтер больше не сможет уважать ее.

О любви, разумеется, нет и речи.

К возвращению в отель, путь до которого показался невероятно долгим (таксист заблудился), Инхой настолько овладела собой, что даже смогла пошутить. Слава богу, добрались, сказала она, а то уж я забеспокоилась, что шофер вздумал нас похитить, увезти в Тяньцзинь к бандитам и продать на органы. Уолтер вежливо улыбнулся; они вошли в лифт и смотрели на табло, и никогда еще отсчет этажей с первого по пятый не тянулся так долго. Потом Уолтер вышел и сквозь стеклянную дверь кабины проводил взглядом Инхой. Уезжая вверх, она подумала, не в последний ли раз видит его.

В Шанхае Инхой обрадовалась сообщению о том, что в ближайшие дни он не сможет с ней встретиться, поскольку сильно занят организацией благотворительного концерта в пользу жертв сычуаньского землетрясения. Это было на руку, ибо давало время вернуться в обычные рамки и восстановить свою независимость. Еще недавно ей казалось, что прежние занятия душат своей ограниченностью, теперь же они ободряли своей привычностью. Знакомясь с эскизами новой рекламы одежды линейки «Лети к Любви, Детка», Инхой улыбалась, разглядывая детишек, резвящихся на залитых солнцем лугах. Кричащие цвета, ухмыляющееся солнышко, неестественная зелень травы, дрозд, усевшийся на ладонь ребенка и больше похожий на чучело, – все это вроде бы отдавало дурновкусием, но именно примитивность картины наполняла радостью. Глаза девочки в фартуке с аппликацией из красных цветов, центрального персонажа композиции, полыхали изумленным восторгом от вида неподвижной птички. Инхой и ее команда полдня пили чай с яичными тарталетками, решая, какими изображениями открыть рекламную кампанию в интернете.

Недавние проблемы, поразившие салон тайского массажа, больше не вызывали беспокойства, но Инхой не упустила возможность проявить свой талант разобраться в сложной ситуации. Прежняя управляющая сгинула без предварительного уведомления, что нынче было в порядке вещей. Инхой пришлось потратить несколько дней, чтобы лично заняться салоном: составить рабочий график и побеседовать с каждой сотрудницей, напомнив о ее должностных обязанностях; массажистка, уличенная в краже лака для ногтей и крема для тела, была уволена. Инхой, словно провинциальная лавочница, пересчитала все коробки с шампунями в кладовой и пару вечеров оставалась в салоне до его закрытия, удостоверяясь, что работа идет без сучка и задоринки.

Рутинные задачи успокаивали, и галочка против каждого пункта в списке намеченных дел наполняла глубоким удовлетворением, укрепляя веру в себя. В ту неделю Инхой ходила на занятия йогой дважды в день, в обед и вечером, и после каждого, лежа на коврике в тихом зале с приглушенным светом, наслаждалась ощущением покоя, уверенности и силы, разливавшимся по телу. Интенсивность упражнений доставляла ей удовольствие, и даже йогические ритуалы и мантры, прежде не вызывавшие особого доверия, теперь казались важными и основательными. У нее был хороший сон, и когда наконец поступило приглашение Уолтера на фольклорный концерт, она сумела не разволноваться. Инхой сказала себе: он хочет сгладить возникшую неловкость и подтвердить дружескую, но чисто деловую суть наших отношений. Правда, еще мелькнула мысль о его желании покаяться за учиненный в Пекине бестактный допрос, чтобы достичь большей близости между ними. На последнее рассчитывать не приходилось, но крохотная вероятность этого все же существовала, и выковырнуть мысль о том никак не удавалось.

Кафе «État d’âme»[97], тесное помещение на первом этаже бывшего склада, располагалось неподалеку от художественных галерей и колонии живописцев, обитавших в районе Хункоу на берегу Сучжоу Крик. Зал был полон молодыми мужчинами и женщинами, которые выглядели перепутавшими век хиппи. В яркой стремительности шанхайских улиц они бы смотрелись аномалией, но сейчас Инхой в своей элегантной повседневной одежде – черный брючный костюм, туфли на высоком каблуке – чувствовала себя тут чужеродным элементом. Она поддерживала вежливую беседу с Уолтером и хозяином кафе, длинноволосым молодым мужчиной в маленьких круглых очках. Инхой уже хорошо освоила профессиональную манеру общения с верным балансом радушия и отстраненности.

Молодой певец исполнял простые композиции о любви, аккомпанируя себе на гитаре или синтезаторе. Он не был выдающимся музыкантом, но прекрасный голос его мгновенно завораживал и уже не отпускал, всякая идеально взятая нота истекала легко и естественно, будто птичье пение. Медленные тихие мелодии тревожили, тексты повествовали о простодушии и чистоте радостной юности, ныне бесследно сгинувшей. Казалось, певец хочет поделиться своей болью, намеренно раня слушателя печалью и горем. Инхой узнала эту опустошенность во взгляде, и у нее перехватило горло, как случилось в Пекине. Она сделала несколько глубоких вдохов по системе йоги, сумев овладеть собой.

– Сколько ему лет? – шепотом спросила Инхой владельца кафе.

– Я думаю, мы ровесники, значит, двадцать пять – двадцать шесть. Когда-то он был поп-звездой.

Парень выглядел лет на четырнадцать, но печаль его казалась вековой.

– Надо заполучить его на мой благотворительный концерт, – сказал Уолтер. – Парень соберет уйму народа.

После концерта он настоял на том, чтобы самому отвезти Инхой, собравшуюся взять такси. Она решила не спорить и тем самым показать, что между ними нет никакой неловкости, их отношения восстановлены в прежних рамках.

– Только сперва надо заехать в спа-салон, – сказала Инхой, вспомнив, что оставила в кабинете стопку резюме кандидаток на должность управляющей.

Очень хорошо, подумала она, закончить вечер на деловой ноте и развеять всякие сомнения, если они имеются, в том, что мысли ее заняты работой и в планах еще потрудиться дома. Пусть не думает, что она рассчитывает на поздние посиделки в баре. Никто не нуждается в его компании на всю ночь. Ей не одиноко.

По тихим улицам доехали спокойно.

– Очень стильно, – сказал Уолтер, разглядывая деревянную маркизу над входом в салон.

– Я купила ее на рынке Чатучак в Бангкоке. Доставка обошлась в целое состояние.

– Оно того стоило. Мне пойти с вами?

– Нет, не беспокойтесь. Я буквально на секунду, только кое-что заберу.

Салон был темен, лишь полоска света под дверью служебного помещения. Но и она тотчас погасла. Входная дверь оказалась незапертой. В холле Инхой едва не столкнулась с бывшей управляющей.

– Фиби? Что ты здесь делаешь?

Та помотала головой:

– Ничего.

– Девушки сказали, ты ушла совсем. В таком случае надо было сдать ключ. Ты понимаешь, что не имеешь права тут находиться?

– Я кое-что здесь оставила. И пришла забрать.

– Если ты что-нибудь украла, я не замедлю обратиться в полицию. У меня есть все твои данные.

Фиби пожала плечами:

– Мне все равно.

В полутьме Инхой разглядела, что девушка что-то прячет в руке.

– Что у тебя там?

– То, за чем я пришла. Это мое, не ваше. – Фиби разжала ладонь, показав синий брелок в виде кошки, которая, вскинув палочки-хаси к усатой мордочке, поедала пластиковую лапшу.

