Бланш де Ришмон

Улыбка зари

Если бы у тебя наконец открылись глаза, видящие незримое,

Частицы мироздания посвятили бы тебя в свои тайны.

Но если ты смотришь глазами разума,

Никогда не постигнешь подлинной любви.

Аттар. Похвала птицам

Мне бы хотелось время от времени советоваться с птицами, менять свои человеческие воззрения, прислушиваясь к их пению.

Генри Дэвид Торо

Мы – взгляд и сияние;

Улыбка зари и аромат розы,

Мы – звезда и гнездо, где находим приют;

Наши сфера и среда – бесконечность,

Наш возраст – вечность, а наша любовь – Бог.

Виктор Гюго. Утренняя записка (из сборника стихов «Созерцания»)

Ради улыбки Алексии

«LE SOURIRE DE L’AUBE»

by Blanche de Richemont

© Librairie Artheme Fayard, 2020

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Баландина Н. В., перевод на русский язык, 2023

© Закис О. А., художественное 2023

© Издание на русском языке. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2024

Грозовое солнце

– Давай поедем на море.

Камилла поцеловала сонного мужа и повторила:

– Давай поедем на море.

Не дожидаясь ответа, она направилась в комнату Перлы, которая еще спала, обняла ее и прошептала:

– Давай поедем на море.

Девочка тотчас воспрянула ото сна, чтобы разделить с матерью ее затею.

Виктор ненавидел нарушать распорядок субботнего утра, но не смог противостоять энтузиазму жены. Включив радио, он услышал, что в водах Ла-Манша у побережья Бретани бушует шторм «Кьяра».

– Значит, поедем в шторм, – решительно сказала Камилла.

– Мы и так уже находимся в самом его эпицентре, – пробурчал ее муж.

– Верно, но там виден горизонт.

Как только они выехали за пределы Парижа, машина задрожала от ветра. Лучи солнца, похожие на пальцы божества, пронизывали облака. Их накрыла темная пелена града, и они невольно пригнулись на своих сиденьях. Затем вновь выглянуло солнце, чистый и нежный свет которого отражался в падавших дождевых каплях.

В Этрета Виктор припарковал машину на автостоянке напротив галечного пляжа, расположенного между скалами в конце городка. Как только они вышли из теплого салона, на них обрушился ветер. Камилла схватилась за руку мужа, и он был рад почувствовать себя опорой. Море отступило. Перла побежала к пляжу и принялась танцевать в мощном, красивом штормовом свете, проникшем сквозь облака и победившем дождь. Кружилась и кружилась, раскинув руки.

– Осторожней, а то улетишь! – прокричал Виктор.

Но девочка его не слышала, она танцевала на глазах у чаек, которые тоже отдались на волю шального ветра. Брызги взметались с моря, словно ангелочки.

Прижавшись к мужу, Камилла плакала от радости. А может, ей в глаза попала морская вода.

Огромные волны с рокотом накатывали на берег. Она отошла от мужа и закружилась в танце вместе с дочерью под грозовым солнцем.

«Никакая боль не может противостоять морю», – подумала Камилла, до поездки в Этрета проделавшая долгий путь.

* * *

Вернувшись в Париж, она рассказала Перле сказку, которую обе обожали. Большой злой волк разгуливал по лесу и спрашивал у всех, кто самый сильный на свете. Естественно, испуганные звери отвечали, что он сильнее всех. Волк раздулся от гордости: «Я самый сильный, я король, все меня боятся». Однажды он встретил животное, напоминавшее маленькую жабу, и сказал ему: «Здравствуй, чудище. Полагаю, ты знаешь, кто самый сильный?» И маленькая жаба ответила: «Да, конечно, это моя мама». Волк в ярости воскликнул: «Что?! Ничтожная тварь, жалкий артишок, ты напрашиваешься на драку? Кто самый сильный?» Жаба повторила: «Моя мама». Тут-то и появилась мама, оказавшаяся драконом. Всякий раз, когда дракончик говорил, что его мама сильнее всех, Перла не могла сдержать смеха. Но тем вечером девочка прервала чтение и спросила у Камиллы:

– Ты тоже сильнее всех на свете?

– Разумеется.

– Даже когда тебе так больно, что ты не можешь двигаться?

– Конечно. Даже в неподвижном теле бывает заключена внутренняя сила.

– Тогда почему ты не можешь выздороветь?

Камилла подняла голову и увидела свое отражение в зеркале спальни. Бледные, впалые щеки. Пестрый платок, который она повязала на лысую голову, чтобы избавиться от землистого цвета лица. Настолько тонкие и сухие губы, что губная помада уже не могла им помочь. Но ее черные глаза горели, будто угли. Угли – остатки костра. Она и в самом деле ничем не походила на драконшу. Выздороветь. Да, правильно! Удивительно, но она об этом не думала. Она лишь старалась держаться на плаву во время шторма. Когда вокруг гигантские волны, капитан не помышляет о затишье – он просто делает все возможное, чтобы судно не пошло ко дну.

Она взяла лицо Перлы в ладони, посмотрела ей в глаза и прошептала с силой крика:

– Я вылечусь. Теперь я обещаю тебе это.

– А если не вылечишься?

– Я все равно исцелюсь.

– От чего?

– От самой себя.

– Ты опять станешь красивой?

– Ну уж нет! Я буду сногсшибательной!

* * *

Уложив Перлу спать, Камилла достала бутылку дорогого вина и объявила мужу, что скоро выздоровеет.

– Конечно, дорогая, я всегда в это верил, – произнес он с натянутой улыбкой. И накрыл ее ладонь своей, чтобы избавиться от неловкости.

Но она отдернула руку и воскликнула:

– Ты считаешь меня сумасшедшей?

– Мне кажется, ты очень устала.

– И что с того? Поэтому со мной можно обращаться, как с больной?

– Но ведь ты действительно больна.

– Нет, болеет мое тело, а это не одно и то же! Значит, ты перестал меня понимать? Ты думаешь, я хочу именно этого? Мужчину, который глупо улыбается мне, словно потерявшемуся ребенку. Мужчину, который чувствует себя героем из-за своей терпеливой доброты, избитых ласковых слов, тогда как я жажду любви, жизни, правды!

– Пусть так.

– Ты ждешь, когда закончится гроза?

– Точно.

– Но она не закончится. И она наконец-то наполнит свежестью этот дом. Я хочу открыть грозе окна, чтобы она нас растормошила, очистила и встряхнула. Чтобы, когда настанет затишье, мы едва переводили дух и были счастливы от того, что живы.

Она налила себе еще вина, сидя с опущенной головой. Виктору нечего было сказать в ответ. Он не требовал столь многого от жизни. Он просто хотел работать, возвращаться домой, смеяться с дочкой, разговаривать с женой и регулярно заниматься с ней любовью. Иногда уезжать куда-нибудь на выходные или в отпуск и каждую неделю играть с друзьями в карты. Поэтому все эти истории про помогающие не погрязнуть в повседневной рутине грозы и перевернутые вверх дном квартиры, про дуновение свежести, яркую и насыщенную жизнь, про тайны и самопреодоление были ему совершенно чужды.

Почувствовав на себе жгучий взгляд жены, Виктор поднял голову. Они молча посмотрели друг на друга, а потом одновременно грустно улыбнулись.

Эта улыбка говорила о любви и о смертельной ране, которую получила их любовь. Она рассказывала о протянутых руках, наткнувшихся на пустоту; о бесконечных ночах, на протяжении которых они пытались услышать переставшее биться сердце. О ставших ненужными ласках. О привязанности, которая оскорбляет любовь. Какая тайная алхимия заставляет двух людей, отдавших себя друг другу без остатка, внезапно разлюбить? Мы обнимаемся ночи напролет, чтобы сохранить любовь, запечатлеть ее в наших клетках. Но ничто не способно удержать эту странницу. Любовь уходит, словно пилигрим, потихоньку отправляясь в путь до восхода солнца, чтобы не потревожить спящую жизнь. Просыпаешься – а ее уже нет. Лишь пустота в сердце на рассвете.

В юности Камиллу поразила фраза матери, которую прежде говорила ее бабушка: «Мужчину можно удержать телом и вкусной едой». Неужели это и есть любовь? Единение душ и тел, сведенное к кувырканиям в постели и кастрюлям?

В свою очередь, Виктор думал о том, как однажды проехал сотни километров ради одной ночи с ней. И о непреодолимых двух метрах, которые их сейчас разделяли. О воздухе между ними, плотном, словно ледяная глыба.

Они уже давно засыпали, повернувшись спиной друг к другу. Ночь не лжет. Они оба чувствовали, что нужно не раздувать огонь, но красиво его потушить.

Поэтому он подарил Камилле улыбку, в которой читалось «спасибо» и «прости».

* * *

После этого вечера правды Камилле и Виктору стало легче дышать. Больше никаких мимолетных утренних и вечерних поцелуев, которые превратились из украденных в дежурные. Больше никаких нежных слов, которые подчас у них вырывались, став настолько привычными, что не могли исчезнуть в одночасье. И все же остался один жест – поцелуй в лоб. Он был тонкой нитью, соединявшей их и в горе и в радости. Будто тем самым они обеспечивали друг другу вечную защиту, поскольку у них было маленькое непоседливое существо, нуждавшееся в их заботе.

Камилле казалось, что она омылась слезами, болью и страхом. Она словно была обнажена, очищена криком всего своего тела. И ухватилась за таинственный, безымянный источник жизни внутри себя. Что-то подсказывало ей, что этот источник – суть бесконечность, заключенная в человеке. Она обнаружила его однажды утром, когда рассвет вырвал ее из непроглядной тьмы собственной ночи.

Перышко

Когда она узнала, что серьезно больна, Камилла воскликнула: «Почему я?»

Естественно, врач не мог ей ничего ответить. Но, выйдя из его кабинета, она неожиданно подумала: удивляется ли роза, когда ее срывают в самом расцвете? Нет. Нет, и все тут.

«Нет, и все тут!» – яростно повторяла она, сбегая по мрачным больничным лестницам и мстя каждой ступеньке за проклятую силу тяжести, притягивавшую ее к земле.

Затем она вспомнила выражение, которое ей доводилось часто слышать: «Бороться с болезнью». Бороться? Тайный голос подсказывал ей, что дело вовсе не в борьбе, а в изменении жизни.

Потная и растрепанная, она бежала по улицам Парижа. Ей хотелось доказать своему телу, что горевший в ней огонь сильнее ее недуга. Прохожие расступались под натиском ее нетерпеливого стремления жить дальше, жить быстрее, дольше. Наконец она остановилась, задыхаясь, у своего дома. В лифте, взглянув на свое отражение в зеркале, громко сказала все, что думает, о тусклом освещении, разом состарившем ее. Вошла в квартиру и, прислонившись к входной двери, посмотрела на свое чистое и красивое жилище другими глазами. Глазами человека, который недавно осознал, что может умереть. Решительно прошагала в гостиную, разбросала уложенные в идеальном порядке диванные подушки, сбросила на пол журналы, зачем-то перенесла на кухню журнальный столик и напоследок завыла.

А потом вошла в комнату Перлы, взяла ее любимую мягкую игрушку, чтобы ощутить запах семилетней дочери, и прошептала «прости», утонувшее в рыданиях.

* * *

Перла вышла из школы и побежала к матери, крича «мама» с неизменно потрясавшей Камиллу лучезарной радостью. Дочь взахлеб рассказывала о своей учительнице, о том, что та рассердилась на Алину, о Жане, который ее разлюбил, о счастливице Паоле – счастливице, потому что та каждый день обедает дома. Камилла слушала ее и поражалась, что детскому голоску, щебечущему о главных событиях в школе, чудесным образом удается развеять все ее печали.

Малышка сорвала пробившийся сквозь асфальт цветок и протянула его матери.

– Мама, не ругай меня, этот цветок будет смотреться намного красивее у нас дома, чем на тротуаре. – Тон у нее был извиняющийся.

Камилла ответила, что цветку нет никакого дела до того места, где он растет, пока жив. При этих словах по ее щекам потекли тихие слезы, и Перла закричала:

– Только не плачь! Обещаю, что больше никогда не буду рвать цветы.

– Наоборот, рви их всегда, рви каждый день. Мы их посадим, включим музыку и будем им петь колыбельные по вечерам.

– И поливать шампанским.

– И угощать конфетами.

– Я смогу их воровать? – внезапно обрадовалась Перла.

– Да, но тайком.

Несмотря на словесный поток, который обрушила на нее дочь, Камилла слушала Перлу рассеянно, будучи не в силах заставить замолчать слова, крутившиеся в голове. Страшные слова, которые она собиралась тем же вечером сказать мужу. Затем – дочери, родителям, друзьям. О нет, она не сможет выдержать их сочувственный и испуганный взгляд. Подумав об этом, она дала себе обещание, что сообщит название болезни только Виктору, родителям и близкой подруге Лорине. Главное – не упоминать о болезни слишком часто, не рассказывать о ней, не придавать значения, которое сделает болезнь еще более живучей. Ей не хотелось, чтобы на нее смотрели через призму болезни.

Уложив дочь спать, Камилла пошла в ванную, чтобы приготовиться к приходу мужа. Прежде она никогда не смотрелась в зеркало перед его возвращением домой. Но сейчас ей было необходимо увидеть свое новое лицо. Когда они познакомились, Виктор называл ее «моя искра».

– Искра, говоришь, – бросила она зеркалу.

Она не стала причесывать свои короткие волосы, вечно спадавшие на лоб. В тот вечер прядки были послушнее, чем обычно, будто решили не играть с ветром. Темно-карие глаза, казалось, с тревогой вглядывались в неизвестность. «Что там, в этой неизвестности? Смерть? – подумала она. – Или что-то еще, другое?»

Легким движением руки Камилла нанесла крем на щеки, чтобы выровнять тон кожи. Ей всегда нравился этот жест, похожий на ласковое прикосновение, – капелька нежности к самой себе. Накрасив глаза, с помощью румян освежила цвет лица, и оно стало казаться загоревшим под лучами незаходящего солнца. Затем подчеркнула ярко-красной помадой чересчур тонкие губы. И, наконец, надела на голое тело джемпер из кашемира, чтобы шерсть ласкала кожу. Чтобы тело, которое отвергало ее, продолжало существовать.

Она уже и сама не знала, для кого прихорашивалась – для мужа или для себя. Возможно, ей просто хотелось оставаться красивой перед лицом прикоснувшейся к ней смерти. В этот момент Камилла вспомнила о своей тетке, которая накануне кончины, нарядившись в кружевную ночную сорочку, пригласила к себе в больницу маникюршу. Вспомнила и поклялась, что будет ухаживать за собой каждое мгновение жизни, что не позволит себе распуститься, и свой последний час тоже встретит красивой.

Она довольно регулярно напоминала себе об этом обещании, но безрезультатно: ее волосы, пока не вылезли, не знали укладок, джемперы растягивались, а обувь быстро приходила в негодность. Казалось, что все, что соприкасалось с ней, взбунтовалось. Кроме ее мужа.

* * *

В тот вечер Виктор вернулся с работы чуть раньше обычного, хотя он не знал, что она была на приеме у врача. И он ничего не подозревал об обследованиях, которые она проходила в течение недели. Когда, месяцем раньше, она поделилась с ним опасением, что серьезно больна, Виктор ответил: «Ну что ты, с тобой все в порядке». Она возненавидела его за эти слова, которые пытались обмануть страх, замаскировав его. Страдание пугало ее мужа, поэтому, из любви, Камилла стала подыгрывать, сглаживать углы, скрывать от него те бури, которые ей приходилось преодолевать. Но все тайное всегда становится явным.

Виктор обнаружил жену сидящей на кровати в темноте.

– Почему ты не включаешь свет? – спросил он.

– Потому что он причиняет мне боль.

Она увидела в полумраке, как тело Виктора напряглось. Представила его нахмуренные брови и искаженное от непонимания лицо. Тогда она встала, подошла к нему, а затем с большой нежностью произнесла:

– Я очень больна.

– Так сходи в аптеку! – закричал он.

Ему несвойственно было повышать голос. Но сейчас говорил его страх, а он отказывался его слушать.

– В аптеку? – повторила она. И расхохоталась от гнева и отчаяния. Это был смех, который плачет. Смех, который сокрушает.

Наконец, успокоившись, она громогласно продолжила:

– Виктор, я больна. Серьезно больна.

– Не ори на меня, я здесь ни при чем! – возмутился он.

– Да что ты знаешь об этом? – прокричала она в ответ, и он, побледнев, замер от ее жестоких слов.

Молчание стало тяжелым от невысказанных слов, которые они многие годы таили в себе, обходя теневые зоны. Разве мы все не больны дефицитом любви и правды? Разве не больны наши оскорбленные сердца?

– Я сделал все, чтобы ты была счастлива, – после некоторой паузы пробормотал ее муж.

– Все – не значит достаточно. А мне ничего и не нужно было. Ничего, кроме как молча смотреть друг другу в глаза, радоваться от того, что мы вместе, без каких-либо уловок, без заранее заготовленных слов, за которыми скрываются наши горести.

Она приблизилась и обняла его. Но его напряженное тело не ответило на прикосновение.

– Прости, – прошептала она, крепче сжимая его в объятиях.

Наконец он положил ей голову на плечо, как ребенок, который нуждается в утешении. Они попытались загладить поцелуями только что произнесенные роковые фразы. Но оба предчувствовали, что трещина, образовавшаяся сейчас на их любви, со временем превратится в пропасть, пустыню, океан между континентами.

В ту ночь, лежа в постели, Виктор обхватил ладонями лицо жены и прижался к ней обнаженным телом. Затем взял ее за руку и заверил, что никогда ее не бросит. Камилла слегка отстранилась, чтобы лучше рассмотреть его. Она улыбнулась, увидев его седеющие, примятые подушкой волосы, нос, который был немного крупноват для его прекрасного лица. Этот нос был похож на фальшивую ноту, сыгранную случайно, но не дающую впасть в уныние от совершенства. Возможно, ее подтачивала скука от чересчур размеренной жизни. Но ей удалось убедить себя, что с ее стороны было неразумно жаждать ярких впечатлений. Хотя страсть – это движущая сила жизни.

Она в свою очередь взяла в ладони лицо мужа, чтобы вновь ощутить тот душевный порыв, благодаря которому некогда оказалась в его объятиях. Но ее сердце сбежало. Они стали чужими друг другу, словно болезнь внезапно забросила ее в неведомую страну, а муж остался на границе. Они все еще держались за руки, но держались через баррикады.

* * *

С того дня Виктор готовил завтраки по утрам, насвистывая, чтобы побороть тревогу, которая перечеркивала его лоб. Между бровями у него появилась новая морщина. И Камилла с удивлением обнаружила, что эта морщина ей нравится.

Она объяснила дочери, что больна и что ей придется время от времени ложиться в больницу на лечение. Они назвали ее недуг «Роберто», чтобы не произносить слова «болезнь». Чтобы играть со страданием и страхом. Перла каждый день придумывала новый радикальный способ уничтожения Роберто. Но этот коварный Роберто не обращал внимания на угрозы маленькой девочки, продолжая незаметно делать свое дело.

После уроков Перла показывала Камилле на кудрявые, пышные, густые и блестящие волосы здоровых матерей ее одноклассников. Казалось, что они нарочно делали прически перед тем, как пойти в школу, чтобы подразнить Камиллу, у которой выпали все волосы. Искусно завязанные платки делали ее похожей на видавшую виды цыганку, и только.

Однажды по пути домой, доедая свой полдник, Перла спросила:

– У мамы Альмы красивая прическа, правда?

– Да.

– К тому же она очень быстро бегает. Ты тоже скоро сможешь бегать?

– Надеюсь.

– Когда я вырасту, сделаю себе такую же прическу, как у мамы Альмы.

Камилла твердила себе: «Наберись терпения, ей сейчас нелегко, наберись терпения, она тоже страдает». Но в конце концов не выдержала:

– Если ты недовольна, найди себе другую маму!

– Ну, нет, я не могу. Ведь моя мама – ты.

Перла произнесла это сокрушенно, словно ей приходилось смиряться со своей тяжкой долей – иметь такую мать, и Камилла разрыдалась посреди улицы.

– Мама, на нас все смотрят, – смущенно пролепетала девочка.

Но Камилла была не в силах справиться с огорчением, которое усиливало стыд и отчужденность ее дочери.

– Ненавижу, когда ты такая, перестань, – продолжала Перла.

Камилла заплакала еще сильнее.

И все же она старалась как-то отвлечься, найти выход из отчаяния, которое слишком тяжелым бременем ложилось на плечи ее дочери. Заметив как-то под асфальтом корни деревьев, которые заставили асфальт пойти трещинами, она опустилась на колени, приложила ладони к стволу и сказала Перле:

– Смотри, природа всегда побеждает.

* * *

Виктор теперь уходил по вечерам один. Он уговаривал ее пойти вместе с ним на ужин с друзьями, утверждал, что друзья помогут ей отвлечься, но она отказывалась. Она не могла выдерживать их взгляды. У каждого из них было свое мнение о ее болезни, свои советы, которые якобы изменят ее жизнь. А свою-то жизнь они изменили? Знают ли они, что такое нестерпимая боль? Если бы они пережили хоть что-то подобное, то перестали бы играть в спасителей. Они бы просто любили ее, не проецируя на нее свои убеждения и страхи. Не судит только молчание.

Иногда у Камиллы не было сил даже думать о том, какое горе испытывает маленькая девочка, у которой умирает мать. Она не пыталась ни прятаться, ни молиться. Лишь спокойно плыла по течению. Она читала свидетельства людей, преодолевших тяжелые жизненные испытания, в которых раскрывалось их величие, но все равно содрогалась. Она была слишком высокого мнения о себе до того, как облысела. Без волос она наконец смогла разглядеть подлинную себя.

Когда это произошло, она перестала заниматься готовкой и целовать мужа. Свое несчастье она пыталась маскировать с помощью нарядных джемперов и яркой помады, делавшей ее рот похожим на рану. Она перестала рассказывать перед сном сказки дочери, а та часто беспричинно ее ударяла. Ну что же, у Перлы были все основания сердиться на мать: по какому праву она заставляет своих близких переживать этот кошмар?

