Евгений Шалашов

Господин следователь. книга третья

Пролог

Я стоял навытяжку перед Его Превосходительством и мысленно восхищался оборотами речи Николая Викентьевича.

Прежде наш Председатель так со мной не разговаривал. Но я не в претензии — заслужил.

А тот говорил о чиновниках, кавалерах ордена святого Владимира, которые ведут себя неподобающе, словно гимназисты пятого класса. Мол — в шестом-то они уже понимают, что драка — это не метод. Помянул моего папеньку, чьи седины я снова позорю и то, что никогда Череповецкий Окружной суд не подвергался такой позору, как вчера, когда некий следователь — причем, следователь по особо важным делам, разгромил трактир и покалечил гуртовщиков.

Но, что интересно — во время речи Николай Викентьевич ни разу не оскорбил меня, не произнес ни одного слова, на которое я мог бы обидеться.

Господина Лентовского хватило минуты на три, если не на четыре. Закончив выволочку, он выдохнул и спросил:

— Ну как оно вам?

— Отлично, — с восхищением ответил я. — Обошлись без флотских загибов, но я проникся.

— Целый час репетировал, — похвалился Лентовский. — Даже конспектик написал, чтобы чего не забыть. В те времена, когда в прокурорах ходил, составлял для себя памятку — на чем внимание заострить, а что напротив, лучше затушевать. Знаю, что все равно с вас — как с гуся вода. Да, — спохватился Николай Викентьевич, — а что вы стоите? Садитесь, выговор закончен.

Усевшись, я вопросительно посмотрел на начальника.

— Надеюсь, вы не в обиде? — с беспокойством спросил наш генерал. — Сами понимаете, Иван Александрович, я обязан был отреагировать на неподобающее поведение своего подчиненного. Ну, не кляузу же на вас в Судебную палату писать? Неприлично, да и выговор вам могут объявить. А так, все тихо-мирно, почти по- семейному.

— Нет, что вы. Все правильно. Начальник должен быть строгим, но справедливым.

— Эх, Иван Александрович, как мне иной раз хочется взять ремень…

Николай Викентьевич развел руками, показывая, что и рад бы, да уже поздно. Но я на Лентовского не в обиде. Уважаю своего начальника, тем более, что он и по возрасту мне не в отцы, а в деды годится.

— Кстати, а кто меня опять вложил? Неужели полиция?

— Ну что у вас за слова? — вздохнул Лентовский. — Вложил… Я таких и слов-то не слышал. Полиция рассказала… Как же, от них дождешься. Исправник за вас грудью встанет, да и остальные тоже. И не вложил, как вы выразились, а сообщил начальству о неподобающем поведении титулярного советника.

Глава первая

Русская печка — что ты натворила!

Мороз и солнце…

Уши мерзнут.

Декабрь. Морозец, по моим ощущениям, около минус двенадцати или пятнадцати по Цельсию. Почему бы не прикрепить к фуражкам шерстяные наушники или вообще, не следует ли государю включить в комплект формы шапку-ушанку?

Сейчас забегу в управление полиции, узнаю у господина исправника — нет ли чего-то для меня?

Мог бы никуда не бегать, канцелярия исправника раз в неделю присылает в Окружной суд сведения о происшествиях и преступлениях за истекший период. Но одно дело сидеть и читать в собственном кабинете, совсем другое знакомиться со статистикой на месте. Есть возможность что-то уточнить. Да и повод прогуляться по Воскресенскому проспекту, потому что в Мариинской гимназии через семь минут начнется большая перемена, можно на минуточку заскочить, авось, Леночка спустится.

Только нужно успеть самому зайти первым внутрь, а иначе, увидев меня из окна, выскочит наружу в одном платье, а оно, по декабрьскому времени, плохая защита от холода.

Леночка спустится со второго этажа на первый, а лестница и все вокруг нас, будет мгновенно облеплено шушукающимся девчонками — от самых мелких до барышень на выданье.

Целоваться нам и в голову не придет, неприлично, да и гимназистки советы начнут давать. Минуты через три-четыре, раздвигая учениц, словно атомный ледокол льдины, к нам выплывет Виктория Львовна, солидная женщина лет сорока — Леночкина классная дама, которая, пряча улыбку, цепко ухватит меня под локоть и выставит за пределы здания, невзирая на то, что я важный чиновник и титулярный советник.

Здешние классные дамы особы строгие. Подозреваю, что Виктория Львовна меня караулит, но все-таки, умница, дает возможность жениху повидаться с невестой, постоять рядышком, подержаться за руки. Но минут за пять до начала урока она меня все-таки выставит и, для приличия, поворчит на служителя — мол, почему посторонних впускаете?

Служитель привычно разведет руками, показывая — мол, как не впустить? Но сам тоже улыбнется в усы. В общем, все всё прекрасно понимают, но ситуация обязывает и все при деле.

Перед тем, как пойти по делам, необходимо заскочить в приемную Председателя окружного суда, сообщить заведующему канцелярией Петру Ильичу, что судебный следователь (даже не стану добавлять, что по особо важным делам) пошел в управление полиции. Это на случай, если кто-то станет меня искать. Но по большому счету — если убийств никаких нет, то нафиг кому-то нужен следователь? А случится, так меня отыщут.

Доложил, спустился, перешел на другую сторону улицы, потом сообразил, что в Мариинской гимназии мне делать нечего, Там на днях случилось какое-то инфекционное заболевание — не то ветрянка, не то коклюш, не то девчонки из младших классов съели что-то несвежего. Окружной инспектор, не мудрствуя лукаво, объявил карантин, приказав закрыть гимназию до Рождества и всех девчонок отправили по домам. Преподаватели не слишком рады — жалованье за это время платить не станут, зато гимназистки довольны. Неважно, что придется наверстывать, главное, что сейчас выпал небольшой отдых. И я девчонок прекрасно понимаю.

К счастью, Леночку хворь не коснулась, мне бы радоваться, что появилось лишнее время для занятий латинским языком, но тетушка — редиска, решила, что племянницу следует отправить домой, в Белозерск. Дескать — нечего ей в Череповце делать, если занятий нет, маменька с папенькой по дочке соскучились, заодно и Рождество встретит в кругу семьи. А то, что жених станет страдать — так ничего страшного, земская почта работает исправно, пишите друг другу письма. Бумага и любовные объяснения вытерпит, и упражнения по латыни.

Эх, значит, прямо в Городскую управу.

Василий Яковлевич Абрютин, в старом мундире, зато с новыми погонами надворного советника, с орденом святого Станислава третьей степени, удачно дополнившим его боевые награды, встретил меня радушно, усадил и сказал:

— Кажется, убийств у нас нынче нет, если не считать того, что крестьянка заспала младенца. Урядник написал — баба с ума сходит, волосы на себе рвет. Сомневаюсь, что вы дело по данному факту будете открывать.

Правильно сомневается господин Абрютин. Дело я открывать не буду. В моем прошлом — то есть, в здешнем будущем, уголовное дело бы возбудили по факту причинения смерти по неосторожности. Формально — все правильно. Молодая мама, заснувшая вместе с младенцем, должна была предвидеть, что придавит носик и ротик малыша грудью или одеялом. А как быть, если мамка — сама еще девчонка, не спала ночь, а то и две-три, отключилась? Да что ей какое-то наказание, если она сама себя поедом ест? Теперь же, ребенка у нее не будет, зато останется судимость, словно пятно не на совести, а на сердце. Какой суд, если она сама себе суд устроила? Руки бы на себя не наложила с горя.

Даже если предположить, что в погоне за формальной справедливостью — ведь убийство по неосторожности было, я открою дело, допрошу всех и вся, установлю обстоятельства, передам прокурору, а тот доведет до суда, ни капельки не сомневаюсь, что присяжные признают женщину невиновной.

Нет уж, пусть я в чем-то и нарушу закон, но совесть останется спокойной.

Василий Яковлевич придвинул мне исписанный лист бумаги:

— Как чувствовал, что Иван Александрович придет, велел переписать. Извольте.

И что что тут у нас? У тут у нас, самое поганое — изнасилование. Из рапорта урядника 2 стана следует, что 'Крестьянин деревни Романда Дмитрий Бойцов, 19 лет, изнасиловал крестьянку оной же волости Дарью Мефодьеву, 18 лет. Родители Дарьи отвели девку в дом Дмитрия, передали с рук на руки его родителям. Сам Дмитрий обещал на девке жениться, но спустя две недели его родители привели бывшую девку обратно в родительский дом, сказав, что их сын жениться не станет. Мол — Дарья по хозяйству работать не желает, ничего не умеет.

Родители Дарьи Мефодьевой желают привлечь насильника к ответственности'.

М-да… Сомневаюсь, что даже в двадцать первом веке следователю удалось бы доказать по такой жалобе факт изнасилования. Примерно, как если бы жена накатала заявление на мужа — дескать, не хотела близости, тот настоял.

— Что скажете, Иван Александрович? — со смешком спросил Василий Яковлевич. — Станете дело открывать? Или, как вы любите говорить — нафиг?

— Конечно нафиг, — фыркнул я. — Дело-то открыть можно, только судебной перспективы не вижу. Замучаюсь доказывать, что изнасилование имело место. Еще ладно, если бы девка прибежала домой, растерзанная, в порванной одежде, а ее родители сразу к уряднику обратились. Так нет, она потом со своим насильником две недели жила. Как факт насилия доказать? Перешлите священнику, пусть разбирается. Парня пристыдит, на путь истинный направит, а еще лучше, если родители Дарьи дочери курсы по домоводству организуют, чтобы ее замуж взяли. Но унтеру из Романды накажите — пусть, на всякий случай, присматривает за Бойцевым. Кто знает, не захочет ли парень еще какую-нибудь девку снасильничать? Дескать — наказания не было, теперь все могу. Пусть предупредит — мол, если что, бумажку из-под сукна вытащим, припомним все, что от всемирного потопа случилось.

— Урядник там человек суровый, присмотрит. А заодно и за отцом Дарьи придется приглядывать, чтобы тот самосуд не учинил.

— Вот и славно, — одобрил я будущие действия урядника. Встал, отодвинул стул. — Не стану вас больше отвлекать. А копию рапорта, я на всякий случай прихвачу. Мало ли что.

— Иван Александрович, наслышан о вашем горе, — с сочувствием сказал Абрютин. Улыбнувшись, изрек. — Понимаю, что хозяйственные дела, штука сложная и мужчинам не всегда покоряются.

Ну вот, и он туда же.

Со позавчерашнего дня я живу один, уныло влача свое существование. В доме пусто. Нет ни одной живой души. Ни женщины, ни кота.

Наталья Никифоровна вдруг решила съездить к родственникам. Семь пятниц на неделе. Ведь говорила же — не поедет, спишется, пригласит на свадьбу, а тут, вон оно как. Есть, правда, у меня некое подозрение, что Наталья таким образом от грехов сбежала — типа, пока рядом со мной, удержаться не удастся, а если уехать, так можно и не грешить.

Впрочем, плотские утехи (прошу прощения за грубый оборот, но ничего другого не пришло в голову), это одно, это переживу, но осталась проблема, с которой не сумел справится самостоятельно. И проблемой стала русская печь.

Наталья Никифоровна женщина щепетильная до невозможности. Когда уезжала, пыталась вернуть мне часть платы за квартиру — дескать, раз во время ее отсутствия столоваться постоялец не будет, значит, и деньги она должна вернуть. Убедил, что этого делать не стоит. Все-таки, она и пирушку по случаю моего ордена устраивала, и в лавку иной раз для меня ходит, и всякие мелочные работы выполняет. Уговорил.

Еще Наталья переживала — как тут без нее проживу, как стану еду готовить, но я отмахнулся — дескать, сам с большими усами, управлюсь.

А вот убедить оставить при мне котенка не смог. Говорил, что без Тишки будет совсем тоскливо, дом заполнят мыши, сожрут все мои важные бумаги, а заодно картошку и хозяйские свечи. Да что там — нападут на меня ночью и ухи обгрызут. А ежели, останусь без ухов, так Леночка за меня замуж не пойдет. Куда малыша в дальнюю дорогу брать? Для кошек шок, если их из дома вытаскивают.

Нет, не сработало. Наталья заявила, что мышей приходит ловить соседская кошка, считает дом своей территорией, все дырочки знает. Леночка Бравлина — девочка очень достойная и своего жениха, из-за такой ерунды, как отсутствие ушей, не бросит. В крайнем случае, если откусят уши, можно отпустить волосы подлиннее — прикроют. Главное, чтобы мыши что другое не отгрызли. Нет, не то, что я вначале подумал — а мой язык.

А Тишка, если станет сидеть дома один-одинехонек с утра и до вечера, затоскует. И кормить я его вовремя не смогу — мало ли, что на службе стрясется? Дорога — совсем не страшно, возьмет для него корзинку, тряпками и соломой застелет. К новому дому котенку все равно скоро придется привыкать, пусть тренируется.

Что уж поделать, если Наталья не доверила Тишку? Остается смириться и вести домашнее хозяйство самому.

Пытаться готовить в огнедышащей русской печи, где впору выплавлять сталь или чугун, я даже не собирался. Припомнился мультик про Вовку в тридесятом царстве, который пек пироги. Подозреваю, что у меня вышло бы нечто похожее. Придется обходиться без хозяйской стряпни.

Я человек простой, без затей. С самоварами управляться научился — хоть с большим, хоть с «эгоистом», так что — позавтракаю чайком с бутербродами, могу даже с вечера вареных яиц приготовить — в том смысле, что заранее прикупить их в кухмистерской, потому что варить яйца в печке я тоже бы не рискнул. Говорят — имеется способ печь яйца в раскаленном песке, но за песком придется идти на речку, а где его потом раскалять?

С завтраком как-нибудь, а пообедать-поужинать могу хоть в трактире, хоть в ресторане.

Но кроме еды, русская печь должна согревать жилище. Все-таки, я не Фритьоф Нансен. Великий путешественник, если верить его биографам, обожал холод и не позволял топить в своем кабинете. Но я люблю, если в доме тепло и тренироваться к походу на Северный полюс не собираюсь. К тому же, как говорят бывалые люди, с которыми я совершенно согласен, к холоду привыкнуть невозможно.

Был абсолютно уверен, что с русской печкой как-нибудь да управлюсь. Не сложнее, чем с автомобилем или с компьютером. Видел, как Наталья укладывает дрова колодцем, открывает печную заслонку и поджигает.

Вчера утром, когда внутри дома температура приблизилась к той, что любил Нансен (почему в прошедшем времени говорю, если он еще жив?) решил протопить печь.

Все сделал как надо. Дрова заготовил с вечера, чтобы утром не мучиться, выдвинул заслонку, поджег. Но почему-то дым повалил не вверх, не в трубу, как ему и положено, а в кухню, а потом вылез на улицу.

В общем, позор джунглям. Оказывается, кроме заслонки, следовало открыть небольшую дверцу, что на кожухе (про кожух у пулемета слышал, про кожух у печки нет) и сдвинуть крышку, именуемую вьюшкой!

Конечно, нужно во всем искать положительные стороны. В данном случае я проверил взаимовыручку. Честь и хвала соседям, решившим, что в доме вдовы Селивановой случился пожар. Учуяли дым и сразу же прибежали на помощь. Что бы я без них делал?

Но отрицательного все-таки больше. Сегодня утром соседка — которая Мария Ивановна, пытавшаяся оттяпать аршин огорода Натальи, постучала в окно, разбудив меня в четыре утра, предлагая растопить печь. А в пять разбудил другой сосед — дескать, а почему дым из трубы не валит, не требуется ли помощь?

Вот так вот, блин. Пришлось вставать, растапливать печку, потом досыпать.

Череповец город маленький, слухи распространяются быстро. Сослуживцы с самого утра заглядывали в кабинет, предлагая свои услуги, готовы и сами научить, как растапливать печь или прислугу послать, чтобы организовать ликбез, на улице останавливают какие-то бабы — дескать, кухарка вам не нужна?

Кажется, повеселил я город Череповец.

Мне и так стыдно, что сел в лужу, а теперь еще и исправник подначивать принялся.

— Василий Яковлевич, хоть вы не подкалывайте! — едва не завыл я. — Я вас за своего друга считаю, а вы издеваетесь, как не знаю кто…

Абрютин, зараза такая, расхохотался в голос. Отхохотавшись, утер слезы и сказал:

— Я вас на ужин хотел позвать. Супруга, когда услышала о ваших мытарствах, смеяться не стала, расстроилась — дескать, если хозяйка уехала, Иван Александрович ходит голодным. Приказала — дескать, приглашай господина следователя хоть на обед, а хоть и на ужин. Так что — милости просим. Даже готовы взять вас на постой, пока ваша хозяйка не вернется. Место у нас есть, комната сына свободной стоит.

Сын Василия Яковлевича, как я знал, учится в Вологодской мужской гимназии, хотя, казалось бы, положено учиться в Новгороде. Но от Череповца до Новгорода триста верст с лишним, а до Вологды только сто. Поэтому, родители стараются посылать детей учится именно в Вологду. Так и дешевле выходит и навестить ребенка гораздо проще, нежели в губернском центре.

Предложение Абрютина меня растрогало. Становиться на постой я к нему, разумеется, не стану — проще переехать в гостиницу, чтобы не стеснять людей, но поужинать обязательно зайду.

— Не переживайте вы так, Иван Александрович, — принялся утешать меня исправник. — Может, это и хорошо, что так получилось?

— А чего тут хорошего-то? — пробурчал я. — Ладно бы, что-то страшное сделал, а тут глупость.

— Так это и хорошо, что глупость сделали, — усмехнулся Василий Яковлевич. — Иначе, вы у нас какой-то правильный получаетесь. Трудитесь, не покладая рук, службу несете исправно. Вон, сколько из-за вас шума и по отцеубийце, и по «Англетеру». Раскопал, дорылся до глубины. Молодец, конечно. Но человек вы еще молодой, вам бы положено хоть какие-то глупости совершать. А так, ни пьяным вас ни разу никто не видел, ни с девками непотребными не замечены. С невестой, как полагается, за ручку держитесь, улыбаетесь. Куда годится? Уважают вас в городе, не без этого, но смотрят настороженно. А так, вроде и ерунда, но хоть на человека стали похожи, а не на статую.

В кабинет к исправнику явился пристав Ухтомский. Поздоровавшись с нами, поручкавшись, смущенно сказал:

— Иван Александрович, если настроение и желание будет — к нам заходите. У нас с хозяйкой все попросту, щи да каша, но супруга пироги замечательные печет, мы гостю рады будем, а вы сыты. А парни мои, говорят — надо будет, жен пошлем, чтобы господину следователю печь протопить, да хоть и сварить что-нибудь.

Нет, застрелюсь. Приду домой, протоплю печь, выберу ухват подлиннее.

Глава вторая

Подлости по переписке

Правильно говорили, что девятнадцатый век — век писем. Эпистолярный. Впрочем, нечто подобное говорили и про восемнадцатый. Или ошибаюсь? Но я в восемнадцатом веке не жил.

Я привык к письмам, которые присылали мои родители, аккуратно на них отвечаю. Неожиданно, пришел к выводу, что бумажных письмах имеется своя прелесть. Да, они страдают многословием, в отличие от «писем», которые отправляются по электронной почте, зато в них вкладывается часть души человека и его настроения.

Но время от времени почта доставляет мне конверты, где адрес и адресат незнакомы, либо вообще отсутствует.

Чаще всего это просьбы. Каким образом людям становится известно, что в Череповце трудится судебным следователем сын вице-губернатора? Откуда они заполучают мой адрес? Понимаю — будь я великим князем, миллионером, известным писателем, вроде графа Толстого или Чехова (да, Антон Павлович еще незнаменит и небогат), но титулярный-то каким боком?

Ладно, если был сыном камергера Мосолова, нашего губернатора, у которого есть собственные заводы, где он пропадает четверть года, но у Чернавских немыслимых денег нет. Не бедствуем, разумеется, возможно, что и богаты, но не настолько, чтобы облагодетельствовать всех и каждого.

Вот, например, любопытное письмо.

'Приветствую вас уважаемый Иван Александрович.

К вам обращается студент-медик Московского Императорского университета Андрей Егорович Николаев, в настоящее время вынужденный оставить учебу из-за недостатка средств.

К сожалению, мой отец вышел в отставку, а его пенсия не позволяет оплачивать образование сына. Давать частные уроки, как это делают мои малоимущие коллеги или подрабатывать в полицейском участке, считаю неправильным и недостойным, потому что все жизненные силы и время студента-медика должны быть направлены на постижение новых знаний и укрепление старых.

Я обращаюсь к вам, потому что уверен — вы, как бывший студент Императорского университета, должны понимать, что образование не должно зависеть от кошелька. Наше отечество нуждается в образованных людях, вроде меня, особенно, если у них имеется четкая цель в жизни.

Моей конечной целью является не столько лечение больных, сколько изобретение лекарства, позволяющего лечить все болезни. Человек — единый организм и все жизненные органы его связаны между собой, поэтому единое — универсальное лекарство должно быть. И я это лекарство обязательно отыщу, лишь бы у меня имелся подходящий материал для опытов.

Диплом лекаря позволит мне работать над своим универсальным лекарством. Не сомневаюсь, что не пройдет и десяти лет, как это лекарство будет отыскано, а вы прославитесь как человек, оплативший обучение великого врача и фармацевта.

Вы занимаете в Череповецком уезде высокую должность, которая, как мне кажется, хорошо оплачивается. Уверен, что ваш отец — вице-губернатор присылает на ваше содержание определенную сумму. Вам не кажется, что это несправедливо?

Я считаю — и это правильно, что вы обязаны делиться своими доходами с теми, у кого нет средств.

Все расходы на обучение составят триста рублей в год, но с учетом того, что я проживаю вместе с отцом и матерью в Москве, тратить деньги мне придется только на учебу. Таким образом, вам придется прислать сто пятьдесят рублей.

К сожалению, деньги за обучение следует вносить сразу и рассрочку я принять не могу. Жду вашего первого перевода не позднее седьмого декабря сего года. Москва, Тверская улица 6, дом Крашенниковых, флигель'.

Памятуя свое студенческое прошлое, написал бы ему — иди-ка парень, вагоны поразгружай, снег с крыш скидывай. При желании шабашки всегда найдутся. Тем более, такие шикарные, как подработка в полицейском участке. Не знал, что такое есть. Или это в столицах?

Интересно, этот парень дурак или сумасшедший? Какие средства на обучение? Я сейчас не о его просьбе — требованию, а о планах. Таких «спасителей» метлой нужно гнать от университета, и уж тем более, не выдавать диплома врача. Чувствую, что свое «универсальное» лекарство начнет испытывать на пациентах. Сколько народа отравит?

Пожалуй, стоит отправить в Московский университет копию этого письма и поделиться своими соображениями. И опасениями тоже.

А вот тоже перл, достойный сохранения в архиве.

'Ваше благородие господин титулярный советник Чернавский Иван Александрович!

К вам обращаются представители волостного схода сел Покровское и Ильинка, а также окружающих их деревень.

22 октября с.г. мы созвали волостной сход в количестве 76 душ м. п., а также вдов, имеющих земельные наделы, в количестве 6 штук.

На нашем сходе мы решили построить ветряную мельницу, потому что прежняя мельница сломалась, возить зерно в другую волость очень дорого.

На строительство нам понадобится 6 тысяч рублей. Двести рублей мы уже собрали.

Мы обратились за помощью в уездное земство, но господин Волков заявил, что земство не финансирует мельницы. Земство готово дать денег на школу в разумных пределах. Но школа нам не нужна, потому что у нас уже есть церковно-приходская школа, а содержать еще одну накладно.

Нижайше вас просим попросить вашего достойного батюшку — Его Превосходительство вице-губернатора Чернавского о выделении из губернской казны необходимых средств. Губернская казна не оскудеет, зато наша волость получит мельницу.

В том случае, если казна не сможет дать нам средства без отдачи, то просим выдать нам беспроцентный кредит на двадцать лет.

Иван Александрович!

В случае, если ваш батюшка — Его Превосходительство положительно рассмотрит нашу просьбу и соблаговолит отдать приказ о выдаче нам безвозвратных средств, то мы готовы присовокупить к собранным деньгам еще сто. А если деньги, в виде беспроцентной ссуды — то только двести.

В чем подписуемся.

С поклоном жители волостей'

Забавно. Мужики готовы дать деньги, чтобы сынок замолвил словечко перед батюшкой. Как это называется? Предложение взятки? Нет, кажется, именуется «откат».

Причем, решают такой вопрос на сельском сходе, на людях, нисколько не сомневаясь, что поступают правильно. Привлечь, что ли их за попытку подкупа должностного лица?

Ладно, плевать.

'Уважаемый Иван Александрович! Мой милый и пока еще далекий друг.

Наверняка Вы будете очень удивлены, получив это письмо, потому что мы с Вами незнакомы.

Уверяю Вас — мне вовсе не хотелось тревожить Ваш покой, но сердцу, как говорят, не прикажешь. С тех пор, как я впервые увидела Вас, мое сердце бьется неровно, оно стучит грозит выскочить наружу! Доктора со своими пилюлями и каплями не помогут.

В последние ночи я не могу спать, потому что мне постоянно представляется ваше мужественное и благородное лицо.

Я уже неоднократно приходила к зданию Окружного суда, караулила Вас по дороге домой, чтобы хотя бы украдкой посмотреть на Вас.

Наверняка Вы не обращали внимания на меня. Не виню Вас за это. Я рада увидеть Вас мимолетно, украдкой.

Я неоднократно видела вас вместе с Еленой Б. Скажите, зачем Вам она? Елена Б. — всего лишь маленькая и глупая девочка. Она не пара такому удивительному человеку, как Вы.

Вам нужна взрослая, опытная женщина, которая сумеет стать Вам верным спутником жизни, та, что вырвет Вас из провинциального городка, где все покрыто скукой.

Мы с Вами рождены, чтобы жить в ином, более прекрасном месте. Там, где всегда светит солнце и где люди улыбаются.

Я ничего не прошу от Вас. Не хочу даже называть свое имя. Могу только сообщить, что мне 23 года, я замужем, но мне претит жить со своим мужем. Если вы согласитесь — я тотчас же брошу своего мужа. Я не стану требовать, чтобы Вы повлияли на моего супруга, чтобы тот дал согласие на расторжение брака. И не прошу, чтобы Вы женились на мне. Мне достаточно, чтобы мы с Вами сосуществовали в едином пространстве, как и положено людям, тонко чувствующих гармонию этого мира и которые тянутся друг к другу.

Если меня притягивает к вам, то неизбежно, что и Вас станет притягивать ко мне.

Думаю, что с Вашими связями Вы сумете получить от моего нелепого мужа отпускное свидетельство и паспорт, позволяющий мне жить отдельно от него.

У меня имеется независимый капитал, составляющий 5 тыс. руб. Если мы с Вами будем вместе, то сможем жить в Италии.

Ваша Н. К.'

И чего она хочет-то? Если просто сосуществовать в одном пространстве — это одно. Если поехать в Италию, совершенно другое. 5 тысяч рублей — это в год, или все про все? Если в год — шикарно, если всего, то хватит года на два, в Италии. Или на три.

Надо будет выяснить, что за дура скрывается под инициалами Н. К. Двадцать три года, замужем. В принципе, не так и сложно. К.? Карандышева? Как зовут даму, что уединялась в нумерах с прокурором, не знаю. Может быть и Наталья — очень распространенное имя, или Надежда. Какие еще имена есть на Н? Да, еще Нина. Больше не помню. Еще какая-нибудь Нинель. Нет, Нинель — это вряд ли[1].

К счастью, подобное послание всего одно, но и оно меня изрядно напугало. Допустим, если приедет студент-медик, или кто-то из обиженных крестьян заявится выяснять — почему их ходатайства оставлены без внимания, не страшно. С мужиками как-нибудь разберусь. Но что мне делать с экзальтированной особой? А еще, не дай бог, Леночку подстережет.

Все-таки, такие письма, что приходят мне — не страшно. Но есть другие, подлые и гадкие, способные испортить жизнь хорошему человеку.

Я уже был дома и щепал лучинки, чтобы раскочегарить самовар-эгоист, а на столе меня поджидал увесистый сверток с хлебом, колбасой и сыром — мой ужин.

Внезапно в дверь кто-то нетерпеливо застучал. Отправившись открывать дверь, обнаружил так Литтенбранта.

Жених хозяйки был обряжен в форменную шинель, голову украшал какой-то войлочный колпак с двумя козырьками. Кроме самого сельского джентльмена во дворе еще имелась и лошадь.

— Петр Генрихович? — удивился я. — Каким это ветром вас принесло? Наталья Никифоровна до сих пор у родственников.

— Я знаю, — кивнул Литтенбрант. — Но мне нужно срочно посоветоваться по очень важному делу, а кроме вас не с кем.

— Проходите, — посторонился я, пропуская аглицкого джентльмена в дом. — А лошадь как?

Надеюсь, ее-то в гости не нужно звать?

Литтенбрант прошел на кухню, привычно уселся на табурет между печкой и столом.

— Чай будете? — поинтересовался я, прикидывая — хватит ли нам кипятка? Пожалуй, придется «эгоист» еще раз ставить.

— Чай? — переспросил Петр Генрихович. — Чай буду. Но лучше бы водки.

— Вот здесь ничем не могу помочь, — вздохнул я. — Может, у Натальи Никифоровны где-то и есть, но где — не знаю, а искать не стану.

— Вон там, в буфете, внизу, — подсказал Литтенбрант.

В нижнем отделении буфета и на самом деле скрывалась початая бутылка водки. Надеюсь, хозяюшка не очень обидится, узнав, что взял без спроса? Но не для кого-то чужого, для жениха.

Вытащив бутылку, поставил ее перед Петром Генриховичем. Полез в буфет за рюмкой, но сельский следователь, не дожидаясь приличной посуды, набулькал себе половину чайной чашки и выдул ее одним мхом.

— Что у вас стряслось? — поинтересовался я. — Мужики все бревна разворовали или учитель отказался выходить на работу?

— Все гораздо хуже, — сообщил Петр Генрихович, наливая себе еще полчашки. Но на сей раз не выдул, а оставил стоять.

— И в чем проблема?

— Прочтите.

Литтенбрант вытащил из внутреннего кармана помятый конверт и пододвинул его мне.

Письмо без подписи. Анонимка, блин. И что там пишет анонимус?

'Многоуважаемый Петр Генрихович!

Спешу поздравить Вас с предстоящей свадьбой, но считаю своим долгом сообщить Вам, что спелый плод, который вы собираетесь вкушать, надкушенный покойным супругом Василием Кондратьевичем, еще и червив.

На заре своей семейной жизни Наталья Никифоровна Селиванова — в девичестве Подшивалова, имела предосудительные отношения с поручиком пехотного полка, от которого даже пришла в тягость.

С искренним уважением — ваш доброжелатель'.

Интересно, какая сволочь это писала? А ведь когда случились «предосудительные отношения»? Кажется, лет семнадцать назад. Странно, на что-то хорошее у людей память короткая, а вот такое все помнят. Кто бы это мог быть? Не думаю, что в Устюжне и уезде осталось много народа, кто знал об измене молоденькой женщины. Да еще и о ее беременности. Только кто-то из очень близких. Родственники? Сестры? Нет, вряд ли. Наверное, кто-нибудь из так называемых «друзей», кто в курсе дел семьи Подшиваловых.

Почерк, мужской, обратного адреса на конверте нет, но штемпель Устюжны.

Оставив письмо, принялся резать хлеб, колбасу и сыр, приготовляя бутерброды, собираясь с мыслями. Никак не подумал бы, что мужчину в сорок пять лет начнут волновать такие мелочи, как измена его избранницы бывшему мужу, совершенная много лет назад. Впрочем, осуждать не стану. Не знаю, как сам бы себя повел. Одно лишь скажу — советоваться бы не с кем не побежал. Сказать сельскому следователю, что если полюбил женщину, то принимаешь ее всю, без оглядок на прошлое? Он это и так знает, не хуже меня. И что верить анонимным письмам — глупость? Тоже знает, следователь, как-никак. Нет, нужно придумать что-то другое.

— И что скажете? — с нетерпением спросил Литтенбрант.

— Ничего, — отозвался я. — Видите, готовлю нам ужин, а еще делаю героическое усилие.

— Какое усилие? — не понял Петри Генрихович.

— Героическое, — повторил я и уточнил. — Делаю над собой героическое усилие, чтобы не сорваться и не дать вам по морде. Останавливает, что вы в два раза старше меня и находитесь сейчас в растрепанных чувствах. Но ей богу — ужасно хочется.

Литтенбрант не обиделся, только удивленно спросил:

— А за что — по морде?

— Во-первых, за то, что вы верите всякому вздору. Во-вторых, что притащили письмо, порочащее вашу невесту, почти незнакомому человеку. Вы делаете достоянием чужих ушей личную жизнь своей будущей жены. Даже не знаю — что хуже.

— Иван Александрович, у меня нет здесь ни родственников, ни близких друзей. Так получилось, что именно вы познакомили меня с Натальей Никифоровной, вы одолжили денег на свадьбу.

— То есть — несу ответственность и за невесту, и за тех негодяев, которые решили опорочить ее честь? — усмехнулся я.

— Нет, что вы, — смутился Петр Генрихович. — Вы произвели на меня впечатление человека, с которым можно поделиться наболевшим. Нелепо требовать от женщины, побывавшей замужем, чтобы она сохраняла девственность. Но это письмо? Этот адюльтер?