Она вновь сомкнула пальцы и шагнула к двери, но вдруг замешкалась. На улице стояла машина с работающим двигателем. В желтоватом свете уличного фонаря виднелся профиль Уолтера, разрезанный тенью. Она так испугалась, будто увидела полицейскую машину, подумала Инхой и вдруг поняла, что перед ней нелегалка, девчонка из провинции, подделавшая документы.

– С твоей стороны было крайне безответственно уйти, не предупредив заранее. Да еще это глупое вранье о болезни матери, бабушки или кто там у тебя. Я на тебя полагалась, но ты ничем не лучше прочих. Нельзя верить никому.

Фиби застыла, словно в забытьи.

– Что с тобой? – спросила Инхой.

– Ничего, – чуть слышно прошелестела Фиби.

До чего неэмоциональная девчонка, подумала Инхой. Ей было досадно, что она так сильно ошиблась в человеке, подобное с ней случалось редко. Прежде казалось, что между ними существует взаимопонимание, словно обе настроены на одну неуловимую волну. Но, выходит, нет.

– Как ты могла просто взять и бросить работу? Ты так хорошо справлялась с делами, здесь тебя все любили. Я думала, ты другая, лучше иных. Ты меня подвела.

Не слушая ее, Фиби смотрела в темноту.

– Угу, – буркнула она чуть погодя.

– Что «угу»?

– Ситуация паршивая.

– Не спорю. Верни ключ и уходи.

Фиби отдала ключ.

– Спасибо вам за все, госпожа Лэон, – улыбнувшись, сказала она. Потом вышла из салона, резко свернула влево и быстро кинулась вдоль домов, точно вспугнутая мышка. Вот добралась до угла и скрылась из виду.

Инхой прошла в кабинет, взяла нужные бумаги и, уходя, заперла входную дверь. В машине Уолтер, сосредоточенно хмурясь, что-то печатал в телефоне.

– Извините, что задержалась, – сказала Инхой. – В салоне я застала бывшую работницу. Она пробралась тайком и, видимо, хотела что-нибудь украсть, хоть и открещивается напрочь.

– Вот как? – Уолтер оторвался от мобильника.

– Ладно, она уже ушла. Хочется верить, навсегда. Люди этого сорта все одинаковы. Послушайте, у вас усталый вид. Я спокойно доберусь на такси, вам незачем везти меня в этакую даль.

– Нет-нет, все в порядке. Просто у меня тут заморочка с одним письмом.

Ехали молча, но Инхой не чувствовала неловкости. Прекрасно, что восстановлены личные и рабочие отношения, думала она; вечер подтвердил, что она способна управлять своими эмоциями.

Прощаясь, Уолтер сказал, что ему не терпится приступить к их проекту. Он обещал позвонить на днях, максимум через неделю. Затея потрясающая, пора браться за работу всерьез.

Как не забыть – случай из практики, окончание

Мы поехали автобусом в Куала-Лумпур. В тот год дожди зарядили рано, дорогу на Куантан затопило, пришлось делать крюк. Ехали долго, всю ночь. На остановке в Куала-Липис мы поели пирожков с карри и курицей и сиамскую лапшу, после которых у меня так крутило живот, что я прям корчился от боли. Отец же пребывал в отличном настроении и неумолчно говорил о том, что станет делать, получив добро на сохранение отеля. Он возьмет еще один кредит на покупку механического устройства для сбора птичьих гнезд – это выйдет дешевле, чем, по примеру соседей, нанимать индонезийцев-мигрантов. Сей гигиенический способ сохранит эстетический вид товара, что позволит поднять его цену, и высокое качество продукции даст возможность получить сертификат ISO 9000. Далее отец откроет сеть магазинов под моим именем, которые оставит мне в наследство. Он так говорил, словно все это было абсолютно реально и мы уже бесспорно владели не пустой, заколоченной досками развалюхой, предназначенной к сносу, а зданием, изобилующим птичьими гнездами.

– Что с тобой? – спросил отец, отметив мое глухое молчание.

– Ничего. – По ощущению, желудок мой съехал вбок, да еще пронзали почечные колики.

– Будешь знать, как объедаться пирожками с карри.

Живописуя подробности, отец говорил и говорил, пока автобус медленно переваливался по ухабам и рытвинам, залитым водой. Дождь немного стих, перейдя в неуклонную морось, дорога вилась меж бесконечных посадок каучуковых деревьев и пальм, которые, стоя воинскими шеренгами, возникали в лужицах света автобусных фар и вновь исчезали во тьме. Перед рассветом отец наконец-то уснул. Мы въезжали на окраины Куала-Лумпура: огромные кварталы неотличимых одноэтажных домов, разделенных сетчатыми изгородями; фабрики по производству автомобильных покрышек, холодильников, видеомагнитофонов; дешевые китайские бакалеи, хозяева которых поднимали тяжелые железные шторы и подвешивали связки поспевающих бананов к дверным косякам, словно украшения. После бессонной ночи меня сморило, городской пейзаж представал подернутым туманной дымкой моей усталости. Свербящая боль внутри не смолкала, и когда мы добрались до автостанции, я опрометью кинулся в уборную, готовый излиться из всех своих отверстий.

В нагрудном кармане рубашки отец хранил листок с адресом – страницу из школьной тетради, уже потертую на сгибах и размякшую от его пота. Мы долго шли по городу в пекле разогретого бетона и неподвижного воздуха и вот наконец отыскали современное высотное здание в двадцать восемь этажей, у которого сияющие сине-зеленые окна в стальной оправе отражали облака и небо, скрывая своих обитателей. Огромные красные буквы на входе в мощеный плитами двор и на крыше здания, не гаснущие всю ночь, извещали об имени владельца: «Дом ЛКХ».

Я ждал, что охранник остановит нас в дверях, но он позволил пройти к стойке администратора, за которой сидели два пожилых китайца с абсолютно бесстрастными лицами. Один читал газету, я и сейчас помню заголовок передовицы: «СССР сбил южно-корейский авиалайнер “Боинг-747”». Мы шли по отполированному мраморному полу, визг тонких резиновых подошв моих тапок был единственным звуком, эхо которого разносилось по огромному холлу.

Представившись, отец сказал, что хочет повидать (ему пришлось заглянуть в бумажку с адресом) господина Лима Ки Хуата, главного по недвижимости.

– Вам назначено? – спросил китаец.

Отец помотал головой. Он по-прежнему улыбался и, похоже, не понимал, зачем нужна запись на прием. Я стушевался, поскольку знал, как устроен изощренный деловой мир. Запись, дата, время, имя. Так жили богатые успешные люди.

– В таком случае ничего не выйдет. Он занят.

– Но это очень важно. – Отец ничуть не смутился, он так ничего и не понял. – Речь о нашем доме.

Китайцы все так же невозмутимо смотрели на нас. Сейчас они потеряют терпение и вызовут охрану, подумал я, уставившись на свои тапки, рваные и ужасно грязные на фоне сияющего пола. Потом перевел взгляд на свои руки с чернотой под ногтями. Хотелось поскорее уйти.

– Откуда вы? – спросил один китаец, разглядывая меня.

– Из Келантана, – сказал отец, не дав мне ответить. – Только что приехали.

– Из Келантана, – повторил китаец. – Родина моей матери. Сколько лет вашему сыну?

– Восемнадцать.

– Взрослый уже.

Мне казалось, взгляд его выражает участие, но теперь я понимаю, что это была жалость.

Администратор взял телефонную трубку и произнес несколько слов, которые я не разобрал.

– Вам повезло, – сказал он, окончив разговор. – Хозяин вроде как в отпуске, однако на минутку сюда заглянул, и секретарь говорит, он свободен. Я провожу вас к нему.