* * *

Желая облегчить страдания подруги, Лорина приходила к ней в гости несколько раз в неделю, чтобы поболтать о том о сем. Она объявила Камилле, что они с Перлой будут отправляться по ночам в волшебную страну. Лорина была подругой детства Камиллы, ее опорой, ее пиано-баром, ее смешинкой. Сама Камилла была темноволосой, худощавой, порывистой, словно Жанна д’Арк, выброшенная на берег двадцать первого века, тогда как Лорина с ее плавностью движений, округлыми формами и светлыми волосами напоминала Мадонну. Невзгоды не смогли противостоять ее громкому смеху, обаянию и потрясающему интеллекту. Она легко очаровывала мужчин, но те не задерживались рядом с ней надолго, будучи не способными жить в тени звезды. Лорина была похожа на дальние берега, которые мы покидаем, чтобы впоследствии страстно мечтать о них. Хотя она заявляла, что хотела бы готовить еду с любимым мужчиной, чистить с ним зубы, встречать вместе дождливые рассветы, однако потерявшие голову влюбленные неизменно уходили от нее. Они предпочитали писать ей стихи.

Лорина вела себя крайне деликатно и никогда не говорила с Камиллой о ее болезни. С тех пор как о ней стало известно, они весело беседовали о самых обыденных вещах и подолгу обсуждали прогнозы погоды. Им нравилось рассказывать о себе посредством метеоусловий. Так их погода, соответствовавшая сезону сердца, в конечном счете потеряла всякую связь с климатом.

* * *

В тот вечер Лорина сообщила подруге с ученым видом, что в ее ничегонеделании в действительности заключен источник преображения. Затем она объявила, что, судя по всему, Камилла стала последовательницей у-вэй.

– Ну конечно, как я сама не додумалась! – воскликнула Камилла.

И, поразмыслив несколько минут, добавила:

– А что такое у-вэй?

Лорина начала подробно рассказывать об этом состоянии, которое описывается в книге «Дао дэ цзин» Лао-цзы и означает «недеяние». Речь идет о том, чтобы вовлечься в поток жизни, оставаясь неподвижным, и действовать только в случае необходимости. Таким образом, человек совершает поступки не для того, чтобы добиться успеха, но чтобы полностью ощутить себя частью Вселенной. И тогда все становится на свои места.

Лорина устроилась в глубоком кресле, стоявшем напротив кровати Камиллы, и ненадолго замолчала, чтобы воздух тоже ее слушал.

– Психиатр Карл Густав Юнг, который очень интересовался учением у-вэй, обожал историю про «делателя дождя». Она произошла давным-давно в стране Киао-Чо, в которой стояла великая засуха. Несколько месяцев не было дождя, и ситуация становилась катастрофической. Молитвы, процессии, пахучие палочки, стрельба из ружей для устрашения демонов засухи и тайные обряды не смогли заставить небо повиноваться. Дождь так и не начался. Тогда местные жители привели из соседней деревни старика, которого называли «делателем дождя». Его пригласили во дворец, предложив воспользоваться всеми приспособлениями, какими он пожелает. Старик попросил только маленький уединенный домик. Он закрылся в нем на три дня и провел их в молчании и покое. На четвертый день небо заволокло огромными тучами, потом пошел снег, что было непривычно для этого времени года и этой страны. Потрясенные жители спросили, как ему это удалось. Он ответил: «Я совершенно ничего не делал. Я пришел из страны, где вещи являются такими, какие они есть. А здесь вещи не находятся в согласии с природой и в гармонии с дао. Я тоже был в беспорядке, поскольку находился в стране беспорядка. Поэтому мне ничего иного не оставалось, как в течение трех дней дожидаться возвращения в гармонию с дао, и тогда дао произвел снег».

Лорина завершила свой рассказ размашистым, напыщенным жестом:

– Камилла, сама того не ведая, ты оказалась в домике «делателя дождя» для того, чтобы восстановить гармонию!

Заметив недоверчивую гримасу на лице подруги, Лорина встала из кресла, села рядом с ней и прошептала:

– Ты знаешь тайну ночей?

– Да, – ответила Камилла, – это сны.

– Это звезды, костры.

– Фонарики, светлячки.

Немного помолчав, Лорина заключила:

– Тайна ночей – это свет, который приходит за тьмой, несмотря ни на что.

* * *

Однажды ночью в больнице, лежа одна в постели, Камилла почувствовала, что задыхается. У нее так сдавило живот, что она невольно задышала, как утопающая. Просто взять и утонуть… Как приятно было наконец-то идти ко дну без сопротивления. Все страдания, пережитые ею с момента рождения, всплыли на поверхность. Все призывы о помощи, которые она беззвучно выкрикивала в надежде, что ее наконец-то поймут или услышат; полное одиночество, которое сглаживали лишь на мгновение любовь и поцелуи; жажда бесконечного, которая ее сжигала и обособляла; заезженные слова, которые притупляли и заглушали всякое стремление к истине; ее непокорная, непонятая душа и бесконечно повторяющийся вопрос: зачем?

Умереть, просто умереть. Поскольку она лишалась всего, она лишалась самой себя.

В тот миг у нее возникло ощущение, что она попала в Зазеркалье, туда, где жизнь – не более чем игра. Ее борьба, ее идеалы, победы, поражения, слезы, крики, смех рассыпались как карточный домик. Все, что она построила, оказалось иллюзорным. Ей уже доводилось испытывать это безмерное чувство тщетности, когда по ночам в больнице ее мучила нестерпимая боль. Никакие слова и принципы были не способны утолить физическую боль.

Спасение пришло неожиданно. Медсестра долго сидела рядом с ней, нежно протирая губкой вспотевший лоб. И Камилла мгновенно поняла, что жизнь зависит лишь от поступка, совершенного из любви.

* * *

В тот день, когда она открыла глаза, в спальню через открытое окно влетело белое перышко и ненадолго зависло перед ней в воздухе. Камилла чудом заметила его. Пораженная неожиданным появлением перышка, она на мгновение забыла, что очень несчастна. Лежала и следила глазами за его медленным кружением, пока перышко мягко, словно поцелуй воздуха, не опустилось на пол.

И перед тем как оно легло на пол, Камилла улыбнулась. Впервые за долгое время она улыбалась без повода, очарованная красотой происходящего. Пребывая в столь хрупкой радости, она внезапно, по непонятной причине поняла, что части ее не коснулась болезнь. Уверенность в этом встряхнула ее, пробудила. И она шептала самой себе, улыбке зари, тишине, сердцу, которое снова забилось: «Я ни больна, ни красива, ни бледна, ни молода, ни стара. Я вне всех этих эфемерных определений, которые мы навешиваем на себя, словно оковы. Я не вписываюсь ни в какие рамки. Я одновременно все и ничто. Дуновение ветра, и только».

Камилла неотрывно смотрела на лучи утреннего солнца, проникавшие сквозь окно. А затем стала ждать. Она не ждала, что Перла запрыгнет на ее кровать, что перышко, выполнив свою миссию, снова взлетит и вернется на небо, что занавески раздвинутся сами собой в доказательство того, что ничто не вписывается в рамки. Она просто ждала, когда солнце поднимется чуть выше, чтобы подняться вместе с ним.

Тем утром она разбудила мужа, а потом дочь, прошептав:

– Давай поедем на море.

Исцеление

Через несколько недель после поездки в Этрета Камилла была на приеме у доктора Белинды, которая вела себя не так, как обычно. Она не встала, когда ее пациентка вошла в кабинет, потому что уже была у двери. Камиллу сразу же насторожило изменение в поведении врача. Может, она собирается объявить ей, что ее выздоровление – иллюзия, что она скоро умрет, а о смерти не говорят, сидя за столом, но говорят, глядя в лицо жизни из уважения к ее концу?

После нескольких месяцев регулярных осмотров, во время которых доктор Белинда с удивительным терпением поддерживала свою пациентку, между ними завязалась своего рода молчаливая дружба. Они внутренне симпатизировали друг другу и чувствовали себя связанными возникшей из-за этого неловкостью. В действительности ее звали не Белиндой, но она была блондинкой с длинными вьющимися волосами, поэтому Перла, увидев ее однажды, дала ей такое имя.

– Почему Белинда? – спросила у нее мать.

– А почему не Белинда? – ответила Перла.

Странно, но в то утро доктор Белинда даже не поздоровалась с Камиллой, не протянула ей руку, не заправила, как всегда, за уши свое светлые локоны, прежде чем заговорить.

– Метастазы наконец исчезли, – произнесла она серьезно.

Затем она замолчала, тогда как Камилла ожидала продолжения, сбитая с толку строгостью, которая контрастировала с ее словами.

На самом деле тридцатилетний опыт работы в онкологическом отделении научил не-Белинду относиться с недоверием к хорошим новостям. Когда она видела в глазах больных обоего пола невероятное облегчение, у нее сжималось сердце, поскольку иногда выздоровление бывает лишь временным. Болезнь переносится каждым человеком по-разному. «Науке не под силу разгадать тайну живой природы», – часто повторяла она пациентам, расстроенным от того, что они не могут полагаться на утешительные факты.

– В последние недели лечение шло по плану, и ваша ремиссия была ожидаемой. Тем не менее вы остаетесь под наблюдением. Рецидив может оказаться для вас смертельным. Не забывайте, что каждый человеческий организм – это сюрприз.

Камилла улыбнулась в ответ, размышляя о сюрпризах, которые порой преподносит собственное тело.

Однако хорошая новость не стала для нее потрясением. После того как на рассвете к ней влетело перышко, она поняла, что какая-то ее часть не была затронута болезнью. Это открытие преобразило ее. А медики просто подтвердили то, что она и так знала. И все же то, что она только что услышала, было чудесным, невероятным, ошеломительным!

Занимаясь в течение многих лет переводами английских бестселлеров, Камилла пыталась подыскать нужное слово. В конце концов она громко поблагодарила врача, поцеловала ее и порывисто выбежала на улицу. На сей раз она бежала не для того, чтобы скрыться от смерти, но чтобы обнять жизнь.

Вернувшись домой, Камилла сделала единственно правильную в такой ситуации вещь: надела платье в цветочек. Затем не спеша нанесла макияж в знак заботы о лице, которое отказалось умирать. После чего с лопатой в руке пошла забирать дочь из школы.

Ее не волновали удивленные взгляды других матерей у школы – она наслаждалась этими несколькими минутами перед появлением Перлы. Обычно ее сердце начинало биться чаще, когда дочь искала ее глазами среди встречающих, а найдя, с улыбкой устремлялась к ней. Но в этот раз девочка была серьезной. Более того, она выглядела по-настоящему обеспокоенной.

Подойдя к матери, Перла прошептала:

– Что случилось? Почему ты такая красивая?

– У меня для тебя важная новость! Следуй за мной.

– А почему ты держишь в руке лопату?

– Следуй за мной!

Они вошли в пылающий осенними красками Люксембургский сад. Набрав охапки сухих листьев, разметали их по ветру. Затем направились к пролегающим в глубине сада малолюдным узким дорожкам, где тайком целовались влюбленные парочки. Бродили по тенистым газонам, посаженным для секретов, запретных мечтаний, важных поступков. Прошедший накануне дождь прогнал из сада праздношатающихся. Влажная земля источала аромат, который был наполнен почти первозданной чувственностью. Небо приобщилось к волшебству, оттого что луч солнца скользнул меж облаков.

Наконец они сошли с тропинки и зашагали по траве.

– Мама, это запрещено.

– Мы с тобой – бунтарки.

– Нет, что ты!

Огромный старый дуб, под которым они сели, был похож на солнце, упавшее на землю. Его желтые листья, покрытые дождевыми каплями, преломляли свет, словно бриллианты. Перла в восхищении смотрела на мерцавшее в тишине дерево. Камилла обняла ее за плечи и заглянула в глаза – они были такими голубыми, с такими нежными оттенками, что казались извлеченными из морских глубин. Затем она сказала:

– Роберто мертв.

– Ого, тебе удалось убить эту сволочь?

– Да, но так говорить нельзя! Откуда ты узнала это слово?

Перла разрыдалась, потом пробормотала:

– Роберто был сволочью. Он ранил тебя и чуть не убил. Из-за него слишком быстро вяли цветы, которые я приносила домой. Он делал тебя уродливой.

– Ну, ты слегка преувеличиваешь.

– Вовсе нет! Ты была такой грустной…

И теперь они обе заплакали – о вновь обретенной жизни и о прежнем страхе, о детстве, омраченном угрозой смерти матери, об их обоюдном мужестве и о том, что теперь оружие можно опустить.

Мать и дочь обнялись, защищая друг друга. Осушали поцелуями слезы друг у друга, плакали и смеялись.

Наконец, высвободившись из ручонок дочери, Камилла взяла лопату. Достала из сумки бумажку, написала на ней «Роберто» и заявила, что они должны его похоронить.

Перла возразила:

– Эта сволочь не заслуживает такой чести.

Не поддавшись, Камилла объяснила Перле, что Роберто пробудил ее – и тем самым в некотором смысле спас ей жизнь. Когда-нибудь Перла поймет, что она имела в виду, а сейчас важно попрощаться с ним. Попрощаться и поблагодарить.

* * *

Чтобы отпраздновать хорошую новость, Виктор пригласил жену в роскошный ресторан. Она ненавидела роскошные рестораны. Столы с безукоризненной сервировкой, где расположение каждого столового прибора выверено до миллиметра; необходимость вести себя благопристойно; меню для женщин, в котором не указаны цены, словно непомерность последних могла навредить их хрупким глазам; усилие, которое приходится прилагать, чтобы угадать, какие из блюд самые дешевые. Но ей хотелось поблагодарить мужа. Он тоже испытывал страдания. Все их друзья спрашивали Виктора о ее самочувствии, но никогда не задавали вопросов о том, насколько ему было одиноко с этой незнакомкой – его отчаявшейся женой. Они ничего не знали о бессонных ночах, когда он представлял, как их дочь лишится матери и они останутся вдвоем; или – что, возможно, еще хуже – с бледнолицей матерью, годами прикованной к постели из-за болезни. Будучи в полном расцвете сил, он был вынужден вести целомудренную жизнь или испытывать чувство вины. Он так любил Камиллу, но перестал узнавать ее. Да, он проводил ночи без сна в мечтах о нежной, пышнотелой женщине, которой можно положить голову на плечо и поцеловать груди. Он понял, что болезнь снимает все наносное. Она не меняет нас. Как всякое серьезное испытание, болезнь разрушает наши убеждения и обнаруживает нашу подлинную сущность – без масок, без защиты. Обнаженная душа.

Камилла выбрала его, потому что он умел ее успокоить. Он выбрал ее, потому что она умела его удивить. Если бы они действительно любили друг друга, то выбрали бы друг друга без всякой причины. Так как иначе и быть не могло.

Непрерывное возрождение

Ужин остывал на кухонном столе, пока Камилла работала в ожидании Виктора. Придя домой, он тотчас с серьезным видом направился в ее кабинет. От него приятно пахло. Она не обратила внимания на выражение его лица, плененная исходившим от него знакомым запахом, который так любила. Она встала. Он обнял ее, крепко прижал к себе и сказал:

– Камилла, нам нужно расстаться.

«Надо же, какой странный способ меня покинуть», – было ее единственной мыслью.

В поисках утешения Виктор заплакал у нее на плече, совершенно забыв, что она не может быть одновременно бальзамом и раной. Камилла стояла молча, неподвижно, не дыша. Задержав дыхание, чтобы не впустить в себя спертый воздух горя. Они оба знали, что этот день скоро наступит. Но в момент разрыва рушится все, во что ты веришь. В тишине их сердец, словно спасательный круг, всплыл вопрос: а что, если это все-таки возможно? Если бы мы нашли решение, если бы придумали какой-нибудь необычный способ быть вместе, который подходил бы нам больше? Так сказать, произвели бы починку. Что тут такого? Разве мы все не покрыты заплатами и при этом живы?

Он шепнул ей на ухо:

– Если бы ты меня по-прежнему желала, возможно, до этого бы не дошло.

Вырвавшись из его объятий, Камилла посмотрела ему в глаза и постаралась сдержать гневную дрожь в голосе.

– Ты хоть на секунду задумывался, почему я перестала тебя желать? Все началось задолго до моей болезни. Она нас устраивала, поскольку оправдывала отчужденность, существовавшую между нами, но тебе прекрасно известно, что не болезнь явилась ее причиной. Болезнь просто ускорила этот процесс. Желать своего мужа – это якобы наш женский долг, поэтому если что-то идет не так, виноватой всегда оказывается женщина. А может, мы просто не хотим быть вместилищем вашего желания? Что, если нам нужно хоть немного подлинного единения, общения, уважения, терпения, чувственности, изобретательности, внимания?

– Я пытался дать тебе все это.

– Да, когда я тебе об этом говорила. Затем все возвращалось на круги своя. Ты прав, тело может прийти на помощь разобщающим словам. Но когда мы перестаем прислушиваться к себе, тело выходит из повиновения. Большинство мужчин жалуются на отсутствие желания у своих жен. Поэтому они ищут его на стороне. Однако если мужчина и женщина не будут стараться вместе развиваться, после трех лет совместной жизни произойдет то же самое. Нас с незапамятных времен донимают россказнями про любовь!

– А я в нее верю. Я встретил женщину.

Камилла ожидала этого и даже ловила себя на мысли о том, что для него так было бы лучше. Тем не менее все ее великодушие и благородство внезапно улетучились. Теперь она была всего лишь львицей, которую атаковали на ее территории.

– Полагаю, она намного моложе меня?

– Я на двадцать лет старше ее. Но это не важно.

– Так уж и не важно…

– Нисколько, мне жаль, но это так. Для меня она навсегда останется юной. Но мы любим друг друга. Как говорится, любви все возрасты покорны.

Она представила их тайные свидания, их планы на будущее, построенные за ее спиной, небылицы, которые он вынужден был сочинять, пока не сделал окончательный выбор. Это ужасное клише женушки, обманутой мужем с более молодой, более игривой, более свободной, более доступной женщиной, которая просто хотела быть счастливой в его объятиях.

Присутствие мужа начало причинять ей такую боль, что она направилась в спальню, чтобы спокойно пострадать. Но он, удержав ее за руку, сказал:

– Я никогда не брошу тебя, Камилла.

– Знаю, – ответила она.

Она была искренней.

На следующий день Виктор вернулся с работы пораньше, чтобы они вместе могли сообщить Перле об их расставании. Камилла отказалась подождать. Нужно было действовать быстро, не притворяться больше ни минуты. А Виктор был бледен. Он отчаянно хотел пойти на попятную. Не разбивать семью, даже если она дала трещину. Каково это – возвращаться по вечерам домой и не видеть, как дочка спит. Каково это – считать дни, проведенные с ней или без нее. Но он не желал, чтобы Перла была свидетельницей, как ее отец и мать вместе угасают.

Когда они вошли в кухню, Камилла поняла, что он не может вымолвить ни слова. Поэтому именно она сказала дочери:

– Мы с папой больше не любим друг друга.

– Ага, знаю, – ответила Перла.

– Как ты об этом узнала?

– Вы не целуетесь в губы.

– Поэтому мы собираемся переехать и жить в разных квартирах, – продолжила Камилла.

– Это же глупо! Две квартиры обойдутся очень дорого. Предупреждаю – я не дам вам ни цента. Выкручивайтесь сами.

– Дорогая, не переживай из-за этого, – подхватила Камилла, – если потребуется, я пойду торговать цветами.

– Или картошкой?

– Или метлами.

– Или огурцами?

– Или орангутангами.

Перла сползла со стула и побежала в свою комнату строить дом из конструктора лего. Ну и пусть колеблются стены, главное, она создавала ручонками свой собственный мир.

* * *

Друзья захотели вступиться за нее. Но Камилла отказалась от роли жертвы. Она – не больная женщина, оставленная мужем из-за пережитых ими трудностей. Они – просто мужчина и женщина, пути которых разошлись. Все искали объяснения. Все ошибались. У сердца свои законы. Нам либо нравится держать кого-то за руку, либо нет.

Виктор подарил жене и дочери крошечную квартирку, расположенную на улице Жуи в центре Парижа, недалеко от церкви Сен-Жерве и Парижской мэрии. Нескладное строение – идеальное убежище. Камилле дорого обошелся этот щедрый жест, поскольку вскоре он познакомил свою любовницу с дочерью. Виктор был нервным и напряженным, вел себя холодно и неприветливо по отношению к ней, Камилле, словно желал представить в неблаговидном свете их брак, чтобы доказать неизбежность его конца. Испытывая обиду, она повторяла себе: «Будь выше этого. Держи курс на любовь, даже если ее больше нет».

Она перевозила вещи на новую квартиру летом, пока ее дочь плескалась вместе со своими двоюродными братьями и сестрами в реках на юго-западе Франции, где гостила у бабушки с дедушкой.

Ей хотелось, чтобы эта квартира стала гнездом, островком, оазисом, убежищем. Статуэтки Будды, фотографии морских пейзажей и старинная деревянная мебель, приобретенные на пыльных блошиных рынках, соседствовали с современными светильниками, стеллажами, набитыми книгами, и пушистыми коврами, в которых утопали босые ноги. В спальне небольшой письменный стол мечтал о чем-то перед окном, выходившим на парижские крыши, под которыми люди проживали свои неповторимые жизни.

В начале сентября дождливым днем Перла пошла в новую школу. Робкая, загоревшая на летнем солнце, она выглядела трогательно в новой джинсовой курточке, которую ей купили, чтобы скрасить волнительное начало учебного года. Она отказалась держаться за руки отца и матери, побоявшись расплакаться, и, чтобы немного успокоиться, схватилась за лямки своего ранца. Вдруг зазвонил колокольчик. Перла прижалась к родителям, обхватила их руками. Затем пошла прочь, решив проявить мужество. Но не удержалась и всхлипнула. Крикнула «Ну все!», гневным жестом вытерла слезы, собралась с духом, в последний раз взглянула на отца и мать и направилась в класс.

Родители были не менее взволнованы, чем их дети. У всех были одни и те же вопросы, страхи, надежды, как их ангелочки смогут вписаться в рамки, установленные системой. Они гладили своих чад по щекам, словно пытались удержать.

Но двери школы закрылись, и жизнь пошла своим чередом. Жизнь продолжается. Всегда. Каждый день.

Камилла и Виктор стояли на тротуаре под одним зонтом, слегка смущенные, одновременно такие близкие и чужие друг другу. Чтобы скрыть свое замешательство, Виктор принялся торопливо рассказывать о квартире, которую нашел в районе Бастилии рядом с улицей Жуи. Затем, не зная, как заполнить пустоту, образовавшуюся между ними, прильнул губами ко лбу той, которая все еще была его женой.

В знак прощения. Простить друг друга за то, что их любовь не смогла преодолеть преграды, возникшие между ними.

Сосед

Каждое утро, отправляясь в школу, Камилла с Перлой встречали соседа у порога его квартиры. Он жил на пятом этаже прямо под ними. Кажется, он специально выходил из квартиры именно в тот момент, когда они спускались по лестнице. При этом он был слегка глуховат. И староват. Он был очень худым и всегда носил бежевые парусиновые брюки, белую шляпу и пиджак из шерстяной ткани. Его глаза блестели так, словно жизнь для него была веселым приключением. Камилла с Перлой радостно приветствовали его на ходу, чтобы не сбавлять темпа, сбегая по ступенькам. Он махал им рукой, улыбался, но ничего не говорил. Все трое с удовольствием участвовали в этом ритуале, который дарил им спокойствие перед началом рабочего дня.