— Будете есть? — спросил я, кивая на тарелку с бутербродами. Мне самому почему-то есть расхотелось.

Литтенбрант выпил очередную порцию водки, взял бутерброд с сыром и принялся жевать. Глядя на него, я уцепил бутерброд с колбасой.

Откусив кусок, прожевав, задумчиво изрек:

— Любопытно — кому так сильно досадила Наталья Никифоровна, чтобы этот субъект отправлял анонимные письма? Наверняка какой-то отвергнутый жених.

— Письма? — вытаращился на меня Петр Генрихович.

— Ага, — подтвердил я, потянувшись за заварочным чайником. — Чай будете пить или ограничитесь водкой?

— Да подождите вы с чаем! — рыкнул сельский следователь. — Вы мне про письма скажите. Что за письма? Кто их получал?

— Я уточнить хочу — если будете чай, то я еще самоварчик поставлю, на двоих здесь не хватит, — ответил я, проверяя — Литтенбрант уже «закипел» или еще нет? Не закипел, но близко. — Я тоже получил парочку анонимных писем. И тоже почему-то из Устюжны. Почерк очень похож на почерк в вашем письме. Жаль, что свои я сжег, могли бы сличить.

— Вас поставили в известность, что Наталья Никифоровна имела роман с поручиком? — вытаращился на меня сельский следователь.

— Нет, что вы. Мне эти сведения до одного места. Наталья Никифоровна замечательная женщина, но ее личная жизнь волнует меня меньше всего. В первом письме сообщили, что я напрасно встал на квартиру к этой хозяйке, потому что она отравила своего мужа — коллежского асессора Селиванова. А во втором — что она скверная хозяйка и ее постояльцы постоянно страдали поносом.

— И что вы?

— А что я? — пожал я плечами. — Навел справки — отчего умер покойный коллежский асессор, узнал, что от грудной жабы. А про поносы даже и выяснять не стал. Может, у кого-то из мальчишек и был понос, но мало ли, что подростки могли сожрать?

— Так вы считаете, что анонимное письмо — это ложь?

Вообще-то, мне известно, что это не ложь, а чистая правда.

— Я вообще ничего не считаю, — пожал я плечами. — Думаю — не пришлют ли вам очередное письмо, где распишут, что у вашей избранницы был роман со своим постояльцем, то есть — со мной?

Петр Генрихович озадаченно посмотрел на меня, потом расхохотался.

— Ну, Иван Александрович, вы и шутник. Вот это было бы чересчур. В такое бы я не поверил!

— И правильно бы сделали, — с совершенно серьезным видом сказал я. — Если бы у меня был роман с Натальей Никифоровной, разве бы я позволил ей стать вашей невестой? Я бы уже повел ее в Воскресенский собор, а еще лучше — отвез бы в Новгород, в храм святой Софии.

— Зачем ее везти в Новгород? — захлопал глазами Литтенбрант.

— Как зачем? Чтобы обвенчаться. Такую женщину, как Наталья Никифоровна, нужно сразу же вести под венец, чтобы кто-то другой не увел. А знаете что, Петр Генрихович… — сделал я паузу.

— Что?

— Вы правы, вам следует отказаться от свадьбы. В этом случае я сам смогу сделать предложение Наталье Никифоровне и жениться на ней. Да, точно, — хмыкнул я.

— Так у вас уже есть невеста, — окончательно растерялся Литтенбрант. — А возраст? А ваше положение? А будущие дети?

— Официального обручения не было, Леночка все поймет. Возраст — ерунда, он не помеха для счастья. Дети? Возьмем на воспитание двух девочек и одного мальчика. Правда, мои родители… — поморщился я. — Но они не станут противиться.

— Нет, подождите-ка, господин Чернавский… — начал Литтенбрант.

— А чего ждать? Я не собирался уводить вашу избранницу. Но вы же решили отказаться от невесты?

— С чего это вы взяли? — возмутился сельский следователь. — Отказываться от любимой женщины из-за какого-то гнусного письма? Да я уже распоряжения к свадьбе сделал.

— Тогда нечего огород городить, — сказал я, подводя итоги. — Женитесь, живите долго и счастливо. А сейчас допивайте водку, закусывайте. Если хотите, пристрою вас у себя. Сдвинем стулья, попонку найду. Вон, у меня дорожки шикарные есть, с рисунком. Только, надо что-то с вашей лошадью сделать. Расседлать ее, что ли. Кажется, в сарае сено есть. Надо бы еще напоить?

— Пожалуй, лучше домой поеду, — решил Литтенбрант. — Дорога хорошая, луна светит, двадцать верст — пустяки. Лошадь кормленая, поить ее тоже пока не нужно.

Провожая к выходу жениха своей любовницы, попросил:

— Петр Генрихович, не говорите Наталье Никифоровне об этом письме. Она женщина добрая, очень любит своих родных, соседей. Не стоит ее расстраивать из-за какой-то сволочи.

[1] Это да. Имя Нинель образовано от слова Ленин.

Глава третья

Этой ярмарки краски!

В нашем городе проходит ярмарка, на которую съехались со всей Новгородской губернии, а еще и с прилегающих регионов. Народ говорит — мол, она покруче, нежели та, что проходила осенью в Луковце и даже больше, чем в Белозерске или в Устюжне. Верю, что круче и больше. Едва ли не весь Череповец превращен в «торговый центр». Торговая площадь[1], образованная при пересечении Воскресенского проспекта и улицы Крестовской, рядом с которой Окружной суд, а напротив — Мариинская женская гимназия, превратилась в скотный двор. Справа что-то мычит, слева блеет и хрюкает, а прямо — ржет и бьет копытом.

Площадь завалена отходами жизнедеятельности животных на сажень, а то и больше, но наши мещане — народ чрезвычайно чистоплотный и трудолюбивый, а главное практичный и имеющий собственные огороды, подчищают все каждый вечер, к вящей радости дворников и судейских чиновников.

Но главное торжище дальше, минутах в десяти пешего хода.

Вся Соборная площадь — пространство между Соборной горкой, на которой два храма, берегом реки Шексны, с усадьбой Лентовских и жилыми кварталами, занята клетками, павильонами, ларьками и прилавками, телегами с товаром. Или просто торговцами, бросившими под ноги рогожу, на которой лежат готовые к продаже изделия народных промыслов — свистульки, рожки, какие-то игрушки.

Штабели мешков с зерном и с мукой. Баррикады, выстроенные из новеньких телег, их оглобли уставились в небо, словно жерла зениток, а тележные колеса, сложенные друг на друга, образуют столбы. Не Александровские, пониже, но впечатляет.

Местный Вакула кует что-то железное — искры во все стороны летят, а поодаль, стоят сани, заполненные катаными «черевичками» — серыми и черными. По зимнему времени Оксана такие предпочтет царским, пусть золотым, но на тоненькой подошве. Я бы себе купил, но мне родители уже прислали. В самом Череповце в валенках вряд ли стану ходить, но для дороги, для леса (правда, что мне там зимой делать?), лучшей обуви не придумаешь. Может, приобрести Леночке в подарок? Жаль, размера не знаю. Да и станет ли моя кареглазая гимназистка носить валенки? А ей, кстати, они бы прекрасно пошли, только не к пальто, а к шубке. Надо потом молодой жене шубку купить. А там и валенки.

И чего я сюда вообще приперся? Разумеется, попялиться, еще надеялся, что на ярмарку привезут книги. Что поделать, если люблю читать? И в своем мире очень любил, и теперь эта привычка никуда не делась. Плевать, что с ятями и ерами, к дореформенной орфографии привык. Единственное, к чему сложно привыкнуть — к языку нынешних авторов. Моя бы воля, убрал бы длинноты, повторы, тяжеловесные обороты и книги бы сразу стали динамичнее и живее. Но мои современники (здешние) читают и восхищаются. Теперь уже и я читаю, куда деваться? Но с книгами, как и в той жизни, плохо. Все, что отыскал в доме Натальи уже прочитал, до городской библиотеки пока руки, то есть, ноги не дошли.

Нашел на ярмарке единственный киоск, торговавший печатной продукцией. Из книг — жития святых, но их пока подожду читать. Надо бы про святого Ивана прочесть, в честь которого назван, но в честь кого именно?

Смотрел церковный календарь, но там этих Иванов — ох, как много. Надо было у родителей спросить — какого числа родился, и когда праздновать именины? Не додумался, а в паспорте и формуляре указано лишь — сколько мне полных лет. Было двадцать, может, уже и двадцать один? Впрочем, родители наверняка помнят, поздравят. Сам-то я свинтус, матушку 23 июля не поздравил с именинами. Наверняка обиделась, но простила, списав на мою занятость. А когда именины у Александров? Поменьше, чем у Иванов, но тоже изрядно.

Отвлекся. Значит, что здесь еще? А еще — эти, как их там? Простые и примитивные картинки с подписями. Лубки называются.

Не удержался, полистал. Генерала Скобелева с саблей и кавалерист-девицу Дурову я уже видел в крестьянских избах. Еще имеется генерал Гурко[2] и Кутузов.

Кроме патриотических наличествуют картинки на библейские темы. Вон, грехопадение Адама и Евы. Оба голенькие, только самое интересное прикрыто листочками; Ной ковчег строит; жена Лота в столб превратилась. А тут? Голова Иоанна Крестителя? Нет, это Юдифь с головой Олоферна. Юдифь, сколько помню, какая-то иудейская героиня, напоившая вражеского полководца и, воспользовавшись его отключкой, отрубила бедолаге голову. Была бы возможность все это добро забрать, да с собой увезти, в будущее, скупил бы все. А так, на кой-оно мне?

Отложив цветные картинки в сторону, спросил у приказчика:

— Серьезных книг нет?

Тот только ухмыльнулся.

— А кто серьезные книги на ярмарках покупает?

Тоже верно. На ярмарках продают жизненно необходимые вещи, а не книги. А из печатной продукции то, что купит крестьянин. Вон, дядька подошел, ухватил Скобелева, на Адама с Евой глаза топорщат, сплюнул, зато взял рисунок, на котором Каин убивает Авеля (или наоборот?).

Пойду-ка отсюда, чтобы не расстраиваться. Уже понял, что книги следует выписывать из Москвы и Санкт-Петербурга. А заодно осваивать ремесло переплетчика.

Может, хоть подарок на свадьбу Натальи Никифоровны и Петра Ефимовича отыщу? Или для Леночки что-то? Украшение, какое-нибудь забавную мелочь?

С этой телеги продают забавные головные уборы из войлока — шляпы для рыбаков, с прилегающими к спине полями, именуемые зюйдвесками, охотничьи колпаки с двумя козырьками. Я такой на Литтенбранте видел. Наверное, незаменима в лесу — вода за шиворот не льет и клещи не забираются. Нечто похожее в сериале «Шерлок» носил Холмс. Тамошняя охотничья кепка красивее, но наши надежнее. Жаль, будущий тесть не охотник, купил бы Георгию Николаевичу колпак с двумя козырьками.

Пройдешься по площади, получишь впечатление, а заодно обогатишь знания по экономической географии Череповецкого уезда. Там, где войлок — это как раз и есть специализация Нелазской волости, куда стану выдавать замуж Наталью. Волость, кстати, еще и лодки изготовляет, и колесные экипажи. Образцы стоят — пара лодок, два экипажа, типа кареты. Горы пустых кадок и бочонков — Андогская волость, сани — Прягаевская и Любецкая. Керамические изделия — горшки и свистульки, это Ёрга, где когда-то была спрятана библиотека Ивана Грозного[3].

Но больше, всего, разумеется, железоскобяных изделий — скобы, шпильки, а главное — гвозди всевозможных размеров — от тех, которыми пользовался Левша, до таких, что понадобились бы Святогору.

Как-никак, болотная руда, залегавшая в «железном поле», долгие годы была едва ли не единственным источником железного сырья России. И хотя теперь деревенские кузнецы перешли на уральское, привозное железо, традиции соблюдается. В Коротовской волости лавочники даже оплату за товары принимают в гвоздях.

Утром поинтересовался у исправника, в канцелярию которого стекались сведения о купцах, слегка удивился. Я-то думал, что за товарами приезжают только наши, ну, пусть еще вологодские и питерские купцы, а сюда понаехали и тверские, и нижегородские. Есть пара торговых представителей из Риги, два купца из Ростова и один из Киева. Рига, допустим, войлочные шляпы возьмет для своих рыбаков, а будущим украинцам-то что тут делать? Скот перегонять далеко, железо везти по зимней поре — накладно, глиняные горшки и свистульки? Это даже и не смешно, в Киевской губернии своих гончаров хватает. Оказывается, они скупают «черепанки» — маленькие гармошки, что производят наши мещане и крестьяне из Уломы[4].

Пожалуй, пора отсюда делать ноги. На товары, произведенные в уезде, посмотрел, представление получил, ничего дельного для себя не нашел. И те часики, которые классик назвал более верными, нежели брегеты, подсказывают, что пора обедать.

Куда податься бедному чиновнику? Пойти домой, доесть оставшуюся колбасу? Лучше ее оставить на завтрак. Ужинать нынче пойду к исправнику, но насчет обеда я ни с ним, ни с приставом не договорился.

Что ж, просто пойду, зайду куда-нибудь. Как раз, если пойти по Покровской, уткнусь в трактирчик. Сам я в нем не был, но народ говорит — неплохо. По крайней мере, до сих пор никто не отравился.

Двор перед трактиром заполнен санями, лошади у коновязей хрупают сено. А что я хотел? День ярмарочный, все и везде забито.

— Иван Александрович! — услышал я девичий голос.

Батюшки, а тут знакомая барышня из деревни Борок. Вся из себя нарядная — в новеньком полушубке, в красном платочке и в сапогах. Замерзла. Надо было валенки обувать.

— Анна Игнатьевна, мое почтение, — поприветствовал я крестьяночку.

— Ох, Иван Александрович, чего сразу Анна, да еще и Игнатьевна? Не хотите звать Нюшкой, зовите Анькой.

— Как вам угодно. Только не Анькой, а Аней. И что вы здесь топчетесь? Неужели отец горькую пьет, а дочка ждет?

— Отец у меня на складе, горькую он не пьет, — строго сказала девчонка.

— Прошу прощения, — хмыкнул я, решив, что отправлюсь в ресторан, хотя до него идти еще минут двадцать.

Кивнув, сделал шаг, но девчонка жалобно попросила:

— Иван Александрович, а вы меня внутрь не проведете? Мы сюда с батькой частенько приходим, а одну меня трактирщик не пропускает, говорит — мелких не обслуживаем, пусть взрослые поедят. А я есть хочу. Деньги у меня есть, не попрошайка какая.

Надо было сказать — шла бы домой, недалеко, там и поешь, но стало жалко девчонку. Голодная, еще и замерзла. Я вздохнул и провел девочку внутрь.

Хозяин, колдовавший за стойкой и половые воззрились на девчонку, перевели взгляды на меня, но ничего не сказали. Не то фуражка с мундиром сработали, не то мою харю уже в лицо знают.

Напрасно переживал. Народа в трактире не так и много — человек десять. Столы свободные есть. Может, кто-то просто оставил телегу с лошадью во дворе, а сам ушел по делам?

Сидят спокойные, уравновешенные люди, едят себе что-то, попивают чаек, только парочка булькает по рюмкам водочку из графинчика. Но в целом — спокойная атмосфера, куда можно прийти с ребенком.

Думал, усажу Нюшку за стол, прослежу, чтобы заказ у девчонки приняли, а сам пойду. Но тут мои ноздри уловили… божественный запах кофе. В кафетериях моего мира густые кофейные запахи создаются с помощью ароматизаторов, а тут, настоящий! Значит, и сам напиток должен быть неплохим.

Отчего-то в иных и прочих заведениях общепита Череповца не встречал своего любимого напитка. Верно, спросом не пользовался. Думаю, в дворянских домах кофе и пьют, но не уверен, врать не стану.

— У вас кофе варят? — на всякий случай спросил я у полового, вытянувшегося столбом.

— Варят-с, — кивнул тот. — Кофий по-турецки. Хозяин его очень любит-с.

Все, остаюсь. Плюхнувшись на скамейку, сказал:

— Анна, говори, что заказывать станешь.

Понимаю, что деньги у нее есть, но, если пришел в ресторан с дамой, хоть и маленькой, платить за двоих придется.

— Мне супчик с потрошками и кашу гречневую с мясом, — быстренько сказала девчонка. — Еще чайник чаю с сахаром.

— А мне щи, и тоже — гречку с мясом. И кофе, две чашки. Одну прямо сейчас, вторую после обеда.

Половой кивнул и быстро убежал выполнять заказ.

— Зря Иван Александрович, вы супчик не заказали, — укорила меня Нюшка. — Вкусный он здесь. Щи-то в любом трактире похлебать сможете, а с потрошками только здесь подают. С мороза очень пользительно.

Верю, что вкусный супчик и пользительный, но есть потроха, да еще в трактире? Бр-р.

— Иван Александрович, а суд всех наших мужиков домой отпустил. Присяжные вердикту вынесли — невиновны.

Можно подумать, что я не знаю? А кто бы сомневался, что решение суда будет иным? Господа присяжные тоже конокрадов не любят.

На удивление, чашечка кофе и стакан воды (да!) оказались передо мной через минуту, не дольше.

Кофе! Вкус! М-мм.

Не знаю — не то давно кофе не пил, не то он и на самом деле здесь вкусный? Пожалуй, даже моя любимая кофейня в Калашном переулке такой не сварит[5]. Конечно не сварит, потому что там кофемашина трудится.

Анна Игнатьева, с интересом посматривающая, как я смакую каждый глоток, не выдержала:

— Вы мне на блюдечко немножечко не нальете? Две — три капелиночки.

Вроде и жалко, самому мало, но для ребенка придется пожертвовать.

— Бее…— заблеяла Нюшка, попробовав на язык кофе. Не спрашивая разрешения, схватила мой стакан с водой и принялась запивать.

— Слушай, ты ведь толком и не попробовала? — удивился я.

— Попробовала, — категорично заявила девчонка. — Водку пробовала — и то вкуснее.

На вкус и цвет, как говорится…

Тем временем нам стали приносить заказы. Щи оказались не такими вкусными, как варит Наталья — со стряпней моей хозяйки мало что может сравниться, но шеф-повар московского ресторана такими бы щами гордился.

Мы сидели и чинно наворачивали первое, потом съели второй. И гречка с мясом оказались на высоте. Почему я раньше смотрел на трактиры свысока? Может — высокомерие плебея, вылезшего в дворяне, а может, просто память о придорожных трактирах, в которых пришлось обедать во время пути из Новгорода?

Когда Нюшке притащили чай с колотым сахаром, а мне еще одну чашку кофе, я спросил:

— У тебя в Череповце дела? Или опять присматриваешься к ценам на ярмарке?

Анна Игнатьевна, словно солидная купчиха, налила себе в блюдце, отпила, потом поставила, захрустела сахаром (не жалко зубов?), еще раз отпила и степенно ответила:

— Сейчас купцы цены выше небес задрали, зачем смотреть? В первый день только дурак покупать станет. Я в Богородское ходила, корову смотрела. Корова хорошая, но в цене не сошлись. Заломили двадцать рублей.

— Разве у батьки коровы нет? — спросил я, потом вспомнил, что у них имелась только коза.

— Не нужна была корова. Батька молоко не пьет, я тоже. А того, что Катька надаивает на кашу да тюрю хватает. Сметанка там, маслице — соседи помогут. А навоза нам много не надо, хлеб не сеем, на огород только. И тоже — соседи помогают.

Ишь, соседи ей помогают. За так просто?

Нюшка пила чай не торопясь.

— Батька жениться решил, — сообщила девчонка. — Вдову берет из соседней деревни. Тетка Галя зовут. Вроде и ничего тетка. В доме у нее чистота, стряпать умеет. Если сильно командовать не захочет, то ничего, подружимся.

— Аня, не ты ли батьке жену присматривала? — поинтересовался я. Побоялся спросить — что с теткой будет, если командовать примется?

— Ну, скажете тоже. Батька у меня человек взрослый, самостоятельный, жену сам выбрал, — сказала девчонка.

— А чего он жениться решил?

— Как чего? Все-таки, человек он не старый, сколько можно дома не ночевать? Думает, если скажет — работы много, я поверю? Нет уж, пусть дома, мне так спокойнее. Нашел он одну, в городе. Ладно, что ни кола, ни двора, у чужих людей живет, так еще и неряха! А тут наша, да со своим домом. Правда, дом ее придется продавать — зачем нам два дома? Задорого никто не возьмет, больше тридцати рублей не выручишь. Думаю, разобрать и в город перевести, подороже выйдет — рублей сорок. Правда, пятерку за разборку и перевоз придется отдать, но все равно — выгода.

Охренеть! Все уже расписала и распланировала.

— Мужа у тети Гали зимой деревом придавило, тот сразу помер. Свой сынок есть, шести лет, но наверняка еще и маленького батьке родит. А маленькому и молочко надо, и кашка. Как без коровы? У тетки Гали свою корову свели за долги, придется потратиться.

— Я слышал, что дешевле телку взять, потом вырастить, — сказал я, проявляя осведомленность.

— Так-то оно так, — не стала спорить девчонка. — Но с телкой-то можно впросак попасть. Куплю телушку, выращу, под бычка подведу. Но сколько ее прежде кормить придется, пока до случки не дорастет? Полгода, худым концом, а то и год. Потом жди, пока не отелится. А если телка бычка к себе не подпустит или яловая?

— Яловая — это какая? — не понял я.

— Ну та, что отелиться не может, — пояснила девчонка. — Как бабы, которые не беременеют. Получится, что деньги тю-тю, маленький без молочка? Надо молодую корову брать, уже телившуюся. Так что, лучше мы с батькой такую скотину купим, что с приплодом будет, да с молоком. Дороже, но надежнее.

— А коров, что на ярмарку привели, не смотрела?

— Этих я и смотреть не стану, — фыркнула Нюшка. — Тут либо старые, либо нетели, только на убой годятся. Вот, цены спадут, трактиры коров да овец станут брать, еще рестораны, гостиницы. Да и горожане, кто побогаче. Но их, как купят, сразу забьют. Мясо на холоде долго лежит.

Истинно, век живи, век учись.

Подозвав полового, рассчитался и за себя, и за Нюшку. Девчонка, хотя и звенела медью в кулачке, но сопротивляться не стала. И правильно, ей еще корову для будущего малыша покупать. А я решил, что впишу расходы как гонорар за консультацию.

— Успехов тебе, — пожелал я девчонке, сам подошел к хозяину. — Кофе у вас отменный варят. Теперь знаю, куда приходить.

— Спасибо, ваше благородие, — прижав руку к груди, ответил трактирщик. — Но вы удачно зашли. Пришли бы попозже, все бы уже выпито было. Я ведь себе кофий готовил. Кроме меня, да Фрола Егорушкина, его никто и не пьет.

— Егорушкин, который фельдфебель? — удивился я.

— Ну да, он самый. Фрол, как с войны пришел, к брату не пошел жить, у меня квартиру снимал. Он с собой никаких богатств не привез, только кофе, фунта четыре. Я, поначалу думал — что за дрянь горькая, потом втянулся, теперь и жить без кофе не могу. Фролкины-то фунты давно закончились, из Новгорода выписываю. Я кофе себе варю раза три в день, а Фрол по утрам забегает.

Я только покачал головой. Ну Фрол, мог бы хоть намекнуть.

— Вот ведь, напасть какая, — поморщился вдруг хозяин. — Опять пьяные гуртовщики приперлись, снова скандалить станут. Они к нам скот из Пошехонья пригнали, заказчику сдали, теперь деньги пропивают. Я же девчонку-то чего пускать не хотел? Чтобы пьяные дураки не цеплялись. А девку знаю, с отцом тут часто бывает. Идите, ваше благородие домой, сейчас здесь скандал будет.

Спрашивается, как я пойду домой, если какой-то пьяный верзила стоит в дверях, преграждая девчонке дорогу, а рядом гнусно ржут его дружки? Человека три, изрядно поддатых.

— Аня, домой пора, отец заждался, — сказал я девчонке, отодвигая ее за спину. Посмотрев на верзилу, довольно вежливо попросил. — Дозволь-ка, любезный выйти.

— Барин, а тебя кто тут держит? Сам-то иди, девочку нам оставь. — хохотнул здоровяк.

Я попытался сохранить хладнокровие, разойтись мирно, поэтому попросил еще раз:

— Ты разве не видишь, что это еще ребенок? Девочке домой пора, к папе.

— Думаешь, я не знаю, что сам ее хочешь опробовать? Кукиш тебе, девку сам пробовать стану.

Верзила сложил фигуру из трех пальцев, даже попытался поднять руку и сунуть мне фигу под нос, но не успел — от удара в нос открыл дверь затылком и вылетел наружу, а его дружки не сразу поняли, что происходит

— Нюшка, прячься! — скомандовал я, оглянувшись через плечо.

Пока командовал, едва не пропустил удар, увернулся, чужой кулак прошел мимо, слегка зацепив мне скулу, зато мой хук слева вывел из строя еще одного бойца. Третий отправлен в нокдаун, а четвертый присел, закрыв голову руками. Молодец, трогать не стану.

Кажется, победа за мной. Да, а где Нюшка? Вот умница, все сделала правильно — забилась под стол.

Но оказалось, победу праздновать рано. Дверь открылась, в трактир ворвался верзила, совсем одуревший, с окровавленной мордой (нос наверняка сломан, но он пока это не понял), а с ним группа поддержки, человек пять. Прикинув, что с толпой мне уже не управиться, решил отдать жизнь подороже, начал освобождаться от шинели, чтобы и драться свободнее, и прыгать сподручнее.

Но тут!

— Братцы, так это наш господин следователь, — услышал я сзади.

— Это который бандитский притон накрыл?

— И помещика-кровопийцу в тюрьму закатал?

— Он это. Точно знаю.

— Наших бьют!

Черепане, только что степенно пившие чай, беседовавшие о делах, почти трезвые, кинулись навстречу пришлым, входя в боевой азарт.

Верзилу, ломанувшемуся ко мне, осадил сам трактирщик, применив неспортивный прием — удар по башке дубинкой. Нет, это опиленный черенок лопаты. Убойная штука, покруче моего кулака.

Я выбирал, кому бы еще вломить, но меня остановили. Буквально — схватили за руку. Ручонка маленькая, детская, но цепкая.

— Иван Александрович, пойдемте отсюда, без вас управятся. И фуражку свою не забудьте. Фуражка, небось, денег стоит.

[1]В 1911–1913 годах площадь была застроена четырьмя «краснокирпичными» зданиями, в результате чего появились череповецкие «кривули» — переулки, образовавшиеся между застройкой по красной линии бывшей площади и вновь появившимися зданиями. Существуют и ныне.

[2] Вероятно, ГГ имеет в виду И. В. Гурко, генерал-фельдмаршала, прославившемуся победами во время русско-турецкой войны.

[3] Спрятана в Старой Йорге, теперь село Воскресенское, до сих пор не обнаружена.

[4] Гармони «черепанки» или «черепашки» перестали выпускать в 1941 году, после того, как кустарные промышленные артели перепрофилировались для нужд фронта. Четыре прежних «гармонных» артели, из-за мобилизации на фронт значительно уменьшились и слились в одну, стали шить подсумки для патронов, чехлы для фляг. После войны промысел уже не возродился. Но любопытно, что во время войны, из-за нужд армии, возродилось изготовление деревянных ложек.

[5] Название не указываю, чтобы не посчитали рекламой. Автор в этом переулке бывает всегда, когда наезжает в столицу.

Глава четвертая

Почтовая карета

Какой русский не любит быстрой езды?

Разумеется, все ее любят, только где она, быстрая езда? Почтовая карета, поставленная на полозья, мчится со скоростью километром двадцать в час. Сколько это в верстах? Семнадцать? Разве это быстро? Хотя бы пятьдесят.

Еду в отпуск. Вроде бы в отчий дом, но домом вдруг стал дом моей квартирной хозяйки. Он, кстати, поручен соседям — присмотрят. Еще нанял для уборки снега Силантия — мужика, жившего через три дома от Натальи, даже выдал ему два рубля авансом.

Мне Председатель дал отпуск на три недели. Мол — ничего в Окружном суде за время вашего отсутствия не случится, если убьют кого — полиция расследование проведет, а вам, уважаемый Иван Александрович обязательно следует отдохнуть, родителей навестить, вместе с ними Рождество встретить. Да, да, отдохните. Уж слишком вы много трудитесь в последнее время. И не в последнее тоже.

Николай Викентьевич не сказал, что и ему бы хотелось от меня отдохнуть, но я его понял. Гуртовщики в полицию с жалобами не обращались — попробовали бы, но их атаман нынче лежит в земской больнице. Справлялся у доктора — и нос сломан, и челюсть, и сотрясение мозга. Не помрет. А если помрет — похороним.

Я, чтобы не мельтешить перед глазами у шефа, согласился на отпуск. Да и самому скучно. Дел нет, Леночка в Белозерске, Наталья Никифоровна где-то в Устюженском уезде, язык древних римлян можно учить не только дома, но и в ином месте.

Почтовые кареты у нас делятся на разные классы. Есть огромные, вроде дилижансов, на двенадцать пассажиров. Билеты дешевые, зато и тащатся они со скоростью черепахи. Наталья Никифоровна, кстати, отправилась в Устюжну именно в такой. Дескать — а спешить-то куда?

Есть кареты поменьше — на шестерых. Там скорость не выше, зато попутчиков меньше.

Я же решил кутить. Купил билет от Череповца до Чудова в четырехместную, считающейся, едва ли не люксом, заплатив двенадцать рублей. В шестиместной, кстати, проезд обошелся бы в восемь, а в большой, так и вообще в пятерку. Зато обещали, что до Чудова меня домчат за два дня. А там можно либо нанять извозчика, либо пересесть на поезд узкоколейной дороги Чудово-Новгород. Прогресс, однако.

Из вещей у меня с собой лишь саквояж, куда я засунул смену белья, мыльно-рыльные принадлежности, да учебник латинской грамматики. Надеялся, что в карете ею займусь.

Куда там. Во-первых, внутри кареты почти темно. Свет падает через единственное оконце. Читать в таких условиях невозможно.

Во-вторых…

Кто-нибудь из читателей ездил в одном купе с мамой и тремя разновозрастными детьми? Наверняка такие имеются. Но в поезде можно хотя бы выйти в коридор, погулять, сходить в вагон-ресторан, посидеть там не спеша, попить-поесть-почитать.

Внутри почтовой кареты деваться некуда.

Крупная, я бы даже сказал корпулентная мамаша — помещица из-под Вологды, толстенький мальчик лет двенадцати, крепенькая девочка лет пяти и еще один ребенок, пол которого я не определил, на руках у мамки. Кажется, они заняли все пространство внутри. Едут в Новгород, чтобы там навестить какую-то троюродную знакомую двоюродной тетки, оттуда, по железной дороге, планируют махнуть в Санкт-Петербург, в гости к сестре. Сестра вышла замуж очень удачно, муж у нее служит чиновником в Сенате, снимает с женой целый этаж на Невском проспекте. Почему бы не погостить у сестрицы месяц-другой? Вон, она же каждое лето в имение приезжает, цветочки нюхает.

На каждой станции (лошадей меняли каждые два часа) семейство отправлялось перекусить. И куда в них столько влезало? Сам люблю хорошо поесть, но при виде тарелок, заполненных солеными огурцами, кусками колбасы, мисок со щами, которые семейство подчищало регулярно, мне становилось дурно.

Но и это не все. Как только мы отъезжали, мальчику и девочке снова хотелось кушать. Мамка вытаскивала из-под сиденья то сало с сухарями, то сухое печенье, а то и кулек с мелкой сушеной рыбешкой, вроде снетка и все дружно начинали жевать, запивая водой, набранной на станциях. Вода, как я приметил, некипяченая, но ничего, ни одному не сделалось плохо.

Потом, соответственно, всем хотелось писать и какать. Мамаша принималась нервно дергать шнурок, соединявший нас с кучером. Карета останавливалась, дверь открывалась, запуская внутрь холод.

Ни детки, ни мамка, далеко от кареты не отходили. Им пофиг, а мне становилось неловко.

Ребенок, сидевший на руках у мамки, тоже хотел делать свои дела и его усаживали прямо тут, на складной горшок, наподобие шапокляк[1]. Содержимое горшка выливалось либо вытряхивалось только на станции, а в перерывах оно пахло.

Еще мамаша, по имени Алевтина Титовна, непрерывно болтала. Я узнал, что и она, и муж, не из природных помещиков, а дети богатых крепостных, сумевших резко подняться после Великой Реформы, откупить у разорившихся господ именье. Старшая сестра как раз и вышла замуж за сына помещика, поспособствовав приданым его карьере. До женитьбы тот был мелким чиновником в канцелярии Вологодского губернатора, но сумел расположить к себе начальство, а то, когда пошло вверх, прихватило с собой и ее зятя.

Новобогатеи не остановились на получении доходов с одной только земли. Да и земли, они, так сказать «перепрофилировали». Муж соседки по камере (карете, то есть), занимается льном, продает его в Вологду и в Иваново, владеет лесопильным заводом, приценивается ко второму, затеял строительство кирпичного. Лес и кирпич нынче востребованы.