Мы поднялись лифтом на восьмой этаж и уселись на мягкую коричневую кушетку в приемной. Отец радостно мурлыкал какую-то мелодию, которую я не узнавал. Оптимист, он не чуял грядущей опасности.

– Вы что же, друзья с этим Лимом? – спросил я.

– Конечно, друзья, сам увидишь. Он встретит меня с распростертыми объятьями, потому что я друг Ника. Такова старинная дружба. Вам, молодым, не понять, что у нас, стариков, так уж заведено – все друг другу помогают. Простые деревенские парни, мы не враждуем и не грыземся, как нынешняя молодежь.

Наконец появилась девушка, которая повела нас коридором, увешанным старыми черно-белыми фотографиями плантаций каучуковых деревьев и оловянных рудников; среди них был и портрет старика-хозяина, чопорно окаменевшего перед камерой. Все так же что-то напевая, отец вышагивал бодро, словно сгорал от нетерпения повидаться с давнишним другом.

Мы вошли в угловой кабинет. Сидевший за столом человек от души смеялся, громко разговаривая по телефону. Он окинул нас взглядом и стал что-что черкать на листе бумаги.

– Да, да, да… Ха-ха-ха!

Человек был в очках, зачесанные назад набриолиненные волосы придавали ему вид рок-н-рольщика пятидесятых годов. Пухлый и жизнерадостный, он совсем не походил на большого босса крупной компании. Слыша его смех, я почти поверил, что вижу нашего сельского земляка, который сейчас вскочит и заключит отца в братские объятья.

В углу кабинета в кресле сидел парень, увлеченный электронной игрушкой. На нас он даже не взглянул. Рослый и широкоплечий, юноша выглядел старше и крепче меня, хотя был, наверное, года на два моложе. Даже сидя, он, одетый в джинсы и высокие цветастые баскетбольные кроссовки, производил впечатление атлета. Гладкая кожа и блестящие волосы свидетельствовали об отменном здоровье, да и весь его сияющий вид был как бы защитой от любых хворей и напастей. Однако, несмотря на его крупные формы, было что-то детское в том, как он, развалившись в кресле, временами корчил гримасы, нажимая кнопки игрушки. Я отметил недосягаемую для себя ловкость, с какой его длинные пальцы шныряли по электронному устройству. Собственные руки вдруг показались мне мозолистыми и неуклюжими, изуродованными шрамами от многочисленных порезов, в детстве полученных на ананасовой плантации моей бабушки. Чтобы не позориться их неприглядностью, я сунул руки в карманы.

Толстяк закончил говорить по телефону и обратился к отцу:

– Значит, вы тот самый человек, о котором говорил Ник.

Отец кивнул. Он смотрел в пол, словно не мог выдержать направленного на него взгляда.

– Да, Ник уведомил, что, возможно, явится источник неприятностей.

– Нет, господин, я не хочу создавать никаких неприятностей.

– А чего же вы хотите?

У меня заныли ноги, я надеялся, что толстяк предложит нам сесть в кресла перед его столом. Мы долго шли пешком, натертый мизинец на правой ноге дал о себе знать. Я старался стоять спокойно и все же невольно переминался с ноги на ногу.

– Мы лишь хотим сохранить свой дом, – сказал отец.

– «Мы лишь хотим сохранить свой дом», – повторил толстяк, передразнив его грубый сельский выговор. – Это ж надо! – Он рассмеялся, покачивая головой. – Вы сознаете, что происходит с вашей чертовой округой? Она перестраивается.

– Да, потому-то я и пришел к вам. Прошу для нас сделать исключение.

– Вы же знаете, что вам заплатят за вашу собственность. Все законно, никакого захвата земли. Получите компенсацию, чего вам еще?

– Сумма слишком мала. – В голосе отца проскользнула гневная нота. – Все недовольны.

– Ах вон оно что! – Толстяк откинулся в кресле и швырнул авторучку на стол. – Сперва «Прошу сохранить мой дом», но теперь выясняется, где собака зарыта. Все дело в деньгах. Ладно, сколько вы хотите?

Отец покачал головой:

– Я хочу сберечь дом, деньги мне не нужны. Люди злятся. Если не поменяете свои планы, я организую протест.

– Надо же! – рассмеялся толстяк. – Джастин, ты слышишь? Эй, оставь свою дурацкую игрушку, иди сюда! – Он указал на кресло перед столом.

– Хорошо, Шестой дядя. – Парень пересел, окинув нас скучающим взглядом, в котором читалась досада.

– Видишь, нам угрожают за исполнение нашей обычной законной работы. И что же нам делать в такой ситуации?

Джастин молча нас разглядывал.

– Как ты считаешь, надо уступить их требованиям или послать ходатаев на хер?

– В любых обстоятельствах нельзя поддаваться шантажу, – проговорил парень, точно робот.

– Молодец, помнишь мои уроки.

Отец, не шелохнувшись, так и стоял навытяжку. Я понял, что даже сейчас он рассчитывает на благоприятный исход дела. Глаза его радостно сверкали, он выглядел человеком на пороге большой победы. Я хотел сказать: «Уймись, отец, пойдем отсюда. Над нами потешаются, мы ничего не добьемся». Но я промолчал.

– Видите ли, мы всего лишь застройщики. – Толстяк тихонько раскачивался в кресле, словно в гамаке. – Весь ваш паршивый район предназначен к переделке, и коль уж вам угодно протестовать, обратитесь к министру жилищного строительства. Поглядим, что скажет вам господин Лэон.

– Мы не покинем свои дома. Компенсация ничтожная. Я позову газетчиков.

Толстяк глянул на племянника и, подавшись вперед, оперся локтями на столешницу, обтянутую зеленой кожей.

– Слушай сюда, старик, – сказал он спокойно. – Тебе выплатят гроши, потому что твой дом не стоит ничего. Я бы мог назвать стоимость проекта застройки, но эта цифра слишком велика для твоей башки. Что ж, попробуй организовать свой идиотский протест, валяй, но имей в виду: я тебя сожру с потрохами. Думаешь, газетчикам интересны такие, как ты? Плевать они на вас хотели. Я вот сейчас сделаю лишь один звонок министру Лэону, и никакая газета о тебе и словом не обмолвится. Ты просто посмешище.

– Я вам заплачу, – сказал отец, задышав часто, как собака. – Займу денег и полностью расплачусь, чтобы вы не трогали мой дом.

– Хм, займешь денег. Заметь, Джастин, он хочет от нас откупиться. Но для этого ему придется опустошить на хрен весь Форт-Нокс[98].

Парень смотрел в окно. Наша судьба его не интересовала, он уже забыл о нас и лишь улыбнулся, когда дядя повторил свою шутку.

В дверь просунулась секретарша:

– Вам звонит министр Лэон.

– Легок на помине. – Толстяк взял трубку и стал что-то записывать, не глядя на нас. Я понял, что для него мы уже исчезли, если существовали вообще. Через пару дней он забудет, как выглядели наши невыразительные крестьянские лица, а через неделю-другую даже не вспомнит, что мы к нему приходили.

Покидая кабинет, я слышал веселый голос толстяка, говорившего по телефону, и пиканье электронной игрушки парня. Обернувшись, я бросил прощальный взгляд на его скучающее лицо и цветастые кроссовки. В тот же день мы с отцом поехали обратно на север.