В течение полутора месяцев утренние встречи с соседом служили им опорой, пока они искали баланс в своей новой жизни. Эйфория от перемен прошла, и нужно было начинать с чистого листа.

* * *

Несколько раз в неделю, когда приходило время ложиться спать, Перла принималась кричать:

– Мне больно.

– Что у тебя болит?

– Моя жизнь.

Она помотала головой, будто желая прогнать собственные слова, затем продолжила:

– Я боюсь.

– Чего?

– Воров! Закрой дверь на ключ.

Камилла послушалась, извинившись перед ворами за то, что сегодня вечером они не смогут их ограбить.

– Не смешно, – буркнула Перла.

Камилла знала, что, когда испытываешь страдание, любые шутки кажутся неуместными. Ведь ты прежде всего нуждаешься в понимании. Но иногда ей отчаянно хотелось не противостоять всем неприятностям, а просто смеяться, быть легкомысленной, даже глупой. Но жизнь распорядилась иначе. Она понимала, что Перла таким образом выплескивает наружу скрытую боль, которая мучает чересчур проницательных детей. Однако бывали вечера, когда у нее не хватало сил управлять дрейфующим сердцем дочери. Не было сил в одиночку бороться с приступами гнева маленького человечка, напуганного ночными привидениями. Тогда она кричала, что ей это надоело. Крик усугублял ситуацию. Перла сбрасывала все подушки с кровати, опустошала полку с сокровищами, хватала меч, чтобы сразиться с тенями, и расшвыривала по сторонам кукол. Ее мать стояла рядом, ждала. Затем, когда слезы ярости сменялись печалью, Камилла обнимала дочь, и та рассказывала ей о том, как ее наказали в школе; о том, что она подолгу не общается с отцом, который часто бывает в разъездах; о том, как ей тяжело вспоминать о болезни матери; о том, что у нее никогда не будет собаки.

– Уберись в комнате.

– Мама, разве ты не видишь, что мне грустно?

– Еще одна причина, чтобы привести комнату в порядок. Я помогу тебе. Мы все расставим по своим местам. Включи музыку.

Затем наступало время погасить верхний свет и зажечь ночник. Время ласковых прикосновений к бархатной коже засыпающей Перлы. Время, когда ангелы наклоняются над детьми, которые вот-вот погрузятся в мир сновидений.

* * *

Однажды утром сосед не вышел из квартиры. Перла по обыкновению сказала «здравствуйте» на последних ступеньках лестницы, прежде чем заметила его отсутствие. На сей раз «здравствуйте» наткнулось на стену. Расстроенная девочка обернулась к маме и спросила, почему его нет, прекрасно зная, что той нечего ответить.

– Может, он отправился в путешествие в своих прогулочных брюках? – предположила Камилла.

– На необитаемый остров?

– Нет, в Папуасию.

– Почему в Папуасию?

– Чтобы увидеть папуасов.

– А чем папуасы отличаются от нас?

– Тем, что они папуасы.

– И что?

– Поторопись, мы опаздываем в школу.

Всю неделю они придумывали самые невероятные объяснения того, почему старика не было на месте. Камилла начала беспокоиться. Разумеется, он имел полное право жить своей жизнью, он не был им ничем обязан. И все же его отсутствие не давало им покоя. До такой степени, что как-то воскресным вечером мать с дочерью принялись искать предлог, чтобы позвонить в его дверь.

– Что, если я подарю Папуасу игрушку?

(В конце концов они решили, что он находился в Папуасии.)

– Это еще зачем?

– У меня есть игрушки-путешественники.

– Конечно, подари.

Они взяли тигра, которого любила девочка, спустились на пятый этаж и, чуть робея, позвонили в дверь.

– А если он умер? – спросила Перла.

– Что ж, тогда он не откроет дверь.

Ни звука. Ни намека на свет. Они позвонили во второй, в третий раз. Тишина. Из этого они заключили, что он действительно перебрался в Папуасию.

Поднимаясь по лестнице, Перла сказала:

– Такой старый человек не может так далеко уехать.

И тут раздался гневный мужской голос:

– Отчего же не может?

Они вновь спустились.

Сосед стоял на лестничной площадке. На нем – как обычно, белая шляпа и шерстяной пиджак, словно он собрался прогуляться, хотя, судя по его припухшим глазам и непослушным прядям волос, выбивавшимся из-под шляпы, было очевидно, что они его разбудили. По всей видимости, он так долго не открывал дверь, потому что одевался и приводил себя в надлежащий вид.

– Мы забеспокоились из-за того, что давно вас не видели, – сказала Камилла.

– Мы думали, вы в Папуасии, – добавила Перла.

– Возможно, я действительно там был. Каждая минута нашей жизни – это путешествие, – ответил старик.

Они удивились плавности его речи. У него не было дрожащего голоса, который зачастую сопутствует морщинистым лицам. Он оставил дверь приоткрытой, но не пригласил войти, и они тайком поглядывали на щель, из которой лился яркий свет, в надежде разглядеть очертания квартиры.

Сосед объяснил им, что растянул связки, прыгнув на кровать. Перла прыснула со смеху:

– Вам разрешается прыгать на кровати?

– Я поздно вернулся домой, и мне настолько не терпелось лечь спать, что я бухнулся на кровать, упал и растянул связки. В моем возрасте телу требуется больше времени на восстановление.

– Вы обращались к врачу? – с тревогой спросила Камилла.

– Зачем?

– Ну, чтобы выздороветь!

– Вот еще. Это история жизни.

Он улыбнулся, глядя на Камиллу, и вернулся в свое логово.

Перла до того разволновалась от этой встречи, что забыла подарить ему игрушку. Поэтому оставила тигра у двери.

На следующее утро тигренок исчез – значит, старик выходил из квартиры или кто-то приходил к нему в гости. Как бы там ни было, Папуас – они стали его так называть – снова не вышел поприветствовать их.

Камилла была уверена, что он нарочно не показывается. Это был загадочный человек. Казалось, он находился одновременно здесь и в другом месте. Поэтому она ждала. Чего? Она и сама не знала. Просто ждала. Она решила жить, как яблоня. Яблоко падает, когда созреет. Если действовать силой, теряется благодать.

* * *

Перла больше не произносила свое обычное «здравствуйте» на лестничной площадке Папуаса. Вместо этого она бросала взволнованный взгляд на мать, прекрасно зная, что та не способна ответить на ее немой вопрос. От решимости Камиллы быть терпеливой, как яблоня, не осталось и следа. Она чувствовала неподдельную грусть дочери и ее потребность соприкасаться со спокойной мужской силой, которой так недоставало в ее жизни.

Но, должно быть, Папуас услышал нетерпеливый зов сердец своих соседок, потому что однажды утром он наконец появился на пороге своей квартиры. На нем была точно та же одежда, глаза смотрели так же озорно, и на щеках был тот же румянец, что и в предыдущие недели.

Он собрался было поприветствовать их в своей странной манере, как вдруг Перла бросилась ему на шею… Неожиданное излияние чувств к человеку, с которым они еще не были знакомы. Девочка вдыхала аромат лаванды, исходивший от его одежды. Никогда прежде она не чувствовала себя настолько защищенной. Дело было не в лаванде, не в том, что он пожилой человек, а в том, что он Папуас. Вот единственное объяснение, которое она вечером дала матери.

С тех пор Папуас каждое утро выходил из своего жилища, Перла утыкалась лицом в его пахнувшую лавандой одежду, затем мать с дочерью продолжали свой путь. При этом не произносилось ни слова. Он лишь улыбался глазами. Но иногда бросал на Камиллу пронизывающий взгляд, словно разгадывал или исследовал ее. Порой она спрашивала себя, не померещился ли ей этот взгляд. Она пыталась уловить его во время забавного утреннего ритуала, но получала только тогда, когда была к этому не готова.

* * *

Однажды утром Камилла, возвращаясь из школы с полной сумкой продуктов, столкнулась лицом к лицу с Папуасом. Он стоял у своей двери и явно ее ждал.

– Предлагаю вам выпить воды, – очень серьезно сказал он.

Камилла на мгновение замешкалась, слегка удивленная тем, что он не прибегнул к привычным словам. Но тотчас укорила себя за то, что мыслит стереотипно в момент, который ждала уже несколько недель.

Чтобы показать, что способна к нестандартным поступкам, она молча вошла в его квартиру.

В ней отсутствовали все перегородки. Старик жил в белой комнате с большими окнами, из которых было видно небо. В углу находилась кухня с небольшим столиком напротив росшего во дворе дерева с еще не совсем облетевшей, позолоченной осенью листвой. В центре комнаты она увидела мраморный стол, на котором возвышался огромный кристалл в форме горы. По обе стороны этого удивительного предмета располагались белые диваны. В камине потрескивал огонь. Стена напротив окон была заполнена сотнями книг.

Папуас дал возможность молодой женщине проникнуться атмосферой его квартиры. Он ждал, когда она заговорит.

– Кто вы? – наконец спросила она.

– Ответив на этот вопрос, я втисну себя в рамки ответа.

– Тогда чем вы занимаетесь?

– Разговариваю с вами.

– Что за игру вы ведете? – раздраженно спросила она.

– Просто живу.

Он положил шляпу на маленький столик, уселся на диване напротив кристалла и взмахом руки предложил ей сделать то же самое. В комнате повисло молчание. Камилла смущенно ерзала в кресле, безуспешно силясь подобрать подходящие слова. Тем временем он неотрывно смотрел на кристалл. Она тоже перевела взгляд на кристалл в надежде, что наконец что-то произойдет. Ан нет, ни видений в прозрачном камне, ни перьев, падающих с неба, ни правильных, глубокомысленных слов, способных изменить жизнь, и ни одной ошеломляющей мысли у нее в голове. Ничего.

В конце концов Папуас перевел дыхание, чтобы заговорить. Камилла приготовилась внимательно его слушать, уверенная, что он все-таки расскажет о себе.

– Надо подбросить дров в огонь.

Он встал, достал поленья из шкафа и аккуратно подложил в камин с проворством деревенского жителя. Затем вернулся на свое место. Пламя взметнулось вверх.

Камилла не успевала закончить переводы в срок. Ей нужно было положить йогурты в холодильник. Она не могла неподвижно сидеть перед кристаллом в компании незнакомца.

Она боялась упустить важный момент – и в то же время была неспособна его прожить. Месяцы молчания по вечерам и медитаций по утрам – и все это для того, чтобы думать о йогуртах, глядя на великолепный кристалл.

Папуас поднялся и взял шляпу в знак того, что ей пора уходить. На пороге квартиры он бросил на нее пронизывающий взгляд – взгляд горизонта, океана, дуновения ветра, выжженной пшеницы. Взгляд человека, который умылся солнцем и сохранил его сияние. Взгляд человека, который знает и понимает. Взгляд, от которого наворачиваются слезы, потому что он может рушить стены. Взгляд, от глубины которого становилось не по себе. Затем он улыбнулся. Протянул ей сумку с покупками и просто сказал:

– Не забудьте йогурты.

* * *

В тот вечер за ужином Перла снова и снова просила мать рассказать о встрече с Папуасом. Они вместе старались понять, чего он ожидал от нее, разгадать подсознательное послание, которое он, возможно, ей передал, но она его не уловила.

– Дай мне, пожалуйста, йогурт, – сказала Перла.

Мать достала из холодильника стаканчик йогурта и протянула дочери, которая принялась вращать его и так и этак в поисках секретной аббревиатуры.

– Раз он сказал тебе: «Не забудьте йогурты», – продолжила она, – значит, на них есть какое-то послание.

– Нет, – ответила Камилла, – он прочитал мои мысли.

Раздосадованная Перла погрузила ложку в кремообразную массу. Затем сердито подняла ее и воскликнула:

– Знаешь, нам всегда недостает любви!

– Что-что?

– Да, – еще громче произнесла Перла, – если бы у тебя было больше любви, ты бы не думала о йогуртах.

– А как же любовь к йогуртам? – возмутилась мать. – А моя любовь к тебе?

Камилла бросилась к дочери, покрыла ее поцелуями, вдохнула ее запах и взлохматила ей волосы. Перла вырвалась из объятий матери, проворчав, что не доела десерт.

* * *

Неделю спустя старик встретил Камиллу, когда она возвращалась с делового обеда. Он вновь предложил ей выпить у него стакан воды. Он принес ей воды, а затем положил шляпу и сел на диван напротив кристалла. Она устроилась на том же месте, что и в прошлый раз. И воцарилось молчание. Почему она соглашается участвовать в этом странном ритуале в квартире у мужчины, имени которого не знает? Из-за этого кристалла. Это рациональное объяснение? Отнюдь. Тогда почему же? Потому что, приблизившись к смерти, она научилась принимать жизнь во всех ее проявлениях.

Однако в доме у незнакомца все, кроме нее, находилось в гармонии. Камилла была невероятно сердита на себя. Она считала себя в большей степени свободной от каких-либо рамок.

Он встал и взял шляпу. Она последовала за ним. В дверях он сказал:

– Вы имеете право чувствовать то, что чувствуете. Просто любите и принимайте себя без всякого осуждения. Говорите себе, что все происходящее – вам во благо, потому что это путь. Свет не неволит – таков закон Вселенной.

Смутившись от его слов, она поднималась к себе домой очень медленно, чтобы ненароком не напрячь свое затекшее тело. Кто он? У нее внезапно появилось странное убеждение, что он проводник, который появился в ее жизни, чтобы вести ее куда-то. Но куда?

* * *

– Мама, самое главное в жизни – любовь.

– О да!

– Когда приедет твой прекрасный принц?

– Его нет во Франции.

– И что из того?

– А то, что для начала ему необходимо побывать в стране, где он находится, чтобы убедиться, что меня там нет. Потом он должен приехать в Париж, раздобыть лошадь, карету или мопед; должен полюбить цветы, стихи и хорошее вино; должен уметь петь спозаранку, танцевать, когда все идет наперекосяк; должен обладать способностью удивляться и должен принять душ после долгой дороги. Наконец, нужно, чтобы он осмелился пройти мимо квартиры Папуаса.

– И что тогда?

– Мы должны быть здесь, когда он позвонит в дверь.

– А если нас здесь не будет?

– Ну, он что-нибудь придумает.

Чик-Чирик

Камилла с Перлой не сразу нашли магазин, в который им бы хотелось возвращаться каждую неделю. Нужно было строго соблюдать ритуал, который помог бы согреться зимой. В конце концов они приметили необычный магазинчик на цветочном рынке, расположенном на острове Сите. В любое время года там можно было купить деревянных ангелочков, дикорастущие растения, первоцветы и полевые цветы. Кроме того, в этом удивительном месте жила дикая птица, которая не покидала этих стен. Продавец цветов соригинальничал, назвав ее Чик-Чирик, как и сам магазин. Перле не нравилось, что птиц держат в неволе. Камилла ей ответила, что эту, по крайней мере, не заточили в клетку. И тут же усомнилась в весомости своего аргумента. Может, хуже, когда клетка находится внутри, когда не хочется больше выходить за пределы самого себя.

Итак, на обратном пути из школы они переходили через Сену, чтобы выбрать себе друзей среди цветов, которые составят им компанию в морозные, теплые, радостные, тяжелые, солнечные, грустные, напряженные дни. Чтобы возложить свою жизнь на лепестки.

* * *

Было полшестого вечера. Темнота, словно ледяная рука, опустилась на Париж. У прохожих изо рта шел пар. Мать с дочерью не замечали холода, радуясь тому, что положили начало новому ритуалу. Когда они открыли дверь цветочного магазинчика, звякнул колокольчик, и Чик-Чирик издал: «Чик-чирик!» Они составляли букеты с особой тщательностью, придумывая немыслимые сочетания цветов и стилей. Колосья пшеницы с тюльпанами. Кленовые листья с лилиями. Анемоны с лизиантусом. Покончив с этим занятием, они захотели купить огромный букет из белых роз, чтобы чистота стала их первой гостьей.

Мужчина, каждый день проходивший мимо этого магазинчика, остановился и завороженно наблюдал, как мать с дочерью стремятся к мечте о лепестках. Будучи преподавателем средневековой литературы и специалистом по Нотр-Дам де Пари, по пути в собор он всегда заглядывал на цветочный рынок. Ему нравилось привносить толику растительного очарования в каменное царство, в котором он существовал. Он родился не в ту эпоху и поэтому искал способы выжить в нашем веке. Одним из них и был этот рынок.

Не в силах упустить поэтический момент, Габриэль Баске вошел в хорошо знакомый ему цветочный магазинчик с деревянными ангелами. Пожилой продавец в кепке, который был груб с покупателями, но прекрасно разбирался в языке цветов, поприветствовал его кивком.

Камилла отвела лицо от букета, готовясь сказать вновь прибывшему покупателю, чтобы он проходил вперед, как вдруг замерла. Их взгляды задержались друг на друге чуть дольше положенного.

– Мама, сейчас мы купим все белые розы, а в следующий вторник – полевые цветы!

Габриэль Баске услышал только два слова: «следующий вторник» и «полевые». Это значило, что, во-первых, они вернутся сюда, а во-вторых, что они любят полевые цветы. Только лишь от этого у него все перевернулось внутри.

Он ненадолго задержался в магазине, чтобы посмотреть, как счастливо и дружно сосуществуют мать и дочь. Чтобы оправдать и продлить свое присутствие, он купил розовые розы, которые решил подарить нищей, не имея возможности преподнести своей возлюбленной цветы, срезанные колючим сердцем.

Камилла смотрела, как он уходит, и внезапно обнаружила, что любит спину этого незнакомца. Он был сильным, статным, респектабельным. Его плащ, слишком легкий для зимы, был немного помят, словно линии на нем пошли вразброд. Он шел так, будто скользил. «Он не от мира сего», – подумала она, удивленная тем, что в кои-то веки заинтересовалась мужчиной.

Выходя из цветочного магазина, он совершенно некстати произнес: «Привет, девчонки».

На следующий день, возвращаясь из школы, Камилла встретила Папуаса около их дома. Впервые она увидела его в другом месте, а не на лестничной площадке или в его квартире. Похоже, он ждал ее в это морозное утро. На его руках были перчатки. Он держал современную сумку-тележку, контрастировавшую с его старомодным стилем.

Находясь в приподнятом настроении, Папуас радостно воскликнул:

– Я иду за продуктами!

– Да кто же вы? – спросила она, сама дивясь своей напористости.

Этот вопрос мучил ее уже несколько месяцев, и все прочитанные ею духовные книги о принятии и силе настоящего ничего тут не могли поделать.

– Я – человек, который собирается купить овощей, чай, хлеб и, возможно, миндальное печенье, впрочем, насчет последнего я пока не уверен, – все так же добродушно ответил он.

– Кто вы на самом деле? – смягчив тон, спросила она еще раз.

– Я уже сказал вам, что считаю абсурдным отвечать на подобный вопрос. В каждом определении есть конечность. В нем отсутствует бесконечность! Я не являюсь ни моим именем, ни моей страной, ни моей биографией. Я одновременно все это и больше, чем это. Меня невозможно свести к чему-то, потому что я ежедневно творю каждое мгновение. Сейчас, например, я иду на рынок.

Его глаза больше не смеялись. Он говорил серьезно. Затем старик улыбнулся и предложил ей зайти к нему через час.

Час, в течение которого она полностью выпала из настоящего момента, поскольку считала секунды до их встречи.

Час, который нужно было заполнить делами, чтобы время шло быстрее или медленнее. Она слегка нервничала, потому что пойти к нему в гости – это все равно что отправиться в путешествие в неведомую землю.

Время цветов

Не снимая шляпы, Папуас направился на кухню, чтобы вскипятить воду. Он взял одну из баночек с чаем, расставленных на полке. Каждое его движение было точным. Он аккуратно поставил чашку на поднос, осторожно высыпал на ложку чай. Он был внимателен даже к воде, которую налил в заварочный чайник. Свое угощение он принес на старом деревянном подносе, который поставил на маленький столик у окна. Сел сбоку, дав возможность молодой женщине устроиться напротив видневшегося из окна дерева так, чтобы на ее лицо падал солнечный свет. Немного подождав, разлил дымящийся, ароматный чай по чашкам.

Камилла не смела произнести ни слова. Она обхватила руками чашку, чтобы почувствовать ее тепло. Это была обычная керамическая чашка неопределенного возраста.

Наконец, он начал говорить тихо, но настолько низким и глубоким голосом, что задрожал воздух:

– Мое детство прошло в Шамони. Я был горным проводником, как и мой отец. Несколько лет я проработал ночным сторожем на горной вершине Эгюий-дю-Миди напротив Монблана. Мне нравилось в одиночку наверху следить за порядком. Потом в один прекрасный день я покинул вершины гор. Пришло время спуститься к людям. Тогда я открыл небольшой магазинчик по продаже эфирных масел. Я помогал людям исцеляться с помощью растений. Позже я уехал, потому что жизнь позвала меня сюда.

– Как такой человек, как вы, мог оказаться в Париже?

– А что в этом удивительного?

– Вы оказались в чуждом вам мире.

– Я повсюду в своем мире. Всегда можно соединить эти миры в себе и добиться успеха в этой тайной алхимии.

После короткой паузы он продолжил:

– Меня зовут Мельхиор Деш. Можете приходить ко мне так часто, как пожелаете. Но помните, что свет не неволит. Все приходит в нужный момент. Счастье никогда не опаздывает.

Она улыбнулась в ответ, пораженная мудростью его слов. Тогда она вспомнила о птичьем языке – тайном языке алхимиков. Нужно лишь уметь слышать пение слов, и обнаружится их скрытый смысл.

– По сути, все треволнения не стоят ни одной нашей слезинки. А мы сами – лишь капля воды во Вселенной.

Он засмеялся над произнесенной им удачной шуткой. Его смех не утратил детскости. Он был раскатистым, искренним, всеобъемлющим, безудержным. Камилла тоже вдруг захохотала во все горло просто от радости, что она смеется вместе с ним.

Поднимаясь в свою квартиру, молодая женщина думала о том, что на птичьем языке исцеление, возможно, означает «обретение целостности». Обрести целостность, при наличии которой нипочем любые призраки.

Тем же вечером она передала Перле то, что ей поведал о себе Папуас. Однако все рассказанное им сделало его еще более загадочным и притягательным для матери и дочери. Он сказал слишком много. И в то же время слишком мало. Откуда появился свет у этого горного человека? На каких вершинах он его обрел? Почему он уехал из Шамони? Что заставило его коренным образом изменить свою жизнь? Возможно, они никогда не получат ответы на эти вопросы. Мельхиор Деш не из тех, кого легко раскусить. Зато он видит вас насквозь.