Ничего не имею против «новых» людей. Знаю, что именно они, а не дворянство, станут главной движущей силой прогресса, но высказывать свои соображения не стал. Все равно она меня не слушает.

Еще узнал, что супруг — человек необразованный, закончил лишь городское училище в Грязовце, зато она училась в женской гимназии, в Данилове.

— Мы с сестрой получили классическое образование! — заявила толстуха. — А он (как я понял, речь шла о муже?), как был неучем, так им и остался. Он не знает, что Европа — это не только континент, но и жена Зевса. Да что там — он не знает, кто такой Зевс! Классическое образование — это основа основ.

Про свое «классическое» за время поездки она помянула раз восемь, если не больше.

Но то, что классическое образование не оставило следов на моей соседке — это точно. Помнить куски, выдранные из греческих мифов, это еще не значит быть образованным человеком. У нашего Ивана Андреевича Милютина нет среднего образования, он все постигает сам. Да и в своем мире неоднократно встречал людей, не имеющих высшего образования, но это были умные люди. Зато сколько попадалось дураков и с «корочками» вуза, и с дипломом кандидата наук.

По ночам мы тоже продолжали свой путь. Вроде, на дороге темно, фар у тройки нет, только фонарь на оглобле, чтобы встречные экипажи видели и не столкнулись. Видимо, лошади сами определяли дорогу. Вначале было не по себе, потом ничего, привык. К тому же — может, лучше попасть в ДТП, навернуться, чем слушать всякую хрень, а еще нюхать все это семейство?

Одна радость, что с наступлением сумерек все семейство сразу же откидывалось к стенке кареты и засыпало.

Как они спали!

Такого высокохудожественного храпа давно не слышал. Мамаша изводила мои уши басом, сынок — баритоном, дочка — сопрано. Кажется, даже младенец выводил какие-то рулады, только не смог определить тембр.

В общем — вы меня поняли. И ведь умом понимаешь, что мамка не виновата, дети есть дети, сам могу оказаться в подобной ситуации. Но отчего-то все раздражало. К вечеру первого дня хотелось убить мамашу, а на следующий день и детей.

Но это ладно. Мне всю дорогу пришлось еще выслушивать жалобы корпулентной помещицы на своего мужа. Знаю, что существуют «вагонные откровения», когда люди делятся с соседями по купе самым, что ни на есть, сокровенным, тем, о чем в иных обстоятельствах не рискнули бы рассказать никому.

Я узнал, что ее супруг, богатая, но жадная скотина. Жалеет денег на ее обновки, не позволяет покупать украшения (у мамаши и так все пальцы в перстнях!), не хочет отправить ее на годик в Париж. Как-никак, учила когда-то французский. Вон, пожалел денег на билеты для слуг в дорогой карете, теперь она должна мучиться без няньки и горничной, что едут следом, в дешевой. Багаж тоже едет в той же карете, поэтому она не может ни белье детишкам сменить, ни все прочее. Вот, отчего ему было не взять шестиместную карету, куда бы все и вошли, но заплатить цену, как за дорогую?

Помимо жалоб на скупость, Алевтина Титовна с упоением поведала о том, какой развратный тип ее муж! Едва не в открытую содержит любовницу, обрюхатил всех служанок, а также крестьянских баб и девок в округе. Никого не пропустит. Даже хромую вдову дьячка, которой едва ли не сто лет, успел осчастливить.

Интересно, как ее муж находит время, чтобы заниматься делами? Послушать женщину, он занят только любовными похождениями.

Алевтина Титовна не смущалась присутствием детей, при которых поливала грязью отца. Но и детям, кажется, было все равно. Мальчик продолжал угрюмо жевать, а дочка сидела и улыбалась. Наверное, они привыкли к сетованиям мамаши и пропускали мимо ушей ее жалобы.

— Знаете, что он делает, вернувшись от девок? — с видом победительницы конкурса красоты спросила Алевтина Титовна.

Уже приготовился услышать, что после девок, ее супруг принимается за мелкий рогатый скот. Но чего мелочиться? Если облагодетельствовать, так всех — и кобыл, и коров. Но услышал другое.

— После девок он лезет ко мне. Вон, здесь у меня трое, двое дома, один в животе сидит.

В Чудове я выскочил из кареты, едва не забыв захватив свой саквояж. Сунув кучеру рубль, постарался быстренько убежать прочь.

Так порой вылетаешь из купе, чтобы не видеть осточертевших физиономий спутников, недавно казавшимися милейшими людьми. А эта семейка и милыми не казались. К тому же — еще в Череповце смотрел расписание и до отхода поезда оставалось всего ничего. А следующий только завтра. Не хотелось опаздывать и добираться до Новгорода на извозчике. На лошадках часа четыре, а то и пять, на поезде доберусь часа за два. Надо обежать почтовую станцию, а там вокзал.

— Господин титулярный советник, остановитесь! — услышал я.

Оглянувшись, увидел совсем еще юного полицейского, с погонами коллежского регистратора. Слева и справа — двое скучавших городовых.

Интересно, а разве в селе — а Чудово село, имеются чиновники и городовые? Кажется, положено быть унтеру с конной стражей. Население-то, как в нашем Луковце. Но тут неподалеку губернский центр, а село Чудово — если не пригород Новгорода, то форпост, точно.

— Па-трудитесь следовать за нами, — приказал мне коллежский регистратор, растягивая слоги.

— На каком основании? — осведомился я.

— Па-трудитесь следовать за нами, — повторил полицейский.

— Нет, господин коллежский регистратор, так дело не пойдет, — покачал я головой. — Согласно Циркуляра министра внутренних дел от 15 августа 1879 года, чины полиции, при задержании подданного Российской империи обязаны вначале представиться, затем объяснить, на каком основании производят задержание. Тем более, если вы заметили, я старше вас чином и отношусь к ведомству министерства юстиции.

Есть ли такое предписание, не знаю, да и про циркуляра только что выдумал.

Коллежский регистратор беспомощно посмотрел на свое сопровождение.

— Так точно, ваше благородие, есть такой циркуляр, — кивнул один из городовых.

Скорее всего, парень тоже не знал, но я произнес фразу с таким уверенным видом, что лучше соглашаться. Главное, что правдоподобно. Тем более, городовые косятся на своего начальника с недоумением. Видимо, молодой и ретивый.

— Коллежский регистратор Мокрополов, — соизволил представиться чиновник. — Исправляю обязанности помощника пристава села Чудова. Вы, господин титулярный советник, подозреваетесь в том, что вы государственный преступник, сбежавший из ссылки.

— Вот как? — слегка удивился я. Потом развеселился. После поездки с «помещицей», такое недоразумение казалось даже и радостным, если бы не поезд — А если окажется, что я не сбежавший преступник? Вы меня доставите в Новгород?

Коллежский регистратор только захлопал глазами, городовые усмехнулись в усы. Понимают, что их дело сторона. Если что — не им отправлять чиновника.

Я посмотрел на часы. До отхода поезда остается десять минут, а мне еще билет брать. Нет, не успеваю. Не стану же драться с полицией, верно?

— Пойдемте, господин коллежский регистратор, — кивнул я исправляющему должность помощника пристава. — Где вы собираетесь устанавливать мою личность? Или прямо здесь?

— Па-прашу следовать за нами, — снова завел свою шарманку коллежский регистратор. Нет, парень определенно упивается своей маленькой властью. Впрочем, не такой уж и маленькой.

— Тычинин, возьми у господина титулярного советника его багаж, — распорядился коллежский регистратор.

Могу и сам донести, не тяжело, но коли предлагают помощь, почему бы не отдать?

Село Чудово, как я уже говорил, небольшое, но не маленькое. Пока шагали до полицейского участка, прошло минут десять, а свисток паровоза подсказал, что сегодня я опоздал.

— Па-прашу за мной, — указал коллежский на распахнутую дверь.

— Как вам угодно, — кивнул я, проходя внутрь.

Внутри все так, как у нас. Шкафы, пара столов, за которым восседают городовые, в углу — клетка для задержанных, справа по коридору, а слева кабинет господина пристава, куда меня провели.

— Где саквояж? — спросил я у коллежского регистратора.

— Па-прашу пройти, — только и сказал помощник пристава, не возвращая багаж.

В кабинет сидел пристав — тучный мужчина, в том же чине, что и я — титулярный советник, только постарше — лет так, тридцати пяти.

— Мокрополов, что у тебя? — посмотрел пристав на своего помощника. Заметно, что начальник коллежского регистратора не слишком жалует и не очень уважает, а иначе бы не обращался к коллеге, словно к нижнему чину.

— Ваше благородие, па-прашу проверить личность задержанного. Похож на сбежавшего из ссылки государственного преступника, — гордо сообщил Мокрополов. — Запрос на поиск был подан третьего дня, в вашей папке.

Мокрополов вышел, а пристав, кивнув мне на стул, придвинул к себе папку.

— Похож, значит, на сбежавшего преступника? — раздумчиво проговорил пристав, перебирая ориентировки — по-нашему, по- здешнему то есть, розыскные листы. — А на кого вы похожи, господин титулярный советник?

— Так вам виднее, — дипломатично отозвался я. — С утра считал, что похож на самого себя. А еще — на родителей.

— Это да, все мы похожи на папеньку с маменькой, — кивнул пристав, продолжая копаться в бумажках. Спохватившись, сказал: — Прошу прощения, не представился. Алексеев Ефим Григорьевич.

— Очень приятно, — отозвался я. — Чернавский Иван Александрович.

— Ага, — кивнул пристав, извлекая-таки одну из бумаг. — Вот, кажется эта… — Алексеев перевел взгляд с бумажки на меня, потом в его глазах появилось какое-то сомнение. — Простите, не расслышал вашу фамилию? Мне показалось, вы сказали — Чернавский?

— Так точно, — сказал я. — Фамилия моя Чернавский.

— Следователь по особо важным делам Череповецкого окружного суда, — досказал Алексеев. — В двадцать лет ставший кавалером ордена святого Владимира, за спасение нижнего чина полиции.

— И это известно? — удивился я.

— Еще бы, да неизвестно, — хмыкнул пристав. — Исправник по этому поводу специальное совещание проводил — дескать, вот мол, как надо работать, чтобы кресты получать.

— Ефим Григорьевич, а на какого преступника я похож?

— А вот мы сейчас помощничка моего и спросим, — сказал Алексеев.

Встав, открыл дверь и крикнул:

— Мокрополов, зайди-ка сюда,

Коллежский регистратор явился, с моим саквояжем — раскрытым — рукав нижней рубашки торчит. Мне это очень не понравилось, но пока промолчал.

— Мокрополов, а на кого похож господин титулярный советник? — ласково спросил пристав, помахивая розыскным листом.

— Так вот, на того, на Дзержинского…

— На Дзержинского? — малость ошалел я. — На Феликса?

Не должно быть Феликса Эдмундовича в здешних местах. Да и рано ему становиться политическим.

— Нет, на какого Феликса? На Вацлава, — отозвался помощник пристава.

Уже хорошо. Но про Вацлава Дзержинского никогда не слышал.

— Ага, читаю, — хмыкнул Алексеев и принялся зачитывать. — Вацлав Вацлавович Дзержинский, мещанин города Сувалки, бывший студент Варшавского университета, высланный под административный надзор в город Весьегонск, за неповиновение властям, двадцати пяти лет…

— Вот, двадцати пяти лет, — радостно заявил Мокрополов.

— А я двадцати одного года, — поправил я.

— Ну и что? Мог и постарше выглядеть.

— Рост — два аршина и семь вершков, — хмыкнул пристав. Посмотрев на меня, безошибочно определил: — А тут два аршина десять вершков. У Дзержинского щеки впалые, борода. Где ты видишь впалые щеки? А рост?

Но Мокрополов мог потягаться в упрямстве не только с ослом, но и со стадом баранов.

— Бороду и сбрить можно. А рост? Мог подрасти, молодой еще. А щеки так — были впалыми, отъелся на русских харчах. Но главное, что Дзержинский может передвигаться по стране в мундире чиновников. А тут в мундире, и все приметы схожи.

Пристав тоскливо посмотрел на меня и спросил:

— Видите, Иван Александрович, кого присылают? А господин исправник хочет, чтобы полицейские подвиги совершали. Хорошо, если дурости не делают, так ведь нет, такое творят, что диву даешься.

— Так что делать? — развел я руками. Переведя взгляд на Мокрополова, спросил: — Мой саквояж вы уже проверили? Что-то интересное в нем нашли?

— Ничего противозаконного нет, — вынужден был признать помощник пристава, пытаясь отдать мне саквояж.

Его я пока в руки брать не стал. Улыбнувшись Мокрополову, спросил:

— Надеюсь, деньги вы вернули на место?

— Какие деньги?

— Как, какие? — сделал я удивленные глаза. — В моем саквояже лежало пять тысяч рублей, двумя пачками. Если их там нет, значит, вы их украли.

Кажется, до дурака начало что-то доходить. Сбледнув с лица, помощник пристава обреченно сказал:

— Не было там никаких денег! Городовые могут подтвердить.

— А при чем здесь городовые? — включился в игру пристав. — Городовой понятым не может являться, он заинтересованное лицо, да еще и ваш подчиненный. Где акт обыска, господин коллежский регистратор, с подписями понятых? Я же вам сто раз объяснял, что обыск можно проводить либо с согласия задержанного, либо по постановлению прокурора или прямому указанию судебного следователя. Понятые должны присутствовать. Уж самый крайний случай, если вы твердо уверены — в доме бомба хранится, труп лежит. Вот тут можете сами инициативу проявить, никто претензий вам не предъявит. А вы, мало того, что важного чиновника за преступника приняли, так и дров наломали.

— Виноват, забыл.

— Ефим Григорьевич, не обессудьте, но я собираюсь подавать в суд на вашего помощника, — сообщил я. — Пропало пять тысяч. Я брал деньги в Череповецком банке, вложил их в портфель. У меня имеется банковское извещение, — похлопал себя по сердцу, показывая, что бумажка лежит во внутреннем кармане. — Мои попутчики подтвердят, что деньги в саквояже были. Последний, кто брал саквояж в руки — кроме хозяина, Мокрополов. Правильно, господин Алексеев?

— Так точно, господин Чернавский, — согласился пристав. — А я стану свидетелем на процессе. Подтвержу, что мой помощник провел незаконный обыск и в этом признался. Получу взыскание, что недоглядел, но это лучше, чем срок и лишение мундира. Мне, Мокрополов, не улыбается вашим соучастником становиться.

Неожиданно, Мокрополов зарыдал. Упав на колени, стал размазывать по щекам слезы.

— Господа, господа, да не брал я никаких денег! Я и на самом деле решил, что преступника узнал. Ведь похож, а?

— Мокрополов, иди отсюда, — скривился пристав. — ведь из-за таких как ты, нас держимордами и считают. Имеется и всего-то один дурак, а посчитывают, что все дураки.

[1] ГГ только попав в прошлое узнал, что существует не только старуха Шапокляк, но и складная шляпа с подобным названием

Глава пятая

Разговор за семейным столом

Чем хорош мундир, так тем, что в нем можно и в пир, и в мир. Семейство Чернавских вернулось со службы, которую мы с отцом стояли в мундирах. Батюшка, нужно сказать, смотрелся импозантно при регалиях действительного статского советника и орденах. В прошлый раз не слишком-то разглядывал его награды, но за месяцы, проведенные в Череповце, я «очиновнился», теперь рассматриваю мундиры с позиций — удачно или нет складывается карьера? У Чернавского-старшего все в ажуре. Анна на шее, Владимир 3-й, а вот звезды святого Станислава в прошлый раз не было. Растет, стало быть. А в письмах батюшка не хвастался. Видимо, предполагалось, что сынок сам прочитает в «Новгородских губернских ведомостях». Но отчего-то не прочитал и сослуживцы до моего сведения не довели.

Ночью, когда меня кормили поздним ужином — очень поздним, батюшка вещал, что орден святого Владимира 4 степени лишил меня множества радостей. Дескать — получил бы своего Станислава 3-го — первая радость, прошло время — «Аннушка» свалилась на грудь — опять повод считать себя счастливым. А теперь сынок на долгие годы лишен простых человеческих радостей.

— Иван, ты уже решил, в какой университет станешь поступать? — спросил Чернавский-старший, позвякивая ножичком, которым он взрезал верх у яичка всмятку. — В свой перепоступишь, или в Москву?

— Саша, мальчик устал, — вступилась за меня матушка. — Что ты сразу о делах? Дай ему спокойно поесть. Разве не видишь, как он исхудал в этом Череповце? И приехал ночью, а ты его поднял, ни свет, ни заря. Мог бы дать мальчику еще поспать. Не пришел бы на заутреню — ничего страшного.

Приехал я не особо поздно, в час ночи, хотя родители ожидали моего приезда еще в семь часов вечера, по прибытию поезда. Хорошо, что исправник из Чудова сообразил, что следует отбить телеграмму, уведомлявшую о задержке, а потом организовал и отправку незаконно задержанного чиновника.

Пожалуй, если бы не телеграмма, отец бы успел провести допрос машиниста, кондукторов, да еще и отправить их под арест. Шучу, разумеется. Под арест бы сразу отправлять не стал, но задержать вполне мог.

Причину задержки объяснять пришлось. Как мог, расхвалил титулярного советника Алексеева, пристава, но Мокрополова щадить не стал. Отец мне ничего не сказал, но головой покачал. Думаю, ретивого коллежского регистратора со службы и не уволят, потому что дурость — не повод для увольнения, но вот «задвинут» куда-то туда, откуда ему хода не будет. Есть ведь такие должности, где приходится целыми днями бумажки перебирать, переписывать, но, чтобы дураку работать с людьми — боже упаси.

Нижнее белье и прочие вещи из дорожного саквояжа, после того, как их трогали чужие руки — копались! — хотелось выбросить.

Вчера в Чудове со мной случился всего-навсего досадный инцидент, и все, к счастью, разрешилось, но отчего-то при воспоминаниях становилось неприятно, а во рту появлялся противный вкус. Как говорил один мой знакомый — «словно говна наелся». Подумалось — а как же скверно приходится людям, попавшим в полицию по надуманному поводу или вообще по нелепой случайности? И нет у них за спиной ни чина и ни грозного папочки?

Так что, сыночку вице-губернатора полезно почувствовать на своей шкуре — каково оно, быть простым смертным в руках мелкого человечка, вообразившего себя всемогущим начальником.

— Ничего страшного, потом отосплюсь, — улыбнулся я, пытаясь, по примеру отца, «зарезать» яйцо, стоявшее передо мной. (Чуть не написал — мое собственное, но согласитесь, получится двусмысленно.) Почему-то так ловко не получилось, отвык, наверное. Или — а это ближе к истине, попросту не умел. Яйца, вареные всмятку, в прежние времена попросту колотил ложечкой, выбирал скорлупу руками, а уже потом ел.

Завтрак, единственная возможность собраться в узком семейном кругу (слуги не в счет), поговорить о жизненно необходимом. В обед родители куда-то уедут, кто-то их пригласил, а на ужин к нам в дом должны зайти некие люди. Не то подчиненные батюшки, не то важные или влиятельные лица.

— Не заметил, что Иван исхудал, — хохотнул отец. — Вон, у него пузо, скоро как у меня будет и шея в воротничок не влезает.

Пожалуй, отчасти Чернавский-старший прав. Наталья Никифоровна кормила меня на убой, с ее кухней трудно быть худощавым. Пузо, разумеется, пока никуда не лезет, но пора подумывать о физкультуре.

— Оленька, я почему из-за университета переживаю, так потому, что пора решать — с кем мне списаться, продумать — где у меня знакомые есть? И на заутреню я Ивана не просто так поднял. Сегодня губернатор на службе был, посмотрел, каков у его помощника сын.

— А то он не знает? — с иронией спросила матушка.

— Конечно знает, — хмыкнул папаша, отодвинув скорлупу и переходя к ветчине. — Но когда Александр Николаевич Ивана в последний раз видел? Лет пять назад, когда тот в гимназию ходил. Но кто наш сын тогда был? Ванька, а что с Ваньки взять? Теперь Его Высокопревосходительство на Ивана Александровича поглядел, своими глазами увидел, за кого ему в Московском университете хлопотать придется.

— Батюшка, а ты уже все за меня решил? — удивленно спросил я. — А чего тогда спрашивал, какой университет выбрал?

— Не то, чтобы решил, но мы с господином губернатором как-то сели, поговорили. Разумеется — и о тебе речь зашла, чисто случайно, а тут он вспомнил, что у него в Московском университете хороший приятель имеется — господин Легонин Виктор Алексеевич. Тебе фамилия о чем-нибудь говорит?

— Легонин? — пожал я плечами. — Ни о чем.

— А должна бы говорить, — укоризненно покачал головой отец. — Легонин — он, вообще-то медик, доктор медицины. В Крымскую войну, как из университета выпустился, в Севастополе лекарем был.

В Крымскую войну студентов-медиков выпускали по ускоренной программе, без экзаменов и отправляли в действующую армию.

Чернавский-старший вздохнул. Видимо, вспомнил, как хотел бежать воевать после смерти отца.

— Саша, Ваня не на врача собирается поступать, а на юриста, — возмутилась матушка.

— Оленька, ты дослушай вначале, потом ворчи, — невозмутимо сказал отец. — Господин Легонин он профессор кафедры судебной медицины Московского университета, но самое главное — декан юридического факультета, член правления университета. Что-то там еще у него есть, не упомню. Смекаешь?

— О, тогда да, человек нужный, — согласилась матушка. — Но он же нашему Ванечке диплом не выпишет, верно?

— Диплом, разумеется, за красивые глазки не выпишет. Его даже государь-император не в праве выписать. А вот присмотреть, чтобы к Ивану отнеслись благосклонно, чтобы его какой-нибудь профессор по дурости не завалил — это он может.

Ну да, это я тоже знаю. С деканами факультетов ни доцент, ни профессор, стараются не ссориться. Попадаются, разумеется, особо упертые преподы, но им быстро рога обламывают.

— Саша, а не лучше ли Ване в Санкт-Петербурге перепоступить? Ему все-таки там все знакомое, все родное.

Я сделал скромный вид. Ага, все знакомое и родное. Санкт-Петербургский университет только со стороны видел да и то, в далеком-далеком будущем. Бывал, правда, в студенческом общежитии — всю ночь гудели, но это вряд ли поможет.

— Можно и в Петербург, но лучше не стоит. Кто знает, как руководство университета отнесется к тому, что Иван поступал на физмат, проучился целых три года, а теперь решил на гуманитарное отделение перейти? Казань с Харьковом далековато, поближе у нас в Ярославле Демидовский лицей, но у меня там никого из хороших знакомых нет. И выходов на лицей нет. Поискать можно, но стоит ли?

— Ваня, что скажешь? — спросила матушка. — Поедешь в Москву в университет поступать?

— Почему бы и нет? — хмыкнул я. — Тем более, если у батюшки имеется человек, способный составить протекцию.

— Иван, а ты, умнеешь, — хмыкнул Чернавский-старший. — Если бы я с тобой в прежнее время заговорил о протекции, ты бы уже верещать принялся — дескать, я сам! Определенно, служба в уездных городках идет молодежи на пользу.

Посмотрел на себя со стороны, подумал — в том, моем мире, такой разговор с отцом был бы немыслим. Какая протекция? Мой батюшка, который полковник, без проблем мог бы поговорить с военкомом, чтобы меня оставили служить — нет, про его часть даже не заикаюсь, а в родном городе, но посчитал, что это неприлично. Что ж, понимаю, решение отца уважаю.

Но и здесь, если посмотреть на мою службу глазами стороннего человека, Чернавский-старший тоже не стал выискивать для сына тепленького местечка, где-нибудь в столице (а мог бы!), а захреначил того в Убей-городок[1].

Разумеется, пользоваться протекцией нехорошо, неприлично. Но если это касается диплома — воспользуюсь без зазрения совести! В той жизни у меня есть диплом, даже три, так что, будем считать, что мне попросту восстановили документ о получении высшего образования.

— Можно, сразу за первый-второй курс и экзамены сдать, — сказал отец. Подумав, добавил. — Но лучше, если ты сразу за четыре года все сдашь.

— Все сразу? — слегка ошалел я.

— Так там и всего-то двадцать экзаменов. Может, двадцать один. Был бы ты медиком, пришлось бы шестьдесят сдавать. Правда, медику дипломы экстерном не дают. Возьмешь отпуск на три месяца. Поднатужишься. Пока в Москве будешь, репетиторов наймешь.

Двадцать экзаменов за три месяца?

— Вон, у меня даже бумажечка есть, — сказал отец. Отложив вилку, полез во внутренний карман и вытащил сложенный вчетверо листок. Вытянул руку, (ого, а у отца-то уже дальнозоркость!), но матушка остановила:

— Подожди, сейчас очки принесут, — повернувшись влево, где в буфетной замерла прислуга, скомандовала. — Лидочка, принеси очки для Александра Ивановича. Он их либо в библиотеке оставил, либо в спальне.

Из буфетной донеслось шевеление и, неизвестная мне Лидочка отправилась искать очки.

Но отсутствовала она долго, поэтому, Чернавский-старший, не дождавшись, начал-таки читать:

— Богословие, всеобщая история, государственное право, гражданское право, гражданское судопроизводство, история важнейших иностранных законодательств древних и новых, история римского права, история русского законодательства…

Чтение длилось долго, у меня уже и уши завяли — сколько всего сдавать-то придется? Очки, за это время, так и не были найдены. Но вот, наконец-таки явилась Лидочка. Как я понимаю — новая горничная.

Симпатичная девушка лет восемнадцати-девятнадцати, в черном платье, в кружевном фартучке и наколке.

— Лида, тебя за смертью посылать, — строго сказала матушка.

— Ольга Николаевна, — с грустью сообщила служанка, — прощения прошу — не отыскала. Я и в библиотеке искала, и в спальне. Даже в прихожую спускалась. Может, они в кабинете? Но кабинет на ключ заперт.

— Ступай, — поморщилась матушка. С грустью сказала. — Мои-то горничные уже не справляются, пришлось молодую девочку брать. Но бестолковая она пока, ничего не знает, ничего не отыщет.

Девушка грустно отправилась на прежнее место, а я невольно проводил ее взглядом. А кто бы не проводил? Хм… Стройненькая. И на личико симпатичная. Показалось мне или нет, что и родители обменялись взглядами?

— Оленька, а ведь очки-то у меня здесь, — радостно сообщил батюшка, хлопая себя по боковому карману.

— Ну вот, а я из-за тебя едва на девчонку не накричала, — хмыкнула матушка.

— А может, Ване пока в отставку подать? — внесла предложение матушка. — Побудет в отставке, поучится в университете. И всего-то четыре года! Потом можно и на службу вернуться.

— Оленька, а ты у меня умница. Действительно, тоже выход, — оживился отец. — Возраст для студента у Ивана еще подходящий, что такое двадцать один год? Вон, вечные студенты и в тридцать лет бывают, а то и старше. Подожди-ка, а зачем в отставку-то подавать? — повернулся вице-губернатор ко мне. — Возьмешь отпуск на год, потом продлишь. Университете закончишь, на службу вернешься, тебе как раз чин коллежского асессора подойдет. Я, в Череповец, на твое место кого-нибудь из канцелярии подберу. С губернским прокурором кандидатуру согласую — и, вперед. Вон, молодежь у нас, про твои подвиги прознав, копытом бьет, в провинцию рвется, за орденами!

Я внимательно посмотрел на батюшку, перевел взгляд на матушку. Что-то тут не так. Есть какая-то заковыка. Определенно, мои родители сговорились заранее. Нет, не в деталях, но уверен — обсуждали вариант возвращения сына в университет, но не как экстернатчика, а в качестве студента.

А еще — ни тот, ни другой ни разу не упомянули мою невесту. Если я пойду в университет, то Леночку-то куда? В мое время мало кого смущает студенческий брак, но здесь это еще редкость. Все-таки, женатый мужчина должен содержать семью, а будучи студентом, делать это проблематично.

И новая горничная, вдруг появившаяся в доме, тоже наводит на размышление. Определенно, что-то тут не так. Не есть ли это отвлекающий фактор?

— Скажите-ка мне, дорогой и любимый мой батюшка, — поинтересовался я. — А не переводят ли вас часом, на повышение? И не решили ли вы, вместе с матушкой, составить заговор против своего единственного и, смею надеяться, любимого сыночка?

Батюшка в раздумьях начал чесать бороду, а матушка с преувеличенным интересом принялась гонять кусочек лимона по чашке.

— Ваня, ну что за глупости ты несешь? — с деланным возмущением сказал отец. — Или, раз ты теперь следователь по особо важным делам, всюду заговоры мерещатся?

— Ладно, заговора нет, — улыбнулся я. — Но вице-губернатора куда-то переводят? И там, сынок на должности судебного следователя, станет мешать?

— Иван, и опять ты глупости мелешь, — вмешалась матушка. — Как может сынок кому-то мешать.

Молодцы у меня здешние мама и папа. Действуют синхронно.

— Не иначе, Александру Ивановичу предложили должность… товарища министра внутренних дел? — предположил я.

Не знаю, отчего я упомянул эту должность? Может, потому что не вспомнил из своей истории ни одного министра с фамилией Чернавский? Да и куда могли назначить вице-губернатора? Вряд ли в министерство финансов или просвещения, ни говоря уже про МИД или военное ведомство.

— Не просто предложили, но уже и указ государем подписан, — с гордостью сказал отец. — Даже не исправляющим делами, а сразу товарищем министра. Но в должность вступаю в марте, указ еще не обнародовали, так что, тебе лучше о том не болтать.

— И что не так с сыном товарища министра внутренних дел, если тот стоит на должности следователя? — поинтересовался я.

— Здесь дело-то не в должности, а в тебе. Сидел бы себе спокойно, писал бы свои бумажки, так нет — везде-то тебе влезть нужно. Вон, по убийству статского советника Борноволкова. Ну, молодцы, личность установили, так и отдали бы все столичной полиции. Ты, Иван Александрович, шустер, не по возрасту. Конечно, как отец я тобой горжусь, только постоянно переживаю. Еще думается — да что там, так все оно и есть, и ты Ванечка моей карьере поспособствовал. Государь, говорят, так сказал — у хорошего сына и отец должен дельным человеком быть. Вон, — пощелкал отец по звезде, — Станислава-то я тоже пока не ждал, рановато.

Нет, что-то отец не договаривает. Ну, шума от меня много, чем это плохо? Кажется, что дело все-таки в Леночке Бравлиной. Родители и говорили, и писали, что не станут мешать личному счастью, но, в тоже время, отец недвусмысленно намекал, что для меня могут подобрать партию и получше. Статский советник Бравлин из уездного городка, пусть и потомственный дворянин, карьере не поспособствует, а вот какой-нибудь министр или денежный мешок — вполне себе может.

А юная невеста — это блажь. Отвлечь ребенка на время — хоть молодой горняшкой, потом отправить Ваньку в университет, так он и вообще о девчонке из Череповца забудет. Мудрые у меня родители.

[1] ГГ мог и не знать, как именовали Череповец в 1960–1970-е годы. Но мог где-то слышать. Или прочитать книгу.

Глава шестая

День встреч

Когда работал в школе, один мой коллега с большим педагогическим стажем сетовал: «Куда не пойдешь, везде натыкаешься на учеников или их родителей!».

Кажется, мне скоро придется носить темные очки и прицеплять бороду, чтобы остаться неузнанным. И где! В губернской столице, в которой, в принципе, могли знать гимназиста Ваню Чернавского, но уж никак не судебного следователя из уездного городка. А тут сразу две встречи за день. Может, вместе со мной в Новгород перебирается Череповец? По крайней мере, его криминальные представители.

Вышел погулять, полюбоваться древней Софией, постоять у памятника «Тысячелетия Руси». Потом можно пройти по мосту через Волхов, к Ярославову городищу. Долго не нагуляю — уши надо беречь, да и шинель не слишком спасает от мороза, но на часок внутреннего тепла должно хватить. Потом, мелкими перебежками, до дома, а там отогреюсь, попью чайку с лимоном, что подаст мне симпатичная горничная. Горничная, при встрече со мной делает круглые глаза, жмется к стенке, пропуская барина. Но мы, будем стойкие, аки не знаю кто и симпатишных горняшек проигнорируем.

Дорога к Кремлю шла через площадь, где развернулась торговля. Углядел, что в одном месте толпа погуще и раздаются взрывы хохота. Как не посмотреть? А там, между двумя ларьками, встроился кукольный балаган. Что там показывают? Ага, что-то из приключений Петрушки. Причем, не где-то, а в Париже. А чтобы зрители понимали, где происходят события, на заднике накарябали: «Вотъ, городъ Парижъ! Увидишь — угоришь!»

Мне кажется — Петрушке без разницы, где хулиганить. Но он сейчас лупит французского полицейского в красной шапке. Видимо, лупить наших городовых цензура не позволяет. Или это какая-то установка — высмеивать все французское? Но, вроде, с Францией у нас отношения нормальные, народ туда рвется.

Все-таки, профессия накладывает отпечаток. Поглядываю на народ, отмечая не только зевак, но и щипачей. А тут вон, знакомая рожа. Кажется, прицеливается к чужому карману.

Фамилия Вострютин. А звать, если не ошибаюсь, Сидором. Допрашивал я его как-то, мировой судья должен был месячишко дать.

— Сидор, решил в Новгород перебазироваться?