В Кота-Бару настал мой черед сохранять оптимизм. Запомнив удивительные слова отца о протестных демонстрациях и журналистах, я ожидал их претворения в жизнь. Я даже сказал: «Давай соберем народ для пикета перед отделом землеустройства». Но эта идея была из тех, что, получив словесную оболочку, мгновенно растворяются в воздухе. Разумеется, ни он, ни я ничего не организовали. Отец стал играть – сначала в цифровое лото, потом в маджонг, затем в карты, надеясь так расплатиться по долгам. Я вернулся на юг и продолжил свою учебу. Изредка от отца приходили по-всегдашнему оптимистичные письма с планами по развитию гнездового бизнеса. Он как будто намеренно игнорировал тот факт, что дом скоро снесут, оставив его ни с чем, кроме мизерной суммы, которой хватит на оплату лишь частички долгов. Я понимал, что эти жизнерадостные послания свидетельствуют о его крупных проигрышах, и вскоре даже не распечатывал письма.

Говоря о том, что они оставляют своим детям в наследство, многие называют деньги, образование или даже нечто столь эфемерное, как хорошие гены и счастливые воспоминания. Я наперед знал, что мой родитель оставит мне только долги. И посему я подал заявление о смене имени, бросил учебу, нашел работу в Сингапуре и стал карабкаться вверх по небоскребу жизни, покуда не достиг его вершины.

Порой я вспоминал ту судьбоносную поездку в Куала-Лумпур. Интересно, что в памяти возникал не отец, умоляющий чужака о последнем шансе избежать полного краха. Нет, я видел блестящие волосы и цветастые кроссовки высокого парня, забавляющегося электронной игрушкой.

Он-то меня, конечно, не вспомнит.

А вот я его не забуду никогда.

28

四海为家

Отправляйся в дальний путь, продолжай поиски

– Нет, на концерт пойдешь ты, – не унималась Яньянь и, свесившись с кровати, протянула билеты.

Фиби сидела на расстеленном на полу матрасе, потягивая «Пенистый чай». Соломинка, забитая клейкой фруктовой чешуйкой, хрипела, хлюпала и не пропускала напиток.

– Яньянь, у меня от тебя уже голова раскалывается. Сколько раз повторять – я не хочу. Я уже пожаловалась ему, что после того ужина с острыми лангустами у меня проблемы с желудком, и он ответил, мол, ничего страшного, отдай билеты подруге. Вот ты и пригласи своего нового парня.

– Он вовсе не мой парень, просто сосед, с которым я иногда болтаю.

Фиби фыркнула:

– За дурочку-то меня не держи, я знаю, что у тебя на уме!

– Ничего ты не знаешь. У нас все не так, как у тебя с твоим богачом. Пойми, нельзя его упускать. Ну встреться с ним хотя бы ради того, чтоб он объяснился.

Фиби помотала головой. Объяснений не требовалось, все было ясно с самого начала, только она этого не понимала. Таких мужчин не интересуют девушки вроде нее, им нужны женщины типа хозяйки Лэон, даже если все находят их простоватыми и не обладающими стилем. Даже если ты наденешь модное платье, явишь свою красоту всему миру, у тебя никогда не будет того, что есть у хозяйки Лэон, – образования. И все другие это мгновенно видят. Люди понимают, что ты никто, что когда твой мужчина устанет от тебя, ты растворишься в безвестности. И потому они смотрят на тебя не только с завистью, но с насмешкой. Они желают того, чем ты сейчас обладаешь, но они знают, что их не ждет уготованный тебе конец. А вот Лэон не завидуют и над ней не смеются, ибо она никогда не лишится того, что имеет.

– Сейчас дело не в том, чтоб заполучить мужа или богатого любовника, – сказала Яньянь. – Речь о любви.

– У тебя и впрямь беда с головой. Я его не люблю.

– Нет, любишь. – Яньянь бросила билеты на матрас. – Я это знаю, потому что заглянула в твой дневник. Ты написала: «Чудесный мужчина, он так добр и мил ко мне, он…»

– Ты лазила в мой дневник? – воскликнула Фиби. – Ну это уж ни в какие ворота!

Яньянь пожала плечами и взяла свой стакан с «Пенистым чаем». Она улыбалась, ничуть не смущаясь из-за того, что вторглась в чужую личную жизнь. Да уж, подумала Фиби, вот кто умеет испортить настроение.

– Давай, позвони ему и скажи, что все-таки решила пойти на концерт, – велела Яньянь. – Держи ситуацию под контролем, не дай ему просто исчезнуть из твоей жизни. Если он намерен тебя бросить, пусть сперва это обоснует. Нельзя, чтоб он взял и растаял как дым. Он тебе кое-что задолжал. Ну а если не объявится, что ж, ты хотя бы послушаешь концерт. Чан Чэнь-Юэ выступит точно, и еще вроде бы должен петь Гари.

Фиби покачала головой, глядя на билеты со штемпелем «Частная ложа». Она представила большие, обитые бархатом кресла, мягкие и пружинистые.

* * *

Дорогу к стадиону заполонила людская толпа. Фиби стояла перед означенным в билете западным порталом – месте условленной встречи с Уолтером. Табличка на дверях извещала: «Вход только для артистического персонала и особо важных гостей». Охранники проверяли сумочки у женщин, одетых элегантно и стильно, как еще недавно одевалась и сама Фиби. Однако сегодня она была в видавших виды коротких джинсах, не модных, зато комфортных в душный летний вечер. Через интернет Фиби продала все свои дорогие наряды и сумки, на вырученные деньги купив билет на авиарейс до Малайзии. Она понимала, что утратила былую привлекательность, но ее это не заботило. Фиби не посвятила подругу в свои планы: она не собиралась идти на концерт, но хотела просто дождаться Уолтера, чтобы отдать ему билеты. Перед отъездом надо закончить отношения и все расставить по своим местам. Ей не нужны ни его извинения, ни уговоры вернуться. Этого, конечно, не будет. Даже объяснения не нужны.

С трибун стадиона накатывали гул голосов и волны оваций. Фиби глянула на часы – до начала концерта еще десять минут. Поток зрителей к служебному входу пока не иссяк, но уже истончился. Вокруг сновали тележки разносчиков, торгующих шашлычками, пышками и прохладительными напитками. Держась за руки, к главному входу пробежала юная пара и скрылась за углом.

– Девушка, вы уж давно ждете, – окликнул Фиби один лоточник. – Может, ваш приятель томится у другого входа?

Фиби показала ему зеленые билеты для особо важных персон.

– Везет же некоторым! – сказал разносчик.

Со стадиона донесся басовитый рокот, подобный громовому раскату. В небе скрестились разноцветные лазерные лучи, пульсируя в такт возбужденным воплям толпы, радостным ревом поддержавшей первые музыкальные аккорды. Тяжелый ритм барабанов вновь был подхвачен громкими выкриками.

По дороге к стадиону, окаймленной деревьями в кружеве мигающих световых гирлянд, спешили опоздавшие зрители, в вечернее небо тянулись серебристые дымки уличных прилавков.

Музыкальное вступление чуть стихло, его сменило напористое звучание ударных, электрогитар и хора. Публика радостно взвыла и принялась подпевать. Фиби узнала песню, однако не смогла опознать солиста. Под легкую ритмичную мелодию тянуло танцевать, и публика на трибунах, конечно же, в такт ей переступает и покачивается. Прозвучали еще три песни, потом кто-то заговорил в микрофон, но слов было не разобрать. Следующие песни были плавные и грустные, вот только непонятно, на каком языке они исполнялись. Негромкий голос певца полнился печалью, и Фиби решила уйти. Музыка ей не понравилась. Какая-то она безрадостная.

– Девушка! – вновь окликнул ее лоточник. – Похоже, ваш друг не появится. Идите уже, наслаждайтесь концертом. А второй билет отдайте мне, я стану вашим кавалером на вечер!

– Может, он все-таки придет, – улыбнулась Фиби. – Еще немного подожду.