Настал вторник – день цветов. Шел снег, поэтому Перла мечтала о подсолнухах. Они пересекли Сену, в воде которой, еще не до конца покрывшейся льдом, таяли снежинки. Жизнь была припорошена снегом. Он медленно падал, будто желая погрузить прохожих в глубокий сон. Цветочный рынок закрылся. До весны было далеко, природа замерла. Только магазинчик «Чик-Чирик» по-прежнему работал. Старый продавец цветов поприветствовал мать с дочерью кивком и продолжил чтение газеты.

– Как такой неприятный человек мог создать такое прекрасное место? – прошептала Камилла на ухо дочери.

– Может, он скрывает свою доброту.

Перла подошла к продавцу цветов и спросила, есть ли у него нарциссы, маки и тюльпаны.

– Сейчас не сезон – снег идет, – проворчал он.

Она вернулась к матери:

– Видишь, он замечательный.

Вдруг Чик-Чирик встрепенулся – звякнул колокольчик над дверью. Вошел мужчина с бешено колотящимся сердцем. Тот же помятый плащ, те же взъерошенные волосы, разве что отсутствовали круги под глазами. Раздалось его радостное приветствие, отскочившее от цветов, от крыльев Чик-Чирика, от кассы, от кепки продавца, который поднял голову; от белокурых локонов Перлы и от темных глаз Камиллы, которая весело поздоровалась в ответ. Она догадалась, что он вернулся из-за них. Она ждала этого и немного предчувствовала это. Тем не менее она наклонила голову в поисках нужных цветов. Она почувствовала, что мужчина смущен, но не захотела прийти ему на помощь. Он тоже принялся искать цветы, которые на сей раз собирался подарить клошару. Досадуя на недостаток воображения, Камилла с Перлой выбрали огромный букет камелий, которые покорили их своей простотой.

В свою очередь, Габриэль Баске запутался в собственном теле, которое внезапно стало ему велико. Он догадывался, что банальные, привычные или неловкие слова, сказанные этой женщине, будут брошены ему в лицо одним лишь взглядом. Он чувствовал, что мать с дочерью несут в себе настолько особое очарование, что он должен войти в волшебство так, чтобы не нарушить его. Ему бы хотелось взять эту светлоглазую девочку за руку и искать вместе с ней самые невероятные цветы по всему свету. Он хотел бы провести рукой по лицу ее матери-искры, не для того, чтобы утихомирить ее пылкость, но чтобы соединиться с ней. «Она похожа на горящую лозу», – подумал он. По тому, как она брала в руки цветы, как нюхала их, с каким трепетом и вниманием их выбирала, он распознал в ней страстность, которая была свойственна и ему тоже. Ему вспомнилась фраза Флобера, которую он прочитал в его «Письмах»: «Как счастливы те, кто не мечтает о невозможном!» А он как раз проживал невозможное здесь, в этом цветочном магазине, покрытом деревянными ангелами, которые, кажется, посмеивались над пятидесятилетним мужчиной, обретшим любовь снежным днем.

Наконец он остановил свой выбор на лилиях, будучи убежденным, что клошару с его улицы нужны королевские цветы. Когда Камилла с Перлой выходили из магазина, он набрался смелости, сделал вдох, посмотрел им прямо в глаза и сказал:

– До свидания.

Камилла неожиданно покраснела, глубоко взволнованная этим «до свидания», которое походило на признание в любви. «Ты бредишь», – твердила она себе. Она вдруг обнаружила, что испытывает чувство, которое ее взволновало и испугало. Она выздоровела, но ее исхудавшее тело несло на себе отпечаток болезни. К ней уже несколько месяцев, лет, столетий не прикасался ни один мужчина. Казалось, желание покинуло ее навсегда. Тело предало ее, поэтому она отвергла его. Ей хотелось не отыскивать признаки рецидива, а просто жить. С нежностью. Ей было безумно трудно любить и принимать себя с тех пор, как она увидела себя в плачевном состоянии – разбитой, изможденной. И все же она знала, что свет может вспыхнуть даже в самом темном уголке души.

* * *

Каждый вторник Габриэль Баске приходил в одно и то же время. Он называл его «время цветов». Каждый вторник мать с дочерью подтрунивали над ним из-за его стеснительности. Им не хотелось прерывать это бессловесное общение, куда более сокровенное, чем все слова, вместе взятые. Время для разговоров было упущено. Да и что можно было сказать после столь долгого молчания?

Идя по традиционному маршруту через Сену в направлении цветочного рынка, после двух месяцев их еженедельных встреч, Перла спросила мать:

– Как ты думаешь, незнакомец с цветами когда-нибудь с нами заговорит?

– Не знаю. Так может продолжаться целую вечность.

Но в тот день его там не оказалось.

И в следующий вторник тоже.

Габриэль Баске сменил тактику. Или струсил. Или предпочел мечтать о невозможном. Или попал под машину. Или все бросил ради островка, затерянного среди бушующего океана. Именно на последнем варианте остановились Камилла с Перлой. По их мнению, если человек отсутствует, значит, он скрылся за горизонтом.

* * *

Они перешли через Сену, тихонько напевая. Хотя март гнал зиму прочь, влажный холод окутал Париж. Но они не сомневались, что весна уже потягивается после долгого сна. Габриэль Баске стоял перед дверью цветочного магазина с огромным букетом полевых цветов в руке. Он неотрывно смотрел на них, пока они шли к нему навстречу. Камилла и Габриэль вновь оказались лицом к лицу, неподвижные и взволнованные, как будто только что занимались любовью.

– Добрый день, – сказал он.

– Добрый день, – ответила она.

Он подарил девочке цветы.

– Где вы их собрали? – радостно спросила Перла.

– В стране вечной весны, – ответил он, быстро пряча ценник цветочного магазина.

– Вот видишь, мама, мы были правы! Он был в отъезде.

Значит, они говорили о нем.

– А где находится страна вечной весны? – продолжила Перла.

Нужно было быстро придумать ответ. В моем бумажнике? В моем сердце? В моем доме? В моих мечтах?

– В Нотр-Дам де Пари, – внезапно сказал он. – В соборе находится тайный сад, в котором поет вечная весна.

– Правда? – спросила Перла, немного смущенная глупой растерянностью матери.

Когда они вошли в магазин, чтобы выбрать цветы недели, Габриэль Баске не мог решить, следовать ему за ними или уйти. Ему хотелось просто подарить цветы и убежать, не растеряв ни гордости, ни достоинства. Но хотя он был специалистом по Средневековью, в тот день он не ощущал себя знатным господином. Он постоянно думал об этой странной парочке, завороженный жгучими глазами этой женщины и кожей ее шеи. Он никогда бы не подумал, что чья-то шея станет предметом его мечтаний. Его растрогала эта светлоглазая девочка, похожая на сильфиду. Он, как любитель легенд, был уверен, что встретил фею и нимфу в Париже. Но он себе не доверял, поскольку знал, что его сердце быстро загорается и так же быстро остывает. Всю жизнь он искал любовь в объятиях разных женщин, которых подкупали его вид мечтателя и мозг ученого, его сильное тело и женственные манеры. Но он растворил свои мечты в спокойных, лишенных треволнений любовных отношениях.

Он тоже вошел в магазин. Продавец в это время упаковывал цветы, а сильфида смотрела восторженными глазами, удивляясь тому, как такие толстые пальцы могут двигаться с такой ловкостью. Габриэль Баске встал перед Камиллой:

– Могу я пригласить вас обеих на экскурсию Нотр-Дам де Пари?

– А потом? – спросила Камилла.

– Потом вы вернетесь к себе домой, довольные этим чудесным маленьким путешествием.

– А потом? – подхватила Перла.

– Я приду сюда в следующий вторник.

– А потом? – продолжила Камилла.

– Я буду приходить сюда по вторникам до конца жизни.

* * *

Прохожие, сутулясь, спешили по домам. Им не было дела до собора, на котором зажглись огни с наступлением темноты. На площади перед собором Габриэль объяснил им, что он преподаватель литературы в Сорбонне, специалист по Средневековью, а также по Элоизе и Абеляру – самой красивой истории любви всех времен и народов. Устремив обожающий взгляд на собор, он добавил, что увлекается его историей и тайнами.

Они уже было ступили на паперть, пройдя мимо туристов, но тут Камилла придержала Габриэля за руку и сказала, что не войдет внутрь вместе с ним. Она понимала, что, когда он начнет рассказывать об игре света в витражах, созданных безумными гениями, устоять перед его необычным обаянием будет невозможно. Слишком легко, слишком быстро… Она глупо искала рациональные причины для обоснования своего отказа, меж тем прекрасно зная, что правде не хватает поэтичности. Габриэль улыбнулся. Она догадалась, что он наверняка приводил других женщин в это священное логово. Они на мгновение посмотрели друг на друга, и этот взгляд стал признанием. Они поняли друг друга. Между ними не должно быть ничего банального, избитого, шаблонного. Они хотели вместе отправиться в нетронутые земли.

Мужчина и женщина сначала увидели друг друга, потом узнали. Иногда вот так на земле появляются освещенные прогалины, от которых ликуют ангелы. И в придачу немного любви.

И в придачу немного любви

Каждый вторник они встречались в цветочном магазине, обсуждали цветы, дарили их друг другу, обменивались ими. С помощью Перлы Габриэль составлял совершенно неожиданные букеты. По дороге домой она непременно спрашивала у матери, не слишком ли уродливый букет у них получился. Та отвечала, что это не имеет никакого значения – главное, он забавный. Со временем в ней поселилась надежда, что Габриэль предложит проводить их до дома, прогуляться вдоль текшей к весне Сены, полакомиться мороженым, выпить кофе, травяного чая, бокал вина, гренадина, сделать что-нибудь вместе вне взоров деревянных ангелов цветочного магазина. Но Габриэль лишь появлялся и исчезал. В конце концов она стала сожалеть, что отказалась от экскурсии по Нотр-Дам де Пари. Однако судьбоносным встречам плевать на время. Страсть нетерпелива, а настоящая любовь умеет ждать.

В то утро Папуас явно ждал Камиллу, сидя на ступеньках лестницы. Тем самым он снова нарушил их ритуал. Увидев ее обеспокоенное лицо, Папуас улыбнулся.

– Все в порядке, просто сегодня меняем привычки. Ничто не должно быть застывшим – таково правило.

Камилла быстрым шагом вошла в Папуасию. Вокруг кристалла были расставлены свечи. Он жестом пригласил ее, как всегда, присесть на диван и сам сел рядом с ней. Плененная красотой отражавшегося в камне пламени, Камилла пристально смотрела на кристалл. Но ее беспокойным мыслям никак не удавалось полностью погрузиться в магию. Внутренняя тишина – это бродяга, который возвращается, когда захочет.

– Вы были серьезно больны, – произнес старик.

Камилла не ответила, потому что ее душили слезы. Она была настроена крепко держать штурвал во время бури, быть опорой для дочери, не впадать в уныние из-за распавшегося брака, наладить свою жизнь. Поэтому она никогда не позволяла себе плакать.

– Вы боитесь снова заболеть?

– Нет.

– Вы уверены?

– Нет. Я убеждаю себя в этом – что этого не должно случиться.

– А если случится?

– Не случится.

– А если случится?

Внезапно она перестала плакать. В голове стучал вопрос, заданный стариком. «А если это случится?» Слишком жестокий вопрос для матери маленькой девочки. Но она вдруг поняла, что не может игнорировать этот вопрос – она должна жить с ним. Строить свою жизнь под этим дамокловым мечом. Для того чтобы сделать беду невидимой, закрывать глаза недостаточно.

Старик ждал ответа. Сначала Камилла говорила шепотом, потом все громче и громче:

– Я буду позволять каждой минуте преображать себя. Буду слушать, любить, кружить в танце. Я осмелюсь быть той, кем еще не являюсь. Я стану эхом тишины, смехом ангела, мечтой земли. Я откликнусь на зов солнца, радуги, пения птиц. Ради дочери буду ловить падающие звезды. Ради других людей – отдавать все, что могу, всю себя. Поэтому, даже если за мной придет смерть, она не сможет забрать любовь к жизни, которую я посею в сердцах дорогих мне людей.

На сей раз именно она встала первой. Ей хотелось сохранить это воодушевление, хотелось физически запомнить этот внезапно ожививший ее порыв.

На пороге квартиры они молча посмотрели друг на друга. Он – спокойный, как одинокий, залитый светом утес; она – трепещущая, сильная, решительная.

– Спасибо, – прошептала она.

* * *

Когда они с Перлой переходили через Сену, направляясь к продавцу цветов, Камилла подумала, что, если она хочет воплотить в жизнь слова, сказанные ею в доме Папуаса, пора сделать первый шаг навстречу Габриэлю. Разумеется, он должен свернуть горы, чтобы завоевать ее сердце, но, возможно, она могла бы протянуть ему руку помощи. Но как? Она вспомнила о Папуасе и о той столь естественной легкости, которую испытывала в его присутствии. Поэтому решила ничего не решать и позволить действовать магии момента. К чему это маниакальное желание формировать будущее, если оно постоянно расстраивает наши планы? «Я знаю, что ничего не знаю», – повторяла она себе, радуясь тому, что так запросто мысленно цитирует Сократа.

Габриэль ждал их у входа в магазин, делая размашистые жесты, значения которых ни Камилла, ни Перла не понимали. Развеселившись от собственных движений, он начал пританцовывать на месте.

– Он сумасшедший, – сказала Перла.

– Может быть, он счастлив, – ответила ей мать.

– Неужели все счастливые профессора так подпрыгивают?

Затем Габриэль подбежал к ним и воскликнул слишком громко, если учесть, что теперь стоял перед ними:

– Цветочный магазин закрыт!

Перла повернула расстроенное лицо к матери:

– Что же нам делать?

Они пообещали друг другу ходить только в этот цветочный магазин, с деревянными ангелами.

– Мы будем собирать цветы, ведь наступила весна! Следуйте за мной! – снова крикнул Габриэль.

Они втроем поспешили к Нотр-Дам де Пари, как будто цветы зачахнут, если не сорвать их немедленно. Габриэль набрал код на воротах, ведущих к дому священника. Обогнув его, они остановились у крошечного, покрытого полевыми цветами участка земли.

– Быть может, именно здесь совершается самая прекрасная молитва в Нотр-Дам де Пари, – прошептал Габриэль.

Смущенная столь сильным восторгом, который вызвала в ней красота, Перла прижалась к матери. А Камилла любовалась солнечным светом, падавшим на цветы, на золотистые локоны дочери и зеленые глаза Габриэля. Это было мгновение такого совершенства, что ей хотелось, чтобы оно скорее закончилось, ничем не омраченное. Перла отошла от матери и погрузила лицо в высокий куст мискантуса, росший посреди цветов. И тогда Камилла решилась – приблизилась к Габриэлю и взяла его за руку. Они стояли молча, ладонь к ладони.

Перед тем как попрощаться, он достал из сумки помятый листок бумаги и быстро написал на нем дату, время, место. Свернул бумажку и сунул в руку Камиллы. Она с улыбкой взяла ее, довольная тем, что он действует так решительно, словно ничто в мире не может помешать ей прийти на свидание.

Габриэль не указал своего номера телефона. Они хотели поиграть с поэзией времени, которое невозможно ни наверстать, ни сдвинуть. Иметь возможность не прийти и не оставить других воспоминаний, кроме цветов, растрепанных волос, обмена взглядами и невероятно нежной руки.

* * *

Он пришел заранее, чтобы подождать ее под апрельским солнцем в маленьком ресторанчике, расположенном на мощеной улице за церковью Сен-Жерве. Там не было машин, только магазин религиозных товаров и сорняки, которые проросли на дорожке, шедшей вдоль церкви. Расставленные на улице напротив ресторана столы для студентов воспевали легкость бытия, в котором есть время для мечты, чтения и любви.

Он пришел заранее, чтобы увидеть, как она идет к нему.

Он пришел заранее, чтобы ощутить сладостный трепет первого любовного свидания. В тот момент ему не было пятидесяти. Ему было шестнадцать, тридцать, сорок или сто лет. Все возрасты, в которые обычно случается помутнение разума.

Он пришел заранее, потому что слишком отставал от любви. Конечно, ему доводилось любить. Но в основном он шел на компромиссы со своим сердцем. Сейчас все было иначе. В нем появилась неведомая доселе убежденность в своих чувствах.

Он пришел заранее, потому что Вселенная сделала возможными эти минуты ожидания любви.

* * *

Она опоздала, потому что десять раз меняла наряды. Что надеть, когда отправляешься на встречу с мужчиной, о котором мечтала в течение нескольких месяцев? Как одеваются, когда наконец осмеливаются принять свои чувства и свое женское тело? Она этого не знала, поэтому просто надела то, что носила каждый день, – белую блузку с закатанными рукавами, джинсы и туфли.

Она опоздала, потому что, одновременно причесанная и растрепанная, впопыхах сбегая с лестницы, столкнулась лицом к лицу с Папуасом, который ее ждал. Ей хотелось кричать без остановки, что у нее нет времени на поездку в Папуасию, но она предчувствовала, что он оказался здесь не случайно.

– Вы должны посетить Нотр-Дам де Пари, – сказал он без предисловий.

– Почему?

– Потому что…

Он улыбнулся, словно продолжение фразы напрашивалось само собой. Затем добавил:

– Хорошего вам дня, Камилла.

Никогда прежде он не называл ее по имени. Оно было произнесено с такой любовью, что ей показалось, будто она слышит его впервые.

Старик закрыл дверь, а она побежала дальше – не для того, чтобы поспеть вовремя, но чтобы дать выход переполнявшим ее эмоциям. Почему он заговорил про Нотр-Дам де Пари именно в тот момент, когда она спешила к Габриэлю?

* * *

Ожидание – это плавильный котел воображения. Габриэль представлял, как Камилла медленно идет ему навстречу. Он уже ощущал, как колышется воздух при соприкосновении с ней. Они ничего не скажут друг другу. Только посмотрят в глаза. Возможно, он возьмет ее за руку, и они неловко улыбнутся друг другу, но не суть – любовь оглупляет.

Минуты падали в опустевший бокал с розовым вином, и Камилла становилась в его грезах все более воздушной, нежной, светящейся.

Она прилетела, словно вихрь, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, растрепанная, уселась напротив него и извинилась за опоздание.

– Я хочу, чтобы ты отвел меня в Нотр-Дам де Пари, – сказала она вместо приветствия.

– Прямо сейчас?

– Как можно скорее.

– Откуда это внезапное желание?

– Папуас посоветовал мне. А у него советы похожи на приказы.

– Папуас из Папуасии?

– Нет. Но все-таки он – Папуас.

Габриэль помолчал, пытаясь понять, но был слишком умен для того, чтобы пытаться во всем разобраться. Поэтому продолжил:

– Что еще он сказал?

– Ничего. Но ты, возможно, сможешь помочь мне разгадать эту тайну, поскольку влюблен в Нотр-Дам де Пари и разбираешься в истории Средневековья.

– Верно, в Средние века магия занимала центральное место во всех произведениях искусства. Всю жизнь я старался раскрыть секреты этого увлекательного мира. Однако не сильно преуспел в этом, но если ты действительно этого хочешь, я отведу тебя туда.

Он смотрел на нее, она молчала. И тогда он дотронулся до лица молодой женщины, поскольку в это мгновение ему хотелось перенестись в другую эпоху – на сей раз в свою.

Ну что же, пришло время любви. Время разговоров о малозначащих вещах, в которых вы раскроетесь больше, чем в самых серьезных достижениях вашей жизни. Время поиска слов, которые ищут путь к сердцу. Время удивляться тому, что другой человек понимает вас, не будучи знакомым с вами. Время встать из-за стола и немного пройтись, прежде чем вас настигнут часы, которые ждут у двери.

Прямо за церковью Сен-Жерве, наверху лестницы улицы де Бар, на асфальте была металлическая звезда. Габриэль не удосужился прочитать надписи, которые объясняли ее присутствие. Звезда лежала на земле, и ей был нужен свет. Поэтому он взял Камиллу за руку и подвел к ней. Они встали на лучах звезды так близко друг к другу, что их дыхания слились воедино. Он провел рукой по ее шее, коснулся губами ее губ.

Потом они смотрели друг на друга, удивленные этим поцелуем, настолько страстным, что их охватила дрожь. Она спрашивала себя, почему они потратили столько времени на разговоры вместо того, чтобы немедленно поцеловаться. Она никогда бы не подумала, что у губ может быть вкус главного. Теперь она верила только тишине.

– Поиски окончены, вот в чем секрет, – сказала она.

Спящая красавица

По пути домой Камилла удивлялась тому, что произнесла столь глупую фразу. «Вот в чем секрет: поцелуй любви». А если это правда? Разве Спящая красавица не проспала сотню лет, пока ее не разбудил поцелуй? Что такого особенного было в этом поцелуе, что жизнь вернулась к спящим – и к девушке, и к замку? Частица души. У принца было не только пламенное сердце, но и большая любовь.

Поднимаясь к себе в квартиру, Камилла остановилась и задумалась: «Откуда тебе знать?»

Однако все сказки несут в себе секретное послание, которым может завладеть каждый.

Что же было в этом принце такого, чего не было в других?

Камилла позвонила в дверь Папуаса. Он открыл сразу. На нем была шляпа, словно он собирался отправиться на прогулку. Когда она вошла к нему в квартиру, его лицо расплылось в широкой улыбке, отчего ее щеки тотчас зарделись. Она даже рассердилась на него за то, что он не притворился, будто не видит, что она только что пережила сногсшибательный поцелуй.

Папуас не предложил ей присесть. Он ждал.

Камилла немного помолчала, чтобы улеглось все суетное, а потом спросила:

– Почему именно этот принц разбудил Спящую красавицу, а не другой?

– Потому что жизнь пробуждает жизнь.

– Но другие принцы тоже были живыми!

– Не настолько.

– Тогда чем он отличался от других живых принцев?

– Он ничего не ждал, ни на что не надеялся. Он поцеловал ее не для того, чтобы разбудить и стать избранником ее сердца. Им двигало не желание борьбы и победы, а только безвозмездная любовь.

– Я понимаю, почему она ждала его век…

– Зачастую целой жизни мало, чтобы научиться любить. Ведь мы все немного спим, пока любовь нас не разбудит.

Камилла внезапно услышала в его голосе надлом, который ее удивил. Старик смотрел на кристалл так, словно любовался проступившим сквозь его прозрачность лицом, которое мог увидеть только он. Она хотела задать ему вопрос, но сдержалась. Его личная жизнь была запретной территорией.