— А…? Что? И чё?

Вор-карманник не враз понял, кто с ним заговорил. Дернулся, но осознал, что держат крепко. Вытаращился.

— А что, ваше благородие, вы теперь в Новгороде?

— Как видишь, — усмехнулся я. — А ты опять за свое? Карманы чистишь, пока народ на Петрушку пятится?

— Чё сразу карманы-то? — загнусавил щипач. — Шелмимо, поглазеть решил.

— И паспорт в порядке? — поинтересовался я. Городовым сдать, что ли? Нет, к чему мне это? И холодно, а еще у парня под глазом расплылся синяк. Махнул рукой.— Ладно, твое счастье, что я в отпуске. Иди-ка отсюда.

— Благодарствую, — осклабился воришка, скрываясь в толпе.

Пожалуй, пойду-ка и я дальше. Да, на месте ли бумажник и часы? С таким народом пообщаешься, не только деньги и ценности проверь, но и количество пальцев на руках. Все здесь.

Только отошел, услышал.

— Бонжур, мсье Жан.

Это что за барышня такая? Снова знакомая? Именно. Одета подчеркнуто чистенько и скромненько, в коричневом пальто, что носят гимназистки из «Мариинки», в меховой шапочке, а белоснежный шарфик оттеняет белизну лица. Может, кто-то из одноклассниц Лены? Девчонок, хотя и разогнали по домам из-за карантина, но под домашний арест не определили. Родители могли в Новгород отправить на праздники.

Нет, это явно не гимназистка, мордашка не тянет на юную девушку — не шестнадцать-семнадцать лет, а двадцать с лишним, поближе к тридцати. А еще — крашеные губки. Только здесь и узнал, кому в девятнадцатом веке дозволялось красить губы. Ба, так это «Сонечка Мармеладова», сиречь, Стешка. Та самая девушка нетяжелого поведения, из-за которой рухнула деловая репутация купца первой гильдии.

Судя по всему, под «гимназистку» работает.

— Бонжур, мадмуазель Стефи, — поздоровался я с девушкой. — Парле ву франсе?

— Да ну, какое парле? Не бог весть что — выучить пару фраз, но на купцов впечатление производит, — деловито сообщила «гимназистка». — Любят они чистеньких, да образованных, хотя, какая разница, кого мять в постели?

Беседовать с проститутками о пристрастиях купцов не слишком хотелось, поэтому, собрался пойти дальше, продолжить осмотр, но «Соня Мармеладова» спросила:

— Иван Александрович, вы помните, что за мной должок?

— Должок? — удивился я. Попытался вспомнить, но не смог. Когда я ей деньги в долг давал?

— Так в нашу прошлую встречу я обещала, что готова вас обслужить по наилучшей таксе, почти даром, из уважения и дружбы.

— А, вы про это, — усмехнулся я. — Благодарю, конечно, но не нужно.

— Брезгуете, что ли? — поинтересовалась девушка безо всякой обиды. — Меня и в Череповце каждый месяц доктор осматривал, и здесь уже записалась на прием, все в порядке. И клиентов у меня не так много — могу себе это позволить, не заезжена, как иные-прочие.

— Чего это вы все в губернию-то намылились? — вздохнул я.

— А кто еще из наших приехал? — забеспокоилась Стешка и заоглядывалась. Можно подумать, что я пасу череповецких шлюшек.

— Кто из ваших подружек — не знаю, не слежу, но воришку знакомого узрел, — усмехнулся я. — Его уже кто-то приласкал.

— Это вы про Сидорку? Так мы вместе и приехали. Четвертый день уж пошел, как мы в Новгороде. Я вот, к народу присматриваюсь, да и он собирался на работу выйти.

Понятно, откуда дровишки, то есть, пальтишко. Ишь, прибеднялся Сидорка —бедный-несчастный. Такое пальто, худо-бедно, двадцать рублей стоит. И шапочка, со всем прочим. И денежка у Вострютина в Череповце заработана, тут бы еще не успел.

— Зато ему уже под глаз засветили, — усмехнулся я.

— Он вчера неудачно в лавку зашел. И всего-то поговорить хотел — нет ли работы, а приказчик с хозяином его взашей, да еще и по морде съездили. Я предлагала Сидорке котом стать, не хочет. Мол — коты, они все мерзавцы и лодыри, за счет бабы вору жить невместно. Одел, и за то спасибо. Но с котом бы и мне спокойнее, и ему хорошо. Неужели бы я его не прокормила? Рубль-два в Новгороде заработать можно.

— А чего тебе в Череповце не сиделось? — поинтересовался я. — Понимаю, в губернском городе возможностей больше, но ведь здесь и конкуренция выше. Своих, небось, хватает.

— И вы еще спрашиваете, чего не сиделось? Креста на вас нет! — возмутилась Стешка.

— Степанида, а я каким боком? — удивился я. — А крест, — похлопал по груди, — имеется. Вон, даже два, — вспомнил про орден.

— А по чьей милости «Англетер» закрыли? — окрысилась шлюшка. — «Англетер» закрыли, Анастасия Тихоновна в тюрьме, а в другие гостиницы мне хода нет, там и клиентов-то столько не бывает, сколько девок. Пойду — поймают, волосья выдерут.

— Волосы, — поправил я.

— Что, волосы? — не поняла Стешка.

— Если собираешься под гимназистку косить, говори правильно — волосы, не волосья. Мне все равно, но клиенты удивляться начнут. И еще парочку слов французских запомни.

— Косить — это что? Притворяться?

Молодец, на лету схватывает, не то, что некоторые.

— А какие слова посоветуете запомнить? Я кое-какие уже знаю. Клиенту нравится, если я под ним глазки закатываю и шепчу — шарман… Еще мерси знаю, оревуар и комси-комса.

Ишь, жучка. Но правильно делает, что интересуется.

— Ругаться научись. У французов ругательств немного, но слово мерде — дерьмо, запомни, а еще — кюль, задница.

Эти словам меня Наталья не учила, запомнил еще из прежней жизни. И кое-что хотел узнать у Степаниды, но чисто по делу.

— Хотел спросить — если клиент э-э девушку, вроде тебя, в гостиницу приглашает, вы хозяйке что-то отбашляете?

— Отбашляете? — наморщила лоб девица.

Зря похвалил.

— В том смысле — если клиент платит, вы с этих денег что-то Анастасии Тихоновне отстегивали? То есть — процент отчисляли?

— Как и везде — десять процентов. — хмыкнула «гимназистка». — А как иначе? Но в «Лондоне» или «Вене» деньги сразу надо отдать, а «Англетере» счет в конце месяце выставляли. Анастасия Тихоновна все записывала, потом мальчонка бумажку приносил и деньги забирал.

— И сколько выходило для хозяйки, если не секрет?

— Какой тут секрет? Мне скрывать нечего, — хмыкнула «гимназистка». — Иной раз два рубля в месяц, иной раз три. А как-то раз — в прошлую ярмарку, так десять ей отдала. От сердца отрывала, с кровью. Мне за эти деньги потрудиться пришлось, но куда деваться?

Если процент два –три рубля, то двадцать-тридцать рублей в месяц Стефи имела. Столько на заводе Милютина рабочие зарабатывают. Но этом мужики. Прислуга женского пола получает восемь-десять рублей в месяц. Пожалуй, Стешка богачка.

Нет, ни за что бы не подумал, что в захудалом городишке такой спрос на проституток. Кажется, у нас и мужчин-то столько нет? Или я чего-то не понимаю?

— А если не отдавать?

— Не отдавать… Маруська из Шухободи решила не отдавать — мол, жирно будет, каждый месяц треху тащить, так пришел Николай — супруг Анастасии Тихоновны, с Терентием, их работником, они ее вдвоем насильничали, а потом так отмудохали, что девка месяц на работу не выходила. А потом и совсем уехать пришлось. Не то в Вологду подалась, не то вовсе, в Питер. Тихоновна ее в гостиницу перестала пускать, мальчонку тоже не посылает. У нас ведь половина клиентов через гостиницу идет. Не сами клиенты по улицам бегать станут? Мальчонке шепнут, а тот за нами прибежит. А дома, какая работа? Хозяйка враз выставит, а клиенты у нас все женатые, к себе домой тоже не позовут. Крутись, как хочешь. А неженатые тоже не слишком-то приглашают. Знаю, что вы с неделю назад без хозяйки остались. Могли бы меня позвать на хозяйство. И печку бы вам истопила, и готовить умею, и развлекла бы… Но это, если бы пожелали. Одинокому мужчине трудно в доме. И печку топить нелегко.

Твою мать! Ладно, в Череповце о моей беде каждая собака знает, выходит, теперь и здесь известно?

— Спасибо, конечно, — поблагодарил я «гимназистку». Вздохнул: — И как это все про меня всё знают?

— Ну, Иван Александрович, какой вы странный, однако, — развела ручонками «гимназистка». — Череповец город небольшой, а нас, людей интеллигентного склада ума, еще меньше.

— Какого склада? — опешил я.

— Людей интеллигентных профессий, — пояснила мадмуазель Стефи. — Таких, что занимаются обслуживанием духовных потребностей общества — врачи, учителя, артисты. Да, еще писатели и художники всякие. Само-собой, что и мы.

— То есть, проститутка приравнена к артистам и писателям? — развеселился я.

— Конечно. Для тела у мужчины жена есть, любовница, а мы для души. С нами клиенты не только плоть тешат, но и духовно отвлекаются от всего низменного. Мы же мужчину и похвалим, и подбодрим, чтобы он в жизни себя уверенней чувствовал. Я, иной раз, и пожалею, если что-то не получилось. А разве жена мужа в постели хвалить начнет или жалеть?

М-да, такого ни разу не слышал. Впрочем, если Стешке нравится так считать, пусть считает.

А шлюшка, измерив меня снисходительным взглядом, заявила:

— Вот вас, пожалуй, Иван Александрович, к интеллигенции нельзя отнести. Все-таки, что вы, что полиция, защищаете власть имущих. Мы — звери декоративны, мы жизнь украшаем, вы псы цепные. Сидорка мой — он борец с режимом, пусть и стихийный, но тоже его к интеллигенции не отнесешь. Грубоват.

— Вот это правильно, нас к интеллигенции относить не надо, ни меня, ни Сидорку, — поспешно согласился я. Если проститутка соотносит себя с интеллигентами, ну его нафиг, такую интеллигенцию. Лучше похожу в цепных псах. — Кстати, мадмуазель Стефи, вас клиенты за такие слова не бьют? Или вы с ними своими соображениями не делитесь?

— Нет, клиентам я говорю о разнесчастной жизни, о том, что только горькая нужда толкает женщину на панель, что каждая из нас мечтает создать семью. Только, вы думаете, моим клиентам разговоры-то со мной интересны? — хмыкнула «гимназистка».

Думаю, кому-то и интересны, только не мне. Наверное, пора сбегать.

— Ладно, мадмуазель, и рад бы с вами дальше болтать, но боюсь отрывать у вас драгоценное время.

— Нет, напротив, вы мне помогли. Во-он там, клиентик стоит, жирный, глазенками лупит, за карман держится — на кошелек намекает. Он уже давно за мной вяжется, но думает, что вы меня закадрили. Но еще в надежде, что в цене не сойдемся. Так как, говорите, по-французски дерьмо? Мерде? Хорошее слово, надо запомнить.

Глава седьмая

О пользе печных труб

На самом-то деле, трубы здесь не при чем. Вспомнилось, как Атос в «Старой голубятне» подслушивал важный разговор между миледи и кардиналом. Кажется — неприлично подслушивать чужие разговоры, но поклонники мушкетеров великого романиста не упрекали. Авось, и меня не станут упрекать за то, что нечаянно подслушал разговор родителей. Перегородки в «отчем» доме не капитальные, иной раз и не захочешь, а подслушаешь.

Я сидел в библиотеке, рассматривая альбом с коронации государя-императора, запоминая сановников в лицо. Вдруг пригодится? А через стенку, в матушкином будуаре, беседовали родители. Сначала хотел уйти, но потом передумал. Я ведь до сих пор в какой-то мере шпион и «оперативная» информация не помешает. А разговор шел обо мне. Я слушал, укоряя себя за неприличное поведение — подслушивать нехорошо, но ничего не мог с собой поделать. Интересно же, о чем говорят родители за моей спиной.

— Ваня наш очень изменился, — сказала матушка.

— Оленька, а ты как хотела? — хмыкнул отец. — Раньше он и жизни-то не видел. Рос, словно цветок в оранжерее. Все вокруг скакали, причитали — ох, у Ванечки сопельки, нужно вытереть. Ах, у мальчика голова болит — врача срочно! Считай — дома при маме с папой, до гимназии и обратно, в университете — там занятия да теткина квартира. Удивляюсь, как он с теми революционерами-то снюхался? Теперь повзрослел, мужчиной стал. Самостоятельно решения принимает, молодец.

— Да я не про это. Манеры у него изменились. Раньше, бывало, он ко мне сзади подходил, обнимал, в макушку чмокал, а теперь только в щечку, да и то, очень редко. Еще иной раз вместо маменька мама проскальзывает.Раньше горбился, иной раз, руки в карманах держал.

Конечно редко. Вообще удивляюсь, что чмокаю. В той жизни не упомню, чтобы целовал свою маму. А руки совать в карманы… Попробовал бы совать, отец бы мне их зашил. Мои манеры и манеры того Чернавского и на самом деле могли отличаться. Да что там — разумеется отличаются. Вон, недавно вместо ножичка для мяса взял нож для масла.

— И вот еще странно. Иван, вместо того, чтобы камердинеру приказать или горничным, сам все пытается делать. Вчера в лавку пошел за тетрадью, хотя у нас три служанки. И Степан еще твой, тоже мог бы сходить.

И тут согласен. Непривычно приказывать другим людям, если сам могу сделать какую-то ерунду. А уж отправлять старика в лавку — просто неудобно. Вот, гладить этими жуткими утюгами так и не научился, но и просить не приходится. Прихожу — а у меня уже все отстирано и отглажено. Наверное, в доме Чернавских обитают добрые гномы, которые все делают.

— Отвык Ванька от слуг, вот и все. В Череповце на чужой квартире живет, у него ни камердинера нет, ни истопника, ни кухарки, — заступился за меня отец. — Так ведь и снова привыкнуть — дело нехитрое. У нас-то он, считай, в гостях. Ничего, прошелся, воздухом подышал. А не горбится, руки в карманах не держит — так это и хорошо. Чиновнику горбиться и руки в карманах держать неприлично.

Но матушка продолжала перечислять «странности» сына.

— Вкусы у Вани изменились. Раньше он пироги с капустой обожал, один мог целый пирог умять, а теперь? Поставили пирог, чуть-чуть поковырял, вот и все. Я, конечно, кухарке нагоняй устроила — мол, Матрена, что с пирогом? Почему молодой барин пирог не стал есть? А та ревет — мол, барыня, так все по-прежнему. И яйца Ваня раньше терпеть не мог, теперь ест, яичницу приказал жарить. И кофе пьет, как не в себя.

— Ну, Оленька, сказанула! — захохотал отец. — Если бы парень водку пил, как не в себя, тогда бы другое дело. А про кофе, Ванька ведь говорил — в Череповце только в одном месте кофий приличный.

— Надо ему кофейную мельницу отправить, да спиртовку, чтобы сам себе кофе варил, — забеспокоилась матушка. — И кофе в зернах послать. Как думаешь, приказать их обжарить или зелеными сойдет, а хозяйка у него все изладит? Хозяйка, говоришь, у Вани толковая?

— Кофе лучше обжарить, чтобы возни поменьше было, но посылать понемногу, фунт-два, не больше. А хозяйка у Ваньки хорошая. Я ведь тебе уже говорил — вдова, из Подшиваловых. Род старый, но потомков много, девок много — приданое уходило, вот и обнищали. С деньгами у нее туго, на половинную пенсию мужа живет — даже прислугу содержать не на что, квартирантов берет. Для Ваньки нашего, словно мамка родная. И кормит его хорошо, баню топит. Вон, даже когда орден получил, вечеринку устраивала, а могла бы и отказаться. Жаркое ей удалось, и холодец. Значит, готовить умеет.

Так-так-так… Определенно, у батюшки имеется осведомитель, который входит в мой «ближний» круг, а иначе, откуда мог знать про жаркое и холодец? А яства и на самом деле удались. Но у Натальи все вкусно.

— Саша, а как ты думаешь — между Ваней и хозяйкой ничего нет? — осторожно поинтересовалась матушка. — Н-ну, этого самого, что между мужчиной и женщиной может быть.

— Ну, Оленька, не смеши. Ваньке нашему двадцать, ну, двадцать один скоро, а хозяйке… Точно не помню, не то тридцать восемь, не то все сорок. Она же твоя ровесница.

— Положим, я все-таки постарше буду, сорок четыре мне, — слегка кокетливо ответила матушка. — А тридцать восемь или сорок лет — не преграда. Для молодого мужчины, без жены или любовницы — самый сок.

Ох, Ольга Николаевна, чуйка у вас! И на самом деле, возраст — не преграда.

— Тут уж тебе виднее, — хмыкнул батюшка. — Как по мне, если на свой возраст примерить, то коли женщина старше на двадцать лет, пусть ей даже не семьдесят, а всего шестьдесят семь, так уже и старуха.

— Ну ты сравнил! Сорок лет или семьдесят — разница огромная, — засмеялась матушка. — Старичкам, вроде тебя, молодых женщин подавай, а таким, как Ванюшка, опытная женщина нужна.

— Чего это я старичок? — возмутился отец.

— Глупый, я ведь это любя… Просто, беспокоилась — не попал бы сынок в чьи-то лапы. Охомутали бы Ваню в Череповце, под венец привели.

— Так вишь, его и так там охомутали, — с досадой ответил отец. — Рановато парень жениться решил, рановато. Писали мне, что барышня славная, миленькая, скромненькая, из хорошего рода, но сама понимаешь — не пара она Ивану.

— Понимаю, не понимаю, а что толку? Сердцу-то не прикажешь. Вон, на Лидочку никакого внимания не обратил. Зря девушку нанимали.

— Обратить-то положим, он обратил, — проворчал батюшка, — только в руках себя научился держать. Не то, что в прежнее время.

Так, любопытно? И что там в прежнее время я, то есть, Иван Чернавский вытворял? Ну же, досказывайте.

— Сам же говорил, что Ваниной вины нет, что Надька, мол, сама к нему в постель залезла, — сказала матушка со смешком. — А парень у нас дурак бы был, ежели бы отказался.

— Я и сейчас это скажу. Надька и ко мне бы залезла, если бы тебя рядом не было.

— Что⁈

— Оленька, так я же тебе говорил, — принялся оправдываться отец. — У той горничной одно на уме и было — забеременеть от хозяина, отступные хорошие получить, приданое, чтобы потом как сыр в масле кататься. Я сразу сказал — гнать ее надо, в три шеи. И рекомендации не стоило давать, пусть бы помаялась. А с рекомендациями, да еще от жены вице-губернатора, работу найти не трудно.

Ни хрена себе! Получается, что ко мне в постель залезала какая-то горничная, чтобы забеременеть? А я, как дурак, ничего не знаю. А если где-то растет сынок или дочка? Пусть даже и не моя, а того Ивана Чернавского, но спросят с меня. Фраза матушки успокоила.

— Слава богу, что вовремя мы ее раскусили и рассчитали. Иначе пришлось бы незаконнорожденного внука нянчить.

— Мы-то вовремя, а Берестовым не повезло, — хмыкнул отец. — Мало того, что Андрей Семенович отступные дал и приданое, теперь еще и мужа Надькиного пришлось пристраивать. Я ему сразу предлагал — давай, отправим их куда-нибудь в Тихвин или в Белозерск, место канцеляриста дадим, пусть живут. От Новгорода далеко, лишний раз не явится денег просить.

Каким это Берестовым не повезло? И фамилию слышал. Так, сейчас вспомню. Ага, в самом начале моего попадания, когда Чернавский, то есть я, прибыл домой, Александр Иванович говорил — мол, у столоначальника Берестова сынок горничную обрюхатил, пришлось ей приданое хорошее дать, да замуж выдать. Но отец тогда причитал — мол, уж лучше бы и его сынок сделал какой-нибудь девушке ребенка, нежели стал государственным преступником. Но здесь спорить сложно.

— Если у Ваньки с хозяйкой что-то и было, то он вдвойне молодец. Никто ничего не знает, все шито-крыто. Теперь, вот, уже ничего не будет. Хозяйка у его замуж собралась выходить. Тоже, за судейского, за Литтенбранта. Кажется, из тех Литтенбрантов, что в Старой Руссе живут.

Нет, конфидент у отца очень осведомленный. Так, кто же это? Действуем методом исключения. Кто был на той вечеринке? Пристава отметаю сразу — не тот уровень, чтобы переписываться с вице-губернатором, исправник, наверняка, тоже. Теоретически, в переписке мог быть Лентовский, но Николай Викентьевич постельные темы затрагивать бы не стал, ограничившись общим рассказом. Поведал бы о моей службе, об успехах. Возможно, коснулся бы каких-то огрехов, не без того.

Остается лишь один человек — окружной прокурор Книснец. Мы с ним не то, чтобы слишком дружны, но отношения неплохие. И, если не ошибаюсь, в Окружной суд он переведен из канцелярии губернатора. А прокурор, он всегда в курсе служебных дел, да и домашние дела я от него не очень скрываю. Разумеется, за исключением того, о чем знать никому не следует. Что стоило батюшке черкнуть ему пару строк — дескать, милейший Эмиль Эмильевич, не откажите в любезности, поделитесь имеющейся у вас информацией о моем сыне. А добрейший окружной прокурор, в перерывах между службой и бытом, все подробно излагает батюшке.

Кстати, я ведь прокурору тоже свинью подложил. Куда он теперь жену Карандышева водить станет, если «Англетер» закрыт?

Я даже сердиться на прокурора не стану. Сердиться на Эмилия Эмильевича, все равно, что злиться на приложение, установленное родителями на телефон, для отслеживания ребенка. И на родителей обижаться нелепо.

— Еще Иван прежних знакомых не узнает. Вон, горничная сказала — мол, была в лавке, встретила там бывшего преподавателя географии Ивана Александровича, тот попенял — прошел, мол, Чернавский-младший мимо, нос отвернул. Обидно, говорит, что выпускники своих учителей забывают.

— Оленька, а то тут поделать? — вздохнул отец. — Понимаю, со стороны некрасиво, но Иван теперь в своем мире живет. Не забывай — он за полгода четыре убийства расследовал. Да каких! Писали, что про убийство мещанина — как там его? Долгушинова? Нет, Двойнишникова. Министр специальное совещание проводил, полицию наставлял — как работать нужно. Ведь это не наш Ванька должен был сделать, а сыскная полиция.

— Так пусть бы сыскная и искала.

— Так Сыскная только в Петербурге, а пока в Череповце кумекали — звать или не звать на помощь, наш сынок уже все и раскрыл.

— Зря, Саша, ты его в судебные следователи определил, — посетовала матушка. — Боюсь я, как бы что с мальчиком не случилось. Преступления раскрывает, там грязь, кровь…

— Кто ж его знал? — с досадой отвечал батюшка. — Я ведь статистику от исправников и судов регулярно смотрю. Думал — ну, что там в Череповце? Город небольшой, приличный, от Петербурга не слишком далеко. Городской голова человек дельный, Окружным судом Лентовский заправляет — мы с ним давно знакомы. За год — одно убийство, так и то, пьяный сосед другого соседа убил, расследовать ничего не нужно. Судебный следователь бумажки собрал и прокурору отправил. Что там случиться-то может? Куру украли, корова с дороги сбилась, ее цыгане на мясо забили? Так хрен с ней, с курой, а корова сама дура, если с дороги сбилась. Было опасение, что Ванька от скуки пить начнет, так ведь сама знаешь — от дурости спиться можно везде, хоть в провинции, хоть в столице. Посидел бы с годик, а там, я бы его на хорошее место поставил. Оля, ты же помнить должна.

— Помню я твои планы, помню, — хмыкнула матушка. — Поговорил бы с Гирсом, он бы Ванюшке место посланника отыскал. Где-нибудь в Барселоне или в Стокгольме. И служба почетная, и ответственности никакой.

— Ну, кто бы его сразу в посланники поставил? — хмыкнул отец. — Вначале бы в младших секретарях походил, глядишь, лет через десять и в первые секретари вышел. А там уже потихонечку, авось, и до помощника посланника бы дорос. А уж кого посланником ставить, это только император решает.

— Если сейчас похлопотать? — спросила матушка. — Мы же брата министра у себя принимали, возможно, он и Ваню маленького помнит. Ты же с Федором Карловичем в киргизской комиссии вместе был[1]?

— А толку-то? — вздохнул батюшка. — Не возьмут Ивана ни в одну миссию.

— Почему? — возмутилась матушка. — Ваня у нас уже титулярный советник, кавалер ордена.

— Потому, матушка, и не возьмут, — засмеялся отец. — Если бы он коллежским регистратором был, или — пусть даже коллежским секретарем, взяли бы. А титулярный советник, да кавалер — иное дело. Мелкую должность, вроде младшего секретаря ему не дашь, не по заслугам, а в атташе ставить или в помощники посланника — опыта нет. Да и опаска у начальства будет — не подсидит ли такой, молодой да ранний? Сейчас бы самое лучшее ему опять в студенты вернуться. Четыре года в отпуске, пусть и без жалованья, подзабыли бы о его геройствах.

— Так ведь не хочет, — вздохнула матушка. — Говорит, после службы следователем несерьезно опять школяром становиться.

Я и на самом деле твердо сказал родителям, что на сдачу экзаменов экстерном согласен, но на учебу нет. И так в прошлой жизни за партой почти двадцать лет провел. Еще четыре года? Нет, не желаю! Может, если бы меня отправили в университет сразу, после попадания, то учился бы, и не вякал. Но тогда-то меня отец из университета и изымал. Молодец, между прочем батюшка. До сих пор не понимаю, как люди математику могут любить?

— Тогда ему, дураку, придется двадцать экзаменов сразу сдавать, — сказал отец.

— Так уж и сразу?

— Не за день, конечно, месяца за три, а то и за четыре, — ответил Чернавский-старший. — Уточню, когда лучше в Москву ехать, когда Ваньке прошение подавать. Надо еще уточнить — нужно ли плату за обучение вносить? Опять расходы…

Я слегка возмутился. С чего это отец должен вносить плату за обучение, которого не было? А если и должен, так я ее сам внесу. Сколько стоит год обучения? Рублей сто или сто пятьдесят в год? За четыре выйдет шестьсот. Хм… Получается, ничего я внести не смогу. Осталось у меня рублей… триста, плюс двести, которые одолжил Литтенбранту.

— Не велики расходы — шестьсот рублей в год, — засмеялась матушка. — Хочешь, я из своих денег Ванино обучение оплачу? У меня там, на счете, тысячи четыре лежит, все равно не трачу.

— Да ну, Оленька, чего это ты? — испугался отец.— Что такое шестьсот рублей? Плюнуть, да растереть. Знаешь ведь, что за Ваньку я все отдам, что у нас есть? Тем более, что парень у нас хороший растет.

— А чего же тогда ворчишь?

— Так положено, — засмеялся в ответ отец. — Вот скажи-ка лучше, что с его невестой-то станем делать? Ванька о ней разговор даже и не заводит, может, передумал?

— Нет, Саша, если Ванюшка разговор не заводит, с нами не спорит, это значит, что мальчик всерьез решил. И мы сами ему много раз говорили, что возражать не станем, верно?

— Верно, конечно. Но делать-то теперь что?

— Сашка, а мы с тобой много думали — как там с карьерой выйдет, хорошо или плохо? Увиделись, поженились. Вот и мальчик — решил по любви жениться, пусть женится. А там — уж как бог даст.

[1] Вероятно, матушка ГГ имеет в виду Федора Карловича Гирса — известного государственного деятеля и брата министра иностранных дел Николая Карловича Гирса. «Киргизская комиссия» — комиссия по изучению быта киргизов, председателем которой был Федор Карлович.

Глава восьмая

Праздник Рождества

Череповец, как я успел выяснить за полгода проживания, большая деревня. Но Новгород, где в эту пору обитало около двадцати четырех тысяч человек, тоже деревня.

Новость о том, что к вице-губернатору в отпуск приехал сын, распространилась по городу со скоростью поросячьего визга. Интересно, а в бытность Ивана Чернавского студентом императорского университета, его пребывание на каникулах тоже сопровождалось нашествием родителей, имевших дочерей на выданье? Или тогда он не вызывал интереса, как потенциальный жених? Скорее всего, что именно так и было. Студент — явление несерьезное и непонятно, будь он даже сыночком самого губернатора. А здесь — зрелый юноша, с неплохим чином для его возраста, с перспективами и папиными связями.

Еще и праздники не наступили, а в родительский дом зачастили визитеры. Появились какие-то дела к вице-губернатору, а если Его превосходительства нет дома, то им достаточно и госпожи вице-губернаторши, с которой тоже можно потолковать — дескать, неплохо бы сыночка вывести в свет, чего это он, молодой и красивый, а еще неженатый, дома сидит?

Ага, взяла мамаша за ручку великовозрастного сыночка и привела его на какой-нибудь праздник. А тот бы вместе с дочкой вокруг елочки хоровод поводил, а там, честным пирком, да за свадебку.

Нет, разумеется, все было более чинно и благородно, но с некоторыми намеками. Дескать — Рождество скоро, потом еще и Новый год, приходите, всегда вам рады. Там и молодежь будет, и дочка с подружками, скучать Ивану Александровичу не придется.

— И на кой-мне все это? — тоскливо спросил я у матушки, тоже изрядно окосевшей не то от пятого, не то от шестого визита.

— Отнесись с должным терпением, сын мой! — с некоторым пафосом ответила матушка. Потом вздохнула. — Как знать, может у тебя у самого будет дочь, которую ты захочешь выдать замуж?

Забавно, а мы с Леночкой как-то размышляли, кто у нас будет — сын или дочь? Лена была за сына, я отчего-то за дочь. Даже имя придумал — Александра. Чуть не поссорились, но вовремя явилась тетушка Анна, изумленная, что племянница с женихом не целуются (она для этого и вышла), а о чем-то спорят. Узнав, о чем же мы спорим, ругать нас не стала, лишь грустно вымолвила, что все в руках Божьих и рассуждать о детях лучше не стоит.

После этого тетушка ушла плакать, а Леночка, вместо того, чтобы воспользоваться случаем и быстренько меня поцеловать, сообщила, что у тетушки было трое детей, но двое умерло, не дожив и до пяти лет, а третий — Семушка, учившийся в кавалерийском училище, два года назад, во время выездки, выпал из седла, ударился головой и умер, не приходя в сознание.

На Рождество нашу семью оставили в покое. Как-никак, семейный праздник и каждый православный, отстояв службу в храме, спешит домой, чтобы полюбоваться елочкой, посидеть за столом в семейном кругу.

Отец еще накануне Рождества дал выходной и своему кучеру, и секретарю, а матушка отпустила даже и горничных, решив, что день-другой управится и без слуг, а те пусть отправляются к родственникам. Все разбежались, унося с собой господские подарки и денежку.

Последней ушла молоденькая горничная Лидочка, на которую у родителей имелись некие планы. Девушка накрыла на стол в Малой столовой, потом и она, получив от хозяйки рубль мелочью и цветной платок, а от хозяина — еще один серебряный рубль, кулек с конфетами и вызолоченными орехами, радостно убежала. Правильно. Пусть встретит сочельник и Рождество не с чужими людьми, а дома.

Никуда не ушли только старый Степан, отцовский камердинер, да кухарка, потому что им некуда было идти — жили во флигеле, да в придачу еще являлись мужем и женой. Кухарка, к тому же, занималась приготовлением блюд, что должны подаваться уже в само Рождество и она наотрез отказалась покинуть пост, пока все не закончит. Но все-таки, и они отправились к себе, чтобы и нас не смущать, да и с мужем вместе побыть.

Я человек дикий, традиции предков забывший, поэтому с любопытством посматривал — чем же станут кормить? Читал, что в сочельник положено есть скромно и хозяйка поставит на стол кутью, узвар, да блины. Возможен еще винегрет и постный борщ. К стыду своему, что такое кутья и узвар, не знал. Вот, узнаю, а заодно и продегустирую.

Уже и есть хочется (а до первой звезды нельзя!)

Кутья оказалась рисовой кашей, заправленной орехами и медом. Вкусно, кстати. Узвар, в сущности, обычный компот, только не сладкий. С винегретом — тут все и так ясно. Но вместо блинов матушка (сама!) подала на стол вареники с картошкой и черносливом. Борща не было, но можно обойтись и без него.

Поспали совсем чуть-чуть, а там уже и на раннюю обедню идти. Именно так — пешком. Я впереди, матушка с батюшкой следом, а за ними камердинер с кухаркой. И в храм сегодня идем не в кафедральный, а наш, неподалеку от дома. И там отец не вице-губернатор, а прихожанин. Уважаемый, разумеется, и место у него впереди, но не из-за должности, а потому, что все наши предки, проживавшие хоть в Новгороде, хоть за его пределами, в поместьях Новгородской земли, жертвовали на этот храм. И я, пусть даже в какой-то мере и самозванец, невольно испытал гордость за своих предков, за отца.