– Угощайтесь. – Парень подал ей шпажку с куриным крылышком.

– Спасибо.

Над стадионом опять вознесся радостный вопль публики. Звучала версия «Милой розочки» в современных ритмах. Фиби вспомнила вечер, когда они с Уолтером ели лангустов в лапшичной «Чанша», а потом на скутере катались по городу. Они ехали по огромным развязкам, и потоки автомобильных фар под ними, над ними и вокруг них создавали впечатление головокружительного аттракциона в парке развлечений, когда у тебя захватывает дух, исчезают все мысли и воспоминания. В иное время, в другом месте и с другим мужчиной она была бы счастлива. Но в тот раз ее снедала печаль от того, что она не способна быть счастливой в ситуации, идеальной для счастья.

Послышалась знакомая мелодия. Фиби протянула билеты лоточнику:

– На, держи. Если поторопишься, застанешь выступление Чан Чэнь-Юэ.

– Но как же… – Парень уставился на билеты.

– Или он тебе не нравится? – усмехнулась Фиби. – Бери.

Она удалялась от стадиона, музыка становилась глуше. Вечерний воздух уже не так обжигал. Фиби спустилась в метро, где в этот час не было столпотворения. От прохлады кондиционеров вся она, липкая после долгого стояния на жаре, покрылась мурашками. Фиби вышла на несколько станций раньше и зашагала по Наньцзин Си Лу мимо уже закрытых бутиков. Хотелось напоследок полюбоваться широкими проспектами в сиянии огней. Поглядывая на сверкающие витрины, Фиби вспомнила о «Журнале тайного “Я”», лежавшем в сумке. Теперь уже не столь тайном, раз в него заглянула Яньянь. В один прекрасный день Фиби собиралась торжественно бросить дневник в Хуанпу. В мечтах она, богатая и успешная, отдавала реке свои самые жуткие страхи и чокнутые устремления. Но для неудачницы, покидавшей город, столь величественный ритуал казался бессмысленным. Фиби достала дневник и кинула его в урну.

Тот же уличный торговец, виденный ею несколько месяцев назад, с тележки продавал самопальные компакт-диски. Из динамика, притороченного к мотороллеру, неслась кубинская (теперь она это знала) музыка, которую остановились послушать двое-трое прохожих. Тихая мелодия, нежная, как весенний ночной ветерок, была той самой, что звучала перед первым свиданием с Уолтером, позже просветившим ее, что Куба вовсе не соседка Испании. В машине он включал разную музыку и рассказывал, из какой она страны. Однажды под какую-то мелодию Фиби повела плечами, как, в ее представлении, делали кубинские танцоры, и Уолтер сказал:

– Нет, ты и впрямь забавная.

29

浮云朝露

По сонным волнам жизни

– Ты хотел это купить? – спросила Яньянь. – Ты?

Она вытащила из-под себя подстеленную газету и всмотрелась в мелкую фотографию.

– Ну не то чтобы я, моя семья, – сказал Джастин.

– Хорошо, что не купил, выглядит кошмарно. Прямо завод какой-то.

Джастин засмеялся. И верно, общий план снимка представлял жилой комплекс не в лучшем свете: там и сям серые бетонные коробки, скрутки проводов, сломанные антенны. Заметка в нижнем углу газетной страницы немногословно сообщала о рухнувшем проекте перестройки главного здания. О причинах не говорилось.

Был поздний вечер, на ступенях крыльца Джастин и Яньянь ели мороженое с пастой из красных бобов и моти[99] с арахисом, что за лето почти стало их традицией. Вечерами еще было тепло, но духота пропала, изгнанная свежестью первых осенних ветров. В безмятежной глади Сучжоу Крик, будто в черном зеркале, отражались огни зданий. Дни стояли ясные, но не затянутое облаками солнце даже в зените лишь пригревало, не опаляя. Прямо тебе Средиземноморье, думал Джастин, гадая, всегда ли в Шанхае такая осень или эта выдалась особенная, раньше он как-то не обращал на это внимания.

В кармане джинсов Джастин чувствовал свой телефон, с которым не расставался с тех пор, как два дня назад получил голосовое сообщение от Лэон Инхой. Не отвеченное послание как будто добавило весу аппарату, одновременно придав ему бесценность хрупкой дорогой вещицы. Теперь Джастин постоянно держал при себе мобильник, ибо ощущение его твердого корпуса наделяло покоем. Даже принимая душ, он не выпускал телефон из виду. Однако на сообщение не ответил. Джастин его увидел, пробудившись утром. Оно пришло в 1:52 ночи, когда он уже давно спал, отключив телефон. Инхой говорила спокойно и буднично, не запинаясь, речь ее текла так гладко, словно была отрепетирована от начала до конца. Инхой сказала, что участвовала в крупном проекте, предусматривавшем покупку исторического здания, о котором Джастин, вероятно, наслышан – иногда его называют просто дом 969, – и взяла большой кредит под залог своего бизнеса. И вот оказалось, ха-ха, что ее деловой партнер снял все деньги с их совместного счета. В один прекрасный день она просыпается, а он исчез, как и деньги. Что ж, сама виновата – не приняла необходимых мер предосторожности. Она расслабилась, но всем известно, что происходит с теми, кто в Шанхае теряет бдительность. Наверное, ей все-таки не суждено стать успешной бизнес-леди. Скорее всего, Джастин не помнит, но когда-то давно Дункан сказал: «Бизнес фундаментально прост, если все разложить по полочкам, он не требует философских усилий». Вспоминается, нет? Забавно. (Тихий смешок.) Оплошность с проектом напомнила о давних временах, когда Джастин и все кругом утверждали, что ей ни за что не постичь бизнес. Выходит, он понимал ее лучше, чем ей казалось. Она много думала над тем, какой была раньше и кем стала теперь. Интересно, что сказал бы Джастин, сравнив ее с ней прежней? (Шмыганье. Насморк, что ли? Голос дрогнул, стал глуше.) Потерять деньги, конечно, обидно, но гораздо больнее осознать собственную глупость. (Пауза, шорох, словно прикрыли рукой микрофон.) Ладно, она не станет докучать подробностями своего злосчастья. Вообще-то она собирается начать с чистого листа, попытавшись спасти хоть что-то из своих заведений. Не такая уж она неумеха. Пусть не великая предпринимательница, однако же не полная бестолочь. В ее планах выжить и восстать из пепла. (Опять пауза, такая долгая, что даже показалось, будто сообщение закончилось.) Будет нелегко, но такова жизнь. Ничего, бывало и хуже. В общем, позвони, если появится желание пропустить по стаканчику и вспомнить старые деньки. А может (смешок), лучше не ворошить прошлое и просто поболтать о погоде, ресторанах и всяком таком. Всего наилучшего.

Всего наилучшего – будто концовка письма к старому знакомцу.

Джастин прослушал послание раз десять, отмечая все нюансы – печаль, ностальгию, дружелюбие, прощение, – и впервые почувствовал, что они с ней друг другу близки. В единственном голосовом сообщении Инхой открылась больше, чем за все годы, проведенные ими вместе. Неожиданное ощущение близости испугало, и теперь настала его очередь медлить с ответом. Одна часть его хотела смаковать послание, другая была до смерти напугана. Фраза «Ты понимал меня лучше, чем мне казалось» была до щекотки приятна, но вот от другой, «Ничего, бывало и хуже», возникала противная пустота в животе. Казалось, в ее нарочито спокойном голосе скрыто обвинение в причиненной ей боли, о чем оба никогда не забудут. Теперь Джастину было стыдно за свой последний внезапный звонок – он почему-то вообразил, что с высоты прожитых лет они осознают свое тогдашнее бессилие, поскольку были всего-навсего актерами на ролях, а руководили ими закулисные постановщики.