* * *

Дни, следующие за первым поцелуем, всегда волнительны. Это эквилибристика, в которой каждое движение рождается в неповторимом переплетении двух встретившихся сердец. Другой человек сначала представляется нам скопищем надежд, но со временем мы понимаем, что, возможно, требовали от него слишком многого. Нас все пугает: страсть, разлука, перерывы в общении, слишком частые встречи, слишком частые поцелуи, слишком сильное или недостаточно сильное желание. Чувства бурлят, а потом обретаешь гармонию.

Габриэль жил с женщиной, которая, как и он, преподавала в Сорбонне. Они познакомились два года назад. Ему было трудно признаться Камилле, что в его жизни есть другая. Но в качестве оправдания он добавил, что не знал, что сердце может затрепетать от одного лишь взгляда. Подобное никак не входило в его планы. Он убеждал себя, что такого рода любовь бывает только в сказках, а не в реальной жизни.

Камилла погружалась внутрь себя, чтобы соорудить хрупкие преграды вокруг своего сердца. Невозможно от него убежать… Невозможно ему отдаться… Ей была невыносима мысль о том, что она разобьет или разрушит чью-то семью.

Чтобы немного отвлечься от тяги друг к другу, они решили исследовать Париж. Взяв карту, они каждую неделю прокладывали новый маршрут пятичасового путешествия, которое дозволяли себе. Когда на закате солнце кралось вдоль стен, включался волшебный весенний свет. Затем наступал решающий момент – зажигались уличные фонари, хотя еще не до конца стемнело. Это был призыв к звездам. И тогда они целовались. Габриэль объявил, что необходимо немного любви, чтобы побудить звезды пробиться сквозь облака и свечение городских огней. Выполнив свой долг, они продолжали путь в направлении какого-нибудь уютного ресторанчика – цели их прогулки, на подбор которого у них уходила неделя. Они чувствовали, что ночь – покров тайной любви – будто защищает их.

Но стоило им сесть за стол, как от их радостной беззаботности не оставалось и следа. Габриэль немедля заказывал бутылку вина, чтобы забыть, что для влюбленных время подобно шагреневой коже. Они говорили все быстрее и быстрее, спеша поведать о себе как можно больше, пока не опустился занавес. Они тайком держались за руки, словно под скатертью это было менее заметно.

Когда они выходили из ресторана, им было зябко в теплой ночи. Крепко обнявшись, они искали такси, в глубине души надеясь, что все машины Парижа сломались, что не было больше ни автобусов, ни метро, ни велосипедов, ни ног.

Такси всегда останавливала Камилла, так как Габриэль был неспособен сделать жест, разлучавший его с любимой женщиной. Он бы никогда не подумал, что поднятая рука может стать мучением. А она яростно взмахивала рукой в сторону такси. Раз так угодно судьбе, пусть все произойдет как можно скорее.

Домой они возвращались врозь, поскольку боялись, что, оказавшись рядом на заднем сиденье машины, их тела прилепятся друг к другу и уже никогда не отлепятся. Они слишком боялись пустоты, которая последует за этими отчаянными ласками.

* * *

– Мама, почему Габриэль больше не приходит на встречу с цветами?

– Наверное, все его вазы треснули.

– Вы влюблены?

– Мы безумно любим друг друга.

– Вы целовались в губы?

– Знаешь, дорогая, иногда в жизни…

– Целоваться в губы противно! – перебила ее Перла. – Для чего это нужно?

– Одевайся!

Июнь прогнал весну своими летними желаниями. С каждым днем уличные фонари включались все позже. Камилла носила платья в цветочек, чтобы подбодрить солнце. Габриэль с упоением рассматривал кожу любимой женщины. Проходили недели, и им все сложнее было сдерживать себя в проявлениях любви. Каждый вечер, перед тем как попрощаться, она утыкалась носом ему в шею, чтобы ощутить его запах в области надплечья – там, где собственный запах смешивается с ароматом парфюма. Он вдыхал кокосовый аромат, исходивший от ее непослушных волос. Они расставались, унося с собой вкус другого на губах.

В первый же день Камилла сказала Габриэлю:

– Наши отношения – не более чем путешествие.

– Почему?

– Ты не оставишь заботливую и любящую женщину ради меня. Я перенесла тяжелую болезнь, и мое здоровье по-прежнему хрупко.

– То есть ты ставишь на себе крест?

Она поцеловала его, чтобы они больше не говорили о будущем.

В тот вечер они прошли от Парижской оперы до базилики Сакре-Кёр. Поужинали на Монмартре на площади Тертр, среди туристов, в невзрачном, но не без очарования ресторанчике, где было хорошее вино.

Габриэль был бледен. Кажется, только он не знал о наступлении лета. На его коже не было и намека на прикосновение солнца, которое метало лучи уже две недели. Он с трудом допил свое вино. У него были темные круги под глазами – признак мрачных бессонных ночей. Камилла догадывалась о причине его бессонницы. Она понимала, что так больше не может продолжаться, что путешествие оказалось слишком длинным, слишком напряженным. Они были вместе вопреки ожиданиям. Но ей не хотелось ничего говорить, ничего решать и уж тем более – приближать час неотвратимого конца. Просто украсть несколько последних минут любви.

В конце концов Габриэль заказал себе бокал вина и выпил его залпом, хотя вино заслуживало лучшего. Затем он посмотрел на нее сверкающими глазами, в которых был почти лихорадочный блеск.

– Это больше не может продолжаться, – произнес он.

– Понимаю.

– Дальше так жить нельзя.

– Конечно.

– Я ни разу не обнимал тебя обнаженной, ни разу не передавал тебе с помощью тела удары сердца. А ведь я люблю тебя, Камилла. Я люблю тебя так, как только могу. Как друг, как любовник, как муж, как брат, на коленях, сидя, лежа, стоя.

– Головой вниз?

– Головой вверх.

Неожиданно ее охватило счастье, подобное тому, которое она испытала в день, когда родилась Перла. С той лишь разницей, что теперь речь шла о ее собственном рождении в любви, о любви, которая полностью взаимна. Она пыталась сдержать эту огромную, переполнявшую ее радость, от которой хотелось танцевать, петь, кричать. Но она понимала, что Габриэль хочет порвать с ней, а значит, сейчас не самое подходящее время для совершенного счастья.

Внезапно он увидел, что она сияет. Никогда прежде он не замечал в ее глазах такого блеска. Ее лицо всегда было немного закрытым, словно она старалась защититься от мира. И вдруг пелена упала. Камиллу будто преобразил свет, который, кажется, шел откуда-то издалека. Пораженный волшебным эффектом своих слов, он забыл фразы, которые твердил без остановки бессонными ночами.

– Ты такая…

Он подыскивал подходящее прилагательное, какое-нибудь слово, но все они были бедны.

– Ты такая…

Он не договорил фразу до конца – так будет лучше.

– Я тебя люблю, – сказала она.

И рассмеялась от удивления и радости, что может повторить эти искренние слова.

– Я тебя люблю. Ятебялюблюятебялюблюятебялюб-люятебялюблю.

Она повторяла эти священные слова, чтобы насладиться ими и освободиться от них. Это был крик тела, души, сердца, которое требовало лишь любви, стремилось лишь к ней. Любовь, которая всегда была там, у истоков ее существования, а она ее не видела. Ее любовь к нему была больше его самого. Он открыл дверь сердца, и в нее устремилось множество жизней.

Она попыталась вновь стать серьезной, но радость оставила след на ее лице.

– Спасибо тебе, Габриэль, что позволил мне познать такую сильную любовь. Ты можешь меня оставить. Я буду страдать, но моя благодарность не имеет границ.

– Это не то, что…

– Не стоит ни извиняться, ни оправдываться. Мы выше этого.

– Камилла…

– Я уверена, что буду любить тебя всегда. Но прости, сейчас я не могу оставаться за этим столом.

– Камилла, да замолчи же наконец!

Она взяла свои вещи, встала и посмотрела ему прямо в глаза.

– Конечно, я замолчу, потому что ухожу.

– Я хотел сказать тебе совсем другое.

– Нам зачастую недостает красноречия в момент расставания.

Последнее слово причинило ей такую боль, что она вздрогнула.

Воспользовавшись этим мгновением слабости, он взял ее за руку, усадил напротив себя и начал говорить. Ее сразу успокоил его нежный и твердый голос. Затем выделились слова: «любовь», «будущее», «вместе», «болезнь». Она еще сильнее сосредоточилась и услышала, что он хочет уйти от Клэр, чтобы быть с ней. Она была настолько потрясена, что смогла лишь, запинаясь, произнести:

– Мы целуемся всего два месяца.

– Мы знали друг друга всегда.

– Этого недостаточно, чтобы резко менять твою жизнь.

– Что же тогда нам делать? – спросил он.

– Не знаю. Я была очень больна…

– И?..

Было очевидно, что она злится из-за того, что он снова заставляет ее давать объяснения. Но она повторяла слова, которые однажды уже обрушила на него, чтобы защититься от любви. Пробормотала, что перенесла смертельную болезнь, от которой нельзя полностью излечиться, что всякое возможно, что болезнь может вернуться, а может и не вернуться. Нельзя строить свое будущее на зыбучих песках. И для него, Габриэля, гораздо лучше мечтать о ней, чем жить с ней. Их любовь настолько прекрасна, что они не позволят ей зачахнуть в обычной семейной жизни. Вполне вероятно, из-за нее он узнает, что такое больничные будни. Он не должен разрушать все, что построил ради блуждающего огонька.

– Блуждающего огонька?

– Да.

– Неплохо. Это тебе подходит.

– Ты не воспринимаешь меня всерьез?

– Нет-нет, продолжай. Мы остановились на больничных буднях.

– Но, Габриэль…

– Все это вздор. Ты просто боишься, что наша любовь исчезнет, поэтому предпочитаешь убить ее, дабы не разочаровываться. Ты не смеешь поверить, что счастье между мужчиной и женщиной возможно, поэтому готова от него отказаться. Но кто сказал, что мы находимся на земле только для того, чтобы страдать? Кто?

Туристы вернулись к своей экскурсионной программе. Камилла с Габриэлем остались почти одни в центре площади, на которой пытали удачу столько художников. В этом месте столько лиц были уверенно и быстро нарисованы углем, чтобы слиться воедино в одно лицо – лицо задыхающегося человечества, которое жаждет обрести на земле немного любви.

Когда ночь приглушила шум жизни, они услышали звуки фортепиано, летевшие из бара. До них донеслось лишь несколько звонких нот. Они не старались уловить мелодию, а просто слушали эту далекую музыку. Они были слишком утомлены, чтобы о чем-то разговаривать. Слишком много эмоций. Слишком много любви, слишком много страха, слишком много вопросов без ответа. Они оба чувствовали, что карты уже раскрыты.

Сколько бы они ни говорили, ни спорили, ни рассуждали, ни желали, роман между ними либо будет их путем, либо его не будет вовсе. Они не смогут бороться с таинственным порывом, который их соединяет. Или разделяет.

Горец

Тот вечер у базилики Сакре-Кёр разбил сердце Камиллы, погрузив ее в абсурдную бессонную ночь. Прощаясь, они решили не затрагивать впредь болезненную тему, отложить ее на потом и в следующий раз прогуляться по парку Бют-Шомон.

Абсурдной бессонная ночь была потому, что Камилла знала: напрасно она задается вопросами. Ее истощенному и ограниченному разуму было не под силу разгадать величайшую загадку в истории человечества – любовь. Ну да, она наконец-то согласилась любить. Великолепно. И что же теперь делать?

«Ничего, – ответило ей сердце. – Совсем ничего. Спи». Но она не слушала свое сердце. Ее разум настолько разбушевался, что впервые после выздоровления она стала бояться снова заболеть. В действительности этот страх никогда не покидал ее. Она закопала его, спрятала, подавила, чтобы уберечь Перлу, но любовь снимает все покровы.

Чтобы в то утро дочь не вглядывалась в ее усталое лицо, Камилла разбудила ее звуком, извлеченным из тибетской чаши. Перла вытянула руки и ноги, уткнулась головой в подушку и прошептала: «Еще». Камилла повторила попытку, но на сей раз звук получился недолгим. Чтобы звук длился дольше, нужно расслабиться перед тем, как водить деревянной палочкой по краю чаши.

– А, промазала! – воскликнула девочка.

– Вставай, моя принцесса, мой ангел любви, моя фея, моя земляника, мое чудесное дитя, мои взбитые сливки.

– Ты забыла: мой единорог.

– Вставай, лентяйка!

За завтраком Перла посмотрела в глаза матери с пугающей серьезностью. Это был взгляд старухи в теле восьмилетней девочки. Тибетская чаша не вернула свежесть утомленному лицу Камиллы.

– Мама, ты не заболеешь снова?

– Я сделаю все, чтобы этого не случилось.

– И что же ты собираешься делать?

– Я буду любить птичий полет, яйца всмятку, кружение осеннего листа в лучах солнца, чистые простыни, дым от ароматической палочки, запах книг, молчание и смех моих друзей. Я буду любить воду, льющуюся из душа, пение растительного масла, потрескивающего на сковороде, вкус зубной пасты, каждое мгновение, проведенное с тобой, моя малышка.

– И Папуаса?

– Я буду навещать его чаще, чтобы заботиться о нем. Заботиться о ком-то – это прекрасно.

– И Габриэля?

– Я попытаюсь, но любовь – это непросто.

– Раз непросто, значит, это не любовь. Ты всегда так говорила.

Успокоенная словами матери, Перла опустила ложку в тарелку с кукурузными хлопьями. Она вновь стала ребенком, пока мать причесывала ее, напевая колыбельную песню на русском языке, которую они обе не понимали, зато ее мелодия была красивой.

* * *

Проводив Перлу в школу, Камилла медленно возвращалась домой. Не только из-за ночи, проведенной без сна, но и потому, что она осознала: все происходящее в жизни полностью выходит за рамки нашего понимания. Разве кто-то может постигнуть сокровенные тайны Вселенной?

Неторопливым шагом она дошла до Нотр-Дам де Пари. На площади перед собором на огромном экране транслировалась реклама «Червонной дамы» – звукового и светового шоу, которое показывали в те дни. Камилла улыбнулась забавному совпадению. Червонная дама. Мгновенный ответ на события, произошедшие вчерашним вечером и ночью. Она подумала о Папуасе, который хотел, чтобы она посетила собор. И, разумеется, неспроста.

Итак, она вошла в святое место и огляделась. Вокруг было полно народу. Туристы переговаривались, фотографировались, позировали, толкались. Даже огромный витраж в форме цветка розы, обычно привлекавший всеобщие взоры, утратил часть своей красоты в этом хаосе. В каждой часовне царила суматоха. Не было никакой возможности собраться с мыслями хоть на мгновение. Молиться было невозможно. Хотелось только кричать.

Она в спешке выбежала на улицу. В чайках, круживших над ней у выхода из собора, была благодать. Рассматривая решетку, которая вела к дому священника, она вспоминала о крошечном садике, где впервые прикоснулась к Габриэлю.

Вернувшись домой, Камилла позвонила в дверь Папуаса. Он не ответил. Она хотела было стучать, настаивать, но вспомнила его слова: «Свет не неволит». Если его здесь нет, значит, сейчас неподходящее время.

«Хватит предаваться философским размышлениям – мне необходимо поговорить с ним», – оборвала она себя. Приняла душ, выпила чашку кофе и снова спустилась к Папуасу. И в этот раз едва дотронулась до кнопки звонка, чтобы показать Вселенной, что ни на что не надеется. Нажала просто так, без какого-либо давления. Но, похоже, Вселенная почувствовала полную бескорыстность ее поступка, поскольку Папуас открыл наконец дверь.

Камилла последовала за ним в гостиную. Он жестом предложил ей присесть. Но на сей раз не устроился рядом с ней на диване, а сел на деревянный стул, стоявший напротив нее. Он чувствовал, что в ней что-то изменилось. Она была открыта ему, полна новой нежности, которую, кажется, испытывала к жизни.

– Почему вы покинули горы и стали жить отшельником в Париже? – спросила она.

– Потому что меня сюда позвали. Я иду туда, куда ведет меня жизнь.

– Но почему именно сюда?

Она надеялась и в то же время боялась ответа, что в этот дом привело его небо – только ради того, чтобы озарить ее жизнь и жизнь Перлы.

– Я готовлю лекарства из растений для тяжелобольной женщины, которая живет в Париже. Она попросила меня приехать к ней.

Больше он ничего не сказал.

Тогда она рассказала ему о своем посещении Нотр-Дам де Пари. По словам Габриэля, алхимики утверждали, что у собора имеется двойной язык, что его тайна одновременно открыта и сокрыта. Но в таком случае почему там напрочь теряется благоговейное чувство? Потому что в соборе полно туристов?

Встав, Мельхиор принес поднос со стаканами воды и поставил на стол напротив окна. Он внимательно слушал молодую женщину, с радостью ощущая в ней такое воодушевление. Воодушевление – признак сильных духом людей.

– Иногда самые известные места бывают самыми таинственными, – наконец произнес он. – Тайна принимает неожиданные повороты. Зачастую бывает трудно разглядеть сокровища, которые находятся прямо перед глазами. В легенде о рыцарях Круглого стола Персиваль – рыцарь с чистым сердцем – первым увидел Грааль. Он мог дотянуться до него рукой, но не сразу понял, что это и есть святая чаша, из которой пил Иисус на Тайной вечере. Позже, осознав свой промах, он искал его всю жизнь. Грааль был рядом, а он прошел мимо… Будьте внимательны, Камилла.

– И все-таки, почему вы посоветовали мне сходить в Нотр-Дам де Пари?

– Иногда мы нуждаемся в опоре, чтобы отправиться в путь и развиваться. Конкретная цель на самом деле является лишь трамплином для того, чтобы подниматься выше, идти дальше, двигаться вперед.

Она поднесла стакан к губам так же медленно, как он. В Папуасии она открыла для себя вкус воды, пикантность прозрачности. Сделала глубокий вдох и заговорила тихим голосом, чтобы жизнь ее не подслушала:

– Если я снова заболею, вы поможете мне выздороветь?

– Бог знает. Не думайте об этом, идите вперед.

Старик перевел взгляд с нее на окно. Это был знак, что ей пора уходить. Она встала, он взял шляпу и, проводив ее до порога, сказал, что будет рад, если Перла зайдет к нему сегодня перекусить.

* * *

Когда после уроков Камилла сообщила Перле, что ее пригласил к себе Папуас, та покраснела. В сердце девочки боролись радость и застенчивость. Чтобы потушить разгоравшийся в дочери пожар, Камилла объяснила ей, что он всего лишь пригласил ее отведать пирог, чтобы тем самым поблагодарить за игрушку.

– Но я подарила ему тигра несколько месяцев назад! – воскликнула Перла.

– Это запоздалая благодарность.

– Нет, это что-то другое.

Перла зашагала так, словно двигалась навстречу своей судьбе. Прежде чем войти в подъезд, она обернулась к матери в поисках поддержки. Затем собралась с духом, поднялась по лестнице и, не переводя дыхания, постучала в дверь. Камилла стояла позади ее, словно статистка. Старик, открыв, тотчас обнял девочку. Как ни странно, они оба, казалось, давно ждали этого мгновения, хотя виделись каждое утро. Однако лишь после того, как Камилла заново открыла для себя любовь, в жизни ее дочери смогли произойти изменения. Каждое чувство рождает отзвук.

На кухонном столе возвышался великолепный шоколадный пирог. Мельхиор достал чашки для чая, уже приготовленного в заварочном чайнике. Он также поставил стакан со свежим яблочным соком, который, кажется, был доставлен прямиком с нормандской фермы. Рядом с пирогом горела свеча в старинном металлическом подсвечнике. Все было просто, и вместе с тем казалось, что это настоящий пир.

Перла, внезапно отбросив степенность, ринулась к шоколадному пирогу. Мельхиор со смеющимися глазами отрезал кусок и положил на свою тарелку. Девочка с нетерпением ждала, пока каждому достанется по кусочку, чтобы попробовать пирог на вкус.

– В чем секрет вашего рецепта? – наконец спросила Камилла.

– В любви, – ответил Мельхиор.

– Да, конечно, но в чем еще?

– Ничего другого нет, Камилла. Делая все с любовью и вниманием, ты творишь чудеса, поскольку инстинктивно чувствуешь, как создать гармонию. Нужно лишь иметь желание послужить другому.

– Послужить шоколадному пирогу? – удивилась Перла.

– Именно так. Мы должны заботиться обо всем, к чему прикасаемся, обо всем, чем мы являемся. Ты способна на это, Перла.

– Я?

– Да, ты. Потому что уже знаешь, что в любви мелочей не бывает.

Мельхиор встал, принес из кухни флакон с маслом нероли, затем нанес несколько капель масла на запястья матери и дочери. Он объяснил им, что запахи обладают огромной силой. Во всех духовных традициях ароматы и благовония играют важную роль, поскольку они открывают сердце и помогают справиться с неприятностями. Запахи – это голос незримого, дал он определение. С глубокой древности запахи тонизируют, успокаивают, предостерегают, восхищают человека, который умеет слушать природу, в том числе свою собственную. Подобно животным, которые находят и узнают друг друга по запаху, мы точно так же, входя в комнату, сразу же определяем, какова в ней вибрация воздуха. Мы чувствуем, что люди счастливы, грустны, заботливы, щедры, духовны, замкнуты, огорчены или радостны. Даже у страха есть свой аромат. Когда нас охватывает паника, запах нашего тела меняется.

– А когда мы счастливы? – нетерпеливо спросила Перла.

– Мы пахнем лавандой, – сказала Камилла.

– Налитыми солнцем колосьями пшеницы, – добавил Мельхиор.

– Землей после дождя, – продолжила Камилла.

– Букетом одуванчиков! – воскликнула Перла.

– Но одуванчики ничем не пахнут! – возразила Камилла.

– Они пахнут воздухом, потому что пух одуванчиков улетает, когда на них дуют.