После заутрени можно разговеться. Если следовать народным поверьям, на столе должно присутствовать 12 блюд: блины, рыба, заливное, студень, молочный поросенок, жареная курица, свиная голова с хреном, домашняя колбаса, жаркое, колядки, медовые пряники, хлебцы с маком и медом.

Но двенадцать блюд — это уже перебор. Втроем нам столько не съесть. Поэтому, наличествовал гусь с капустой (сегодня не съедим, завтра прикончим), свиная грудинка (эта тоже дня два или три хранится), и холодец. Пряники к чаю будут, но для меня это не отдельное блюдо, а дополнение к напиткам.

Из напитков, окромя чая, был еще и коньяк, который мы с батюшкой не спеша пили и что-то французское, для матушки. Я бы и сам с большим удовольствием выпил вина, но пришлось соответствовать.

Матушка и отец хозяйничали, радовались возможности побыть вместе, всей семьей. А я…

С одной стороны, радовался. Все-таки, и заутреня, и небольшая доза коньяка способствует эйфории.

А вот с другой… Опять, что называется, накатило. Чувствовал себя не то самозванцем, не то безбилетным пассажиром, занявшим чужое место в вагоне, а тот, чье место я занял, остался на перроне, под дождем и под снегом.

Есть сказки про «подменышей», когда злобные твари, вроде троллей, подменяли человеческого ребенка своим отродьем, а родители, так и оставались в неведении. Или напротив, смогли как-то опознать подмену, но все равно, продолжали любить чужого ребенка.

Эти люди, считающие меня своим сыном, меня очень любят, заботятся. Думаю, что они не только последние деньги за меня отдадут, но и жизнь.

А я чувствовал себя сволочью, хотя не считал себя виноватым. В чем я виновен? Я в это время не просился. Даже сейчас, с удовольствием бы вернулся в свое прошлобудущее, к цивилизации, к тем людям, что мне по-настоящему дороги. Но что мне делать-то? Вскочить, закричать — дорогие мои родители, я не ваш сын⁈ Я кукушонок, вытолкавший из гнезда вашего мальчика, занявший его место!

Наверное, решат, что у Ванечки с головой что-то случилось, врача надо вызвать или еще проще — выпил мальчишка лишнего, вот и понесло.

Поэтому, загнал свои мысли куда подальше, просто сидел, улыбался, поддакивал, ел с аппетитом и даже, в общей сложности, выпил две рюмки коньяка.

После трапезы мы все дружно отнесли на кухню грязную посуду и остатки еды.

— Потом помою, — сообщила матушка, с сомнением посматривая на свои изящные ногти и на парадное платье.

Ну да, прислугу-то мы отпустили. А кухарка тоже неизвестно — придет или нет. Ей тоже дали отпуск до завтра.

— Могу я помыть, — вызвался я. — Мне бы только лоханку какую.

Зря я что ли титулярный советник и кавалер? Авось, с тарелками- вилками управлюсь. Посуду я в этом мире уже мыл — стаканы из-под чая. Вроде, еще тарелку из-под бутербродов. Или не мыл, а собирался? Здесь посуды побольше, но ничего, справлюсь. Горячая вода в самоваре есть. Правда, не знаю, как мыть без «Ферри»? Может, с мылом попробовать?

— Ваня, ты ерунду не говори, — фыркнул батюшка. — Посуду он станет мыть! Не барское это дело грязные тарелки мыть. И ты, Оленька, руки не вздумай марать. Полежит до завтра, ничего с ней не сделается, а на чем ужинать, мы отыщем. Завтра девки придут — все вымоют.

Не стал спорить. Как можно спорить с вице-губернатором, да еще и с отцом? Тем более, что если есть для мытья специальные люди, то ну его нафиг, грязную работу.

— Я бы, прилегла ненадолго, — сказала матушка. — Голова болит, вздремну пару часиков. Потом нам еще в гости ехать, на благотворительный праздник.

— Конечно-конечно, — согласился отец. — А я посижу, ко мне из канцелярии должны прийти. Иван, ты не хочешь поспать? Или посидим, поговорим, кофе попьем?

Рождество праздник, но не для всех. Пока шли от храма домой, видел городовых, мерзнувших на своих постах, отец говорил, что в канцелярии сидит дежурный. Вице-губернатор на службу не выходит, но к нему на дом приносят все сообщения и донесения о случившихся событиях в губернии.

— Я бы тоже кофе попил, — сообщил я. — Еще — о полицейских делах бы поговорил. Есть у меня кое-какие соображения.

— О делах, говоришь? — призадумался батюшка. — Если о делах, тогда придется еще бутылку коньяка доставать. И под деловые разговоры лучше пить чай, а не кофе.

— Только всю не пей, — строго сказала матушка. — И мальчику много не наливай. Споишь ребенка.

— Так он и так пьет, словно муха, — возмутился батюшка. — Пока его спаиваешь — сам сопьешься. Эх, Степана нет, придется самовар самому кипятить.

Кажется, я остался без кофе. Ну, что поделать. Кабинетный самовар стоял там, где ему и положено — в кабинете у батюшки, хотя, вроде к чему бы ему там стоять? Все равно чаем занимается камердинер.

Отправили матушку спать, сами занялись самоваром. Поначалу хотели отнести в кабинет воду и угли, но решили, что проще притащить сам самовар. В нем и всего-то литра полтора, нам хватит.

Смешно, наверное, со стороны наблюдать, как двое солидных мужчин, в мундирах (у одного генеральский!), при орденах, наливают воду в самовар, засыпают угли. А вице-губернатор, оказывается, вообще позабыл, как ставят самовары. В трубу, правда, воду он не пытался залить, как немецкий шпион со старой картинки, но смотрел растерянно. Хорошо, что сын молодец, управился. Все-таки, у меня опыт, приобретенный, благодаря на «эгоисту».

Но вот, самовар вскипел. Дальше мы принялись искать — где заварочный чайник, где заварка? Опять-таки — повезло вице-губернатору с сыном. Он и чай отыскал — в буфете, на верхней полке. И чайник. Не зря я судебный следователь!

Ладно, на самом-то деле я просто вспомнил, где хранит все это дело моя хозяйка. Зато коньяк и рюмки отец отыскал без труда.

Потом мы с отцом потащили все наверх. Подумаешь, расколотили чашку, рассыпали по полу конфеты. Посуда бьется к счастью, а с конфетами ничего не сделается, я их аккуратненько соберу, они в фантиках.

Никто ничего не видел, а мы с господином вице-губернатором не признаемся.

Я не решился поставить самовар на сукно, потянул к себе какую-то папку, но отец зашипел — дескать, тут депеши секретные, которые он домой для работы брал, подставь лучше что-то попроще, вроде министерских Циркуляров. Их все равно присылают в губернию сотни по две, а то и по три, непонятно, куда и девать.

Установили самовар, расставили чашки, насыпали конфет прямо на стол. Батюшка пошел готовить закуску — то есть, резать сыр и лимон, а я сбегал в свою комнату за тетрадкой. Той самой, за которой ходил в лавку собственными ножками. Только, она уже не чистая, а записана наполовину.

Я же, умник такой, в Череповце потратил несколько вечеров, чтобы освежить в памяти и бертильонаж, и дактилоскопию, записал все, что удалось вспомнить. И, разумеется, оставил записи в своем кабинете, в здании Окружного суда. Собирался ведь заскочить, забрать, а потом из головы вылетело.

Мы пили чай, батюшка время от времени отхлебывал по половинке рюмочки, а я, листая, тетрадь, вещал об антропологической системе регистрации преступников, предлагая организовать при Санкт-Петербургской сыскной полиции специальный кабинет, в котором задержанных станут измерять по самым различным параметрам: рост, высота сидя, ширина вытянутых горизонтально рук, длина и ширина головы, правого уха, левой ступни. У меня вышло семь параметров, но в реальности их должно быть больше[1].

Вице-губернатор внимательно слушал, время от времени задавая вопросы:

— А как станем женщин измерять? Волосы мешать станут. Да и как полицейский мужчина будет бабу, пусть и преступницу, обмерять? А что с детьми делать? У нас сегодня немало малолетних воров, с ними-то что? Они, чай, расти станут? Чтобы путаницы не было, как листы измерений раскладывать станем?

Вопросы, нужно сказать, достаточно дельные. И отец еще не спросил — возможно ли такое, что параметры совпадут? Но Чернавский-старший, хотя и не был полицейским, как таковым, был прекрасно осведомлен о необходимости регистрации преступников. Несовершенная регистрация лучше, чем никакой.

— Имеются, в твоих предложениях и недочеты, и сыровато, но общую суть уловил, — сказал отец. — Если все оформить, как следует, до ума довести, а еще неплохо, чтобы таблицы или картинки нарисовать — как и чем измерять, то не стыдно уже к министру идти. Скажи-ка, что ты собираешься с предложением делать?

— Думал тебе отдать, — сказал я. — Я ведь тут никаких открытий не сделал, прочитал где-то, что в Европе уже такое используют. Вроде, в Париже. Фамилию даже слышал — Бертильон. Не то жандарм, не то просто чиновник. Так что, бери, дорогой батюшка тетрадь, до ума доводи — все тут твое.

— Получается, что я у сына славу краду?

— Эх, батюшка, какая слава? Я ведь тоже могу сказать — батюшка, ты мне карьеру устроил, сколько денег в меня вложил? Ищешь, как бы Ваньке экзамены сдать, диплом получить.

— Так-то я, — проворчал отец.

— Батюшка, не обижайся, но ты сейчас ерунду говоришь. Я ведь не подарок отцу делаю, а просто полезную штуку хочу внедрить. Сам понимаешь, что антропометрия — штука нужная. Череповец, уж на что маленький городок, но и в нем «Иваны Родства не помнящие» встречаются. А в Петербурге? В Москве? А как внедрять? Одно дело судебный следователь Чернавский, мальчишка, совсем другое — товарищ министра. У действительного статского советника больше возможностей новинку внедрить. Мы с тобой пользу принесем. К тому же, если чисто меркантильные интересы взять, я тоже в накладе не останусь. Если отец вверх пойдет, то и меня потащит. Чем плохо?

— Эх, Ванька, ну и сукин же ты сын. Понимаю, вроде и красть у сына неудобно, но тут ты прав. Да, а ты просчитывал, во сколько это нововведение обойдется?

— А что там считать? — удивился я. — И что там может чего-то стоить? Линейку какую-нибудь приладить, вот и сойдет.

— Эх, Ваня, вроде ты и умен, а простых вещей не понимаешь, — вздохнул отец. — Все наши реформы — пусть даже маленькие, упираются в деньги. Или в отсутствие оных! Для начала потребуется человек, который преступников измерять станет. А человек — это штаты, это жалованье. Пусть даже канцелярист без чина, все равно — тридцать рублей в месяц. А в год сколько набежит? Где измерения проводить? Значит, понадобится помещение. Чем измерять станем? Допустим, ростовая линейка, которой новобранцев меряют, найдется, так ведь и ее понадобится купить. Аршинные линейки, чтобы руки-ноги измерять, бесплатно никто не даст. А череп с ушами чем мерить? Штангенциркулем, наверное. Померили, записали, куда листы складывать? Вот, на шкафы деньги нужно закладывать… Еще закладываем на непредвиденность. Фотографические карточки тоже не помешают. Вот, снова деньги. К министру с одними картинками и предложениями не пойдешь, нужны точные выкладки.

— Батюшка, ты у меня гений! — с восхищением сказал я. — Я ведь даже не подумал, что за всем эти деньги стоят.

— Ишь, не подумал он, — проворчал отец. Но, похоже, мой искренний возглас ему пришелся по душе. — Все вы такие, умники. Напридумываете черт те что, а додумывать нам, простым грешным.

— А ты еще спрашивал — не жалко ли? Шут с ним, пусть это моя идея, но воплощать придется тебе.

— Придется Ваня. Ты прав, идея хорошая. Расходы будут, но, на мой взгляд, тысячи в две уложиться можно. С Сыскной полицией поговорю, с градоначальником обмозгуем. Я на первых порах сам готов вложиться, а там министерство выделит. Ну, по рюмашке?

Вот за такое можно и по рюмашке.

Батюшка выпил, занюхал лимоном, потом спросил:

— Может, что-то еще сидючи в Череповце придумал?

— Не то, чтобы сам придумал, но вспоминал. Тоже система, она и при регистрации пригодится, да и в раскрытии преступлений тоже.

— И что?

— Дактилоскопию, — гордо заявил я и пояснил. — Дактиль — палец. У каждого человека свои отпечатки пальцев, индивидуальные. Нет таких двух людей, чтобы у них совпали отпечатки. Вот, мы тобой родственники, но отпечатки разные.

— Ты это серьезно?

— Серьезней некуда. Можем проверить — намажем пальчики краской, потом посмотрим под лупой — так или нет.

— Давай. У меня штемпельная подушечка есть, лупа тоже найдется.

[1] Автор подозревает, что ГГ использовал в своих воспоминаниях не материалы Википедии, а следующее издание: Криминалистика: Краткая энциклопедия/ Авт.-сост. Р. С. Белкин — М.: Большая российская Энциклопедия. 1993 год

В этом издание указывается 11 параметров антропометрии, но отмечается, что некоторые криминалисты предлагали и 29 и 42 измерения.

Глава девятая

Каникулы

Устал я от праздников. Думал, что как пройдет Рождество, все стихнет. Так нет. Как раз все и началось. Пришлось принимать гостей (слава Богу, не мне лично, а родителям), отвечать на идиотские вопросы, сидеть за столом и произносить тосты. Вместе с матушкой ездили на какие-то дурацкие благотворительные спектакли. Ладно, когда детки разыгрывают Рождественское действо в лицах, это умиляет, но если за дело берутся взрослые дядьки и тетки, мнящие себя артистами — беда. Как говорит мой знакомый режиссер — «густопсовая самодеятельность».

Таков, скажем, был спектакль в доме Управляющего губернским казначейством. Я бы вообще не поехал, но это непосредственный начальник статского советника Бравлина, отца Леночки. Нельзя игнорировать!

Приехали, посмотрели. Боже ты мой! Зачем артисты принимают нелепые позы, ломают руки? Почему волхвы, прибывшие поклониться младенцу Иисусу, истошно вопят?

Единственный персонаж, что мне понравился — девушка-гимназистка, изображавшая ослика. Стояла себе тихонечко в хлеву, перебирала картонными ушками. Но кроме меня артистку никто не оценил. Напротив, говорили, что осла можно было заменить картинкой или игрушкой. Не знаю, не знаю. Ушки хороши, жаль, хвостика не видно. А вообще, как я полагаю, ослик — ноу-хау.

Вице-губернатору легче. Он сообщил, что занят делами, уединился в своем кабинете. Но я-то знал, чем занимается батюшка. Он человек обстоятельный, отнесся к делу серьезно. Александр Иванович снял отпечатки пальцев с матушки (сопротивлялась!), со своего камердинера (снес безропотно), а позже, когда стали возвращаться слуги, со всех остальных. Удивлялись, но шибко не сопротивлялись. Единственный человек, кто наотрез отказалась, это кухарка. Заявила — мол, ей стряпать надо, а барин руки пачкает. Нет, хоть режьте, не стану! И что с ней будешь делать? Кухарки, долго прослужившие в семье — особый случай. Их из-за таких пустяков не рассчитывают.

Александр Иванович внимательно изучал «следы пальцев рук» под лупой, отыскивая некие закономерности. Нужно сказать — успешно. Совершенно самостоятельно отыскал три типа папиллярных узоров: дуговой, петлевой и завитковый.

Теперь я уверен, что система антропометрии и дактилоскопия в надежных руках. Со временем, сыщики (потом будут криминалисты) научатся изымать «пальчики» с места происшествия, что позволит вычислить преступника. Наверное, надо подсказать батюшке, или пусть сам догадается? Подожду немного. И с лентой, с помощью которой снимают потожировые следы, пока не знаю, что делать. Надо бы изобрести, но как?

Чернавский-старший так увлекся, что отказался спускаться вниз, чтобы принимать поздравления соседей, а кроме них еще каких-то людей разного пола, возраста, звания и обличья. Может и хорошо, потому что иначе матушке пришлось бы прятать штемпельную подушечку. Но за вице-губернатора пришлось отдуваться нам — принимать поздравления, произносить ответные речи, раздавать подарки — кому вкусняшки, кому бумажные рубли, а кому серебряные монетки.

Батюшка отвлекался лишь пару раз, на дежурного чиновника, доставлявшего рапорта о происшествиях в губернии.

Разумеется, с разрешения вице-губернатора, я тоже сунул нос в бумаги.

Первое сообщение о преступлении. Мало того, что оно совершено в Рождество, так еще и в храме!

Из Валдая исправник докладывал, что в ночь на Рождество, за два часа до заутрени, в храм Преподобного Николая Угодника ворвались трое неизвестных. Связав сторожа, грабители выбили дверь в алтарь и похитили Священные сосуды: дароносницу золотую, весом в два фунта; дарохранительницу, золотую же — два фунта; дискос серебряный — три фунта; звездицу серебряную же — два фунта; копие и лжицу — серебряные, по четверти фунта каждый. Еще Потир — золотой с каменьями, около двух фунтов.

Кроме того, похищены золотые и серебряные пожертвования прихожан, висевшие перед Чудотворным образом пр. Николая. Вес неизвестен.

— Мерзавцы! — гневно сказал батюшка. — Мало того, что украли, так еще и храм осквернили, и людям праздник испортили.

— Интересно, а что на месте преступления делается? — спросил я вслух.

— А что там делается? Исправник из Валдая приехал, показания записал, вот и все. Преступники, скорее всего, на санях были. Сторожа повязали, все самое ценное взяли, и умчались, — фыркнул батюшка. — А к чему тебе это?

— Просто думаю — если преступники в санях были — кто-то что-то да видел. Масть лошади, цвет саней. Сколько грабителей? Приметы?

— Сынок, ты никак собираешься в Валдай ехать, грабеж раскрывать? — усмехнулся Чернавский-старший. — Вижу, что словно охотничья собака стойку сделал. Нет, Ванюшка, это преступление должна Валдайская полиция раскрывать. И отпечатки пальцев мы пока снимать там не станем. Сам понимаешь — толку не будет.

Я с уважением посмотрел на батюшку. Безо всякой подсказки догадался, что отпечатки можно изымать на месте происшествия, но делать это следует сразу, пока все не заляпали.

— Вон, посмотри, — передал мне батюшка еще одну бумагу. — Приятель твой пишет, Абрютин. В вашем уезде курьез случился.

Ну вот, стоило мне в отпуск уйти, оставить уезд без догляда! Что за курьез-то?

'Его Высокопревосходительству господину Новгородскому губернатору Александру Николаевичу Мосолову.

Довожу до Вашего сведения, что 22 декабря 1883 года в селе Гоша произошел следующий досадный инцидент.

Помещик Череповецкого уезда, Сергей Николаевич Веселов, в военной или гражданской службе не состоявший, на белой кобыле, в новодельном мундире французского подполковника времен империи Наполеона, со старой шпагой в руке, во главе отряда потешных солдат, обшитых в мундиры французской пехоты, с ружьями, похожими на настоящие, с развернутым знаменем неизвестной нам иностранной воинской части, вошел в село Гоша Даргунской волости. В селе он с отрядом был неожиданно атакован тамошними крестьянами, использовавших камни и поленья. Господин Веселов был сбит с кобылы, а его воины, подвергнувшиеся нападению со стороны жителей Даргунской волости начали разбегаться, а те, кто пытался оказать сопротивление, были избиты жесточайшим способом.

Сергей Николаевич Веселов и его «потешные», кто остался в селе и не успел убежать, в количестве восьми человек, были связаны и препровождены в сарай, после чего староста села Гоша отправился за конной стражей.

Один из потешных — Федор Якушев, которому была проломлена голова, отнесен крестьянами в земскую больницу, где ему сделали перевязку, но помещать на лечение отказались, ввиду того, что у Якушева не оказалось денег.

Урядник Даргунской волости, прибывший на следующий день, опознав в задержанном помещика, а в потешных — крестьян разных деревень, отпустил всех на волю, выразил недовольство жителям села, применивших физическую силу.

Помещику Веселову возращена принадлежавшая ему кобыла, эфес шпаги и сломанное лезвие, а также шесть стволов. Остальные, со слов крестьян, были отданы кузнецам на перековку.

Господин Веселов обратился с жалобой на жителей села Гоша, требуя возместить ему материальный ущерб, выразившийся в уничтожении знамени 23 полка линейной пехоты. Со слов помещика, оное знамя было выписано из Франции за двести рублей. Также помещик считает, что крестьяне должны компенсировать ему утрату 14 стволов, что выкованы им за свои деньги.

Ввиду того, что ущерб не превышает суммы в 500 рублей, жалоба г-на Веселова и рапорт урядника конной стражи переданы в мировой суд.

Исправник череповецкого уезда надворный советник Абрютин'.

Про местного помещика — Сергея Николаевича Веселова я слышал. Еще бы не слышать, потому что его мать в девичестве носила фамилию Десятова и, стало быть, приходилась родственницей покойного супруга Анны Николаевны, тетушки моей Леночки. Впрочем, все дворянство Новгородской губернии кем-нибудь да приходилось друг другу. Подозреваю, если мы с Леночкой начнем копаться в хитросплетениях наших генеалогических деревьев, обнаружим, что и мы состоим в родстве.

Сергей Николаевич Веселов испытывал невероятную любовь к императору Наполеону Бонапарту, преклонялся перед его гением. А дед Веселова — полковник Дмитрий Десятов, во время войны 1812 года командовал Череповецким ополчением, дошел до Парижа, был награжден орденом святой Анны 2 степени и золотым георгиевским оружием.

Дома у господина Веселова не было портрета деда, зато на самом почетном месте красовался портрет императора Наполеона I. Картины и гравюры с батальными сценами, прославлявшими французскую армию украшали стены, а пространство между ними заполнено французским оружием, кирасами, касками и киверами. В застекленных шкафах хранились вазы и вазочки, чашечки и тарелки либо с самим императором, либо с его маршалами. В шкафу хранились книги, некогда принадлежавшие Бонапарту, а перед камином (специально приказал сложить!) стойка с чубуками, из которых, якобы, курил Наполеон. Не упомню, чтобы кто-то писал, что Бонапарт курил, но все может быть.

Веселов тратил половину доходов со своего немаленького имения на пополнение коллекции «наполеоники», частенько наезжал за новыми экспонатами в Москву и в Санкт-Петербург, что-то выписывал из Франции.

Прослышав, что в некой деревне Устюженского уезда сохранился мундир пленного француза, Сергей Николаевич не поленился туда съездить и отыскать нынешнего владельца. И тот, с огромным трудом, не то в курятнике, не то на чердаке, нашел-таки остатки синего мундира, лишив моль законной добычи.

Даже мебель в доме Сергея Николаевича в стиле «ампир», а жена ушла от него через полгода семейной жизни, потому что супруг заставлял ее выходить в свет в платьях, вышедших из моды семьдесят лет назад.

Сергей Николаевич не ограничился коллекционирование, а пошел дальше. Пошив мундиры наполеоновской армии, изготовив с помощью деревенского кузнеца ружья, нанял парней и мужиков помоложе, обрядил их во французскую форму и, в ноябре — феврале, пока нет полевых работ, принялся воспроизводить великие сражения — и те, которые Наполеон выиграл, и те, что тот проиграл. Впрочем, из-за отсутствия армий других государств, господину Веселову удалось разгромить своего противника и под Лейпцигом, и под Ватерлоо. Пейзане из его деревень, из соседних, с удовольствием нанимались на службу, облачаясь в чужие мундиры. Чего бы не «повоевать», если дурной барин готов платить по полтиннику в день? За такие деньги в Пошехонье или Рыбинске целый день бревна возить.

Видимо, на это раз помещик Веселов решил не ограничиться своей волостью, а выдвинулся вперед, чтобы показать себя во всей красе перед соседями и перед пейзанами. А крестьяне, судя по рапорту Василия Яковлевича Абрютина, военных реконструкторов не оценили.

Когда я прочитал рапорт, отец спросил:

— Ну, что скажешь?

— А что сказать? Веселову надо было соседей предупредить, что не вражеское войско вторглось в пределы России, а собственные придурки, то есть, любители наполеоновской эпохи идут[1]. Считаю, что мужики из Гоши — молодцы. Если бы Веселов русскую пехоту восемьсот двенадцатого года создал, а крестьяне их побили, я бы уголовное дело открыл. Не знаю, по какой статье Уложения, придумал бы. А так — честь им и хвала.

— Что еще заметил?

Что там еще? Да, кое-что насторожило.

— Земская больница в Даргуне отказалась помочь раненому крестьянину. Вернее — первичную помощь оказала, но на стационарное лечение не положила.

— Стационарное? — не понял отец.

— На лечение в больнице. То есть — в стационаре, — быстренько пояснил я

— А, понятно. Молодец, что заметил. Это, между прочем, не первый случай, когда земская больница Череповецкого уезда отказывает человеку в помощи. Хорошо, что Якушев жив остался, а вот другой крестьянин, которому отказали, умер. Из канцелярии мы в ваше земство отписали, выразили недоумение, так господин Румянцев ответил — дескать, лечение одного больного в земской больнице обходится в 9 рублей в месяц. Если губернское правление так печется о здоровье череповецких крестьян, то пусть оно выделяет на неимущих дополнительные средства. Не хамство ли это?

Я только пожал плечами. С одной стороны, так писать губернатору — явное хамство, с другой, девять рублей для крестьянина — огромные деньги. Где брать деньги? Но как быть с клятвой Гиппократа, которую дают врачи?

Отец вздохнул и продолжил:

— Странное в Череповце земство. Кажется, правление считает, что законы империи ему не писаны, а приказы губернатора не указ. Ты про тауерные цепи Милютина слышал?

— Краем уха, — ответил я. — Знаю, что по дну Шексны проложены цепи, по которым корабли ходят, вроде парома. Еще слышал, что у Милютина тяжба с земством. Румянцев и иже с ним заставляют Ивана Андреевича налоги платить, а тот не хочет.

— И правильно делает, что не хочет, — сказал отец. — Мы Румянцеву указали, что земство не имеет права взимать налог за цепи, как за недвижимое имущество, потому что по закону к недвижимому имуществу относится — земля, жилые дома, фабричные, заводские и торговые помещения — различные здания, а цепь к этому разряду не принадлежит. Так нет же — председатель Череповецкой Земской управы распоряжение губернатор проигнорировал, налоги на Милютина начисляет, теперь дело Правительствующий Сенат рассматривает. Еще Череповецкая управа приказала казенные лавки на выходные закрывать, чтобы водку крестьянам не продавать. Похвально, что земцы так беспокоятся о трезвости, только казенные лавки находятся в ведении государства, земства не имеют права ими распоряжаться.

В душе я согласен с земством, но закон есть закон.

— Много к Череповецкому земству претензий, — продолжил отец. — Директор губернских народных училищ докладывал, что Земская управа в Череповце сама назначает земских учителей, минуя Училищный совет губернии. И на самих учителей нареканий достаточно. Церковь не посещают, да еще и учеников отговаривают от посещения. Приходят на уроки по Закону Божиему и начинают при учениках над законоучителями потешатся. Дескать — почему данные Библии о сотворении мира противоречат данным науки? Вместе с учениками водку пьют. А еще подбивают крестьян подати не платить — мол, государство богатое, само заплатит.

— Учителя пьют водку с учениками? Гнать таких в шею. Но вначале нужно проверить — правда или нет?

— Обязательно все проверим. На следующий год большая ревизия в Череповецкий уезд намечается. Надеюсь — не нужно объяснять, что болтать об этом не след?

— Не нужно, — кивнул я.

— Я и не сомневался. Губернатор меня собирался назначить главой комиссии, но я не успею ревизию провести, в Петербург уеду. Поэтому, Александр Николаевич сам собирается приехать. И школы станет проверять, и все прочее.

Коль скоро заговорили об учебе, вспомнилась одна барышня.

— Батюшка, а губернское правление не выделяет деньги малоимущим студентам? — поинтересовался я.

— Две стипендии в год, на большее средств нет, — ответил отец. — А кто у тебя из неимущих?

— Барышня знакомая — гимназистка, подруга Леночки, мечтает стать курсисткой, а у ее отца с деньгами туговато.

— Барышня? — хмыкнул отец. — Боюсь, долго придется правление уговаривать, чтобы барышне стипендию выделили. У нас, чай, парней хватает. И на врачей желают пойти учиться, и на инженеров. Но попробовать можно. Все-таки, у меня в правлении вес имеется. Это даже забавно — барышне стипендию выплачивать. Пожалуй, что и пройдет. Много не выделим, но рублей триста отыщем. Выплачивать по частям станут, по сто рублей в год. Понадобится прошение от директора гимназии, и прошение от отца. Что хоть за барышня-то?

— Татьяна Виноградова, — сказал я. Только собирался рассказать, какая умница, но отец прервал:

— Виноградова? Уж не дочь ли помощника прокурора?

— Она самая, — подтвердил я.

— Ваня, а ты, часом, не охренел? (Вице-губернатор произнес другое слово, которое генералам выговаривать не положено.) Знаешь, что Виноградов на тебя кляузы пишет?

Я только пожал плечами. Знать-то не знал, но догадаться можно.

— Пишет, — усмехнулся отец. — В Судебную палату две штуки накатал.

— О чем хоть пишет-то? — полюбопытствовал я.

— О том, что как следователь ты слаб, в законодательных актах некомпетентен, что вместо службы водку пьешь беспробудно, за женщинами волочишься.

— Ничего себе! — с удивлением вытаращился я на отца. — Ладно, пусть с некомпетентностью и слабостью я согласен, знаний мне и на самом деле не хватает, но когда мне водку-то пьянствовать? И где в Череповце женщин найти, чтобы за ними волочиться?

— А вот Николай Викентьевич Лентовский считает, что ты очень компетентный и грамотный следователь, прекрасно знающий законы Российской империи, — усмехнулся Чернавский-старший. — Само-собой, и про пьянство с женщинами не подтверждает.

— Николай Викентьевич тебя информирует? — удивился я.

— Ему меня и информировать не надо. Судебная палата жалобы по месту службы посылает, для проверки, а копии ответов губернскому прокурору шлет. Все-таки, Череповецкий Окружной суд подчиняется не только палате, но и губернатору. И судебного следователя губернский прокурор назначает.

— Эх, сколько бумагомарания из-за одного мерзавца, — вздохнул я. Решил, что про кражи, что совершал Виноградов, отцу говорить не стану. — Знаешь, батюшка, иной раз яблоко от яблони далеко катится. Жалко девчонку — вдруг из нее что-то выйдет?

— Как знаешь, — хмыкнул отец. — Все, что я сказал, все в силе. Хочешь в благородство поиграть? Играй. Но, смотри, Ваня, не оценят.

[1] Не поймите превратно. Автор с огромным уважением относится к реконструкторам, тем более, что в молодости и сам ездил на Бородино в форме 13 Белозерского пехотного полка.

Глава десятая

Половецкие пляски

Хорошо иметь богатых родителей. Меня бы жаба задушила, коли пришлось откупить целиком четырехместную почтовую карету. Но матушка сказала, а батюшка полез в портмоне.

Ямщикам не разрешалось брать пассажиров вне станции, и доставлять их полагалось только на конечную, но не по домашнему адресу.

Все это так, и правила выполнялись строго, если это не касалось имущего или правящего класса вообще, и вице-губернатора в частности. А он, вице-губернатор, был одновременно имущим и правящим представителем этого класса. И на сыночка действительного статского советника перепадали кое-какие выгоды положения батюшки.

А оный сынок, хотя и считает, что это нехорошо, что надо бы жить как все и отправляться на почтовую станцию словно рядовой пассажир, не стал возмущаться, из-за того, что почтовая карета въехала на наш двор, а ямщик принялся помогать прислуге укладывать мои вещи. Водитель кобылы (двух!), понимал, что станционный смотритель (должность теперь называется по-другому) журить за отклонение от маршрута не станет, а «бескорыстная» помощь принесет не меньше двух рублей. И это, дополнительно к той пятерке, которую уже получил за то, что доставит меня до самого дома.

Но иначе нельзя. Если в Новгород я отправился с одним саквояжем, то обратно все пространство — и багажное и то, что внутри, забита барахлом под завязку. Матушка решила, что мальчику просто необходима еще одна шуба (у батюшки три, зачем ему столько?), полдюжины рубашек, воротнички, три пары нательного белья, еще один мундир — дескать, тот, где штаны драные, нужно выбросить, жилеты, парочка галстуков, носки.

Еще она отправила в подарок моей квартирной хозяйке короб почти не ношеных платьев и старую шубу. Старую, в том смысле, что матушка шила ее два года назад. Сама Ольга Николаевна ее надевала всего один раз, но шуба ей отчего-то «не покатила». Наверняка, батюшка поворчал, но дал денег на новую. Не знаю, обрадуется ли Наталья Никифоровна подарку с барского плеча или обидится? В крайнем случае, передарит кому-нибудь или продаст. А шуба, судя по соболям, недешевая. Минимум рублей двести стоит.

Невольно вспомнилась одна моя двоюродная тетушка, периодически наезжавшая ко мне с мешками подарков. Родственница — женщина немолодая, повидавшая жизнь, считала, что молодежь (мы с Ленкой) нуждается, поэтому с удовольствием доносим старые шмотки, которые она забирала у своей дочери и зятя. Зять у нее трудится в столичной мэрии, поэтому лишней одежды скапливается много.