Помнилось, как Дункан исполнял свою роль слабого младшего брата, столь чувствительного, что разрыв с любимой девушкой на целых три недели уложил его в постель. Он пропускал мимо ушей неодобрительные высказывания родителей об обстоятельствах смерти отца Инхой и нежеланной молве про его вовлеченность в бизнес семейства Лим, однако не воспротивился их совету дистанцироваться от своей подруги-невесты. Мало того, он заявил Джастину, что его отношения с Инхой зашли в тупик, уже не доставляют радости и вообще ему еще рано обременять себя семьей. Однако после того, как он позвонил Инхой с известием о крахе их отношений (ее не оказалось на месте, и сообщение получил автоответчик), Дункан слег. Его била лихорадка, он так ослаб, что не мог сойти вниз к семейным трапезам. В своей комнате трясясь на влажной от пота постели, он вздрагивал от каждой телефонной трели, понимая, что звонит Инхой (слуги вежливо уведомляли ее, что молодого хозяина нет дома). «Я чувствую себя подонком, мне так плохо, я, наверное, по-настоящему ее люблю», – говорил он Джастину, но не находил в себе сил для встречи с Инхой, чтобы объяснить причину разрыва.

– Пожалуйста, съезди к ней, – ныл Дункан, уткнувшись в подушку. – Говори что хочешь, вали все на семью.

И Джастин поехал в кафе, зная, что там найдет Инхой, хотя заведение уже несколько недель не работало. Полки, витрины и холодильники опустели, лампы лишились абажуров. Мебель была сдвинута к стене, но освободившееся пространство, казалось, только уменьшило размеры зала, посреди которого стояли два пластиковых ящика с кастрюлями и сковородками. Из украшений на стенах остались одни бессмысленные плакаты, некогда любовно развешанные парой: «Все великие романы бисексуальны». В сыром и душном кафе лишь большая серая софа, на которой со дня открытия ежевечерне возлежал Дункан, была на своем прежнем месте.

Сейчас на ней сидела по-турецки Инхой, уставившись в бумаги с колонками цифр. То и дело она возвращалась к предыдущему листу, и было ясно, что человек ничего не смыслит в этих счетах. Портативный стереоплеер наигрывал песни Тома Уэйтса, столь любимого ею и Дунканом.

– Может, помочь тебе с бухгалтерией? – спросил Джастин.

Инхой посмотрела на него и покачала головой. Спокойный взгляд ее был, как всегда, выжидательным, однако она, улыбнувшись, заговорила сама:

– Не беспокойся. Я все равно не пойму. Объяснения до меня не доходят.

Инхой вновь занялась бумагами и не отрывала от них глаз, пока Джастин выступал с заготовленной речью: он искренне сожалеет о произошедшем, Дункану тоже тяжело, им обоим непросто, поскольку с детства они пребывают под семейным гнетом. Он приготовил пару легких острот, чтобы выказать себя живым человеком и смягчить удар. Но теперь шутки выглядели неуместными, и Джастин галопом прошелся по главным пунктам: извинение, решение Дункана окончательное, ни у кого нет недобрых чувств к Инхой.

Пока он говорил, музыка, доносившаяся из плеера, казалась единственным одушевленным существом в бетонном пространстве кафе. Блюзовый наигрыш фортепиано порождал желание очутиться в другом месте, где-нибудь в холодном краю, где можно выйти из дымного бара и увидеть снежный покой и фиолетовое небо, обещающее скорый рассвет.

Инхой сменила позу, подтянув одну ногу к груди, другую свесив с дивана. Она склонилась над бумагами, но глаза ее были закрыты.

Милостивое время. Джастин понимал, что позже оно приукрасит мгновенья, запечатленные на холсте его памяти. Однажды он стал свидетелем спора между Инхой и Дунканом. Наш мозг, говорил брат, необязательно сохраняет самое важное. В нем полно наносных сиюминутных мелочей, которые по прошествии времени кажутся важными. Не осознавать этого может только ребенок. Если через много лет кто-то еще тоскует по давно утраченной любви, это просто сентиментальность, но вовсе не истинная любовь. Инхой возражала. Если человек действительно тебе дорог, если ты взаправду его любишь (она прижимала стиснутые кулаки к груди, словно оберегая что-то ценнное), память о нем будет вечной, и плевать, если все вокруг посчитают тебя размазней.

– Эй, о чем задумался? Взгляд у тебя какой-то потухший. – Яньянь доедала мороженое, скребя ложкой по картонному стаканчику. – Надеюсь, мысли твои не о дурацком здании? Я считаю, тебе повезло, что не купил эту развалину. Бог миловал.

Джастин разглядывал телефон, который, достав из кармана, пристроил на ладони.

– А, понятно! Дело в той женщине, о которой ты рассказывал. Позвонишь ей?

– Не знаю.

Яньянь встала и потянулась.

– Ты, главное, помни, что женщины не ждут бесконечно.

Она ушла, а Джастин еще долго сидел на ступенях, глядя на безлюдную улицу с недавно высаженными деревцами платана, которые обнесли низенькими штакетниками. Вдали маячили верхушки башен района Пудун, вокруг них белели по-летнему легкие облака, заметные в темном небе лишь благодаря огням небоскребов. Со дня моего приезда в Шанхай картина эта не меняется в своей уютной предсказуемости, подумал Джастин. Приятно, что на свете есть вещи, неизменные в своем облике, они позволяют соизмерить себя с ними и понять, двигаешься ты или прикован к месту, как эти безмолвные незыблемые исполины.

Он снова посмотрел на телефон. Номер Инхой, добавленный в список контактов, можно было набрать в любой момент. Вот только когда это произойдет – через недели, месяцы или даже через год? Возможно, никогда. Интересно, изменилась ли она и будет ли он с ней так же косноязычен, как почти двадцать лет назад?

Джастин вошел в здание и терпеливо дождался прибытия медлительного прокуренного лифта. В квартире он заварил зеленый чай и съел последний из моти, купленных для Яньянь. В окно открывался вид на небоскребы, его компаньонов в последние девять месяцев. У каждого из них и впрямь свой неповторимый вид, подумал Джастин, и только днем они кажутся одноликими близнецами. Допив чай, он взял телефон и позвонил Инхой, хотя уже стояла глубокая ночь.

30

跋山涉水

Путь долог

С сольным номером Гари выходит на сцену, уверенный, что все четыре песни прозвучат хорошо. Порой он чувствует, что выступление пройдет гладко – с первой же ноты возьмет верный тон и голос его прозвучит сильно и чисто в своей бархатистости, поднимаясь от диафрагмы к горлу. Гари почти не волнуется, потому что этим вечером уже выходил на сцену и дуэтом с Цай Чинь[100] исполнил «Нескончаемую любовь», которую когда-то ему пела мать, изображая эту знаменитую певицу. Гари изумлен и растроган не только тем, что выступает вместе с легендой, но и ее материнской заботой о нем. Она помогла ему преодолеть боязнь вновь появиться перед огромной аудиторией и держала его за руку во время исполнения. Публика громко ахнула, когда Цай Чинь поманила его к себе и он, на непослушных ногах выйдя из кулис, присоединился к ней. Зрители были слегка ошарашены, увидев его после многомесячного затворничества – бледным, исхудавшим и стриженным под ноль. Голос его тоже изменился, стал глубже и проникновеннее, но это и впрямь был он, Гари, – как и сообщали наспех исправленные афиши. Сейчас он один на сцене, но совершенно спокоен, когда смотрит в черный провал за рампой. Страха нет абсолютно. Теперь он понимает, что всегда боялся публики – не людей, но их ожиданий. Всякий раз, выходя на сцену, он чувствовал сокрушительный груз зрительских требований – быть красивым, романтичным, энергичным и оригинальным. Но больше ему не нужно притворяться, теперь все знают, какой он на самом деле.