Комната наполнилась сильным запахом нероли, а они тем временем мечтали в тишине. Затем Мельхиор заговорил тихим голосом. Он рассказывал, что в детстве каждое воскресенье ходил в хижину горца, который жил на возвышенности, расположенной в долине Шамони. Семилетним мальчиком он в одиночку шел по извилистым тропинкам, чтобы принести горцу овечий сыр, приготовленный его дядей. Именно горец посвятил его в тайны растений и через них – в тайну жизни. Он жил неподалеку от реки, которая разливалась весной, бежала летом и покрывалась льдом зимой. Горец поведал Мельхиору, как слушать голос мира. Он научил его быть внимательным ко всему, что происходит вокруг: порывам ветра, качающим деревья, грохоту в горах, лучам солнца, которые, словно пальцы божества, пронзают облака, цветку, готовому распуститься; тишине перед сходом лавины. Горец все время повторял, что не нужно ничего форсировать, а просто слиться с потоком жизни. Когда Мельхиор, который рано лишился отца, приходил к нему жаловаться на свою тяжелую жизнь и одиночество, горец подводил его к реке и говорил:

– Послушай, жизнь – это волшебство. Все, что в ней происходит, нацелено на преобразование, которое выше нашего разумения. Поверь, грусть формирует твою личность, преображает. Она открывает твое сердце и глаза. Ничто не причинит тебе вреда, если ты сохранишь способность удивляться, поскольку иногда жизнь бывает похожа на каплю росы, сверкающую на травинке в лучах солнца. Словно жемчужина или небесная слеза.

Мельхиора удивили эти слова, слишком простые, чтобы быть правдой. Лишь спустя много лет он понял, что Истина всегда проста.

А тогда мальчик и старик долго стояли рядом и молча смотрели на реку. Горец тихо проговорил:

– Смотри, вода такая нежная и текучая, но как она сильна. Она огибает скалы, проникает в щели, дает жизнь. Она ничем не примечательна на вид, но она – всё. Нежность обладает неслыханной силой.

Мельхиор погрузил руки в воду, чтобы ощутить ее ласковое прикосновение, а горец продолжал:

– Твоя жизнь похожа на реку, которая течет через горы, чтобы слиться с необъятностью моря. Плыви по течению и будешь верным первоначальному импульсу.

Когда горец чувствовал, что мальчик успокаивался, он рассказывал ему о секретах растений. Природа раскрывается только перед тем, кто умеет видеть. Сам горец узнал это от своей старой тетки, которая жила неподалеку от дома его родителей. Таким образом, знание передавалось дальше, теперь уже от старика к ребенку. Они не искали друг друга – и находили друг друга.

Любимым эфирным маслом горца было масло нероли. Перед смертью он всунул флакон в руку мальчика и прошептал:

– Береги его, это эликсир радости.

На пороге квартиры Мельхиор, в свою очередь, вложил флакон с маслом нероли в руку Перлы.

– Мама, Папуас точно знает, – сказала Перла дома.

– Что?

– Не знаю что, но знает.

Смелость

Камилла с Габриэлем не виделись неделю. Наконец он назначил ей свидание на звезде за церковью Сен-Жерве, где они в первый раз поцеловались. Он не предложил ей встретиться вечером, что, по мнению Камиллы, было не очень хорошим знаком. Сумерки лучше всего подходят для тайных, робких, сдерживаемых, желанных, страстных поцелуев.

Она не приняла никакого решения. С того необыкновенного дня, проведенного с дочерью в гостях у Папуаса, она решила больше ни о чем не думать, и ей это удавалось. В ее голове часто всплывал образ: маленький мальчик сидит рядом с горцем у реки, чтобы слиться с потоком жизни. Что бы ни случилось, вода будет течь своим чередом, обрушиваться в водопадах, застаиваться во время штиля, возобновлять движение, когда течение снова подтолкнет ее. Затем она сольется с морем – произойдет слияние, которое похоже на возвращение к истокам. Камилла подумала о тысячах разрозненных речушек, которые текут ради одной цели – соединения. Будь то любовное, духовное или космическое соединение, не важно. Как и люди, каждая река течет к чему-то более масштабному и великому, чем она сама.

Она с волнением направлялась к звезде за церковью Сен-Жерве, готовясь услышать категоричные слова, которые сама же и спровоцировала своей строптивостью. Теперь, когда она познала подлинное счастье – любить мужчину всем существом, – она могла обойтись и без него, посвятив себя духовной любви. Ее вечера, проведенные в тишине, были настолько насыщенными, что, казалось, указывали единственный подходящий ей путь – одиночество. И все же внутренний голос настойчиво, тревожно шептал: а что, если взаимная любовь дороже всех молитв, вместе взятых? Ей не слишком хотелось позволять этому голосу усиливаться. Поэтому она продолжила нить своих размышлений. Поскольку мы все, по сути, одиноки, лучше взять быка за рога и действительно быть таковыми физически и духовно, чем безуспешно ждать, когда кто-то тебе протянет руку.

Поднимаясь по ступенькам, ведущим к звезде, Камилла размышляла об этом странном выражении: «взять быка за рога». Она пыталась анализировать его глубокий смысл, главным образом для того, чтобы не позволить сердцу затрепетать при виде мужчины, которого любит, который ее ждет – и которого она, возможно, больше никогда не увидит. Почему? Она и сама не знала, почему их роман был невозможен. Наверное, потому, что для нее это было признаком настоящей любви.

Она подошла к нему. Габриэль улыбнулся, глядя на ее неприветливое лицо, делавшее ее похожей на угрюмую девочку. Он обнял ее, привлекая к себе. Камилла покорно положила голову ему на плечо и… вновь открыла для себя любовь. Никаких ожиданий, никаких желаний, просто факт того, что мы здесь, вместе, тесно прижаты друг к другу.

Их объятие длилось часы, годы, века. Оно взорвало время, из-за него растерялись стрелки часов.

Наконец они взглянули друг другу в глаза с непривычной серьезностью, словно собирались скрепить самый прекрасный любовный договор, который может быть между мужчиной и женщиной.

Габриэль слегка отстранился от нее, продолжая держать за руки, и проговорил тихо и четко:

– Решено: я ухожу от Клэр.

– Нет.

Камилла хотела сказать «да», но произнесла «нет».

– Почему ты не веришь в будущее наших отношений?

– Ты меня не знаешь.

– Ты тоже меня не знаешь. Мы узнаём друг друга каждый день.

– Я ужасно выгляжу утром спросонья.

– Это потому, что ты просыпаешься не со мной.

– Я ничего не смыслю в ведении домашнего хозяйства.

– Ты накроешь на стол на улице.

– Я люблю одиночество.

– Мы созданы для того, чтобы жить вместе. Мне подсказывает это мое крестьянское здравомыслие.

– У тебя есть крестьянские корни?

– Нет.

– У меня бурная жизнь, – пробормотала она в конце концов, исчерпав все доводы.

– Я не сухопутный моряк.

Затем их снова накрыла волна нежности, и они одновременно бросились друг к другу в объятия – с невиданной пылкостью, не сдерживаясь и не стесняясь. Они пробовали друг друга на вкус, шарили друг по другу руками, запуская их под одежду, ощущали кожу друг друга, потом целовались, чтобы их дыхание слилось воедино. Они стирали поцелуями слезы друг друга, не слишком понимая смысл сказанных ими слов. Они чувствовали, что между ними произошло что-то очень важное, что их сердца коснулись их душ, а значит, их жизнь уже не будет прежней.

Когда земля уходит из-под ног

Кто-то позвонил в дверь.

Не открывать. У нее не хватало мужества ни говорить, ни делать вид, что ничего не случилось.

Кто-то позвонил в дверь.

Камиллы нет дома. Ни для кого. Придется всем привыкать жить без нее.

Кто-то позвонил в дверь.

Она настолько оглушена происходящим, что не может открыть. Она не двинется с места.

Ранее в тот же день, во время обычного медицинского осмотра, она узнала тревожную новость – у нее вновь появились метастазы. Немного погодя она вернулась в приемную за платком, который оставила на стуле. В этот момент она услышала, как молодой врач, сообщивший ей о метастазах, говорил своему коллеге, что рецидив болезни станет для нее фатальным, что ей осталось жить всего несколько месяцев.

Камилла стремглав выскочила из больницы, желая убежать от того, о чем услышала. Она предпочла бы узнать эту новость от доктора Белинды, ангелоподобное лицо которой смягчило бы драматизм. Но Белинда переехала в Швейцарию. До чего же оскорбительно услышать о приближающейся смерти от незнакомца в дурацких ботинках. С какой стати он лезет не в свое дело?

Кто-то позвонил в дверь. Она знала, кто это был. Она знала это с самого начала. И даже надеялась на это. Но ей не хотелось расставаться с состоянием отчаяния. Однако его настойчивость все же вывела ее из оцепенения. Тогда она встала, не спеша, очень медленно. Умылась холодной водой и пальцами причесала волосы.

Это был он, в своей шляпе. Впервые Мельхиор поднялся к ней в квартиру. Накануне она сказала ему, что собирается на плановый прием к врачу. Улыбнувшись, он положил ей руку на плечо. Она была настолько уверена в результатах, что не отреагировала на этот торжественный жест.

* * *

Мельхиор раскрыл объятия, и Камилла спряталась в них. Она ощущала под руками его худое, но сильное тело.

– Вот-вот, поплачьте, не держите ничего в себе, – ласково приговаривал старик.

Камилла плакала в основном из-за Перлы. Она уже давно не боялась смерти, поскольку знала, что тело – только временная одежда, а смерть – просто другое состояние жизни, ее продолжение в другой форме. Она знала, что бессмертна, так как душа не умирает. Но она думала о дочери, представляя страшную картину: девочка, оставшаяся без матери. Поэтому сквозь слезы повторяла ее имя. Ведь мать не имеет права умирать, если у ее ребенка такие нежные щечки, что даже ночь приходит в умилении.

Мельхиор взял ее за руку и отвел в гостиную. Сел рядом с ней, не выпуская ее руки из своей. Потом начал говорить низким, спокойным голосом, чтобы каждое его слово непременно дошло до молодой женщины:

– В Индии считается, что душа ребенка выбирает себе родителей.

– Перла, должно быть, о чем-то замечталась, когда выбрала меня.

– У каждого из нас есть своя уникальная миссия на земле. Мы растем на той почве, которая лучше всего способствует ее осознанию.

– Смерть матери в столь юном возрасте скорее сломает, нежели поможет раскрыть себя.

– Никому не ведомо, что с нами может сделать боль. Любое жизненное испытание похоже на алхимический процесс. Оно очищает человека, чтобы в нем обнаружилось чистое золото, неподвластное разрушению.

– Горе способно выбить почву из-под ног.

– На какое-то время – да. Но посмотрите, как человечество веками непрестанно превращало боль в красоту. Самые прекрасные песни – это крики души, которая стремится к возвышенному, чтобы выжить.

Он слегка отстранился от нее и, помолчав, добавил:

– Знаете, иногда врачи ошибаются…

Камилла посмотрела на него глазами, полными надежды. Он – казалось бы, видевший то, что сокрыто от глаз других людей, – открыл дверь. А может, она вовсе не обречена? Что, если малоопытный врач поставил неправильный диагноз? И даже если диагноз был правильным, ведь случались же во все века чудесные исцеления. Больничные архивы заполнены этими удивительными, уму непостижимыми историями.

– Вы думаете, я еще поживу?

– Все в руках Божьих.

Она внезапно возненавидела его за этот ответ. Лучше бы он сказал «да», лучше бы солгал и облегчил ей на мгновение ужасное тиканье, которое она слышала с недавних пор. Но она знала, что ее сосед не хочет управлять будущим. Житель гор, который рос, наблюдая за тем, как течет река, – не хотел ничего форсировать. Он никогда не пытался вмешиваться в законы мироздания, чтобы тем самым продемонстрировать свою власть. Ему больше нравилось раздвигать ветви над рекой, чтобы между ними проникал солнечный свет.

Мельхиор дал ей бутылку с неизвестной жидкостью. Уточнил лишь, что в ней содержатся травы, собранные в Альпах. А затем, посоветовав принимать настойку по две чайные ложки в день, ушел.

* * *

Тем же вечером Камилла назначила встречу Габриэлю на террасе уютного ресторанчика, расположенного на площади Дофина – островке романтики под цветущими деревьями. Она подумала, что это место создано скорее для любви, нежели для смерти, поэтому, возможно, поможет смягчить ее очертания. Однако может получиться и наоборот. Иногда красота только усугубляет печаль. Но для новости, которую она собиралась ему сообщить, не существовало идеального места. Когда она разговаривала о деликатных вещах со своим бывшим мужем, он воскликнул: «Ты говоришь мне это здесь и сейчас?!» Воспоминание вызвало у нее улыбку, поскольку она знала, что плохие новости всегда застают врасплох и их везде тяжело сообщать.

Габриэль удивился тому, как поспешно она выскользнула из его рук, когда он обнял ее под деревом, усыпанным цветами. Он почувствовал сопротивление в ее теле. Выражение ее лица изменилось. И тогда он догадался, что его коснулась рука скорби. Этого не скроешь даже при помощи искусного макияжа, который она нанесла, чтобы сделать менее заметными следы своих сегодняшних переживаний. Он вдруг очень испугался, что она его внезапно разлюбила. Бац! – и сердце закрылось, любовь забылась.

Камилла очень быстро произнесла фразу, которую он не понял. Вернее, понял, но его мозг, сердце, кожа, ноги, волосы, внутренности ее отвергли. Она без устали повторяла одни и те же слова, возможно, еще и для того, чтобы сделать их реальными для себя самой:

– Болезнь вернулась, врачи считают, что мне осталось жить лишь несколько месяцев.

Он молча смотрел на нее. Не моргая, не дыша. Затем, сделав глубокий вдох, совершенно расслабившись, произнес:

– Я не согласен.

– То есть?

– Все это чепуха.

– В каком смысле?

– Чушь собачья.

– Но…

– Бредни.

– Ну хватит уже!

– Довольна? Тебе полегчало?

– О чем ты говоришь?

– Легче умереть, чем любить, правда? Теперь, когда мужчина, которого ты любишь и который любит тебя, решил жить с тобой, раз – и ты заболеваешь. Любовь настолько страшит тебя, что ты предпочитаешь умереть. Я не принимаю этого.

Он посмотрел на нее с вызовом, словно его любовь могла заставить смерть отступить. На секунду, всего на секунду, Камилле удалось в это поверить. Возможно, смерти не под силу совладать с жизнью, наполненной любовью, которая притягивает жизнь. Но она позволила этой мысли – столь же легкокрылой, как неприкаянная птица, – упорхнуть.

– Ты не можешь начать новую жизнь с женщиной, которая скоро умрет.

– Мы все можем завтра умереть. И даже если ты умрешь через месяц, мы заявим во всеуслышание, что будем любить друг друга до конца твоей жизни.

– Нет. Не теряй понапрасну времени.

Камилла удивилась, с какой холодной убежденностью произнесла эти убийственные слова. Она была похожа на раненую львицу, уходившую умирать в одиночестве. Словно смертью можно было заразиться. Но заразна не болезнь, а отчаяние, которое она вызывает. Тем не менее некоторые люди до последнего часа радуются жизни. Камилла навсегда запомнила историю сельской медсестры Жанны, рассказавшей ей о последних днях своего пациента. Он прибыл в больницу за неделю до смерти, чтобы облегчить свои страдания. Впервые войдя в его палату, Жанна подумала: «Надо же, здесь веселятся!» Было время аперитива – время друзей, родственников, время, которое отгоняет прочь ночные призраки, а те ведь становятся еще более устрашающими в больничных палатах. Этот человек должен был умереть через несколько дней, все это знали, и все смеялись. Жанна провела невероятную неделю с этим пациентом, которого мучили жестокие боли, с трудом поддававшиеся купированию лекарствами. Спустя несколько дней после его кончины Жанне позвонил его брат и сказал: «Мой брат попросил меня поблагодарить вас за то, что благодаря вам он умер в радости». Камиллу поразил взгляд Жанны, ее волнение и вывод, который она сделала: «Эта радость исходила только от него, и она была заразительной. Моя единственная заслуга состоит в том, что я не закрыла дверь».

Камилла подумала, что сейчас она как раз закрывает дверь свету, который может озарить последние дни ее земной жизни. Но она отказывалась тянуть любимого мужчину за собой в бездну. Ему нужно ее забыть. Любовные раны быстро заживают. Она будет искать глубоко в себе радость, которая в ней еще остается, чтобы подарить ее дочери. Зажжет солнце в сердце Перлы, прежде чем умереть.

– Итак, ты просишь меня исчезнуть из твоей жизни? – тихо проговорил Габриэль после долгого молчания.

– Да. Мы не можем видеться, не целуя, не вдыхая, не любя друг друга. Поэтому неминуемый разрыв будет еще тяжелее. Живи.

– Только вместе с тобой.

– Ты прямо сейчас узнаешь, так ты будешь готов…

– К смерти, как и к любви, нельзя подготовиться.

К их столику подошел официант и принялся с нескончаемыми подробностями рассказывать о дежурных блюдах. Он говорил о филе трески под сливочным соусом с луком-пореем и сезонными травами так, словно это было самым важным на свете. Было похоже, что Габриэль подозвал официанта, только чтобы услышать, как тот подробно описывает яйца всмятку со вкусом карамели. Когда он упомянул о тушеной моркови, Габриэль спросил:

– Зачем же вы тушите морковь? Она намного красивее, когда дышит!

– И женщина тоже, – добавила Камилла, вскочила и убежала.

Габриэль не стал ее удерживать, поскольку знал, что этим вечером боль ее слишком велика. Но он знал, что Камилла ведет напрасную борьбу. Ведь, несмотря на все баррикады, любовь по-прежнему была для нее определяющей идеей. Так что лучше уж просто любить.

Камилла прогулялась вдоль набережной против течения Сены. Этим вечером ей хотелось идти против течения своей жизни. Этим вечером она не подчинялась импульсу, который неудержимо подталкивал ее к концу.

Она оказалась на берегу у подножия Нотр-Дам де Пари в тот волшебный час, когда день начинает переходить в вечер. Стояла и наслаждалась сумерками – этой нерешительностью неба. На соборе зажглись огни – Нотр-Дам бодрствовал. Говорят, он был построен именно на этом месте потому, что земля под ним является мощной энергетической точкой. Нулевой точкой. Да, начать с нуля. Чтобы каждую секунду все начиналось сначала. Теперь ей оставалось жить не несколько месяцев, но тысячи и тысячи минут, которые сложатся в жизнь.

Мимо проплывала баржа, освещая летающих чаек, которые были похожи на пятнышки света в темноте. Возвращаясь домой, Камилла шла медленно, чтобы полюбоваться каждым карнизом, каждой резной деревянной дверью, каждым уличным фонарем, каждым баром, каждым рестораном – местами сопротивления страданию.

Проводив няню, она, как обычно, вошла в комнату Перлы, чтобы поправить ей одеяло. Для нее было радостью проявить заботу к малышке, ощутить исходящий от нее во время сна запах, почувствовать ее чуть влажное дыхание, видеть такую доверчивую беззащитность, погладить ее волосы, расправить их на подушке – жест совершенно бесполезный, но такой важный, поскольку он продиктован любовью матери к дочери.

– Я так ярко проживу оставшуюся часть жизни, что смерть забудет обо мне, – прошептала она на ухо уснувшей Перле.

Кажется, ангелы всегда лучше слышат обещания, данные спящим детям, потому что они похожи на них.

Тиканье

Виктор неожиданно рассердился, когда Камилла сказала ему, что ей, вероятно, осталось жить всего лишь несколько месяцев. Казалось, его любовь к ней предстала пред ним со всей очевидностью. Они поженились, у них родился ребенок. Их расставание не разорвало эту священную связь, и смерть не должна в нее вмешаться. Как ни странно, он думал даже не о Перле, но о том, что Земля не может вращаться без Камиллы. Обхватив голову руками, он повторял: «Это невозможно».

Они встретились во второй половине дня на набережной у моста Пон-Нёф в бистро со странным названием «Дом-Дом», по виду напоминавшем забегаловку. Зимой оно походило на корабль на краю света – изящный, простой и красивый. В теплые дни посетители под звуки модной музыки и крики чаек заполняли летнюю веранду, выходившую на Сену. И тогда в «Доме-Доме» воцарялась атмосфера Сен-Тропе.

Камилла заказала два бокала шампанского, чтобы прервать приступ отчаяния у бывшего мужа. Когда она ослабеет, просто скажет Перле, что у нее рецидив. Не стоит сообщать девочке об этом ужасном сроке. Лучше думать о том, как жить дальше. Затем она исследовала сердце Виктора, чтобы узнать, хорошо ли его молодая возлюбленная относится к их дочери, сможет ли она стать для нее второй матерью. Но Виктор так плакал, что Камилла позабыла о своем отчаянии.

– Осторожней, – сказала она, – слезы капают в бокал, ты будешь пить соленое шампанское.

Он отодвинул бокал, не вытирая слез.

Стоял погожий летний день. Деревья светились голубовато-зеленоватым светом. Камилла вдыхала солнце, чтобы по ее венам тоже заструилась живительная сила. Виктор встал и решил пройтись, чтобы немного развеяться. Камилла сжимала в руках маленький кусочек дерева, на котором был вырезан трискель – бретонский символ. Лорина в течение многих лет носила его на шее. Накануне, узнав о рецидиве, она подарила талисман подруге. Лорина верила в целительную силу этого талисмана.

– Что значит исцелиться? – спросила Камилла Лорину.

– Перестать страдать.

– Все люди страдают, значит, подлинное исцеление является внутренним.

– Буддисты считают страдание болезнью. Чтобы его избежать, нужно всегда быть готовым умереть, прямо здесь и сейчас. Тогда снова обретаешь радость, поскольку перестаешь бояться.

– Возможно, поэтому одно из любимых выражений далай-ламы звучит так: «Я готовлюсь к худшему и надеюсь на лучшее», – подытожила Камилла.

Чтобы подготовиться к худшему, думая о лучшем, подруги решили провести половину лета с Перлой в доме Лорины на острове Бель-Иль-ан-Мер. Но затем Лорине пришла в голову странная мысль, что эта поездка не слишком хорошо скажется на здоровье подруги.

– Еще одна причина, чтобы туда поехать! – воскликнула Камилла. – Я хочу умереть от жизни.

Она увидела, как Виктор возвращается с опущенной головой. Камилла внезапно почувствовала, что у нее не хватит сил вынести его боль. Она поспешно рассчиталась и ушла из ресторана, повторяя себе, что жизнь слишком коротка, чтобы быть маленькой.

Но зачем тогда она отвергла Габриэля?

Их трехдневное молчание казалось ей таким долгим, что она удивилась, для чего подвергла себя такому мучению. Но когда пальцы уже собирались набрать его номер, разум ее удерживал. Она твердила себе: «Не порть ему жизнь. Не становись вдобавок ко всему ответственной за его одиночество. Защити его, если ты его любишь». Однако другой голос тихонько нашептывал, что несколько месяцев любви стоят целой жизни. А еще третий голос откуда-то изнутри вопил: «Почему он послушал меня?! Почему не звонит?»

Чтобы отвлечься от этих мыслей, Камилла, вернувшись домой, приготовила себе яйцо всмятку и тост. Было четыре часа дня – совсем не время для яйца всмятку. Но иногда она совершала бунтарские поступки.