Мы с Ленкой благодарили родственницу, а после ее ухода вытаскивали подарки к контейнерной площадке и аккуратно развешивали одежду на ограждении.

Но для Натальи Никифоровны матушка приготовила еще один подарок — набор фарфоровой столовой посуды на шесть персон.

Раньше подумал бы, что это будет шесть глубоких тарелок под первое и шесть мелких под второе. Ну, еще какая-нибудь супница. Ага, как же. Оказывается, в сервиз входит здоровенная супница, литра на четыре, тарелки для первого и тарелки под второе. Еще два комплекта тарелок поменьше и комплект совсем маленьких, вроде кукольных. Эти-то для чего? Салаты накладывать? Или десерты? Еще два огромных блюда — овальное и продолговатое, три салатника (или салатницы?). Еще четыре соусника. На кой Наталье четыре соусника? Огромные блюда — ладно, сойдут, на них Литтенбрант жареных зайцев станет складывать.

Когда фарфор был упакован, матушка строго сказала:

— Скажешь, что это твой подарок на свадьбу.

Я с сомнением посмотрел на ящики, которые пытались пристроить сзади почтовой кареты. Довезу или нет?

— Не поверит, — покачал я головой. — Моя хозяйка — женщина умная, соображает, что мне на такой сервиз полгода придется работать.

— Нет, Ванечка, пусть у тебя жалованье и неплохое, но на такой сервиз тебе год пришлось бы трудиться.

— Ничего себе⁈ Он что, больше тысячи стоит? — слегка обалдел я. Прикинув, сказал: — В Череповце за такие деньги три дома можно купить. А добавит еще тысячу — так и усадьбу верстах в ста от города. Правда, без земли.

— Для хорошего человека не стоит скупиться, — улыбнулась матушка. — Шуба и платья, что я послала — они не новые, но от души. Но посуду нужно новую дарить, чтобы в доме достаток не пропадал. А Наталья Никифоровна, хозяйка твоя, человек душевный, дай бог ей счастья.

Душевный? Что да, то да. Я, вроде, о хозяйке особо-то и не распространялся? Или это и без слов понятно?

Для Леночки Бравлиной у Ольги Николаевны тоже нашелся подарок –золотой браслет из витой проволоки. Кольца и дорогие сережки гимназистке носить не положено, но что-то драгоценное, блестящее девчонке наверняка хочется. А браслетик почти незаметен. Если явится классная дама, подарок будущей свекрови можно спрятать под обшлагом рукава. Жалко, что сам не додумался. Не удержавшись, зашел в ювелирный магазин и купил Леночке серьги — не слишком большие, но и не маленькие. Не знаю, можно ли дарить такие подарки барышне, не имеющей покамест статуса невеста, но подарю. Разрешит ей классная носить — ладно, а нет, пусть моя кареглазка приберет серьги в шкатулку до лучшим времен.

Еще матушка вручила мне колечко с бриллиантом. Зачем, говорить не стала, но я догадался сам. Надеюсь, подойдет для пальчика гимназистки, когда свататься стану? Колечко не в коробочке, а в бархатном мешочке. Положу-ка я его в карман, чтобы не потерялось.

В обратный путь мне упаковали кое-какие нужные в хозяйстве вещи. Например, кофемолку, к ней два фунта кофейных зерен и полфунта уже смолотого. Еще кастрюльку, в которой стану кофе варить, а самое главное — спиртовку! Не такую, что дают на уроках химии в школе, а побольше, медную.

Матушка озаботилась, чтобы имелся запас спирта, приказав упаковать полуторалитровую бутыль и уложить ее в ящик со стружкой. Не знаю, где в Череповце можно купить спирт, но, по моему разумению, сойдет и водка. Или попробовать керосин?

Я прикинул, что использовать спиртовку можно не только для варки кофе. На нее реально поставить и сковородку, поджарить яичницу. Теоретически, мог бы и кашу сварить, если бы умел. Впрочем, вареная картошка — тоже неплохо.

Так что, если Наталья не сразу продаст свой дом, с передачей меня новым хозяевам (с кухаркой!), не пропаду. Не обязательно ходить по трактирам, тратить деньги и время. Яичница и вареная картошка — спасение для холостого мужчины. Жаль, до замороженных пельменей в пачках еще не додумались.

Половину скарба составляли книги. Пытался сосчитать их количество, потом плюнул. Я не библиотекарь, каталог вести не собираюсь.

Везу в Череповец и те, что хранились в домашней библиотеке Чернавских, и те, что пылились на полках книжных шкафов канцелярии губернатора, валялись по кабинетам столоначальников, и те, что пожертвовали батюшкины подчиненные.

В домашней библиотеке я провел основательную ревизию, обнаружив немало дублей. Зачем, спрашивается, родителям три издания «Евгения Онегина», два «Медных всадника» и две «Маленькие трагедии»? А «Бедная Лиза» Карамзина аж в шести вариантах? Еще были лишние книги и Гоголя с Тургеневым, и двух графов Толстых.

Оставил батюшке с матушкой по одному экземпляру, все остальные изъял в пользу будущей школьной библиотеки села Нелазское. Вице-губернатор распорядился отдать селу по одному экземпляру «Адрес-календарей Новгородской губернии» за десять лет, статистические справочники, которых всегда в избытке, с десяток альбомов Августейшего семейства за разные годы, еще какие-то официозные издания. Беру. Если что-то сейчас не понадобится, пригодится лет через сто историкам и краеведам.

Господа чиновники тащили книги, руководствуясь принципом — «Дай им боже, что нам не гоже». А еще те, про которые не могли толком сказать — откуда они у них взялись? Коллежский регистратор Сидоров принес с десяток тонюсеньких брошюр — партитуры симфоний Бородина, Листа, Кюи. Что ж, берем и это. Берем «Исторический очерк арабской музыки», составленный неким господином Христиановичем, и «Гипнотизм и его краткую историю» Лихонина. Я вообще ни от чего не отказывался. Кто знает, может, роман немецкого автора, отпечатанный готическим шрифтом, который я не сумел разобрать, отыщет своего читателя?

И Вальтера Скотта возьму. Скотта у нас любят, но сомневаюсь, что кто-то осилит двадцать томов, отпечатанных в Эдинбурге на аглицком языке.Зато на полке кожаные корешки с позолотой будут смотреться красиво, послужат украшением сельской библиотеки. И сразу целую полку займет. Потом, когда книг станет больше, то можно отправить всю хрень в книгохранилище — какой-нибудь чулан или кладовку.

Но чиновники приносили и вполне приличные книги. И Ломоносова с Державиным, и Крылова с Жуковским. Кто-то не пожалел отдать исторические романы Михаила Загоскина и Ивана Лажечникова.

Загоскина «Юрий Милославский, или Русские в 1612 года» я читал, понравилось, «Рославлев, или Русские в 1812 году» тоже читал, но понравилось меньше, а про «Аскольдову могилу» лишь слышал, но на глаза не попадалась. Прочитать, что ли?

Лажечникова тоже читал. Не все, разумеется. «Ледяной дом» понравился, а вот «Последний новик» не особо. Кстати, на «Новика» в мягком переплете постоянно наталкиваюсь в разных буккроссингах — в кафешках и красных телефонных будках, ставших очень модными в последнее время.

А это кто? Какой-то граф Салиас-де-Турнемир[1]. Даже не слышал про такого писателя. И что тут? Роман «Пугачевщина», состоящий из двух частей.

Открыв книгу на второй странице, наткнулся на предложение: «Арина вышла баба хозяйка и работникъ… Только и не работаетъ, когда спитъ. И чего только баба въ лѣтній день не передѣлаетъ? Двухъ рукъ мало. А когда зима придетъ и время бездѣльное, то у Арины одна рука и нога на веретенѣ, другая рука старшаго мальчугана держитъ, а другая нога въ люлькѣ младшаго качаетъ. Глаза въ печку заглядываютъ, уши къ клѣти прислушиваются. Однимъ развѣ зубамъ дѣла нѣтъ, потому что хлѣба мало».

Образно. Пожалуй, стоит и самому почитать.

До Череповца домчались за двое суток. Я почти не выходил из кареты, даже в придорожных трактирах почти не ел — обходился тем, что дала на дорогу матушка. Разве что горячий чай перехватывал.

Мечтал, что в окнах горит свет, в доме хозяйничает Наталья Никифоровна. Ан, нет. От дома веяло холодом, а двор, едва не по пояс, занесен снегом. Кажется, за время моего отсутствия его ни разу не убирали. Спрашивается, на хрена платил аванс?

— Барин, вещи куда выгружать? — озабоченно спросил ямщик, поглядывая на двор. — К дому нести или в сам дом?

Вещи ему выгружать. Даже ключ, что по согласованию с Натальей хранится в условленном месте — под углом крыльца, еще откапывать надо.

— Лопата есть? — спросил я.

Вопрос риторический, потому что даже на главных трактах империи лопата не просто нужна, а жизненно необходима. И колесо, бывает, в колдобину попадет, лошади застрянут, дорогу размоет.

— Так маленькая она у меня, — почесал затылок ямщик.

— Приступай, — распорядился я. — Для начала прокапывай дорожку к дому, а там посмотрим. Рубль за работу, полтина за разгрузку. Сейчас помощника приведу.

К дому Силантия подошел не в лучшем настроении. Постучал в дверь, оттуда донеслось что-то невнятное. Я постучал громче.

— Кто там… ломится? Щас выйду и… тебе….! — раздалось изнутри.

Дверь все-таки открылась, высунулся Силантий.Кажется, не то слегка под хмельком, не то наоборот — с похмелья.

— О, барин! — радостно сказал он. — С приездом вас!

— Снег почему не убран?

— Так кто ж его знал, что вы сегодня приедете? Вот, завтра приду и все уберу.

— А кто аванс взял и обещал, что убирать будет каждый день? — миролюбиво поинтересовался я.

— Так чего его каждый день убирать? — осклабился во всю пасть Силантий. — Уберу, новый нападает. И праздники были, а чего в праздники-то работать? Завтра приходи барин, завтра и потолкуем.

Вот это уже наглость!

Силантий собрался закрыть дверь, но я ухватил мужика за шиворот и толкнул его так, что тот растянулся и стукнулся обо что-то головой.

— Сейчас морду бить стану, — пообещал я.

— А чё сразу морду-то бить? Так бы сразу и сказали, что снег надо сегодня убрать, — заголосил Силантий, осознав, что барин не такой добрячок, как ему показалось.

— Схватил лопату, быстро рванул ко мне, — сквозь зубы сказал я. — Бегом!

— Так мне бы хоть одеться и босый я.

— Шесть секунд на обувание и одевание. Промедлишь, буду на тебе половецкие пляски плясать. Время пошло!

Когда мы пришли на двор, ямщик уже прокопал дорожку к крыльцу. Я, сделав вид, что просто нагнулся, вытащил ключ (скажу Наталье, что место надо менять). Открыв дверь, кивнул:

— Сейчас все стаскаем, потом я тебя отпущу.

Перетащили в дом связки с книгами, короба, ящики и узлы, мешки и мешочки, пристроили в столовой, которая сразу же стала раза в два меньше. Удивительно, как мы это все увезли в одной карете? Кажется, фарфор довезли, и бутыль со спиртом благополучно доехала.

Рассчитавшись с ямщиком, дав тому не полтора, а два рубля, глянул — что там с Силантием? Порадовался, что трудотерапия снова творит чудеса. Вон, ни намека на лень или усталость. Уже половину двора очистил.

Стало даже немного совестно, что приложил человека обо что-то твердое. Вот, как всегда. Распустишь руки, потом переживаешь. Рефлексируешь, блин.

— Как закончишь, получишь гривенник, — пообещал я.

В избе Северный полюс. Думаю, даже Нансену сейчас бы не понравилось. Поэтому, первым делом принялся топить печь.

Дрова у меня заготовлены, все открыл — и заслонку, и вьюшку.

Печь топится, можно и самовар поставить. А в мешочке у меня еще домашняя снедь. Пирожки, правда, все уплел, но хлеб с колбасой и вареные яйца остались. Надеюсь, за два дня пути не испортились?

Заварил чай, как в дверь робко постучали.

— Барин, я все закончил, — подобострастно доложил Силантий.

Что ж, на слово я теперь не верю, пойду принимать работу. Ишь, все очистил, даже за забор выкинул.

— Если бы двор к моему приезду таким был, я бы тебе не гривенник, а полтинник дал, — хмыкнул я, вручая мужику монетку.

— Благодарствую, — поклонился мужик. Убирая гривенник, робко спросил. — Иван Александрович, а что такое половецкие пляски?

Ишь, какой любознательный!

— А тоже самое, что и цыганочка с выходом из-за печки, только еще больнее, — пояснил я. — Еще раз проштрафишься, сразу узнаешь.

Кажется, объяснил толково. По крайней мере, больше не спрашивал.

Выпроводив мужика, приступил к чаепитию.

Печь топится, по дому разливается тепло, на душе тоже становится теплее. Уже можно переодеться в домашнее. Когда напился чаю и перекусил, понял, что жизнь вообще замечательная штука.

Но только я это понял, как раздался скрип двери и легкий топот шагов в сенях. Тьфу ты, выпроводил Силантия, а дверь не закрыл! А теперь уже открывается дверь в избу, а на пороге появилась Татьяна Виноградова.

— Таня? — удивленно воскликнул я.

Вообще-то, вечер уже, а барышне приходить одной к молодому мужчине не полагается. Впрочем, Танечка это и без меня знает.

— Таня, что-то случилось? — забеспокоился я.

— Нет, не случилось, — нервно ответила девушка, расстегивая пальто.

Если девушка принимается расстегивать пуговицы, пусть и на верхней одежде, это наводит на определенные мысли. Но у дочки Александра Ивановича были иные планы.

Расстегнув пальто, Танечка вытащила из рукава… пистолет, прицелилась мне в лицо.

— Чернавский, вы — негодяй. Вы постоянно третируете и унижаете моего отца, а мой папенька — самый лучший человек в мире. Сейчас вы умрете!

[1] Некогда граф Евгений Андреевич Салиас-де-Турнемир был чрезвычайно популярен, но впоследствии, как многие «властители умов» забыт.

Глава одиннадцатая

Череповецкий городовой!

Танечка держала пистолет ровно, рука у девушки не дрожала, а дуло смотрело мне прямо в глаз. Или в нос? Сильная девочка. Пистолет — прямо-таки, пищаль. И наверняка тяжеленный. «Макарова» держишь, а там и всего-то восемьсот грамм, все равно чувствуешь вес. А в этой дуре, килограмма полтора, если не два.

Наверное, стоило испугаться, но мне почему-то стало смешно. Нелепая ситуация — дурная дочь вороватого отца убить может, но я не воспринял происходящее всерьез. Где-то на задворках сознания, все, что творилось со мной в последние полгода, казалось сном. Кто знает, не впал ли я после реанимации в кому? Очнусь в чистенькой палате и выяснится, что все приключения только плод моего воображения.

— Неправильно, Танечка, ты пистолет держишь, — сказал я с интонациями кота Матроскина, подходя ближе. — Не в лоб нужно целить, а прямо грудь. Рука дернется, пуля скользнет по черепу и вверх уйдет. Череп у человека твердый, его так просто не пробьешь. В сердце стрелять нужно. Давай покажу.

Я подошел еще ближе, взял оружие двумя пальцами и, вроде бы, направляя к сердцу, опустил ствол ниже, потом слегка развернулся, пропуская руку Татьяны вдоль груди, выхватил «пищаль» у девчонки и бросил на пол. Возможно, что сейчас и на самом-то деле пребываю в коме, но проверять — больно ли умирать, не хотелось.

И что мне с этой дурочкой делать? По законам жанра, герой, которого попыталась убить женщина, обязан ее изнасиловать. Но я не герой. Наверное, стоило перекинуть Таньку через колено, задрать ей подол, взять ремень и так выдрать, чтобы неделю не смогла сесть за парту.

Но вместо этого открыл дверь и сказал:

— Убирайся.

Татьяна молчала, недоуменно пялилась на меня. Пришлось ухватить ее за рукав, вытащить в сени и выпроводить на улицу.

Закрыв дверь на засов, вернулся в дом. Поднял с пола пистолет, осмотрел. Тяжелый, но не слишком. Судя по внешнему виду — из музея, или из семейного арсенала. Антиквариат, блин. Но, ежели нажать на спусковой крючок, кремень ударит о стальную пластину, высечет искру. И — бах! Ухайдакать человека из кремневого пистолета так же просто, как из «Воблея», что лежит у меня в столе, или из ПМ, из которого мне дозволяли стрелять подчиненные отца (но так, чтобы отец не видел!).

Литтенбрант говорил, что у многих охотников до сих пор в ходу кремневые ружья. Дескать, армия переходила на капсульные, от старого оружия избавлялись. Продавали за бесценок купцам, те потом перепродавали.

А что у меня за «трофей», не возьмусь определить. Может армейский, может дуэльный. Но из этого пистолета точно никого не убить. Не заряжен, а если бы и был заряжен, то искру высекать нечем — кремня нет. И как Танька собиралась меня убивать? Не ведала таких тонкостей или хотела напугать? Нет, зря я ее просто так отпустил. Нужно было жопу надрать!

Отчего-то захотелось выпить.

Кажется, в буфете Натальи стояла бутылка водки? Ну да, стояла до тех пор, пока Литтенбрант в гости не заглянул. Петр Генрихович, будучи в растрепанных чувствах из-за анонимного письма, выкушал всю бутылку. Вон — пустая в углу.

Может, у Натальи еще одна есть? Открыв буфет, пошарил и, наткнулся на «пузырек». Обрадовался, вытащил на свет божий. Фи, ликер. Тот самый, что покупал Наталье на вечеринку. Тягучий, сладкий. Не тот напиток, что требуется для успокоения нервов. Может, кофе сварить? Спать все равно не охота, кофе попью, какой-нибудь короб разберу. Можно шубу вытащить, чтобы не слежалась.

В дверь застучали. Может, Наталья Никифоровна вернулась с молодым мужем? Нет, стук не на хозяйский. Наталья стучит не по двери, а по косяку, звук немного другой.

Вышел в сени, спросил:

— И кого нелегкая принесла? У нас все дома.

Из-за двери послышался голос Таньки:

— Иван Александрович, впустите, пожалуйста.

— А зачем? — поинтересовался я, слегка удивленный такой назойливостью. Может, сама решила, что заслуживает порку и пришла сдаться? Не открою.

— Пистолет верните.

— А харю тебе вареньем не намазать? — поинтересовался я.

— Харю мазать не надо, но пистолет верните. Ну, пожалуйста. Откройте дверь!

— Пистолет теперь вещественное доказательство. Завтра напишу на тебя жалобу, привлеку к ответственности за покушение на убийство. Еще и дело твоему папеньке передам и пусть попробует под сукно положить. А сейчас спать иди.

— Пока не вернете, буду под вашей дверью стоять. Если замерзну — вы будете виноваты.

Упертая девушка. И угроза привлечь к ответственности не действует. Но дверь открывать не стану. Хочет замерзнуть — пусть мерзнет.

— Мне папенька всегда говорил, что брать чужое нехорошо. Пистолет я у Анны Николаевны одолжила, надо вернуть. Я вас только напугать хотела.

Чуть смехом не подавился, услышав про папеньку. А пистолет, значит, одолжила у тетушки моей Леночки? И где, интересно, пистолеты валяются? Я почему-то не видел. Интересно, а не с этим ли пистолетом полковник Десятов в Париж входил?

— Ты меня напугала, поэтому дверь не открою, — отозвался я. — Вдруг у тебя топор при себе, как у Раскольникова? Или ты пушку в сугробе прячешь?

— Откройте дверь, трус несчастный!

— Щаз, только бакенбарды побрею.

Татьяна принялась бить в несчастную дверь руками и ногами. Будь это мужчина, вышел бы и попросту дал в лоб. А что с этой-то дурой делать? Плевать, пусть орет. И холодно в сенях стоять. Решил вернуться в тепло, но услышал второй голос, принадлежавший если не старухе, то пожилой женщине.

— Ай-ай-ай, девонька, как же тебе не стыдно? Такая молодая, а к холостому мужчине лезешь! Совесть-то у тебя есть?

Кто это явился на подмогу? Жаль, оконца нет, а если бы и было, то в сумерках не видно. Но голос знакомый. А, так это соседка, Марья Ивановна, которая меня как-то будила в четыре утра, предлагая протопить печь. Она же собиралась оттяпать у Натальи аршин земли на огороде. Давай, бабулька, спасай. Уговорю Наташку, чтобы та не аршин тебе уступила, а два. Нет, целых три!

— Молодая, одета прилично, а уже, прости господи! — продолжала стыдить соседка. — Небось, родители-то не знают, чем доченька занимается? Ладно, если бы мужчина согласен был, а он же тебя не хочет! Ай-ай-ай, стыдобушка-то какая!

— А вы не лезьте не в свое дело! — огрызнулась Танька. — Ступайте домой, на печь забирайтесь.

— Молода еще, старших учить! Иван Александрович — человек приличный, со шлюхами дел не имеет. Если ты проститутка, то ступай в гостиницу, купцов заманивай, а приличных людей не трогай.

— Я кому говорю — не лезьте!

— Ираида, иди-ка сюда, посмотри, какая шлюха к постояльцу Натали Никифоровны лезет! Молоденькая совсем, а бесстыжая.

В разговор вступил еще один голос. На этот раз точно, старушечий.

— Не шлюха это Марья, а гимназистка, — авторитетно сказала неведомая мне Ираида. — Она к Ивану Александровичу, пока тот болел, вместе со своей подружкой шастала, а тут одна заявилась. Я эту девку видела — две недели вокруг Натальиного дома кружилась. Вначале думала — воровка, городового позвала, так Фрол сказал, что не воровка, а прокурорская дочь — подруга невесты Ивана Александровича. Квартиранта Натальиного дожидалась.

Ну соседки, все-то они знают! Глазастые. И Егорушкина, а другого Фрола у нас нет, в известность поставили.

— Так барышня у подружки жениха собралась увести? — заахала Марья Ивановна. — Верно, в постелю забраться хочет? А он, вишь, не дается. Ой, нехорошо-то как!

Что именно нехорошо? Жениха через постель уводить или то, что тот не дается?

— Не собиралась я в постель лезть! Что вы выдумываете? — заголосила Танька. — Я просто в гости зашла.

— Вон, Марья, в гости, видите ли, она пришла, — радостно закричала Ираида. — Две недели кружилась, весь забор у меня опруденила, до дома не могла дотерпеть.

Мне стало смешно, хотя чему тут смеяться? Общественных туалетов в городе нет, на холоде писать хочется, пришлось девушке присесть за забор, или — под забор. Видимо, решила, что никто не видит, но наши старушки все видят.

Татьяна, похоже, не выдержала. Послышался громкий плач, хлопнула калитка.

— Вона, хвост трубой, словно телка несется! — с удовлетворением сказала Марья Ивановна.

— Не, телки не так бегают, — не согласилась с подругой Ираида. — Телки жопу подкидывают. А эта, словно коза.

Что ж, отбой воздушной тревоги. Можно вылезти из укрытия, сказать бабулькам большое спасибо. Как обращаться-то к ним? Гражданочки? Сударыни? Нет, не пойдет. Надо что-то другое подобрать.

— Соседушки, милые вы мои! — открыв дверь, сказал я. — Даже не знаю, как вас и благодарить. А может, в честь праздника по рюмочке ликера?

По правде сказать, был уверен, что бабки откажутся. Наверняка у них дома дедушки есть, или дети ждут. Но они — Мария Ивановна, которой под шестьдесят, Ираида –постарше, переглянулись.

— А что, Марья, может и впрямь, в честь праздничка-то? — задумчиво спросила Ираида. — Ликера давно не пивала.

— Если только по рюмочке, — зажеманилась Марья.

— Только, не обессудьте, закуски у меня маловато, — вспомнил вдруг я, что еды-то у меня почти не осталось. — Конфеты есть, под ликер сойдет.

— Конфеты — не закуска, — хмыкнула Ираида. — Так вы и сами-то, небось, голодные, раз с дороги. У меня судак жареный. Сына с внуками сегодня ждала, целый противень натушила, а он письмо прислал — дескать, не сможет. Сейчас домой сбегаю, принесу.

— А у меня картошка нажарена, с луком, еще горячая, огурчики соленые есть, — поддержала ее Марья Ивановна.

Наверное, будь на моем месте настоящий сынок вице-губернатора, то он не стал бы предлагать престарелым череповецким мещанкам выпить ликера. Но мне можно. Тем более, что опять захотелось есть, а на колбасу и черствый хлеб, уже и глаза не глядели.

Пока бабульки бегали, попытался слегка прибрать в столовой и на кухне — собрал грязные миски и чашки в одну кучу. Решив, что завтра все точно помою, а еще и полы бы неплохо протереть. Но это потом, завтра. Надо пока пистолет прибрать, чтобы бабки не испугались. Возвращать Татьяне оружие я не собирался. Да и у Анны Николаевны его оставлять чревато. Ишь, валяется у вдовы пистолет, если кремень поставить да зарядить, то вполне пригодный к использованию. Непорядок.

Посуды у Натальи достаточно, отыскались и чистые тарелки, и вилки, и рюмки. К приходу соседок успел накрыть в столовой, которая, вообще-то, считается моей гостиной. Но это я так, к слову. На всякий случай поставил самовар. Не тот, маленький, а большой. Да, завтра нужно еще на колодец сбегать, воды принести.

Вытащил из «новгородских» запасов бумажный пакет с конфетами, выложил треть, а остальное припрятал до лучших времен — до встречи с Натальей Никифоровной и Леночкой.

Явились бабульки. Одна с корзинкой, в которую была засунута закутанная в платок кастрюля с картошкой, миска с солеными огурцами, а вторая с узелком.

Отстранив меня, они принялись хозяйничать в столовой, но на кухню ни одна, ни вторая, не прошла.

Ираида Алексеевна, помимо судака, притащила еще и хлеб. Похвасталась:

— Свежий, сегодня пекла!

— Ох ты, как вкусно пахнет, — похвалили я старушку.

Моя хозяйка, хотя и мастерица печь пироги, ржаной хлеб предпочитала покупать в лавке при пекарне Багрушина. Говорила, что ей так вкусно не удается.

Бабульки цедили ликер глоточками, да и я не сильно на него налегал, предпочитая есть. Картошка оказалась вкусной, судачки — вообще объедение. Показалось даже, что не хуже, нежели готовила Наталья. Нет, показалось.

Для начала узнал — с кем сижу за одним столом? Не впрямую, разумеется, а намеками.

Мария Ивановна оказалась даже не из мещан, а из дворян, оставшихся после реформы почти без средств. Муж умер, детей бог не дал, концы с концами помогает сводить брат. Тот самый, у которого муж Натальи Никифоровны когда-то и купил дом с огородом. Дом, что теперь принадлежит Наталье Никифоровне, он и был родовым, а тот, где живет Марья Ивановна — покойного мужа. Так уж вышло, что с детства были знакомы.

Брат служит управляющим поместий у князя Голицына в Самарской губернии и посылает ежемесячно сестре двадцать пять рублей. Деньги небольшие, но ей хватает.

Ираида Алексеевна из потомственных граждан. Муж тоже умер, зато есть сын Федор, что живет с семьей в Рыбинске. Федор выучился на механика, десять лет ходил на пароходах, а теперь трудится на Рыбинском судостроительном заводе. И не в простых механиках ходит, а в помощниках начальника цеха. Не бедствует, матери тоже денежки шлет, только времени у него мало.Даже в праздники пришлось работать, потому что заказов много, а нужно поспеть к весне. Есть еще дочь, но та живет в уезде, у матери бывает редко.

Марья Ивановна и Ираида Алексеевна поначалу стеснялись, что сидят за одним столом с сыном вице-губернатора, но рюмка ликера и женское любопытство свое дело сделали.

Для начала их интересовало — а чего девка-то ломилась? Этот вопрос я постарался обойти — мол, сам не знаю, чего ей надо?

— Эх, а может, Иван Александрович, надо было ее впустить? — лукаво посмотрела на меня Марья Ивановна, но ее старшая и, более мудрая подруга сказала: — Правильно сделал, что не впустил. Радости на часок, а расхлебывать бы потом всю жизнь пришлось.

Права бабулька, тут и сказать нечего. Еще подумалось, что правильно поступил, что не стал лупить Татьяну. Унизил бы женщину и, неизвестно, во что бы это потом вылилось?

Я ждал каких-нибудь каверзных вопросов, вроде — а почему сын вице-губернатора служит в Череповце? Или — что за невеста и когда свадьба? Но бабушек интересовало совсем другое.

— Вот вы, Иван Александрович, молодой, да ранний, — издалека закинула удочку Марья Ивановна. — И чин высокий для ваших лет, и орден имеете. Только, говорят, и вы промашки даете.

— А что за промашки? — вело поинтересовался я.

К тому времени я уже успел доесть судачка, умятьжареную картошку и теперь прислушивался к звукам из кухни — не бурлит ли вода в самоваре? Почему никто не догадался присобачить к самовару свисток? Теперь вот, карауль.

— Так ведь клад-то вы не нашли, — сообщила Марья Ивановна.

— Клад? — озадаченно переспросил я. Потом все-таки решил, что надо вначале сходить на кухню, проведать самовар, а уж потом разговоры вести. Встав, сказал: — Я сейчас чайку заварю, договорим.

Конечно же, самовар закипел и теперь бойко выплевывал воду из-под крышки. Не смертельно, не больше чашки, лужу потом затру.

Заварив чай и, чтобы не возиться с каждой чашечкой, ка это делает Наталья, попросту перетащил самовар в столовую, потом и чайник и все прочее, необходимо для чаепития.

Пока я трудился, бабульки успели пошушукаться, а теперь сидели и смотрели на меня хитрющими глазками.

— Так что за клад-то? Не помню, чтобы я когда-то клады искал.

— А мужиков для работы у Ивана Андреевича вы зачем брали? — поинтересовалась Ираида Алексеевна.

— В смысле, зачем? — удивился я. — Мертвецов искать, которых убили и закопали.

— А к чему мертвецов искать? — хмыкнула Марья Ивановна. — Земля их уже приняла, зачем прах тревожить? Бог даст — отыщут, в освященной земле похоронят.

— Клады-то тут при чем? — по-прежнему не понимал я.

— А награбленное-то Кошелевы куда девали? — цокнула языком Ираида. — Ведь сокровищ-то, при обыске не нашли, верно?

Сокровищ мы и на самом деле не нашли. Отыскали деньги — немного, рублей пятьсот, пару золотых колец, сережки. Еще какую-то золотую и серебряную лабуду, уже и не помню. Деньги, как положено, сдал в казначейство, а золотишко упаковал в пакет и передал прокурору. Украшения, а также и кистень с чемоданами Борноволкова будут предъявлены присяжным как вещественные доказательства. Как уж там суд распорядится имуществом Кошелевых, не знаю. Может и в казну отписать, может и нет.

Со слов подозреваемых, вся добыча, которую они получили, включая деньги, от продажи вещей, вкладывали в гостиницу — конюшню отремонтировали, новый сарай поставили. Вполне возможно, что и не врут. В банк запрос делал, ответили, что счетов у супругов Кошелевых не имеется.

— Все, что нашли, все в казну сдали, — ответил я. — Да и откуда сокровищам быть?

Ираида Александровна, посмотрев на меня слегка снисходительно, сказала:

— Люди-то говорят, что хозяйка с мужем, да с работником, по ночам на большую дорогу выходили. А люди зря говорить не станут. Сколько они ограбили — один господь ведает. Все награбленное — и деньги, и сокровища, в землю прятали. А вас они за нос водили, нарочно не те места указывали. Кто же станет клад далеко от дома прятать?

— И где они спрятали?

— О, господин следователь, так я вам и скажу! — засмеялась Ираида. — Ищут уже, братья Суздалевы весь огород у гостиницы перекопали.

— Так зима же? — удивился я. — Хотя бы весны дождались, как земля прогреется, тогда бы и копали.

— По весне-то все копать пойдут, чего ждать? — хмыкнула Марья Ивановна.

— Уже нашли чего-нибудь?

— Пока нет, но ищут.

— А почему в огороде? — хмыкнул я. — Не под амбарами, не под конюшней?

— Там тоже ищут. Под амбаром Федотов копает, под конюшней — Щеголевы. Они поначалу-то все подрались, потом жребий бросили — разыграли, кому где копать.

— В гостинице городовой поставлен, чтобы охранять. Он-то куда смотрит? — недоумевал я.

Ну да, там же Смирнов стоит. Его территория.

— Городовой-то тоже клад ищет. Но он самый хитрый — в самой гостинице ищет, никого не пускает.

Ё-моё! Череповецкий городовой!

Глава двенадцатая

Эти разные женщины

Проснулся, напился чаю с остатками матушкиных яств. Заутреню, разумеется, проспал. Понятно, понадеялся на будильник, а часы завести забыл. Заболтался вчера с бабульками.

Решил, что начну сейчас мыть посуду, делать уборку, а вместо этого отправился на службу. Праздники закончились, у меня еще пара отпускных дней, но что дома-то делать?