Зрители на темных трибунах покачивают разноцветными светящимися палочками в такт первым аккордам песни, написанной самим Гари. Он поет на миннаньхуа, диалекте своей матери, языке своего детства – простом сельском наречии, которое кому-то покажется грубым. Наверное, именно поэтому оно так подходит песне и самому Гари, который в общем-то всего лишь обычный деревенский парень. Наверное, все то, что некоторое время назад о нем писали газеты, правда. Публика не понимает слов песни, никто не подпевает. Материнское наречие напоминает Гари о его тихом одиноком детстве, когда он подолгу сидел на крыльце деревенского дома, надеясь, что дождь скоро кончится, а тот все лил и лил, ускоряя наступление сумерек. Впервые за все время выступлений Гари чувствует, что он совершенно один, но это одиночество несет покой – сродни покою, испытанному им в далеком детстве. Сейчас есть только он и его голос, поднимающийся изнутри, заполняющий это бескрайнее пространство над ним.

Благодарности

Я в долгу перед людьми и организациями, невероятные доброта и щедрость которых позволили мне обитать в Шанхае в разные периоды создания моего романа, – Шанхайской ассоциацией писателей (особая благодарность Ван Найи и Ху Пэй); всей писательской арт-резиденцией и особенно Мишелем Гарно, Тиной Канагаратнам, Бруно Ван Дер Бергом и Джейн Чэнь; Сообществом писателей за грант Авторского фонда.

Из многих книг, которые я проштудировал, работая над романом, самым вдохновляющим стало беспрецедентное исследование Лесли Чан «Фабричные девчонки», посвященное судьбам рабочих-мигрантов.

Моя глубокая благодарность друзьям и родным, которые меня кормили и поддерживали, пока я писал роман, – Клэр Аллан, Лилинг и Джеймсу Арнолд, Чарли Гурдону, Тони Харди, Франсису Этрою, Хуан Бэй, ДД Джонсону, Мишель Кейн, Марианне Кеннеди и Чарльзу Гледхиллу, Мими и Аарону Куо-Димер, Элисон Макдональд и Адаму Тёрлуэллу, Эндрю Миллсу, Беатрис Монти фон Реццори, Сиддхарту Шанхви, Джу Тео, Анне Уоткинс, Ю Ша и Джеффу Уэйлу, Адель Ю Юнь.

Спасибо Николасу Пирсону и Роберту Лэйси в Лондоне, Синди Шпигель в Нью-Йорке, Мэгги Дойл в Париже, Камлун Ву в Тайбэе.

Примечания

1

В здравом уме (лат.).

2

Один из главных праздников в китайской культуре, известный как «Фестиваль лунных пряников». – Здесь и далее примеч. перев.

3

Китайский регистрационный документ вроде паспорта.

4

Мао – обиходное название цзяо, 0,1 юаня. В одном цзяо 10 фэней. То есть девушка уронила полтинник.

5

Пудун – район Шанхая, Луцзяцзуй – полуостров, образованный изгибом реки Хуанпу, финансовый район Шанхая.

6

Традиционное длинное платье, современная его форма создана модельерами Шанхая в 1920-х годах.

7

Вильгельм Эрнст Вендерс (р. 1945) – немецкий кинорежиссер, сценарист и продюсер, президент Европейской киноакадемии.

8

Булочки, обжаренные в масле.

9

Китайский Новый год.

10

Рем Колхас (р. 1944) – видный голландский архитектор; Заха Хадид (1950–2016) – ирако-британский архитектор и дизайнер, представительница деконструктивизма, дама-командор ордена Британской империи.

11

Дайана Росс (р. 1944) – американская певица, автор песен, актриса, музыкальный продюсер.

12

Ху Цзиньтао (р. 1942) – генсек КПК с 2002 по 2012 год.

13

Дебютный полнометражный фильм (1960) Жан-Люка Годара, представляющий «новую французскую волну», входит в список лучших фильмов в истории кино. Джин Сиберг (1938–1979) – американская актриса, много работавшая в Европе.

14

Корейское мороженое из ледяной стружки и пасты из красных бобов.

15

Семидневный праздник в Саппоро, ежегодно отмечаемый в начале февраля; на фестивале сооружается более сотни скульптур из льда и снега.

16

Австралийский штат, расположенный на одноименном острове в 240 км к югу от материка.

17

Традиционный китайский используется в Гонконге, Макао и Тайване, тогда как в материковом Китае, а также в Сингапуре и Малайзии в ходу упрощенный китайский. Людей, привыкших к упрощенному набору иероглифов, традиционные иероглифы могут ставить в тупик.

18

Собирательное название китайских диалектов за пределами континентального Китая.

19

Персональный проездной билет, который дает право неограниченных поездок на поезде в тридцати европейских странах.

20

Популярное малайзийское блюдо: рис на пару, приправленный карри, гарнирами и соусами. Название переводится как «рис на плече» – разносчики транспортировали блюдо в чанах на коромыслах.

21

Исаму Ногучи (1904–1988) – американский скульптор и дизайнер японского происхождения.

22

Блюдо малайской и сингапурской кухонь: обжаренная лапша с различными приправами.

23

Славой Жижек (р. 1949) – словенский социолог и социальный философ фрейдистского и марксистского толка.

24

Высказывание чешского писателя Милана Кундеры (1929–2023), эмигрировавшего во Францию: «Все великие романы, настоящие романы, бисексуальны. Это значит, что они отражают и женское, и мужское видение мира. Пол автора как физического лица – его личное дело».

25

Фильм «Энджи» 1994 года режиссера Марты Куллидж; главная героиня Энджи обнаруживает, что беременна, но отказывается выйти замуж за отца будущего ребенка, считая, что должна полагаться только на себя.

26

Алвар Аалто (1898–1976) – крупнейший финский архитектор и дизайнер мебели.

27

Фаджр – предрассветная молитва, первая из пяти обязательных ежедневных молитв в исламе.

28

Малайзийский доллар.

29

Том Уэйтс (р. 1949) – американский певец и автор песен, играет экспериментальный рок и авангардный джаз. В тексте строчка из его песни «Бриллианты на ветровом стекле».

30

Малайзийский штат.

31

Из песни Тома Уэйтса «Марта», альбом «Пора закрываться» (Closing Time), 1973.

32

Разговорное название китайского юаня.

33

В индуистской мифологии полубогиня, дух облаков и воды, изображавшийся в виде прекрасной женщины в богатых одеждах и драгоценностях.

34

Шанхайские пельмени на пару с бульоном внутри, разновидность пирожков.

35

Буддийский монастырский комплекс, переводится как «Храм мира и спокойствия».

36

Додол – сласть из кокосового молока, пальмового сахара и рисовой муки, популярная в Юго-Восточной Азии.

37

Лучшее (яп.).

38

Яо Ли (1922–2019) – певица, в 1940-е считавшаяся одной из семи великих певиц Шанхая, выпустила более 400 пластинок.

39

Книга Гастона Башляра (1884–1962), французского искусствоведа и философа.

40

Китайские пельмени, обычно с куриным мясом.