Она мыла посуду и смотрела в окно. Из него были видны небольшой дворик и окно квартиры, которую сдавали в аренду на несколько дней. За окном была кухня. Камилла часто, пока мыла кастрюли, наблюдала людей из подчас совершенно разных миров, предаваясь фантазиям об их жизни. В тот день она стала свидетелем поразительной сцены. Лысая женщина с бледным лицом резала овощи. Ее движения были крайне осторожны и неторопливы, а истощенное тело говорило о том, что она проходила химиотерапию. К ней сзади подошел бородатый мужчина крепкого телосложения и обнял ее. Женщина приникла к нему, уткнувшись лицом в его грудь. Затем он ушел, и она вернулась к своему занятию. Камиллу восхитил не мужчина, полный любви к израненной болезнью женщине, но его возлюбленная, способная вдохновлять этого мужчину на беспричинные, такие интимные и прекрасные жесты, несмотря на все то, что ей пришлось пережить. Он не жалел ее, а просто любил. Возможно, они даже каждый день занимались любовью. Это был их способ заставить смерть отступить. Подчас жизнь держится лишь на двух телах, прильнувших друг к другу.

* * *

В тот вечер Перла вернулась из школы грустной и замкнутой. Почему взрослые упорно скрывают правду от детей, хотя они все видят и чувствуют? Камилла не столько пыталась уберечь дочь, сколько жить нормальной жизнью. Если она впустит смерть в свой дом, та займет слишком много места. Но Перла хорошо слышала, как смерть тихо стучится в дверь.

Столкнувшись с молчанием дочери во время ужина, Камилла прибегала ко всевозможным уловкам, чтобы развеять ее мрачное настроение. Но все расспросы не дали результата. Сама была слишком подавлена, чтобы привнести веселье в этот унылый вечер.

Пока Камилла мыла посуду, предаваясь тяжелым мыслям, Перла уселась на столешницу и наконец-то решилась заговорить:

– Мама, мне плохо на этой земле. Бог дал мне жизнь напрасно.

– Ничего подобного, ты родилась, чтобы дарить любовь.

– А еще для чего?

– Только для этого.

– А если мне надоела любовь?

– Иди прогуляйся.

В восемь лет Перла познала, что такое болезнь, расставание, страх и одиночество. В восемь лет она смогла тронуть сердце старика, который на них точно с неба свалился. В восемь лет она уже осознала, что ее жизнь несет в себе смысл, который неподвластен ее уму. Она слишком стара для своего возраста. Некоторые души страдают в чересчур тесных детских телах из-за бесконечности, которая буйствует в них. Возможно, между Мельхиором и Перлой возникла такая большая любовь потому, что они узнали друг друга. Они одного возраста – возраста, который трудно определить.

Каждую неделю Перла встречалась с Мельхиором в его гостиной. Они проводили вместе пятьдесят три минуты.

– Почему именно пятьдесят три минуты? – спросила Камилла.

– Потому что это лучше, чем пятьдесят две минуты, – ответила Перла.

Камилла не знала, что происходило между ними за этот промежуток времени. Ее дочь никогда об этом не рассказывала. Она просто возвращалась домой с таинственной улыбкой. Может быть, они переживали вместе в центре Парижа то, что старик испытывал на берегу горной реки. Передачу дуновения.

* * *

Когда Камилла поднималась в свою квартиру, не сводя глаз с телефона, словно ее взгляд мог заставить его зазвонить, ее окликнул Мельхиор:

– Как продвигается изучение Нотр-Дам де Пари?

– Оно не сдвинулось с нулевой точки.

– Да, конечно, Нотр-Дам де Пари расположен на нулевой точке.

Молодая женщина улыбнулась, потому что имела в виду совсем другое. Но, разумеется, он повел ее дальше.

– Каждая точка – это начало и конец, – продолжил Мельхиор. – Даже конечная точка является началом тишины, истории, которая продолжится в невидимом мире. Все начинается от нулевой точки. В вас тоже есть неподвижная точка – убежище. Это центр сердца. Как поется в одной старой индийской песне: «О мое сердце, будь как гончарный круг. Круг вращается так быстро потому, что его центр неподвижен».

Пока Камилла не смела шелохнуться в знак уважения к песне гончара, Мельхиор продолжил:

– Пойдемте.

Его слова настолько взволновали ее, что она не заметила: он, оказывается, предстал перед ней без шляпы. Она внимательно рассматривала непослушные завитки седых волос, которые, казалось, вопреки возрасту решили пуститься в пляс. Эта, возможно, напускная забывчивость встревожила молодую женщину. Не являлась ли она признаком глубокого потрясения, пережитого этим человеком, которого она любила, как отца? Она знала, что для него важны детали.

Она вошла в гостиную и села на свое обычное место напротив кристалла. В квартире что-то изменилось. Стало просторнее, светлее. Будто стены раздвинулись сами по себе. Вскоре Камилла заметила, что исчезли некоторые предметы. Железный меч с гравировкой, картина с изображением Рождества Христова, хрустальная ваза, резная металлическая ложка, фигурка суфийского танцора, старый ледоруб, с которым Мельхиор не расставался всю жизнь. Может быть, он готовился к прибытию в конечную точку? Наконец она спросила его сдавленным голосом:

– Что вы сделали с вашими ценными вещами?

– Они отправились в Папуасию.

Мельхиор объяснил ей, что подходит к такому этапу в жизни, когда хочется освободиться от всего лишнего, снять с себя все наносное. Он улыбнулся ей с таким доверием и любовью, будто расставаться со всем, что ценно, было совершенно естественным и простым делом. Затем он добавил, что жизнь – это игра, хоть и жестокая, но все же игра. Он повернулся к окну и какое-то время смотрел на дерево, сиявшее на солнце, а потом громко произнес:

– Все на свете кончается, Камилла. Вечно лишь изменение. Поэтому ни к чему не прикипайте, будьте подобны земле, которая постоянно обновляется. Но нулевая точка, находящаяся в центре человека, остается неподвижной. Ищите ее в себе, она – сосредоточение вашей силы. Японцы называют ее «хара».

Он встал, чтобы вскипятить воду. Камилла молча пристально смотрела на него, сознавая, что этот человек – эхо тишины.

– У вас что-то болит? – спросил он, расставляя чашки.

– Нет. Я каждый день принимаю лекарство, которое вы мне дали. Не знаю, облегчает ли оно страдание или притупляет боль, но на этой стадии я должна мучиться от жестоких болей в животе, которые уже испытывала прежде, а их нет. Я принимаю также лекарства, выписанные мне моим врачом. Хотя это нелепо.

– Почему?

– Для чего они нужны, если мне осталось жить несколько месяцев?

– Вам следовало бы обратиться к другому врачу, чтобы получить дополнительное заключение. Звоните немедленно.

По мнению Мельхиора, когда в голову неожиданно приходит мысль, нужно действовать безотлагательно, чтобы не потерять энергию момента. Дела, которые мы затягиваем, отягчает пыль времени.

Она позвонила в больницу, но оказалось, что на прием к врачу можно было попасть лишь через три месяца. Стоит ли еще пытаться? Три месяца – это очень долго, когда слышится тиканье смерти. Мельхиор кивнул, чтобы она согласилась на эту дату. Все происходит в нужный момент.

Он поднялся, чтобы зажечь свечу. Камилла заметила, что это простое движение далось ему нелегко. Однако на его лице ничего не отразилось. В ответ на беспокойство, промелькнувшее во взгляде молодой женщины, он прислонился к стене у окна кухни и сказал:

– «Люби и предоставь события их естественному ходу», – повторял человек, который меня всему научил. Он провел жизнь за созерцанием гор и собрал эти несколько слов: «Люби и предоставь события их естественному ходу». А еще он говорил: «Если в каждое мгновение ты будешь отдавать с любовью лучшее, что есть в тебе, не важно, каков будет результат. Главное – благое дело. Результат никогда от нас не зависит. Всегда могут вмешаться ангелы, которые нарушат все твои прогнозы». Поэтому, следуя примеру моего учителя, я просто пытаюсь служить жизни, никого не осуждая и ничего не планируя. С любовью. Пытаюсь.

В глазах Папуаса промелькнула тень. Казалось, он задумался о далеком прошлом или о еще не сбывшейся мечте. Внезапно он очнулся от своих мыслей и направился в спальню, которая была за маленькой дверью в стене. Вернувшись, положил на ладонь Камиллы белый, чистый, гладкий и блестящий камень. На одной из его сторон была выгравирована красным цветом чаша, внутри которой находится солнце.

– Что это означает? – спросила она.

– Вы сами должны догадаться. Этот камень передавался из поколения в поколение. Символ, который на нем изображен, по-разному откликается в подсознании каждого человека.

Камилла перевернула камень и увидела слово «Иерусалим», написанное строчными буквами.

– Почему «Иерусалим»? – рискнула спросить она, в надежде на сей раз получить настоящий ответ.

– Ах, это!

– Потому что это Святая земля?

– Ваш сад тоже может стать святой землей, если вы его любите.

Мельхиор с улыбкой посмотрел на нее. Она ждала продолжения. Но он молчал с блестящими от радости и, вероятно, волнения глазами. Казалось, он раскрыл себя посредством этого подарка.

– Вы избавляетесь от всего, что важно для вас! – воскликнула Камилла.

– Все важное находится внутри меня.

Проводив ее до двери, Мельхиор произнес:

– Будьте счастливы.

– Постараюсь.

– Нет, это ваш долг, Камилла.

– Даже на пороге смерти?

– Особенно на пороге смерти.

Когда она вернулась в свою квартиру, ее ослепило солнце, которое проникло во все комнаты. Открыв окна, она села за письменный стол не для того, чтобы закончить очередной перевод, но чтобы смотреть, как ветер кружится в листве дуба во дворе. Внезапно она осознала, что эта встреча – не случайность, а судьба.

Бесконечные возможности

В пятницу вечером Камилла отвезла Перлу к отцу и, вернувшись домой, с удивлением обнаружила у своей двери мужчину. Еще больше она изумилась тому, что его голова была спрятана за букетом из полевых цветов. Она отодвинула букет, желая убедиться, что спрятанное за цветами лицо было именно тем лицом, о котором она мечтала последние две недели. Не успела она обрадоваться, как мужчина поцеловал ее. Цветы упали на пол. Поцелуй истомленных жаждой. Поцелуй двух людей, которые любят друг друга за пределами жизни и смерти; за пределами морщин и одиночества, за пределами тусклого освещения лестничных клеток, за пределами слов, которые разделяют, и прогнозов, которые все портят.

Они толкнули дверь квартиры, не разъединяя губ. Они вошли в спальню Камиллы, не включая свет. Они молча разделись, глядя друг другу в глаза, чтобы целоваться взглядом. Затем они приблизились друг к другу. Габриэль просто запечатлел поцелуй на ее губах, чтобы показать, что им движет не желание, а любовь. Глубокое внимание к тому, что она хочет или может дать. Она поцеловала его в шею, затем в плечо и уткнулась в него лицом. Он взял ее на руки, уложил на кровать и заключил в объятия.

Они не занимались любовью – они ее возвышали, раскрывали, воспевали.

Они не занимались любовью – они ее сокрушали, чтобы любить друг друга до изнеможения.

Они не занимались любовью – они танцевали, исследовали, пробовали на вкус кожу друг друга.

Они не занимались любовью – они соединялись.

Габриэль зажег свечу и взял лицо Камиллы в ладони, чтобы прошептать ей слова, которые готовил в течение нескольких дней. Он повторял их дома перед зеркалом, по дороге в университет, катаясь на велосипеде; порой они неожиданно приходили ему на ум прямо посреди лекций. Слова, которым он сам удивлялся. Слова, которые он не надеялся когда-либо в жизни произнести. Сейчас, когда она была здесь, напротив него, без сопротивления, без щита воительницы и высоких идеалов, которые ее защищали, эти слова вылетели из его уст. И он был горд, что ему удалось подобрать красивые фразы.

– Я хочу быть рядом с тобой до твоего последнего вздоха. Не важно, как долго это продлится. Я переехал в однокомнатную квартиру в Марэ, неподалеку отсюда.

– На каком она этаже?

– Да какая разница!

– Нет, есть разница. Если мне суждено умереть в твоих объятиях, я хочу иметь возможность увидеть небо.

Габриэль поцеловал ее, чтобы спустить с небес на землю, затем осторожно спросил, не испытывает ли она боль. Он хотел показать ей, что принимает ее целиком, с ее светом и страданиями. Она ответила, что в данный момент у нее ничего не болит. Наверное, ее тело тихо разрушалось или же ее состояние стабилизировалось. Она призналась ему, что через три месяца пойдет к другому врачу для уточнения диагноза.

– Но сейчас пообещай мне, что мы больше не будем говорить об этом, – серьезно сказала она. – Поговорим о любви.

– Нет, лучше займемся любовью еще раз.

Их разбудили восходящее солнце и пение птиц. Вскочив с кровати, Габриэль воскликнул:

– Нам нужно посетить Нотр-Дам де Пари!

У Камиллы, которая пыталась стряхнуть с себя остатки сна, радуясь тому, что проснулась рядом с любимым мужчиной, были другие планы. Однако она уступила его желанию: приготовила завтрак, пока он принимал душ, и умылась, пока он брился. Она села с ним на небольшой мансардной кухне, выпила чашку кофе, не сводя с него глаз, затем убрала со стола. А потом направилась к входной двери, чтобы поднять забытый накануне букет. Она извинилась перед цветами, а Габриэль спел им детскую песенку, чтобы попросить у них прощения за то, что оставил их на придверном коврике.

* * *

Папуас ждал их у порога своей квартиры. Камилла вдруг покраснела, как будто представляла юного возлюбленного своему отцу. На нем не было ни пиджака, ни шляпы. Было еще рано, но молодая женщина знала, что это не оправдание. Он был все так же элегантен в своей белой рубашке и бежевых парусиновых брюках, но она понимала, что он продолжает избавляться от всего лишнего.

– Вы хорошо поете, – сказал Папуас, устремив на Габриэля пронзительный взгляд.

– Спасибо, – ответил тот слегка удивленно, поскольку отнесся к этому комплименту с недоверием.

– Пойте всегда, – степенно добавил Папуас, словно речь шла о самой серьезной вещи на свете.

Он положил морщинистую руку на взъерошенные волосы мужчины и надолго замолчал. Затем повернулся к Камилле, которая быстро заговорила, чтобы преодолеть волнение.

– Мы идем в Нотр-Дам де Пари, – сказала она.

– Возможно, вы откроете для себя места, где он прост и прекрасен, как свет. Там камень устремлен ввысь, – с улыбкой кивнул старик.

Он поприветствовал Габриэля кивком, затем шагнул к Камилле и поставил палец между ее бровями. Она закрыла глаза и ощутила неимоверное тепло, от которого по ее щекам заструились невольные слезы. Когда она открыла глаза, Папуас уже ушел в свое логово, а она все еще чувствовала отпечаток его пальца.

* * *

Собор в этот утренний час был почти пуст. Габриэль повел Камиллу по проходам. Он рассказывал ей о часовнях и о библейских историях, словно они шли по стране сказок и легенд. Камилла увлеченно слушала его и в то же время искала какой-нибудь знак, деталь, красноречивую мелочь, которая приподнимет завесу тайны, объяснит, почему Мельхиор так настойчиво хотел, чтобы она прибегла к помощи этого святого места. Однако ничто не нарушало рационального мироустройства. Толпа туристов наводнила собор, а тайна осталась лежать под спудом.

Был полдень. Они стояли напротив южного витражного окна и любовались Иисусом Христом на престоле, изображенном в центре разноцветной мозаики окна-розы. Над ранами на его руках сияли звезды. Страдание, превращенное в свет. Габриэль объяснил Камилле, что на южном окне-розе символически изображен торжествующий Христос, восседающий на небесах в окружении всех тех, кто был его свидетелями на земле. Она подумала о том, что ей бы тоже хотелось быть свидетелем тайны на земле.

Полуденное солнце заставило светиться витражи, загоревшиеся ярким светом. Солнечные лучи, проходя сквозь них, проникали в собор, освещая Камиллу, Габриэля и всех посетителей так, словно указывали на них. Очарованная Камилла была охвачена теплом, которое ласково скользило по ее телу. В этот момент она ощутила такой глубокий покой, будто наконец освободилась от какой-то застарелой раны. Она в потрясении обхватила себя руками – способ принять и полюбить себя со своими недостатками, бедами, величием и красотой. Это было не ее тело, но все слои ее существа, которые она объединяет в себе. Они слились в одно целое.

Габриэль взволнованно смотрел на нее.

– Камилла, ты сияешь.

Она была не в состоянии ответить, захваченная тишиной, завладевшей ее кожей, сердцем, ногами, глазами, губами. Она просто улыбнулась.

– Ты похожа на солнце, – продолжал Габриэль.

– Ну, не преувеличивай, – ответила она со смехом.

Сейчас она рассмеялась бы над любой фразой Габриэля, радуясь тому, что может выплеснуть эту внезапную и совершенно загадочную радость. Ей хотелось целовать туристов, гладить каменные скульптуры, преклонять колена перед каждой часовней, зажечь все свечи, смеяться без причины, любить в горе и в радости, любить просто так.

Чувствуя волнение своей возлюбленной, Габриэль взял ее за руку, чтобы вывести на набережную. Затем он поведал ей, что созерцание розеток Нотр-Дам де Пари, как и любого другого священного творения, может стать мистическим опытом. Их нужно не столько разгадать, сколько увидеть глазами сердца и души. И тогда происходит нечто недоступное нашему пониманию. Мы переживаем момент чистой радости – жемчужину жизни. В течение одной секунды мы воспринимаем мир с абсолютной любовью, без мудрствований. Именно это с ней только что произошло. Он утверждал, что каждый человек может пережить подобное мгновение, которое перевернет его жизнь, открывая окно в невидимый мир.

Габриэль посмотрел в глаза Камилле и с жаром повторил:

– Все здесь, перед нами. Тайны мироздания не скрыты от нас. Нужно лишь научиться смотреть в глубь вещей. Видеть сердцем.

– Значит, то, что я только что пережила в Нотр-Дам де Пари, я могла бы пережить где угодно, – пробормотала она. – Но я считаю, что в другом месте этого бы со мной не произошло. Мельхиор утверждает, что тайна света – в его тени. Тайна человека – в его душе. Тайна цветов – в их цветении в невидимом мире. Тайна признания в любви – в молчании.

Они замолчали. Но проплывшая мимо баржа создала на Сене волны, нарушив тем самым покой, в который внезапно погрузился весь город.

* * *

Габриэль поклялся Камилле, что в день, когда он сможет беспрепятственно любить ее, он будет целовать ее на каждом углу. И сдержал свое обещание.

Они пили кофе и разговаривали с официантами, держась за руки, словно боялись потеряться. Они до слез смотрели в глаза друг другу, поскольку не осмеливались даже моргнуть, опасаясь, что благодать улетучится. Они бегали туда-сюда по саду на площади Вогезов, дразня лежавших на траве зевак. Габриэль кричал им слова Омара Хайяма:

– «Вставай, впереди у нас целая вечность, чтобы выспаться».

Не подчиняясь собственному приказу, он падал на траву и тянул за собой Камиллу. Они раскидывали руки на газоне, чтобы ощущать траву под ладонями, и подставляли лица солнцу. Лишь непослушная прядь волос отбрасывала тень на лоб Габриэля.

В этот момент Камилла почувствовала нестерпимую боль в животе. Казалось, железная рука сжимала ее внутренности. Она страдальчески свернулась калачиком, стараясь двигаться как можно тише, чтобы Габриэль не открыл глаза. По ее щекам потекли слезы ярости. Вот и все, чудовище проснулось. Оно дождалось, когда она стала совершенно счастлива, и пришло похитить ее. У нее снова возникло ужасное чувство, что демоны хотят отомстить ей за моменты счастья.

Ей нужно было поскорее вернуться домой, пока она не потеряла сознание. Габриэль задремал. Добрые феи подули на его веки, чтобы он не видел, как страдает его любимая женщина. Когда он проснулся, Камилла чувствовала себя лучше. Он сразу заметил тень на ее лице, но не стал задавать вопросов, с уважением отнесясь к ее молчанию и поспешному уходу. Она исчезла так быстро, что он забыл причины, которые она изобрела. И тогда он сам их придумал.

Отпечаток дыхания

Когда в жизни меньше шума, слышна боль.

Лежа на диване, Камилла думала о ночах, проведенных под неоновыми лампами больниц, где раздавались сигналы вызова медперсонала от больных, которым хватало сил лишь на то, чтобы, пошевелив дрожащей рукой, нажать кнопку. Хотя они знали, что медсестра ничем не сможет им помочь, потому что уже дала им все возможные успокоительные средства. Но они звонили, просто чтобы увидеть ее лицо.

Камилла думала об этих незнакомцах, проводящих ночи в одиночестве. Ночи, на протяжении которых они боялись, что смерть унесет их с собой прежде, чем они смогут в последний раз сжать чью-либо руку или взглянуть в наполненные любовью глаза.

Она думала обо всех бессонных ночах, вместивших в себя людские страдания. О беззвездных ночах с хлопающими ставнями, с плачущими детьми, с кричащими влюбленными, которым так одиноко вдвоем, – о темных ночах души.

Только утреннее пение птиц, молитва или поступок, продиктованный любовью, могут привнести немного надежды в эти тревожные ночи.

Как ни странно, боль в животе утихла. Ей так хорошо был знаком этот сигнал тревоги, что она приготовилась к встрече с Роберто. Он выбрался из-под земли, хотя они с Перлой его похоронили у подножия дерева в Люксембургском саду. Но земля тоже движется.

* * *

Когда солнце осветило гостиную, ее разбудил колокольный звон церкви Сен-Жерве. Роберто проявил себя, чтобы напомнить о себе и предупредить, что он может вернуться в любой момент. Жить в ожидании боли. Нет, нужно перестать думать об этом. И просто жить.

Чтобы воплотить свои благие намерения, Камилла решила прогуляться под утренним солнцем. Спустившись по лестнице, она резко остановилась перед приоткрытой дверью квартиры Папуаса. Она хотела, не заходя, закрыть ее. Притвориться, будто все нормально. Но так не бывает. Никогда. Интересно, что может быть нормально на этой земле? Все чудесно, ужасно, волшебно, удивительно, трогательно, оскорбительно, обыденно, утешительно, ослепительно, но нормальности нигде не найдешь. Она – не более чем иллюзия, порожденная условностями.

Затаив дыхание, Камилла толкнула дверь. Вдруг его избили, похитили или взяли в заложники грабители? А может, он, предчувствуя смертный час, оставил дверь открытой, перед тем как лечь в кровать?