Пошел докладывать Председателю суда о своем прибытии, поздравил Николая Викентьевича со всеми минувшими праздниками. Думал, что на этом официальная часть закончена, сейчас отправлюсь в полицию, потом загляну в гимназию. Занятия, как успел выяснить, начались, значит, Леночка, с началом большой перемены, наверняка станет посматривать из оконца. Надеюсь, за две с небольшим недели не успела меня разлюбить?

— Иван Александрович, есть одно дело, — сказал Лентовский. — Я бы сказал — очень странное и, надо сказать, деликатное.

Украдкой кинув взгляд на часы — пока успеваю, изобразил полное внимание.

— Ко мне за помощью обратилась Любовь Кирилловна Зуева. Не слышали?

Пожал плечами. Мне это имя ни о чем не говорило.

— Да, разумеется, вы ее не знаете, да и я познакомился только позавчера. Любовь Кирилловна была гувернанткой у Ильи Николаевича Сомова — младшего сына нашего предводителя дворянства. С ее слов — три года служила верой и правдой, учила мальчика арифметике, русскому языку, готовила его к гимназии, а на Рождество ее обвинили в краже и выгнали из дома. Разумеется, никаких рекомендаций не дали. Мадмуазель Зуева требует, чтобы Окружной суд доказал ее невиновность. И она подала официальную жалобу.

Лентовский достал из бювара бумагу — уже с печатью канцелярии, номером регистрации, протянул мне.

Да, официальная жалоба. Зуева Любовь Кирилловна, двадцати семи лет, дворянка, православного вероисповедания, просит разобраться в том, что ее облыжно обвинили в совершении кражи — золотого кольца. Это кольцо, якобы, найдено под ее постелью. Но она ничего не крала, уверена, что кольцо подкинули. Если г-н Сомов считает, что она виновна — пусть привлечет к суду. Но так как она невиновна, то Сомов обязан принести ей свои извинения, выдать жалованье за последние два месяца и дать положительные рекомендации, потому что за три года службы нареканий на нее не было.

— А разве Зуева не должна попросту обратиться в гражданский суд, написать иск, о защите своей чести и достоинства? — беспомощно спросил я, не слишком-то уверенный — а есть ли такая статья в Уголовном уложении империи? Если и есть, то как она сформулирована? Я же не присяжный поверенный, чтобы такие тонкости знать. И у самого пока руки не доходили изучить. Но отчего-то казалось, что в моем мире таким делом не стала бы заниматься ни полиция, ни прокуратура. В лучшем случае написали бы отказной материал.

— Да какой иск? — хмыкнул Лентовский. — Сомов не обращался в полицию, не подавал официальной жалобы на свою гувернантку. То есть — он ее ни в чем не обвинял. Чисто формально придраться не к чему. За клевету можно привлечь к ответственности, если клевета высказана публично, или напечатана в газете. Но даже в этом случае доказывать бывает очень сложно. А Николай Сергеевич публично никого не оскорблял, все решил по-домашнему. Если он и сказал что-то неприятное, то без свидетелей. Выгнал Любовь Кирилловну, вот и все. Очень обидно, а кроме того, без рекомендаций с прежнего места службы, гувернантку больше никто не возьмет.

В гувернантки дворянки идут от большой нужды. Жить в чужом доме, учить уму-разуму хозяйского ребенка — это хуже, чем работать земской учительницей. Хотя, кто его знает? Бывают такие гувернантки, что всем довольны, семьи разбивают, за хозяев замуж выходят.

— М-да, любопытный случай, — протянул я. — Но пока понять не могу — является ли это делом судебного следователя?

— Вот это вам и решать, — хмыкнул Председатель суда. — Вы лицо процессуально независимое, я вам приказать не имею права, задумаете дело открыть — открывайте, проводите следствие, нет, никто вам и слова поперек не скажет. В данном случае я только посредник. Не хотел, чтобы жалоба лежала в канцелярии.

— А ваше личное мнение?

— Я юрист, а не психолог и не священник. Верю лишь фактам. Но что-то мне подсказывает, что барышня невиновна. На моей памяти — я судах уже больше сорока лет обретаюсь, много чего было. Частенько хозяева прислугу в кражах обвиняли — и деньги воровали, и украшения. И несправедливо обвиняли, но чаще всего — справедливо. Одна экономка у своего барина всю мебель вывезла, а доказать ничего не смогли. В паре случаев обвинения подтверждались — свидетели находились или вещи украденные, прислуга сознавалась, но чаще всего доказать факт совершения преступления невозможно. Вещей ворованных нет, свидетелей нет, прислуга, если она виновна, ни за что в преступлении не сознается. Как вы изволите выражаться — глухарь. Но чтобы гувернантка, которую хозяева обвинили в краже, явилась в суд и потребовала расследовать преступление, в котором ее обвиняют — такого не упомню.

Лентовский с сочувствием посмотрел на меня и продолжил:

— Дело, как я уже сказал — деликатное. Все-таки, господин Сомов, несмотря на его э-э некоторые недостатки, особа влиятельная не только здесь, но и в губернии. Зачем ему облыжно гувернантку обвинять? Не исключено, что это какая-то ошибка. Все мы ошибаемся. Но и барышню жалко. Дворяночка, у нее свои представления о чести. Возьмет, да руки на себя наложит? Поработайте Иван Александрович. Если нужна какая-то помощь — только скажите.

Покинул кабинет Председателя в легком недоумении. Зачем Николай Викентьевич поручил мне это дело?

Адрес, где живет Любовь Кирилловна в жалобе есть, нужно сходить, побеседовать. Только не прямо сейчас, а попозже. Как там моя кареглазка? Соскучился… На каникулах написал два письма в Белозерск, ответа не получил. Отец сказал, что Рождество, оно и для почтарей праздник. Вполне возможно, что письма от Леночки добрались до Новгорода, а теперь едут в Череповец.

В Мариинской гимназии сейчас урок, потом второй, а перерыв между ними всего пять минут. Большая перемена не скоро. Значит, есть время заглянуть к исправнику.

Василий Яковлевич как раз пил чай. Увидев меня, радостно махнул рукой и, не спрашивая согласия, приказал новому канцеляристу, взятому на место Тихоновича, ожидавшего суда:

— Митрич, еще стакан.

Поручкавшись с Абрютиным, скинул шинель и уселся за стол, в ожидании чая. Порасспросить, что ли Василия Яковлевича — что тот думает о деле гувернантки? Но тот, скорее всего, ничего не знает. Спешить не стану, позже наведу справки — нет ли у нашей полиции компромата на госпожу Зуеву? Конечно, в данной ситуации я заранее на стороне оболганной женщины, но все может быть.

— Как батюшка и матушка? — задал Абрютин дежурный вопрос.

— Все хорошо, все здоровы.

— Не скучают по вам?

— Как не скучают? Скучают. Предлагали в Новгород перебраться, но я отказался.

Предложение перебраться в Новгород — чистейшая правда. Отцу, после переезда на новое место службы, положена казенная квартира. А как быть с домом, с усадьбой? Дом этот прадед строил. Понятно, что слуги станут поддерживать порядок и сами родители будут время от времени наезжать, но все равно, это не то. Вот, если бы любимый сынок, после свадьбы переселился сюда с молодой женой — было бы прекрасно! Перевестись в Новгород с моей репутацией и орденом на должность судебного следователя — без проблем. Когда (это слово батюшки, я бы сказал — если) получу диплом юриста — то из следователей по важным делам сразу перемещусь на пост помощника прокурора. Это и посолиднее, да «потолок» у этой должности выше. В помощниках дорасту до коллежского советника, а в прокуроры — так уже и статский.

Но это дела семейные. И не стану говорить, что теперь я не сынок вице-губернатора, а сынок товарища министра.

Вкратце пересказал эпизод, случившийся со мной по милости коллежского регистратора из полиции села Чудово. Сейчас-то вспомнить смешно, как меня арестовывали, но тогда было не до смеха.

Василия Яковлевич смеяться не стал, только крякнул.

— Есть же дураки на белом свете.

— Лучше расскажите, как у вас дела? Как там ваши архаровцы?

— Что может случиться за три недели? — хмыкнул Абрютин. Потом поморщился. — Жалею, что Егорушкина в помощники пристава выдвинул. Нельзя его в приставы ставить.

— Опять женщина? — догадался я.

— Ага, — вздохнул надворный советник. — Закрутил у нас Фрол очередной роман с бабой замужней, вроде — все тишком да ладком. Если муж в отъезде — он к ней шастал, а коли муж дома, в лавке, так она к нему. А позавчера муж с дружками Фрола поймал. Егорушкин, парень здоровый, но тех трое было. Лежит сейчас, стонет, два ребра сломаны, морда разбита. Федышинский его смотрел — говорит, серьезных повреждений нет, все срастется. Отлежится недельку-другую, можно на службу.

Спрашивать не стану — станет ли Фрол подавать жалобу, понятно, что не станет. И все друзья Егорушкина, включая меня (ну да, друг, а как иначе?), разбираться с купчиной не пойдут. Живым оставили — уже хорошо. Если бы убили, я бы дело открыл, всех бы в Окружную тюрьму определил. Но в суде бы рассматривали дело не об убийстве помощника пристава при исполнении служебных обязанностей, а убийство из ревности. И купцу отвалили год, не больше, а то и вообще признали невиновным. Это уж как адвокат сумел настроить присяжных. А присяжные, в подавляющем большинстве, сами мужья.

И ситуация сейчас аховая. Две недели Фрол на службу не выйдет, это прогулы. Будь на месте Абрютина кто другой, уволил бы Егорушкина.

— Дурак Фрол, но парень хороший, — вздохнул я. — А дураков всегда жальчее, чем умных. Может, его в урядники перевести? Все-таки, будет в деревне, там баб поменьше.

— Все тоже самое и будет, — отмахнулся исправник. — Фрол, как та свинья — всегда грязи найдет. А мужики такого урядника и пришибить могут. Еще бы ладно — на одной бабе остановился, у которой муж стерпит. А он… Думал — похлопотать, чтобы в Тюремный замок перевели.

— А там женское отделение.

Не удержится. А за связь с арестанткой можно загреметь далеко и надолго.

Сообщений о преступлениях и происшествиях было немного. Всего два.

«26 декабря 1883 года крестьянин деревни Спас-Мякса Ольхоской волости Власов Филипп, 45 лет, ушел за покупками в село Ольхово. Взял с собой 55 копеек. По дороге обратно напился и утонул».

Рождество, что ли праздновал? И где он утонуть-то умудрился? Бабы в праздники белье не полощут, все проруби прихватило льдом.

Абрютин пододвинул мне другой лист бумаги — рапорт урядника Нелазской волости. О, это к Литтенбранту, если что.

'Крестьянка из деревни Каменка Акулина Фофанова заявила, что 28 декабря прошлого года шла из Череповца от сватьи, с покупками, ее догнали розвальни, в которых сидело два мужика. Акулина попросилась довезти, но возница сказал, что не возьмет, нет места, но может довести ее узел. Она согласилась. Возница взял узел и уехал.

Примет мужчин не помнит. Конь — жеребец гнедой масти. На розвальнях одна оглобля измазана красной краской.

В узле было: 5 кофточек (4 белые ситцевые и одна цветная), 6 юбок шерстяных; сахара 20 фунтов, чая — десять фунтов, сапоги женские яловые. Всего украдено на 23 рубля 30 копеек'.

Не бедная крестьянка! И перла на себя двадцать килограмм почти тридцать верст? Есть женщины в русских селеньях.

Леночки в окне нет, значит, идет урок.

— Учится ваша, еще десять минут подождите, — сообщил служитель. Посмотрев на меня, улыбнулся: — Барышня вас уже третий день караулит, все глаза проглядела, а вас все нет и нет.

Я только виновато повел плечами. Нет у нас единого расписания занятий. В Новгороде еще праздники, а в Череповецкой Мариинской гимназии уже учатся. Возможно, сократили зимние каникулы из-за того, что ушли на них раньше, из-за карантина. Любопытно, как оповестили гимназисток? Нет ведь ни телефонов, ни групп вконтакте.

— О, господин Чернавский, где же вы пропадаете? Елена уже вся извелась. Учителя жалуются на ее рассеянность, а преподаватель арифметики собирался двойку поставить.

А вот и классная наставница. Откуда ты вынырнула?

— Виктория Львовна, мое почтение, — приподнял я фуражку. Потом, словно оправдываясь, сказал: — Только вчера вернулся, но как вернулся…

— Чуть свет — уж на ногах! и я у ваших ног, — хмыкнула наставница гимназисток, процитировав Грибоедова. Потом строго сказала: — И не вздумайте прилюдно целовать Елену.

— Когда это я ее целовал? — возмутился я.

— Потому и говорю — не вздумайте. Не подавайте дурного примера гимназисткам, особенно младшим.

— Виктория Львовна, а что тут дурного? — подал голос служитель.

Наставница так глянула на старика, что тот мгновенно притих и сделал вид, что это не он сказал, а незримый дух.

— Виктория Львовна, — вспомнил вдруг я. — У меня в Новгороде был разговор с… одним из начальников нашей губернии об ученице вашей гимназии Татьяне Виноградовой.

— Вот как? — с удивлением воззрилась классная дама. Наверное, знает о размолвке прежних подруг.

— Господин вице-губернатор сказал, что если директор гимназии или попечительский совет — не знаю, в чьей это компетенции, подадут прошение на имя губернатора о стипендии для гимназистки, то его рассмотрят в самое ближайшее время. Еще прошение должен подать отец Татьяны.

Виктория Львовна от неожиданности чуть не потеряла пенсне. Потом отвела меня в сторону и вполголоса спросила:

— Вы хлопотали о Татьяне Виноградовой?

— Не то, чтобы хлопотал, — честно ответил я. — Если сын задает вопрос отцу — разве это хлопоты? Я спросил — батюшка мне ответил, вот и все.

— Елена вам не говорила, что Татьяна распускает о вас гнусные сплетни? Говорит, что вы неуч, что в Окружном суде держитесь лишь благодаря влиятельному отцу, а все ваши победы и достижения, о которых говорят в городе, результат усилий полиции. Что судебный следователь Чернавский пожинает плоды деятельности простых городовых. Дескать — городовые раскрывают преступления, а следователь только бумажки пишет.

— Пусть болтает, — махнул я рукой. — Кое-что, о чем она говорит — сущая правда. Юридического образования у меня нет, бумажки пишу в огромном количестве. Сплетня, она на вороту не виснет. Леночка правду знает, а что до остальных…? Все, кому положено правду знать — они знают.

— Согласна, — улыбнулась Виктория Львовна и пояснила. — Василий Яковлевич Абрютин — муж моей сестры. Он о вас высокого мнения.

И снова город Череповец показался мне меньше, чем он есть. Исправник не говорил, что его свойственница служит в Мариинке.

Классная дама, стерев улыбку с лица, сообщила:

— Я уже приватно побеседовала с Татьяной, предупредила, что если она не прекратит сплетничать, то ее ждет неприятный разговор с директором. А разговор в кабинете директора означает, что на нее не то, что прошение не станут писать, но встанет вопрос о выдаче ей свидетельства об образовании.

То, что услышал, было неприятно. Понимаю, что Татьяна, наслушавшись жалоб своего отца, смертельно обижена и на меня, а заодно и на Леночку. Но разносить сплетни среди гимназисток? Чего ради?

— Не передумали хлопотать за Татьяну? — спросила Виктория Львовна. — Я, разумеется, передам господину директору ваше предложение. Но скажу откровенно — я буду против и свое мнение выскажу на заседании Попечительского совета. Предполагается, что выпускница курсов станет педагогом. А что это за педагог, если он занимается сплетнями? Если уж и писать прошение, то на более нуждающуюся гимназистку. У Виноградовой, по крайней мере, имеется отец. Но среди учениц выпускного класса есть и другая кандидатура. Не стану называть фамилии, но она тоже мечтает о бестужевских курсах, только о физико-математическом отделении. Девочка сирота, учится за казенный счет, а воспитывает ее тетка.

— Виктория Львовна, вы лучше знаете своих учениц. Если есть талантливая девочка, да еще и сирота — подавайте прошение на нее.

— Иван Александрович, слышите — звонок. Вон, Елена к вам мчится. Я отойду на несколько минут.

Представители аристократии должны проявлять сдержанность в своих чувствах! Но мы с Леночкой Бравлиной, хотя и дворяне, к аристократам себя не относим. Поэтому, когда девчонка повисла у меня на шее, не стал ее отстранять, шептать — дескать, люди смотрят, а попросту поцеловал кареглазку прямо в губы[1]. Но силы воли хватило не увлечься. Спросил:

— Лена, выйдешь за меня замуж?

— Выйду.

Колечко, подаренное мамушкой, так и лежит в кармане. И чего ему там лежать?

Леночка посмотрела на пальчик, где появилось колечко с брильянтом, с гордостью показала его гимназисткам.

— У-у! — завопили и зааплодировали девчонки.

— Бравлина — немедленно в класс! Господин Чернавский — вон отсюда! И чтобы я вас больше не видела!

Придется уносить ноги. Рассерженная классная дама — страшный зверь. Леночку не съест, а меня может.

[1] Автор тоже считает, что ГГ и его невеста ведут себя неприлично! Правда, автор и сам однажды целовался со своей любимой девушкой в людном месте. Было это лет 37 или 38 назад, точно не помню. Спрошу жену.

Глава тринадцатая

Песня для белых медведей

Сбежал, бросив любимую девушку на растерзание злобным педагогам. А что делать? Не станешь же драться с классной дамой? А станешь, то неизвестно, кто выйдет победителем. Поэтому, мое поспешное бегство — это проявление мудрости, а не акт трусости.

Вообще-то, в женских гимназиях посторонним мужчинам нельзя находиться. Мне и так многое прощалось.

Что ж, на любовном фронте перерыв, придется заняться служебными делами.

Отправился искать Любовь Кирилловну, чтобы получить еще какие-нибудь сведения, не указанные в жалобе, но гувернантки не оказалось дома. Хозяйка дома — милейшая старушенция, сообщила, что Любочка, вместе с ее собственной дочкой, уехали в Йоргу. О том, что случилось в доме предводителя дворянства, бабушка ничего не знает. Мол — плакала Любочка, да и сейчас плачет, но не говорит ничего. А в Йорге у Наденьки — дочки, есть знакомая купчиха и той, вроде бы, требуется бонна для двух ее дочек. Бонна — это, конечно, не гувернантка, но денежки Любочке нужны. У нее мать — вдова землемера, в Кириллове, девочка старушку содержит.

Жаль. А без разговора с Зуевой встреча с Сомовым теряет смысл.

Пообедал в ресторане, но пить кофе отправился домой. А там, под дверью, меня ожидало письмо.

Как я и думал — от Натальи Никифоровны. Давно бы пора весточку подать. Но как давно, если я вернулся только вчера? Судя по штемпелю — письмо из села Нелазское. Значит, доставила Земская почта. А еще — Наталья теперь у своего жениха, а может, уже и мужа. Слышал, что в Рождество не венчают, но кто знает?

Открыл конверт, из него выпал лист бумаги, исписанный с двух сторон, а еще — пять красненьких десяток.

Наталья Никифоровна писала:

'Уважаемый Иван Александрович.

Прошу меня простить за то, что не давала о себе знать. Но в Устюжне и в Устюжском уезде у меня много родственников, в постоянных разъездах, а отправлять письма не было возможности. К тому же, как я слышала, что Вы взяли отпуск, а писать в Новгород не видела смысла. Надеюсь, что вы получите мое письмо к своему возвращению.

Сейчас я в селе Нелазском, снимаю квартиру у вдовы священника Успенской церкви, занимаюсь приготовлениями к свадьбе, а заодно обустраиваю свой будущий дом. Дом г-на Литтенбранта выше всяческих похвал — двухэтажный, очень просторный. После Череповца привыкать к таким хоромам будет сложно, но, надеюсь, привыкну.

Село мне понравилось. Здесь имеются две лавки, раз в месяц приезжают купцы из Устюжны, Череповца, устраивают маленькую ярмарку.

Рада Вам сообщить, что наше венчание с г. Литтенбрантом назначено на 2 февраля.

Петр Генрихович очень хотел, чтобы именно Вы засвидетельствовали наш брак со стороны невесты. С огромным трудом удалось его убедить, что если я выберу Вас, то обидятся мои родственники. Двое моих кузенов уже изъявили желание стать свидетелями.

Кроме того, мой будущий муж желал, чтобы Вы присутствовали и на нашей свадьбе.

Петр Генрихович считает, что своим счастьем он обязан именно Вам. Про счастье я пока ничего не могу сказать. Счастье ли, или напротив — горе, покажет время.

Опять-таки, с огромным трудом удалось его убедить, что Вы не любите шумных сборищ. Помните, у нас как-то был разговор о предстоящей свадьбе и Вы сказали, что приехать для Вас было бы затруднительно.

Вас, наверное, интересует судьба дома, где вы живете? Его продажей я займусь не раньше лета. Знакомый Петра Генриховича из села Шулма, хотел бы приобрести недвижимость в Череповце, готов уплатить сумму, которую я запрошу, но свободные деньги у него появятся не раньше июня.

В ближайшее время Петр Генрихович приедет к вам, возьмет некоторые вещи по моему списку. Обнаружила, что кое-что из того, что нужно, оставила дома. А ведь я так старалась, когда собиралась! Разумеется, родственники помогли, но все равно — лучше взять свое. Надеюсь, Вас не отправят в командировку? Если отправят, оставьте ключ на условленном месте. Петр Генрихович напишет записку, чтобы Вы не волновались, что в доме побывал кто-то чужой.

После свадьбы мы с Петром Генриховичем приедем в Череповец уже более основательно, потому что в доме остается еще много одежды, посуды и пр. Но самое главное — мебель, которую следует перевезти на новое место. Петр Генрихович, как многие мужчины, любит простор, но я предпочитаю иметь мебель. Одними санями не обойтись, понадобится хотя бы трое-четверо. Мы рассчитываем, что управимся в две или три ходки.

Иван Александрович, понимаю, что поставила Вас в неудобное положение своим отъездом и тем, что не сдержала своих обязанностей как хозяйка дома, принявшего жильца на полный пансион. Надеюсь, Вы все поймете и простите. Не сомневаюсь, что Вы уже все поняли.

Если надумаете нанять другую квартиру — сообщите, пожалуйста. Не хотелось бы, чтобы дом пустовал. Если съедете, я сразу же начну его продавать за любые деньги.

Если Вы решите остаться в моем доме — убедительная просьба не присылать мне денег за съем квартиры. До тех пор, пока дом не продан, Вы вправе проживать в нем совершенно бесплатно. Я знаю, что Вы человек очень щепетильный, но это моя просьба. Не стесняйтесь пользоваться картошкой и морковкой, хранящейся в подполе. Есть еще кадка соленых огурцов. В Нелазское я все это не повезу — у Петра Генриховича имеются запасы на зиму.

Если Вы останетесь в доме, пожалуйста, наймите прислугу. До меня уже дошли слухи о том, как Вы топили печь. Не сомневаюсь, что Вы, с Вашим упорством, сумеете справиться с печкой, и даже научитесь в ней готовить. Но вы служите судебным следователем и отвлекаться на ведение хозяйства не стоит. Все-таки, упорство следует проявлять там, где Вам интереснее.

И мне будет очень жаль, если дом сгорит. Он застрахован, но сумма страховки составляет всего пятьдесят рублей. Знаю, что Вы компенсируете утраты, но во время пожара можете пострадать и Вы.

Мы с Вами как-то вели разговор о прислуге. Знаете, как я к ней отношусь, но Петр Генрихович настаивает, чтобы в его доме осталась прежняя и, очень старая кухарка и истопник — он же сторож, дворник и пр. По кухарке я не уверена — готовит ужасно, но мой будущий муж жалеет старуху.

Я бы порекомендовала Вам нанять молодую девку — лет тринадцати-четырнадцати. Можно взять и мещанку, но лучше, если это будет крестьянка. В этом возрасте девки уже умеют топит печь и готовить — сварить щи и кашу, испечь пироги и блины. Вы далеко не гурман, поэтому для Вас этого вполне достаточно. Не сомневаюсь, что кухарка сумеет поджарить и Вашу любимую яичницу.

Просьба — не увлекаться яичницей, а иначе, чего доброго, начнете кукарекать!

В обязанности кухарки должна входить не только готовка — для вас и готовить-то нечего, но и уборка дома и все прочее. Топить баню — это тоже ее обязанность. Ни в коем случае сами не носите дрова и воду, не выносите помойное ведро! Если Вы это сделаете один раз, то прислуга сядет вам на шею.

Если Вы наймете прислугу до нашего приезда в Череповец, то я могу научить ее кое-каким блюдам — тушеному судаку, холодцу и жаркому. Знаю, что Вам они тоже нравятся. Еще научу ее гладить. Вы сами вряд ли успели научиться, но и это входит в обязанности домашней прислуги.

Взять молоденькую кухарку имеет еще и иной резон. Скоро Вы тоже поженитесь, вам с молодой женой понадобится и кухарка, и горничная. Хорошую кухарку найти не просто, у Вас будет время проверить прислугу. Или — воспитать ее для себя. В крайнем случае — крестьянская девчонка станет няней для Вашего ребеночка. Бог даст — Вы с Леночкой им обзаведетесь, а со временем — даже и не одним.

Знаю Вашу щедрость, но не платите кухарке больше семи рублей в месяц. Даже со всеми иными обязанностями, кроме стряпанья, этого вполне достаточно. Семь рублей получает прислуга в доме, где живет целая семья и у нее огромное количество обязанностей. Лучше Вы потом подарите ей полтинник или рубль на какой-нибудь праздник. Прислугу не стоит баловать!

Еще такая просьба. Когда я уехала, то, естественно, не стала запирать свою половину дома — ни маленькую гостиную (как я называю комнату для рукоделия и чтения), ни спальню. Зная Вас, уверена, что Вам и в голову не придет туда войти. Но дверь, как Вы знаете, там имеется, а в нее врезан замок. (Пришлось врезать из-за моих юных постояльцев). Ключ от замка лежит в буфете, в пивной кружке с отбитой ручкой. В этой же чашке хранятся ключи от сараев во дворе.

Если Вы наймете прислугу, то очень Вас прошу запирать дверь на мою половину, пока мы не приедем и не вывезем вещи. Кто знает, не станет ли она лазить по комодам и шкафам?

Во дворе, в сарайчике, сложены раскладные кровати. Возьмете одну для кухарки. Она вполне может ночевать на кухне. Матрас, одеяло и подушка в чулане. Но их обязательно следует просушить. Положите сверху на печку, потом перевернете.

Кухарке полагается являться к хозяевам со своим постельным бельем, но, скорее всего, у девки его нет. Поэтому, возьмите постельное белье в мой спальне, в нижнем ящике комода. Именно в нижнем, потому что там лежит чистое постельное белье для квартирантов.

Огромное спасибо Вам за совет касательно библиотеки и занятий по «внеклассному чтению». Похвастаюсь, что, пребывая у своих родственников, я уже начала комплектовать библиотеку школы. Получилось не так и много, но и немало. Сорок книг! Если добавлю книги, хранящиеся в моем доме, получится почти сотня.

Засим — с огромным уважением Наталья Никифоровна, пока еще Селиванова.

p.s.

Возможно, прозвучит глупо и пафосно — но хочу сказать, что в моем лице Вы всегда найдете надежного друга, на которого сможете положиться в трудную минуту.

Н.'

Что ж, все по делу. Переживает за меня, чтобы дом не спалил. Пожалуй, письмо нужно оставить как пособие по домоводству. Вернее — инструкция для начинающего «слуговладельца».

Что ж, Наташа, то есть, Наталья Никифоровна, дай Бог тебе счастья. Не хотелось бы, чтобы потребовалась твоя помощь.

Снизу приписка, написанная, судя по корявому почерку, мужчиной. Кем же еще, как не будущим счастливым мужем?

'Дорогой Иван Александрович.

Жаль, что мы не пили с Вами на брудершафт, а иначе обратился бы к Вам на ты.

Еще раз огромное спасибо за все, что Вы для меня сделали. Все мои обязательства остаются в силе. Более того, с этим письмом я высылаю вам пятьдесят рублей — четверть моего долга. Оказалось, мне полагаются кое-какие выплаты по наследству. Я бы с удовольствием вернул Вам весь долг, но предстоят некоторые перестановки в доме. Кроме того — опять пришлось потратить собственные деньги на школу. Наталья Никифоровна сказала, что это вы подали ей прекрасную идею — завести в школе библиотеку и ей самой стать библиотекарем.

Мы нашли место под библиотеку, переоборудовав один из классов. Но ставить переборки, заказывать книжные шкафы — опять траты.

Я с удовольствием пригласил бы Вас на свадьбу, сделал шафером, но Наталья Никифоровна уверяет, что Вы этого не желаете.

Не обращайте внимания на ее слова о пожаре, о кукареканье. Моя невеста так шутит. Я сам, некогда, когда впервые топил печь, едва не устроил пожар.

Ваш преданный друг — Петр Литтенбрант'.

Понятно, откуда деньги. Не бог весть какая сумма, но денежки припрячу.

Ребята молодцы, заняты делом. Вон, я еще книг привез, пополню фонды. И подарки на свадьбу отдам, когда приедут. Побегу на службу, а вечером нужно к Леночке.

Горничная, открывшая дверь, посмотрела на меня, потом хихикнула.

— И? — поинтересовался я, показывая, что надо бы отойти в сторону и меня пропустить.

— Пускать вас не велено, — еще раз хихикнула горничная.

— Кем не велено? — озадаченно хмыкнул я.

— Барыня не велела, Анна Николаевна, — сообщила служанка. Сдвинувшись в сторону, сказала: — А барышня велела впустить. Но я должна барыню слушать. — Вздохнув, сказала. — Может, меня из-за вас и уволят… Ну ладно, проходите, пусть увольняют. Вы — молодец, Иван Александрович! Как же нашей барышне повезло! Снимайте шинель, калоши. Только предупреждаю — барыня сильно барышню ругает. Второй час ругает. Нет, третий, но с перерывами.

Так и не поняв — почему я молодец и отчего горничная решила рискнуть местом, разделся и, как разведчик в тылу врага, осторожно подошел к дверям гостиной, припал к косяку и посмотрел — что же там происходит?.

Анна Николаевна, сестрица статского советника Бравлина бегала по гостиной, ругалась (не матерно, но довольно-таки выразительно), разводила руками и ахала. Дескать — как это так? Не в родительском доме? Без папеньки с маменькой? В гимназии?

Моя невеста сидела на диване смирненько, но, вроде бы, не сильно пугалась нотациям тетушки. Кивала и, время от времени выставляла пальчик, любуясь колечком.

Воспользовавшись моментом, пока тетушка отвернется, прошел в гостиную и уселся рядом с Леночкой. А та, словно этого и ждала, сразу же обняла меня.

Мы с Леночкой сидели на диванчике, аки два голубка. Невеста (теперь уже совершенно официальная!), прижималась ко мне, украдкой чмокала в щечку.

Наконец, тетушка бегать устала и плюхнулась рядом с племянницей.

— Так что я твоему отцу-то скажу? — устало спросила она. — Глазом моргнуть не успели, а девчонка уже сосватана. Ладно, пусть без родителей предложение сделали, при тетке. Но ведь до чего додумались? В гимназии, у всех на виду!

Как по мне — неплохо получилось. Только гимназисток жалко. Обзавидуются, каждая станет мечтать о своем принце.

— Ну вот, а вы откуда взялись? — вытаращилась на меня тетушка. — Велела же не впускать.

Потом только безнадежно махнула рукой.

— Валите все на меня, — предложил я. — Родителям Леночки скажете — дескать, явился Чернавский прямо в гимназию, с колечком, предложение сделал. А что взять с Леночки? Молоденькая, не устояла, колечко взяла.

— Ну не отказываться же от предложения из-за такой ерунды, как гимназия? — хихикнула Леночка, уткнувшись носиком мне в плечо. — Тем более, что папенька Ване свататься разрешил.

— Да-да, разрешил, — поддакнул и я.

— Разрешил, не спорю, — буркнула тетушка. — Но он, когда вам официально разрешил прийти? В июне, правильно? А ты, Иван? — перешла тетушка на ты. — Январь у нас, да еще и в гимназию пришел. Где это видано, чтобы гимназисткам предложение делали прямо в гимназии?

Леночка обняла тетушку за плечи, потерлась подбородком о ее плечо.

— Так теть Аня, — сказала кареглазка. — Чего уж теперь ругаться-то? Напиши папеньке, как оно есть. А я маменьке напишу. Попрошу прощения. И Ваня пусть им напишет.

Тетушка прижав племянницу к себе, вздохнула:

— Хитрюга ты… Понятно, что теперь ничего другого не остается. А если родители прикажут помолвку расторгнуть? Скажут — мол, раз не благословили, то обручение не считается?

— Придется мне Ленку украсть, — сообщил я. — Ленусь, если я стану тебя воровать, украдешься? Ускачем куда-нибудь.

— Украдусь, — твердо заявила Леночка. — С тобой, куда угодно поскачем.

— Ну и куда вы поскачете? — насмешливо поинтересовалась тетушка.

— В тундру умчу, —заявил я.

— Куда? — слегка обалдела Анна Николаевна.

— В тундру, к белым медведям, — хмыкнул я. — Лен, в тундру со мной поедешь?

— Поеду! — храбро ответила кареглазка. — Построим там дом из снега, научимся пироги из ягеля печь. Оленей наловим, станем их доить. Ваня, ты доить умеешь? Нет? Жаль. Ладно, сама научусь. Всех подою. И оленей, и медведиц.