41

Искупительный храм Святого Семейства, церковь в Барселоне по проекту архитектора Антонио Гауди (1852–1926). Строительство храма начато в 1882 г. и до сих пор продолжается, поскольку должно вестись исключительно за счет пожертвований прихожан. Задержка вызвана и сложностью изготовления каменных блоков, каждый из которых требует индивидуальной обработки и подгонки.

42

Паранг – малайский эквивалент мачете.

43

Хорошо, вы говорите по-французски?

44

Чжэн Хэ (1371–1435) – великий китайский исследователь и мореплаватель.

45

Разновидность педикюра, состоящая из распаривания ступней и удаления специальным лезвием мозолей, натоптышей и пр.

46

Итальянская фирма по производству предметов домашнего обихода.

47

Лесли Чун (1956–2003) – гонконгский актер и певец, основоположник «кантопопа» – популярной музыки на кантонском диалекте.

48

Диалект провинции Фуцзянь.

49

«Возьми меня за руку» (кит.).

50

Острая корейская капуста.

51

Аарон Квок (р. 1965) – гонконгский певец, танцор, актер. Джеки Чун (р. 1961) – гонконгский певец, актер. Селина (р. 1981) – тайваньская певица, настоящее имя Жэнь Цзясюань.

52

Китайская цветущая капуста.

53

Район Куала-Лумпура, Маленькая Индия.

54

Острый суп с лапшой.

55

Соевый творог.

56

Одна из старейших общественных школ Куала-Лумпура.

57

Что это? Это дерево?

Нет, это грузовик.

Нет, это грузовик (фр.).

58

Японское блюдо с пшеничной лапшой.

59

Сеть китайских караоке-баров.

60

Конечно (фр.).

61

Тсаи Чин (р. 1936) – китайская актриса, режиссер, педагог и писательница.

62

Чан Чэнь-Юэ (р. 1974) – тайваньский рок-музыкант и автор песен.

63

Шила Маджид (р. 1965) – певица, «королева малайзийского джаза».

64

Крете́к – сигарета из индонезийских сортов табака, на одну треть заполненная измельченной гвоздикой и содержащая до сотни других компонентов: специй, фруктов, кофе и т. д.

65

Свободная рубаха, доходящая до колен; может быть и мужской, и женской.

66

Острая кишечная инфекция.

67

Кэтэй – историческое название Китая, прежде использовавшееся в Европе.

68

Крупнейшая гонконгская киностудия, в 1925 году основанная братьями Шао Жэньлэн и Шао Жэньмэй.

69

Разменная денежная единица, происходит от китайского «цянь» (монета).

70

Острая индонезийская приправа.

71

Избалованное дитя (кит.).

72

Притворщицы.

73

А-Мэй (р. 1982) – тайваньская певица и композитор. Джолин Цай (р. 1980) – тайваньская певица, танцовщица, актриса, дизайнер и композитор; «азиатская танцующая королева». Джей Чоу (р. 1979) – тайваньский музыкант, актер, режиссер, лауреат международных музыкальных премий, в Китае самый популярный исполнитель в 2004–2008 годах.

74

Ван Лихом (р. 1976) – американский певец, актер, продюсер, кинорежиссер.

75

Телевизионный конкурс вокалистов, в котором победитель определяется голосованием зрителей.

76

Тайваньский вокальный квартет, созданный в 2005 году.

77

Кебая – традиционная женская одежда в Юго-Восточной Азии, кофта из легкой ткани, украшенная вышивкой.

78

Кацан-путих – приготовленная на пару чечевица.

79

Горная многонациональная провинция на юго-западе Китая.

80

Песня Элтона Джона, лидер хит-парадов 1976 года.

81

Лу Рид (1942–2013) – американский рок-музыкант, один из основателей и лидеров нью-йоркской группы The Velvet Underground.

82

Песня Sunday Morning с дебютного альбома группы The Velvet Underground & Nico; Лу Рид и Джон Кейл написали ее воскресным утром специально для певицы Нико, по словам Лу Рида. Тему для песни предложил Энди Уорхол.

83

Песня Pale Blue Eyes Лу Рида, с третьего альбома The Velvet Underground (1969).

84

Вэнь Цзябао (р. 1942) – китайский государственный деятель, с 2003-го по 2013-й премьер Госсовета КНР.

85

Элва Хсиао (р. 1979) – тайваньская певица, танцовщица, актриса, предпринимательница.

86

Дворцовый комплекс китайских императоров в центре Пекина.

87

Китайская настольная игра, подобная шахматам, индийской чатуранге, японским сёги.

88

Счастливого пути (фр.).

89

«Венецианская мозаика» – наливной пол из смеси мраморных осколков с цементным раствором.

90

Популярное азиатское блюдо, крупа из крахмала клубней маниоки.

91

Эрху – старинный смычковый инструмент с двумя металлическими струнами.

92

Гуцинь – семиструнный музыкальный инструмент, разновидность цитры.

93

П. Рамли (1929–1973) – малайзийский актер, кинорежиссер, композитор, певец.

94

Напиток, популярный в странах Юго-Восточной Азии: смесь крепкого черного чая со сгущенным молоком, – пенистый после многократного переливания.

95

Да уж, судьба (индонез.).

96

Китайская гимнастика.

97

Состояние души (фр.).

98

Военная база США, на территории которой расположено хранилище золотых запасов.

99

Популярный десерт, лепешки из рисового теста.

100

Цай Чинь (р. 1957) – тайваньская поп- и фолк-певица.

Content

Таш Оу
Пятизвездочный миллиардер

Введение: как стать миллиардером

1 出去 Вперед, к деньгам

2 初露锋芒 Выбери верное время для старта

Как достичь величия

3 惊天动地 Бесстрашно поджигай мир

4 往事如烟 Забудь о прошлом, смотри только в будущее

Как управлять временем

5 改头换面 Преобразуй себя

6 胜任愉快 Всякую свою обязанность исполняй радостно

Как стать милосердным

7 履险如夷 Спокойно преодолевай трудные ситуации

8 卷土重来 Поднимайся после всякой неудачи

Случай из практики в сфере недвижимости

9 见利忘义 Преследуй свою цель, забудь о добродетели

10 心如死灰 Никогда не впадай в отчаяние и апатию

11 寻根究底 Глубоко вникай во всякую проблему

12 水乳交融 Сотрудничай с родственной душой, которая тебя понимает

Как выстроить сделку с недвижимостью – случай из практики, продолжение

13 喜从天降 Наслаждайся счастливым случаем

14 明日黄花 Даже красота поблекнет

15 气吞山河 Бойцовскому духу покоряются горы и реки

16 天有不测风云 Остерегайся грома среди ясного неба

Как быть изобретательным – случай из практики в сфере недвижимости, продолжение

17 突梯滑稽 Развивай в себе остроумную светскую личность

18 粉身碎骨 Будь готов всем пожертвовать

Случай из практики: человеческие отношения

19 箭在弦上 Обратной дороги нет

20 居安思危 Даже в мирное время будь готов к опасности

Как не расстаться с мечтами – случай из практики, продолжение

21 拾人牙慧 Воспринимай чужие мысли как свои собственные

22 时过境迁 Со временем границы изменяются

23 物极必反 Ничто не вечно – ни добро, ни зло

24 后顾无忧 Распахни объятья светлому будущему

Как стать милосердным, дополнение

25 得大於失 Учись минимизировать свои потери

26 豁然贯通 Стремись увидеть картину целиком

27 风雨飘摇 Ничто в жизни не вечно

Как не забыть – случай из практики, окончание

28 四海为家 Отправляйся в дальний путь, продолжай поиски

29 浮云朝露 По сонным волнам жизни

30 跋山涉水 Путь долог

Благодарности

Примечания