В квартире было пусто. Остался только кристалл, несколько веточек бессмертника в глиняной вазе, церковная свеча, которая горела несколько часов, письмо и ключ. Значит, он уехал сразу после того, как она ушла в Нотр-Дам де Пари. Наверняка дверь его квартиры уже была приоткрыта, когда она возвращалась накануне домой, но она была настолько взволнована, что ничего не заметила.

Нужно прочитать это письмо. Увидеть его почерк и, возможно, понять, кто он, куда ушел. «В Папуасию», – с улыбкой подумала она. Взяла в руки ключ, лежавший рядом с кристаллом, и с удивлением обнаружила, что видела его прежде. Это же ключ от ее подвала… Как он оказался в его квартире?

Камилла открыла окно и уселась на пол напротив дерева, на которое старик любил смотреть, пока заваривался чай. Вдохнув утренний воздух, она наконец решилась достать листок бумаги из конверта, на котором было написано ее имя и имя Перлы.

Это было не письмо, а… остров. Он нарисовал Папуасию. В центре была изображена чаша с сияющим солнцем, а на ней та же надпись, что и на белом камне, который она теперь всегда носила с собой. Быть пустой чашей, которая получает свет, чтобы дарить его, – возможно, в этом и заключается смысл. Рядом с надписью он нарисовал огромную розу с разноцветными лепестками, которая напоминала розетку Нотр-Дам де Пари. Или мандалу. И всего несколько слов, в которых, вероятно, была выражена его человеческая сущность: «Свет не неволит». Еще один рисунок – старик в одиночку плывет на лодке к горе, которая имеет поразительное сходство с кристаллом. Значит, Папуас вернулся в родной край. Однажды он признался ей, что его старый учитель, горец, завещал ему свою хижину, расположенную напротив Монблана. Покидая Шамони, Мельхиор попросил своего племянника присматривать за этой хижиной, чтобы он мог вернуться туда, когда придет время возвращения к корням.

Мельхиор уехал, оставив Камилле ключи, чтобы она продолжила свой путь без него. Эта свеча – огонь, который будет передаваться от одного человека к другому. Ничто не умирает, все претерпевает преобразование.

Она закрыла окно, взяла кристалл и унесла его к себе домой. Затем вновь спустилась, чтобы забрать свечу, после чего, не оглядываясь, закрыла дверь. Она неотрывно глядела на огонь свечи, следя за тем, чтобы он не погас. Словно новая весталка, хранительница огня, поставила свечу рядом с прозрачным камнем напротив дивана. И некоторое время оставалась там в состоянии покоя, чтобы оказать почтение Мельхиору.

Затем взяла ключ и спустилась в подвал. Вообще-то ее подвал был пустым, поскольку Камилла ничего не собирала, не копила и не хранила, стараясь обходиться самым необходимым. Она вставила ключ в замочную скважину и принялась на ощупь искать выключатель, удивляясь тому, что здесь сильно пахнет цветами.

Наконец свет включился – и перед ее глазами предстало настоящее царство.

Стены были недавно выкрашены в белый цвет. На столе расставлены флаконы с эфирными маслами. Диван Мельхиора стоял на персидском ковре. Она обнаружила железный меч с гравировкой, картину с изображением Рождества Христова, хрустальную вазу, резную металлическую ложку, фигурку суфийского танцора и игрушку, которую ее дочь подарила старику. На стенах были развешаны рисунки Перлы – горы всевозможных цветов. Заварочный чайник, в котором Мельхиор с таким вниманием готовил чай, также ждал своего часа в углу.

Выходит, Перла хранила секрет, наверняка гордясь тем, что попадала вместе с ним в Зазеркалье всякий раз, когда переступала порог подвала. Значит, сердце маленькой девочки было достаточно велико, чтобы вместить в себя столько тайн? Чему он научил ее из того, что Камилла не знает и, возможно, никогда не узнает?

* * *

Камилла не торопясь шла к дому отца Перлы. Как уберечь девочку? Как найти правильные слова, чтобы сказать ей правду и в то же время не расстроить ее? Таких слов не существует. От горькой правды никуда не денешься. Она даст дорогу чему-то новому. Но сначала надо поплакать. Пережить время боли, а затем вновь расправить крылья.

Виктор предложил ей войти и выпить чая, вина или виски с ним и его новой возлюбленной. Камилла понимала его заботу, его потребность в том, чтобы они познакомились, чтобы она, Камилла, лучше узнала женщину, которой собиралась доверить свою дочь. Но она отказалась. Время было неподходящим.

Виктор не просто смотрел на нее – он всматривался в ее лицо, пытаясь выявить в нем первые признаки проснувшейся болезни. А Перла, как испуганная птичка, ждала момента, когда они с матерью уйдут. Малышка была взволнована, бледна, и Виктор признался, что она плохо спала.

Оказавшись на улице, Перла бросилась в объятия матери.

– Почему ты плачешь, дорогая?

– Я не знаю, – пролепетала девочка.

– Нет, знаешь.

Внезапно слезы прекратились. Она взглянула в глаза матери и принялась кричать:

– Папуас уехал, да?

Камилла смогла только кивнуть, и рыдания ее дочери возобновились с новой силой. Она прижала ее к себе и прошептала в утешение:

– Ты правильно делаешь, что плачешь. Поплачь, дорогая, поплачь.

Непослушная Перла в ярости вытерла слезы тыльной стороной руки. Она смотрела сурово, словно сердилась на себя за то, что все еще была маленькой девочкой, тогда как ей предстояло выполнить такую высокую миссию. Она только спросила:

– Что произошло?

Камилла рассказала ей об опустевшей квартире, кристалле, веточках бессмертника, свече и письме в рисунках. Перла слушала ее с угрюмым видом, как будто отказывалась слышать, но в то же время жаждала все знать. Когда мать упомянула о подвале, девочка расслабилась, но не произнесла ни слова.

Наконец, придя домой, они уселись в обнимку на диване, чтобы немного отвлечься от скорби. Камилла попросила Перлу поведать историю про подвал. Девочка вырвалась из материнских объятий, выпрямилась и с гордостью принялась рассказывать.

Однажды, когда она рисовала в гостиной Папуаса страну своей мечты, он предложил ей создать их собственную Папуасию. Это будет особое место в центре мира, их хижина, их секрет. Будучи в восторге от этой идеи, Перла посоветовала воспользоваться пустующим подвалом ее матери. Ей нужно было лишь раздобыть ключ от него.

– Но в подвале мамы нет окон!

– Мы их придумаем, – ответил Папуас.

Так они начали переносить вещи с помощью сына консьержа из многоквартирного дома напротив, который обожал Папуаса. Окнами стали горы, которые она нарисовала. Ей хотелось, чтобы, оказываясь в их стране, он возвращался на свою родину. Каждую среду они приносили в подвал новый предмет.

– Когда-нибудь они будут принадлежать тебе, – сказал он ей, – поэтому выбирай тщательно.

Когда на прошлой неделе они ходили в Папуасию со свечами, старик пел. Горные напевы, чужеземные гимны, нестареющие симфонии. Завороженная Перла почувствовала дрожь в теле. И начала танцевать.

Затем он сказал, что передал ей силу песен, которые она однажды вспомнит. Но пока она забудет их, чтобы попытаться быть такой же маленькой девочкой, как остальные.

– Мне страшно, – прошептала она.

Он обнял ее и вновь тихо запел, прижимая к себе, чтобы сердце и душа девочки сохранили отпечаток его дыхания.

Нулевая точка

Камилла записалась на прием к доктору Леграну в больницу Жоржа Помпиду, которому она позвонила по совету Мельхиора, чтобы получить дополнительное заключение. Иногда у нее случались спазмы, похожие на схватки. Но это была уже не постоянная боль, как прежде. Врач, который сообщил ей о рецидиве, приказал немедленно ехать в больницу, когда этот симптом вернется. Это будет начало конца. Таким образом, спазмы были похожи на удары в колокол, предварявшие погребальный звон.

Перла ночевала у отца, а Габриэль отправился со студентами, изучавшими историю Средневековья, на мост Сен-Мишель.

Камилла была одна в спальне. Она слушала ночную жизнь города: сирены машин скорой помощи и звуки вечеринки, доносившиеся издалека. Возможно, она даже слышала, как шуршат простыни на всех постелях, что расстилали перед сном, как зажигаются звезды, как хищники тихо ступают по саванне, как в последний раз кричит раненая антилопа, как в первый раз кричит новорожденный ребенок, как паук плетет паутину, как старый горец поет песни, льющиеся из глубины души. Она слышала жизнь и видела все ее искры.

Внезапно она почувствовала нестерпимую боль, разрывавшую ее внутренности. Это уже были не спазмы, возникавшие у нее в последнее время, но удар кулаком, от которого она согнулась пополам и невольно вскрикнула. Казалось, ее животом завладел осьминог. Она чувствовала его черные болезненные щупальца во всех жилках своего тела. Пришла смерть и захватила каждую его клетку.

Она легла, раскинула руки и вспомнила слова Мельхиора: «Позволь потоку пройти через тебя, не преграждай ему путь, демонам не нравится душевный покой. Он погружает их во мрак. Люби и предоставь события их естественному ходу». Поэтому она сделала медленный вдох, чтобы успокоить бурю, разыгравшуюся в теле, но у нее перехватило дыхание от еще более сильных волн боли.

Камилла скорчилась, приняв позу эмбриона. Нет, нельзя умирать так же, как родилась. Ей хотелось умереть с раскинутыми руками, но она уже не могла управлять своими движениями. В полумраке ее взгляд упал на фотографию сияющей от радости Перлы: стоя на утесе в Этрета, она тянула руки к солнцу.

Камилла разрыдалась.

Моя дочка, мой ангелочек, мой дикий птенчик, мой островной цветок, моя радуга, моя бесконечная любовь, моя милая душа, как бы мне хотелось подольше заботиться о тебе. Идти вместе с тобой к горизонту, который тебя манит. Дочка, любимая, прости меня за то, что я ухожу от тебя так рано, прости.

Она захлебнулась в рыданиях, перешедших в крик. Крик всех умирающих матерей, крик всех сирот, дикий крик всех одиноких сердец на земле. Крик несбывшихся надежд, искромсанных душ, разрушенных судеб. Первозданный крик всего человечества, зовущего на помощь.

Перед тем как впасть в забытье, ей привиделось, будто Папуас прикасается пальцем к ее лбу. И она представила вместо его пальца солнце. Этот приятный образ был ее последним воспоминанием, затем она потеряла сознание.

Ранним утром Камилла собрала сумку, понимая, что из больницы ее наверняка не отпустят. Она дремала в такси, которое проезжало по парижским набережным. Казалось, солнце тем утром ленилось. Она опустила стекло, чтобы сорвать поцелуй зари. Закричали чайки. Они неистово кружили над Сеной, объявляя всему городу, что пришла пора проснуться.

* * *

Доктор Легран сидел, склонившись над столом, и отрешенно помешивал ложечкой кофе. Перед приходом Камиллы он еще раз просмотрел ее медицинскую карту, которую вручил ему коллега. Результаты обследования были плохими, но женщина просила о дополнительном заключении. В практике каждого врача его отделения случались непонятные, необъяснимые, можно сказать, чудесные исцеления. Хотя эти истории были вполне реальными, проблема состояла в том, что каждый пациент надеялся, что с ним произойдет нечто подобное.

Огорченный собственной рассеянностью, доктор Легран вновь погрузился в изучение медицинской карты Камиллы, но тут секретарша сообщила ему о ее приходе. Проработав двадцать пять лет в онкологическом отделении, доктор Легран не смог привыкнуть к тому, как смотрят на врача пациенты, когда им сообщают, что они находятся в критическом состоянии. Несмотря на медицинские термины, в которые он облекал это известие, желая при этом сохранить хоть каплю надежды, страждущие мгновенно понимали, что их жизнь находится под угрозой. Он же, повидав на своем веку много больных, был способен сразу определить, поправятся они или нет. Он и сам не мог объяснить, как это получалось. Дело было в энергии, которую он тотчас улавливал. Дыхание жизни, которое у них оставалось, не зависело от серьезности заболевания.

Когда Камилла вошла в кабинет, доктор Легран увидел яркий солнечный свет. Будучи совершенно не готовым к подобному сиянию, он пролил недопитый кофе на стол. Все результаты анализов крови Камиллы оказались испорчены.

– Придется все начать сначала! – радостно сказала Камилла.

– Да уж, – ответил доктор в явном замешательстве.

Предчувствие его не обмануло. Она попросила еще раз сделать магнитно-резонансную томографию и анализы крови.

– Но четыре месяца назад вы были на осмотре у своего лечащего врача, – подчеркнул доктор Легран, настороженный этой просьбой.

Камилла вспомнила о Мельхиоре. Он очень хотел, чтобы она снова прошла обследование и получила дополнительное заключение. Поэтому не поддалась давлению. Помолчала, а затем, глядя доктору в глаза, спокойно произнесла:

– Я прошу вас об этом, как мать восьмилетней девочки.

Смутившись, доктор Легран поймал себя на том, что тоже хочет, чтобы на сей раз медицина ошиблась.

* * *

В промежутках между обследованиями Камилла, находившаяся в палате дневного стационара, молчала. Она выключила телефон после того, как получила длинное, полное любви сообщение от родителей, которые, находясь далеко от нее, на юго-западе Франции, ничего не знали, но несомненно чувствовали. Ей не хотелось малодушествовать, плакать, надеяться, молиться, проклинать.

Быть спокойной, просто спокойной и позволить вещам идти своим чередом.

В семь часов вечера доктор Легран наконец вошел в ее палату, хотя о его приходе объявили уже давно. Он был бледен, имел озабоченный вид. Его седые волосы были слегка всклокочены. Подойдя к ней, он сказал:

– Вы недавно побывали в Лурде?

– Чудотворные источники можно найти не только в Лурде.

– Не подскажете, где именно их искать?

Не дожидаясь ненужного ответа, он с серьезной торжественностью объявил, что полученные результаты отличаются от тех, что были у него на руках. Врачам пришлось провести множество проверок, чтобы подтвердить неожиданный диагноз. Он никогда не видел такой быстрой ремиссии. Либо его пациентка стала жертвой чудовищной врачебной ошибки, – и в этом случае он пообещал сделать все возможное, чтобы раскрыть эту тайну, – либо произошло чудо. Доктор склонялся скорее к первому предположению, поскольку людям свойственно ошибаться, а не переживать чудеса. Вздохнув, он обратил взор к окну, словно решение вот-вот свалится на него с неба. Он признался, что медицина не может все объяснить, хотя, возможно, и не нужно пытаться все объяснить. Он пока еще не может сделать окончательный вывод, так как не получил всех результатов анализов крови. Но цифровые изображения не вызывают сомнений. Большинство метастазов исчезло. Не следует радоваться раньше времени, всякое может случиться, и вот тому доказательство, сказал он, показывая на ее пухлую медицинскую карту. Но на данный момент ее жизни ничего не угрожает.

– Вы что-нибудь принимали, кроме выписанных вам лекарств? – снова спросил он.

– Принимала. Настойку из трав.

– Из каких трав?

– Не знаю.

– Принесите мне ее. Возможно, в этих травах содержится вещество, вызвавшее у вас ремиссию. Это единственное разумное объяснение.

Доктор Легран внезапно оживился и рассказал необычную историю, которая произошла в больнице, когда он еще был молодым интерном. У одного пациента-малийца был настолько запущенный рак печени, что его случай был безнадежным. Медицинский персонал настоятельно рекомендовал ему вернуться к семье в Мали, не осмеливаясь добавить: чтобы там умереть. По мнению врачей, мужчине оставалось жить не более трех месяцев. Спустя девять месяцев малиец возвратился в добром здравии и поблагодарил врачей за то, что они посоветовали ему съездить в его родную деревню. Он обратился к местному целителю, после чего его самочувствие действительно улучшилось. Ему сделали магнитно-резонансную томографию и обнаружили, что метастазы почти полностью исчезли. Изумленные врачи отправили делегацию в деревню пациента, чтобы найти этого целителя, будучи убежденными, что тот давал ему растение, которое содержало нужное вещество. Но целителя так и не нашли.

Не веря в чудеса, доктор Легран добавил, что величайшие открытия в медицине были сделаны случайно. Затем он принялся подробно рассказывать о циклоспорине – грибке, обнаруженном шведским ученым, который хотел использовать его в качестве антибиотика, но потерпел неудачу. Результаты были нулевыми. Зато стало понятно, что это вещество эффективно помогает избежать отторжения при трансплантации органов. Воодушевившись этими историями, доктор Легран настаивал:

– Мы непременно должны знать, какие травы вы употребляли. От этого зависит история медицины!

– Но у меня сейчас нет возможности связаться с человеком, который дал мне этот напиток.

– Тогда принесите бутылку! – прогромыхал он и так пристально посмотрел на нее, что она опустила глаза и машинально положила руки на живот.

Прощаясь, Камилла спросила его, почему она испытывала такие боли, если болезнь отступила.

– Страх смерти может убить человека, – прошептал он.

* * *

Утром Камилла собиралась умереть, а вечером – продолжать жить. Она должна была радоваться, но в ее мозге произошло короткое замыкание. Она села в такси и, вопреки обыкновению, не завела разговор с водителем.

Кто она без этой болезни?

Почему она?

Ответов не было – только благодарность, которая струилась из каждой поры ее кожи.

Такси ехало по набережным. Она смотрела свежим взглядом на Париж, мелькавший вдоль Сены. Все было новым, потому что все вокруг было чудом. Все живущее смогло выжить. Жизнь – это одновременно пощада и мужество.

Машина застряла перед пирамидой Лувра, безуспешно сделав большой крюк, чтобы объехать пробки. Но ей не было дела до этой задержки, она никуда не спешила, у нее впереди была целая жизнь. Она любовалась через стекло летающей чайкой, крылья которой были освещены лучами заходящего солнца. «Возвращайся к морю», – сказала она птице.

Что я собираюсь делать с подаренными мне годами?

«Ничего», – ответил ей внутренний голос.

Как это ничего? Я же исцелилась не просто так! Теперь у меня есть миссия, долг!

«Ничего, – повторил упрямый голос. – Ничего не делай, учись быть. Твое существование будет проистекать из этого источника».

* * *

Открыв дверь своей квартиры, Камилла с удивлением услышала крики. Она ринулась на кухню и обнаружила покрытых мукой Габриэля и Перлу, споривших друг с другом о ложке растопленного шоколада.

– Мы готовим шоколадный пирог, – произнес нараспев Габриэль; нараспев – потому что Мельхиор хотел, чтобы он пел.

– Мы готовим шоколадный пирог! – прокричала Перла.

– Шоколадный пирог? – переспросила Камилла.

Габриэль поднял голову и вопросительно посмотрел на нее. Он пытался прочитать по ее лицу заключение врача. Она предупредила его, что, возможно, останется в больнице, поэтому, вернувшись с моста Сен-Мишель, он отпустил няню и занялся Перлой. Чтобы унять беспокойство и нервозность, он решил впервые в жизни испечь шоколадный пирог. Он сам поразился своему желанию, но в состоянии волнения у него иногда появлялись странные идеи.

Камилла прошла в спальню, чтобы положить вещи. Габриэль тотчас последовал за ней, позволив Перле в одиночку поставить в духовку их творение.

Тихо, очень тихо он спросил ее:

– Ну что?

Он целый день оттачивал эти простые слова, чтобы не отягчить их тревогой, не обременить Камиллу своим страхом. Он знал, как сильно страдают больные люди от того, что им приходится нести на себе боль своих близких. Иногда они не осмеливаются сказать, что происходит в действительности, чтобы не испытать страданий, которые еще больше усилят их собственное страдание. Он сказал так тихо, что Камилла не расслышала, а он подумал, что она не решается ответить.

Наконец Камилла поняла, что на нее обрушилось перепуганное «ну что?». Она обернулась и, устремившись в его объятия, прошептала ему на ухо:

– Почти ничего не осталось, моя жизнь сейчас вне опасности.

– Тебя исцелила любовь! – воскликнул он.

– Или тайна.

– Какая разница! Это любовь!

– Ты не слишком ли сентиментален?

– Плевать! Тебя исцелила любовь!

Она поцеловала его за этот ответ. Она поцеловала его за аромат шоколада, который витал в квартире, за его губы, которые вечно говорят не те слова, которые она ожидает, за его растрепанные волосы, за его любовь к Средневековью, хотя эта эпоха не вызывала у нее ни малейшего интереса, она поцеловала его за его глаза, руки, плечи и плохо выглаженную рубашку.

Внезапно став серьезным, Габриэль на мгновение задумался, пристально разглядывая свою возлюбленную, которая сияла, несмотря на темные круги под глазами, хранившие следы последних недель. Он казался по-настоящему расстроенным, даже испуганным.

– Уж не собираешься ли ты стать ясновидящей?

– Сначала неплохо было бы обрести незамутненный взгляд.

Вспомнив о настоятельной просьбе врача, она принялась искать бутылочку, которую ей дал Мельхиор. Бутылочка исчезла. В ней оставалось совсем немного жидкости, и ее можно было бы исследовать. Странно, она всегда оставляла ее, как ночник, в одном и том же месте – на прикроватной тумбочке.

Она подошла к Перле, наблюдавшей, как в духовке поднимается пирог, и спросила, не брала ли та бутылочку Мельхиора.

– Да, я бросила ее в Сену!

– Что это на тебя нашло?

– Это был приказ Папуаса. Он сказал мне выбросить ее в Сену, когда она будет почти пустой, чтобы жизнь шла своим чередом.

Увидев растерянный взгляд матери, девочка продолжила:

– В этой бутылочке не было ничего важного, правда?

– Ничего, кроме чудодейственного растения, содержащего вещество, которое могло произвести революцию в медицине.

– И всего-то? Ну, тогда ничего страшного! – воскликнула Перла.

Затем она залилась искренним, солнечным смехом. Смехом, который сотрясает землю и перья ангелов. Смехом, который заливает радостью всю печаль мира. Золотым смехом, который пробуждает. Таким чистым смехом, что жизнь удивляется. А Камилла и Габриэль, захваченные этим хрустальным смехом, последовали ее примеру.

* * *

– Мама, почему мы заболеваем?

– Чтобы исцелиться.

– А если не получится?

– Поедем на море.

– А если не получится?

– Будем сажать цветы. Или капусту.

– А если не получится?

– Тогда просто люби и предоставь события их естественному ходу.

Content

Бланш де Ришмон
Улыбка зари

Грозовое солнце

Перышко

Исцеление

Непрерывное возрождение

Сосед

Чик-Чирик

Время цветов

И в придачу немного любви

Спящая красавица

Горец

Смелость

Когда земля уходит из-под ног

Тиканье

Бесконечные возможности

Отпечаток дыхания

Нулевая точка