Тетушка переводила взгляд с племянницы на ее жениха. Видимо, размышляла — который спятил?

И тут на меня накатило. Вспомнив песню, которую очень любил напевать мой отец, запел:

— Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам,

Белой шкурою медвежьей брошу их к твоим ногам.

По хрустящему морозу поспешим на край земли

И среди сугробов дымных затеряемся в дали.

Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним

И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю.

Ты узнаешь, что напрасно называют север крайним,

Ты увидишь, он бескрайний, я тебе его дарю.

Спел хуже, чем «Самоцветы», да и без музыки, но тетушка была убита наповал.

— Н-ну, господин следователь… Не в суд бы тебе, то есть вам, на службу идти, а в артисты. Может, в Большой театр бы приняли.

— Если со службы выгонят, подамся в артисты. А Леночка станет аккомпаниатором. Как сбежим, то поставим в тундре рояль, Леночка станет играть, а я петь. Придумаем концертную программу для оленей и для белых медведей.

— Будем, — подтвердила кареглазка. — Концерты для белых медведей еще никто не давал. Мы станем первыми! Входная плата — две рыбины. А бурым медведям скидка.

— Почему это бурым скидка? — возмутился я. — Пусть малиной рассчитываются.

— Так их все равно в тундре нет. Они в лесах живут. Мы лучше потом тюленей пригласим.

— А разве белые медведи в тундре водятся? — призадумалась тетушка. — Им же море нужно, а где в тундре море? — Спохватившись, что пошла на поводу у молодого поколения, рассмеялась. — Эх, артисты! — Покачав головой, Анна Николаевна, обняла племянницу и засмеялась: — Жорка с Ксюшкой поругаются, но куда им теперь деваться? Что сделано, то сделано. Дураки вы. И ты, господин следователь и ты, гимназистка… Ну да, дураки. Но здорово. Не будь я старухой — завидовала бы тебе Леночка черной завистью!

Мы с Леночкой переглянулись и дружно вздохнули. Сами знаем, что дураки. Зато счастливые дураки.

Теперь нужно выяснить — что там произошло после моего бегства?

— Лен, я же тебя сегодня бросил на поле боя. Сбежал наитрусливейшим образом.

— Где это вы Леночку бросили? На каком поле боя? — сразу же нахмурилась тетушка.

— В гимназии бросил, — с грустью пояснил я. — Оставил невесту на растерзание классной дамы, а сам сбежал.

— Ваня, ты не сбежал! Ты отступил под натиском превосходящих сил противника, — рассмеялась Леночка. — Тягаться с Викторией Львовной не стоит. Тем более, что примчались еще две дамы, а следом за ними и сам директор. Ты бы молчать не стал, а ругаться с нашими грымзами себе дороже. А тебе, оказывается, вообще в гимназию приходить не полагается.

— Елена, что ты такое говоришь⁈ — сразу же возмутилась тетушка. — Как ты назвала Викторию Львовну?

Мне Виктория Львовна грызой не показалась, но, если Леночка сказала грымза, значит — грымза.

— Так все-таки — что было потом? — в нетерпении спросил я. — Что там с гимназией?

— Да ничего страшного не случилось, — отмахнулась Леночка.

— Ругали?

— Не-а, просто исключили.

— Что? — в один голос спросили мы с тетушкой.

Я не понял — разве за такую ерунду исключают? Подумаешь, девочка поцеловалась на перемене. И, не с кем-то, а с собственным женихом. Выговор там объявить. В карцер гимназисток не запирают, а телесные наказания отменены двадцать лет назад. Да и были ли они у девчонок?

Тетушка вначале схватилась за сердце, потом изумленно спросила:

— Лена, а разве директор имеет право исключать из гимназии? Исключением занимается Попечительский совет. Я сейчас же дам телеграмму Георгию, пусть он пишет жалобу в губернскую дирекцию. Или я сама напишу.

— Так меня не совсем исключили, а на неделю, — сообщила Леночка. — Неделя, ерунда. Но кольцо на пальце запретили носить — дескать, невеста, все понимаем, но нельзя-с. Мол — пришла на первый урок — сняла. После уроков — пожалуйста.

— Лена, ну разве можно так пугать? — перевела дух тетушка. — Вон, Ваня… то есть, Иван Александрович аж с лица спал. Коза ты…

Я с лица спал? Из-за такой ерунды? Ленке все равно замуж за меня выходить, а будет ли у жены аттестат, нет ли — какая разница? Но если для родителей имеет значение… Пусть документ будет.

— Наоборот, обрадовался, — сообщил я. — Мне же в Москву ехать придется, в университет. Вместе бы и поехали. Леночка бы в какой-нибудь московской гимназии доучилась, а я, тем временем, экзамены бы сдавал.

— Еще чего не хватало! — возмутилась Анна Николаевна. — Пусть у нас доучивается. Иначе, я такой скандал устрою.

Исключить на неделю? Фигня. Но понятно, что руководству гимназии нужно проявить воспитательную работу. А как иначе?

— Господин Белинский[1] хотел на три недели исключить, но Виктория Львовна вступилась — мол, нельзя вторую по успеваемости ученицу на три недели исключать.

— А почему не первую? — хмыкнул я. — Ты же у нас лучшая по знанию иностранных языков?

— По иностранным — да, но первая у нас Влада Иванаева. Она у нас и по математике, и по физике самая лучшая.

Видимо, об этой девочке и говорила мне классная дама.

— Ваня, а ты обратил внимание, что тетя Аня тебя обругала? — заявила вдруг Леночка.

Мы с Анной Николаевной недоуменно переглянулись. Вроде, обо мне слова не сказано.

— Когда это я Ивана Александровича ругала? — спросила тетушка.

— Так если я коза, то кто у козы жених?

[1] Белинский Фридрих Дементьевич, действительный статский советник, одновременно директор и Мариинской женской гимназии и Череповецкого реального училища.

Глава четырнадцатая

Яшка Кукольник

Подозреваю, что соседи считают меня ненормальным человеком. Печку топлю не спозаранку, а вечером. Впрочем, сам себя накручиваю. У некоторых горожан тоже по вечерам дым валит, потому то кроме русской, в домах имеются и печи поменьше, именуемые либо плитой, либо подтопком, либо голландкой. Как раз для того, чтобы согреть дом на ночь.

С утра мне возиться лень, зато заявившись со службы в холодную избу, сразу же топлю печь и весь вечер и ночь наслаждаюсь теплом. Могу себе это позволить, потому что не готовлю.

Но надо бы отыскать прислугу. Не хочу. Представляю, как в моей квартире появится посторонний человек, который станет рыться в моих вещах, валяться в моей постели. Пока был в Новгороде, слегка шокировало, что в мою комнату входят, переправляют мою постель, убирают.

Были бы здесь водопровод, газовая плита, горя бы не знал. А воду с дровами носить — не барское дело. Но где ее отыскать, прислугу? Спрашивал сослуживцев — пожимают плечами, обещают подумать, поспрашивать. У наших судейских тоже прислуга не у всех. По деревням, проехаться, что ли? Или по базару пройтись? Точно, поброжу-как я по базару, поспрашиваю. Авось, понаехавшие пейзане, вернувшись в деревню и забросят удочку. Но это в воскресенье, раньше не получится.

Спиртовка шипит, скоро водичка закипит, можно кофе засыпать.

Стук в дверь. От неожиданности, едва не просыпал коричневый порошок мимо кастрюльки.

И кто там стучит? Времени-то еще и восьми нет. Не иначе, что-то случилось. Подождут две минуты. Сначала кофе, потом открою.

Опять стучат. Как был — в халате поверх жилета, так и пошел.

— Доброго утречка вам.

Около дверей стоит незнакомый мужик. Не понять — крестьянского обличья или городского? Полушубок, круглая шапка, вроде кубанки, валенки, обшитые кожей. Если крестьянин, то не из бедных. Или мелкий лавочник.

— Приветствую, — хмуро отозвался я. — Чего хотел?

— А хотели мы барин вещички у вас забрать, — с улыбкой сказал мужик.

— Вещички? Что-то я не припомню, чтобы ты мне свои вещи на сохранение оставлял, — хмыкнул я, раздумывая — как там мой кофе?

Мужик улыбнулся еще шире.

— Так не свои, а хозяйки вашей, которая нонеча замуж выходит, — сообщил он. — Одежку там всякую, посуду. Петр Генрихович сказал — мол, езжай в Череповец, отыщешь дом вдовы Селивановой, у ее жильца все возьмешь.

А, все ясно. Литтенбрант послал мужика, чтобы привезти вещи Натальи Никифоровны. Видимо, сам забегался, весь в хлопотах. Как-никак, и свадьба у человека на носу.

— Ну, тогда в дом проходи, — посторонился я, запуская мужика в сени.

Так, а какие вещи-то надо отправить? Хоть бы записку черкнули. Наталья Никифоровна, видимо, тоже заработалась. Откуда я знаю, что нужно?

Мы вошли в избу. Дядька, узрев соболью шубу, лежавшую поверх моих сундуков и чемоданов, ткнул в нее пальцем.

— Вот, шубейку эту велено захватить, да из одежды — бельишко там, платья с юбками. Все, что в доме лежит.

Шубейку забрать? Хм… Что-то я нюх потерял. Ладненько, будут тебе хозяйкины вещи.

— Раз велено, значит захватишь, — не стал я возражать. — Слушай, ты один приехал, или с напарником? Вещей-то много, таскать замучаешься. Комодов только восемь штук, буфет, две кровати.

— С напарником, — сообщил мужик, уже потянувший руки к «шубейке». — Сосед мой, в санях сидит. Если надобно — позову. Только в сани-то все не войдет. Лучше такое взять, что места много не занимает, да поценнее.

— Значит, мебель ты вывозить не станешь? — поинтересовался я, скрывая улыбку.

— Не-а, куда нам мебель? Разве что пару сундуков могу взять. Три, в крайнем случае.

— Прости, сундуков нет, все барахло в узлах. Там только постельного белья на два приданных хватит.

— В узлах, так оно и лучше, — обрадовался мужик. — И таскать легче, и места меньше займет. Да жеребцу легче.

— Тогда иди за напарником, я сейчас во двор выйду. Вот, только, ключ от сарая возьму.

— А чего узлы в сарае лежат? — насторожился мужик. — Отсырели, небось?

— За одну ночь ничего не сделается, — отмахнулся я, — Вот, шубу дома оставил — дорогая она.

— А сколь дорогая? Рублей сто?

— Хм… Такая шуба все двести стоит, если не триста.

— У! — не удержался мужик от возгласа.

— Вот-вот… — хмыкнул я. Потом пояснил. — Я письмо от хозяйки получил, та попросила вещи собратьи в Нелазское все отправить. Еще вчера все собрал, в узлы связал и в сарай отнес — чтобы по дому не бегать, а под рукой было, если грузить. Собирался сам сегодня отправить, или Петра Генриховича дождаться, но вишь, ты приехал. В общем, либо забирай, либо проваливай. Некогда мне с тобой лясы точить, на службу пора. А барахло я с кем-нибудь отправлю.

— Не, сейчас все изладим, мигом все вынесем, — замотал мужик башкой, а загребущая лапа опять потянулась к шубейке.

Перехватив руку, укоризненно сказал:

— Куда ты ее потащил? Тут же соболь, дурачина! Узел на шубу поставишь, мех попортишь. Вот, как узлы вынесете, то шубу сверху положишь. Понял?

— Понял. Только бы, укрыть ее чем-нибудь. За такую шубу и ограбить могут, — озадаченно сказал мужик.

— Это уж сам думай, — сказал я, выпроваживая гостя из дома.

Скинув халат, в котором встречал «посланника» Литтенбранта, оделся, накинул шинель. Где там, ключи-то? Ага, в буфете, в пивной кружке без ручки. Вот этот — от двери в хозяйскую половину, а эти два? Который-то от навесного замка. Разберусь.

Во дворе уже подпрыгивали двое мужиков. Не то от холода, не то от нетерпения. Второй — точно крестьянин. Вместо полушубка армяк, треух на голове. На ногах старые валенки в заплатах.

Ключ этот? Ага, этот.

Открыв дверь, кивнул:

— Там барахло всякое, пройдете подальше, узлы возьмете.

Тот, что крестьянин, вошел в сарай сразу, начал разглядывать кровати, скамейки и еще что-то, прибранное хозяйственной Натальей Никифоровной, а первый засомневался. Остановившись в дверях, спросил.

— Барин, а где узлы-то?

— Все там, получше посмотри. Там справа выключатель, нажми на кнопочку, светло станет.

— А…

Вот тебе и а. Ежели, как следует треснуть по почкам, то акать не станешь. Но дураку, повезло — полушубок здорово смягчает удар.

Пока один изумленно открывал рот, а второй корчился на полу, закрыл дверь, продел дужку в скобы и повернул ключ.

На всякий случай, подергал замок. Все окей. Дверь в сарае надежная, хрен высадишь. При желании можно снять внутренние петли, но на это время уйдет. А мне до полицейского участка десять минут хода. А если на лошади, всего три.

Проживая в городе Череповце научился управлять гужевым транспортом — и коляской, и телегой. Сани, в общем-то, тоже без проблем. У лошади, как известно, два рычаги, две скорости: «Тпр-р», «Н-ну» и зажигание вдоль хребта.

Ха, а в сани-то запряжен гнедой жеребец. И оглобля измазана красной краской. Помню-помню, где эти приметы описаны.

Жеребец хотел поартачиться, не желая везти чужого человека, пришлось прикрикнуть и щелкнуть вожжами. Пойдешь, куда же ты денешься?

В участке Антон Евлампиевич давал четкие наставления городовым. Завидев меня, старый служака прекратил речь. Не иначе, распекал подчиненных. Не знаю, за что именно, но городовых всегда есть за что распечь. Я сам собирался поговорить со Смирновым, с кладоискателем хреновым, но его не видно. Видимо, «Англетер» стережет. Не забыть бы присмотреть, а не то развалит гостиницу.

— Антон Евлампиевич, мое почтение, — поздоровался с приставом. — У меня в сарае пара мужиков сидит, выделите людей — надо их в участок доставить.

Ухтомский, не задавая вопросов, скомандовал:

— Савушкин, Яскунов — с господином следователем. — Подумав, кивнул. — Я тоже с вами пойду.

— Антон Евлампиевич, транспорт надо на штрафстоянку поставить.

— Куда поставить? — не понял пристав.

Я махнул рукой и перевел на нормальный язык:

— Жеребца с санями пристроить. Но мы вначале на них за злодеями съездим. Чего саням простаивать?

Туда-сюда, а в сарае уже раздавался грохот. Похоже, злодеи пытаются выломать дверь. Хрен вам. Замучаетесь. Наталь Никифоровна женщина основательная, это вам не дачная сарайка, а сарай, рассчитанный и на вора и на землетрясение.

Отомкнув замок, отворил створку, скомандовал:

— Руки за голову. Выходим по одному.

— О, старый знакомый! — радостно воскликнул Антон Евлампиевич, увидев «посланца» от Литтенбранта. Повернувшись ко мне, сказал: — Яшка Кукольник. Вор, а еще мошенник. Сам из Нелазского, по всему уезду паскудит, иной раз и к нам наведывается. Пару лет назад сказали, что перебрался куда-то. Не то в Пошехонье, не то в Ярославль. Значит, домой вернулся?

— А Кукольник — кличка или фамилия? — поинтересовался я.

— Кличка, — сообщил пристав. — Фамилия у него есть, но Яшку больше по кличке знают. А Кукольник, потому что мальцом у гончара учился, кукол понаделал со всякими финтифлюшками…

Антон Евлампиевич смутился, не желая рассказывать, что за «финтифлюшки». Но я догадался.

— Гончар его выгнал, батька побил, батюшка на две недели от храма отлучил, но Яшка этих кукол купцам продал столичным. Вот, с тех пор и пошло — Кукольник.

Вон как. Он еще и изготовитель порнографии. Нет, скорее, секс-игрушек.

— Теперь он еще грабитель, — сообщил я.

— Кого это я ограбил? — возмутился Яшка. — Я и взаправду хотел вещи жене господина Литтенбранта отвезти. Услышал, как Петр Генрихович с соседом разговаривает — дескать, надо в Череповец ехать, за приданым, а некогда. Как лучше хотел! Не знаю, за что меня избили, да еще и в сарай заперли?

Вот ведь, хитрая скотина! Хрен я чего докажу, если Яшка упрется. А он упрется. Будет уверять, что действовал с наилучшими намерениями. За женские вещи радел и за молодую семью печалился. Ну, подумаешь, ни Литтенбрант, ни его жена об этом не знали, так сюрприз хотел сделать.

Самое смешное, что у Кукольника могло бы и прокатить. Вывез бы Яшка и шубу, и прочее приданное Натальи. А ведь в письме было четко сказано — приедет Петр Генрихович со списком! И чего это я?

Впрочем, не лопухнулся, уже хорошо. Спасибо собольей шубе! Так и то, не сразу сообразил, что про эту шубу Наталья Никифоровна и знать не знает, ведать не ведает.

— Ты недавно у бабы узел из рук вырвал, — напомнил я. — Шла себе тетка по дороге, а ты нагнал. Она и жеребца твоего описала, и красную краску на оглобле. И тебя опознает, вместе с подельником.

— Не вырывал я никакого узла! Она сама его в сани положила. Вон, Трифон свидетель. А увезли… Ну, забыли. Не кинешь ведь посередине дороги, украдут. Я эти тряпки неделю держал, потом выкинул.

— Вот, молодец Яша, — похвалил я мужика. — Ты нам сейчас явку с повинной сделал. Верно, Антон Евлампиевич?

— Подумаешь, юбки да кофточки, — фыркнул Яшка, нисколько не смутившийся своим «проколом». — Там и добра-то всего рублей на двадцать. Мировой судья больше месяца за это не даст.

— Ничего, Яша, тут месяц, да там два, глядишь, уже не мировой судья дело станет рассматривать, а Окружной суд, — рассудительно сказал пристав. Кивнул мне. — Есть на него еще кое-что. Все сразу не вспомню, но запомнилось, как он в Шулме мельничиху обманул.

— А как обманул? — заинтересовался я.

— Сказал бабе, что ее муж ногу сломал, дескать — в Череповец отвезли, в больницу положили. Срочно нужно за лечение деньги отдать, иначе выгонят, хромым останется. Она сдуру все деньги, что в доме были, и вынесла — сорок рублей. Он деньги взял, еще два мешка муки прихватил — дескать, подарок доктору, да и был таков. А Васька — мельник, как раз домой шел. Приходит, а баба спрашивает — мол, тебя уже вылечили? Он сначала бить бабу хотел, но не стал. Подумал, а за то бить-то? Понятно, что дура, зато мужа любит.

Артист, однако, Яков Кукольник. А мельничиха, она не дура. В моем мире на «разводки» попадают и профессора, и академики.

— Бумаги подниму, так на Яшку еще много чего отыщется, — пообещал пристав. — Ловили его паразита, так он ушел. Авось, по совокупности художеств, годика на два и набежит. Пока пойдешь вместе с приятелем в каталажку. Иван Александрович, дело-то кто открывать станет? За кем Яшку закреплять?

— Если Нелазское и Шулма — вотчина Литтенбранта, его подведомственная территория, — усмехнулся я.

Не скажу, что кинул подлянку коллеге. По закону, как следователь по важным делам, мог бы взять дело и себе, но нельзя. Я лицо заинтересованное. Жалобу на имя исправника напишу, рапорт Председателю тоже придется писать. И нужно со старшими товарищами посоветоваться — с Лентовским, Книсницем. Можно что-то сделать по данному факту? Как квалифицировать деяние? Покушение на мошенничество?

А Петр Генрихович жениться собрался, школу строит, охота у него, времени нет, а тут еще и работать надо! Чувствую, сильно осерчает мой сельский коллега. А уж когда узнает, что Яшка у его жены хотел шубу за двести рублей увести, так еще больше рассердится.

— Иной раз кажется, что без судебного следователя по важным делам Чернавского жизнь была бы спокойнее, — сказал господин Лентовский, выслушав мой доклад.

— Николай Викентьевич, в чем тут моя вина? — возмутился я. — Два мелких мошенника пытались обманом завладеть чужим имуществом. Следователь это дело пресек, преступников задержал, теперь пусть Литтенбрант до ума доводит.

— Да я не про то, — отмахнулся Лентовский.

— А, вы про мое сватовство? — догадался я.

— А про что же еще? — хмыкнул Председатель суда. — Ко мне вечером, едва ли не ночью, прибежал директор гимназии, прямо с порога заголосил — мол, Николай Викентьевич, что теперь делать? Скандал! Не было никогда такого, чтобы гимназисткам прямо в учебном заведении предложение делали.

— И что вы? — полюбопытствовал я.

— А что я? Мне эту историю супруга рассказала, весь город знает. Она тоже к директору вышла, сказала — так благословить нужно молодых, порадоваться, да и дело с концом.

— Ваша супруга — очень мудрая женщина, — похвалил я Марию Ивановну.

— Мудрая… — фыркнул Лентовский. — Когда я рассказал, что был вынужден вас отругать за случай в трактире — про разгром-то тоже все наслышаны, она со мной два дня не разговаривала. Дескать — молодой человек вступился за честь женщины, пусть и крестьянки, а ты его отругал? Как же так можно? Я два дня кругами ходил, уговаривал — дескать, пришлось, положение обязывало, да Чернавский не сильно и обижался.

Николай Викентьевич посмотрел на меня, вздохнул и спросил:

— Иван Александрович, вам сложно было немного подождать? Пришли бы вечером к своей Леночке, сделали предложение. Понятно, что без родителей — это плохо, но все-таки, не прилюдно.

— Так получилось, Николай Викентьевич, — сообщил я чистую правду. — Увидел Леночку, обрадовался, а еще испугался — вдруг это сон? Решил, что если ей колечко на палец надену, то к себе прикую.

— Эх, романтик вы! — улыбнулся Лентовский. — Мария… Мария Ивановна, моя супруга, сказала как-то, что живи вы в Европе — во Франции, например, за вами бы по пятам ходили журналисты, а газеты наперебой печатали статьи о ваших приключениях.

— Сам потом напишу воспоминания, — пообещал я. — Что-нибудь вроде «Житие Ивана Чернавского, им самим написанное». Навру там, с три короба, как полагается мемуаристу.

— Вы только меня слишком плохим персонажем не делайте, — попросил Николай Викентьевич. — Напишите, что генерал Лентовский велел вас в Шексну кинуть и, ругав много, столкал с судна.

Это откуда? А, из «Жития протопопа Авакума». Нет, Аввакума, с двумя в. Образованный у нас генерал, ничего не скажешь.

— Нет, про вас напишу, что господин Лентовский на площади скоморохов разогнал, да еще и медведя зашиб, — отозвался я.

— Вы тоже читали? — удивился Николай Викентьевич. — Странно для бывшего студента-математика. Мы-то в лицее изучали «Житие протопопа» как источник по применению древнерусского права.

— А я просто из любопытства.

Не станешь же рассказывать, что мы «Житие» изучали в курсе древнерусской литературы, а потом еще и на семинарах по истории разбирали? А тут, ишь, древнерусское право.

Глава пятнадцатая

Соболья шуба

— Вам назначено? — строго спросил у меня дворецкий, словно вышедший из фильма про британскую аристократию — длинный, сухопарый, да еще и во фраке. Штаны, правда, вносили диссонанс — полосатые, словно у кучера.

Чопорный дворецкий (если не смотреть на штаны) не сочетался с чучелом медведя, стоявшего в углу на задних лапах. В передних, как и положено, Мишка держал серебряный поднос для визитных карточек.

Всегда считал, что пыльное чучело — дурновкусица, удел купеческих прихожих, а здесь, как-никак, дом предводителя дворянства, пусть тот и носит скромный чин коллежского регистратора в отставке. Но низший чин Табеля о рангах еще ни о чем не говорит. Без чина — военного ли, гражданского, на должность не выберут. Сомовы — один из самых богатых и влиятельных дворянских родов уезда, а Предводитель, пусть сейчас и прочно ассоциируется с образом Кисы Воробьянинова, на самом-то деле очень хлопотная должность, без оплаты, зато предполагающая собственные расходы. Но расходы, на мой взгляд, полбеды. Предводитель дворянства является либо председателем, либо непременным членом всех многочисленных уездных комитетов, заседать в каких-то судах, да еще и ездить в Новгород. Вон, я пока лишь в один комитет вхожу, по тюремной благотворительности, так уже надоело. Кстати — предводитель дворянства де-юре возглавляет и наш комитет, но так как он всегда приходит навеселе, всю работу ведут казначей и Иван Андреевич Милютин.

— Мы договаривались о встрече с Николаем Сергеевичем на четыре часа по полудню, — сообщил я. — А сейчас у нас…

Хотел вытащить собственные часы, но здесь настенные показывали без пятнадцати четыре.

— Позвольте… — сказал дворецкий, протягивая обе руки за моей шинелью и фуражкой. Утвердив верхнюю одежду на вешалке, лакей во фраке указал на лестницу, ведущую наверх. — Прошу вас.

Поднявшись на второй этаж, оказался в Малой гостиной.

— Прошу присесть, — указал мне лакей на диванчик, похожий на два соединенных кресла, поставленный рядом со столиком, типа журнального. — Простите, ваше благородие, как о вас доложить?

— Чернавский, судебный следователь, — сообщил я. — Напомните вашему барину, что мы с ним договаривались.

На самом-то деле мы лично не договаривались. Я к Сомову посылал курьера с запиской, тот принес ответ — мол, в четыре часа дня господин Сомов будет ждать.

С экс-гувернанткой — мадмуазель Зуевой так и не удалось увидеться — видимо, решила с подругой весь уезд объехать. Пришлось начинать с Сомова. Дело деликатное, повесткой его не вызовешь.

Дворецкий отправился к хозяину, а я, от нечего делать, принялся листать французский журнал, лежавший на столике. Видимо, специально положили, чтобы гостям было чем заняться. Французский более-менее освоил, но не настолько, чтобы получать удовольствие от чтения иноземных журналов. Возьму-ка «Московские биржевые ведомости». Первые страницы, где содержится официальная информация, пропускам, а вот на третьей, где анекдоты, рассказики и театральная критика, можно остановиться.

Вон, звучный заголовок, озаглавленный «Победа русского патриота над поляками!». А что, разве поляки опять бунтуют? А, вот в чем дело! Репортер пишет, что в Большом театре, во время представления оперы господина Глинки «Жизнь за царя», произошел забавный инцидент. В конце четвертого акта, когда интервенты набрасываются на Ивана Сусанина, намереваясь его убить, публика закричала: «Поляки — вон!», артист, исполнявший роль великого патриота, поддавшись на крики, оказал решительное сопротивление и сам принялся бить хористов, изображавших польских воинов. Так как певец оказался физически очень сильным, то скоро ближние к нему «поляки» оказались повержены, а остальные хористы, не желая вступать в драку, улеглись на сцену, изобразив убитых. В конце оперы Иван Сусанин, под аплодисменты публики, торжественно ушел со сцены.

Публика на «бис» потребовала не повторения арии, а сцену, где Сусанин избивает захватчиков.

Зачитавшись, не заметил, что дворецкий стоит в дверях и терпеливо ждет.

— Что там с барином?

— Барин сказали-с, что они вас сегодня не примут-с, очень заняты. Завтра приходите.

Ничего себе заявочки! Он, видите ли, очень занят. Понимаю, если бы я явился без предупреждения, а он в это время вершил дела государственной важности. Ладно, пусть проводил совещание очередного комитета.

— Голубчик, передай барину еще разок — в приемной у него судебный следователь, с которым имелась предварительная договоренность. И следователь может очень расстроиться. А еще плюнуть, что барин целый предводитель дворянства и доставить его на допрос силой. У меня в санях городовой сидит, вмиг доставит.

Городовой и на самом деле сидит, только он в качестве кучера. И доставлять силой Предводителя дворянства — не моветон, а моветонище. Понимаю, если бы Сомов был подозреваемым, а он пока пребывает в неясном статусе. Даже я, при всем моем незнании здешних нравов и традиций, понимаю, что наносить оскорбление «главному дворянину» уезда — чревато.

— Ваше благородие, простите великодушно, но не может вас барин принять. Болен он… Он, понимаете ли, все праздники болел-с.

Дворецкий на секунду потерял английскую флегматичность, а во взгляде читалось, чем барин болен. Что ж, «русская болезнь», причина, по нашим меркам, вполне уважительная.

— Ладненько, — хмыкнул я. Вытащив из папки бланк, принялся выписывать повестку. — Это передашь барину. Чтобы он завтра, как штык, в десять часов был в Окружном суде. Иначе большой скандал будет. Неуважение к законам империи.

— Ваше высокоблагородие, — взмолился дворецкий, повысив меня в чине. — Не сможет Николай Сергеевич завтра приехать. Завтра он еще болеть станет. Вот, послезавтра, в баньке попарится, тогда и прибудет.

И на кой-ляд Сомов согласился баллотироваться в Предводителем дворянства? Или, кроме него, кандидатов не нашлось? Вполне возможно. Не так много дураков, желающих взвалить на себя лишние хлопоты.

Спустившись вниз в сопровождении дворецкого, взял того за рукав.

— Скажи-ка, дружище, что ты о кольце знаешь?

— Каком кольце? — изобразил лакей непонимание. Врет, слуги всегда все знают.

— Которое под постелью гувернантки обнаружили.

— Ваше благородие, ничего не знаю, — пошел дворецкий в отказ, но при этом смотрел на лестницу — не слышит ли кто? — Барин нам не докладывает, а Любовь Кирилловна вещи собрала и ушла.

Ишь, решил изобразить верного слугу? Допускаю, что такие бывают. Сейчас и проверим.

— Ну-кось, глянь, вот это поможет?

Двугривенный, мгновенно перекочевавший в карман дворецкого, развязал тому память.

— Слышал я, как Николай Сергеевич барышню воровкой обзывал, полицией стращал. Мол — кольцо золотое с камнем украла.

— А она?

— Кричала, что ничего не знает, что ее дома целый день не было, с Ильей Николаевичем на Шексну гулять ездила. И обыск в ее комнате должны были при ней чинить, полицию должны звать, если в краже обвиняют. А барин ей — мол, я в своем доме полный хозяин, что хочу, то и обыскиваю.

Вопрос, связанный с законностью обыска в комнате гувернантки оставлю для юристов поопытнее, чем я. Но если бы кто спросил, ответил, что обыск проведен незаконно. Спросил другое.

— А она ездила на Шексну?

— Ездили-с. Велели саночки запрячь, полдня, а может и больше, с молодым барином прокатались.

— Кольцо где обнаружили? Под постелью или в другом месте?

Под постелью кольцо могло пролежать долго. А если под одеялом?

Слуга еще раз оглянулся, прошептал:

— Кольцо под подушкой было. Барину о нем молодой барин сказал, мол — видел, как прятала.

— Что за молодой барин? — удивился я. О младшем сыне Сомова слышал, а откуда еще один взялся?

— Так сынок, Николая Сергеевича от прежней жены, Сергей Николаевич Сомов, поручик, в Петербурге служит. Молодой барин в отпуске был, нынче уехамши.

Молодой офицер в чине поручика, в отпуске в родительском доме? Сколько лет поручику? Обычно — двадцать пять — двадцать семь. И гувернантка, двадцать семь лет. Поручик домогался, та отказала. Житейская ситуация. И он решил сделать подлость — подкинул колечко. Вполне возможно, но не слишком ли просто?

— А неизвестно, почему молодой барин в комнату к гувернантке вошел? Откуда он про кольцо под подушкой узнал?

— Вот тут, ваше благородие, сказать ничего не могу.

— Точно не можешь?

— Слышал только, как молодой барин самому барину говорил — мол, идите, батюшка, сами смотрите.

— Может, у гувернантки с молодым барином роман был…? Или молодой барин чего-то хотел от нее? Ну, ты меня понял?

Для убедительности вытащил из кармана все серебро — полтинник и три двугривенника. Сомкнув монетки в ладонях, тряхнул. Звук серебра мне самому понравился, а уж дворецкому тем более.

— Нет, ваше благородие, ничего не было. Если бы молодой барин приставал, или еще что — мы бы знали. Сергей Николаевич на Любовь Кирилловну никакого внимания не обращал. Она, хоть и дворянка, пусть образованная, но все равно — для него, ровно прислуга, а с прислугой он никогда не разговаривал. Мальчонкой помню — нос от нас воротил, если приказывал, так сквозь зубы.

— А у Сомова-младшего — который Илья, какие отношения с гувернанткой?

— Так как какие? Иной раз обижался, если гувернантка учиться заставляла, нотацию ему читала, радовался, если хвалила.

— А он не мог за что-то на барышню обидеться?

— Вы, в том смысле, что мог ли он колечко подсунуть? — догадался лакей. Покачав головой, твердо сказал. — Нет, не стал бы. Плакал он сильно, узнав, что барышню выгнали. Она же с ним три года провела, срок. Любовь Кирилловна с барчуком больше, чем родная матушка времени проводила.

Что ж, версия, что барчук решил за что-то насолить гувернантке, отпадает. Или оставим ее как запасной вариант? Пока оставим.

Передавая дворецкому честно заработанные деньги, спросил:

— Сам как считаешь — могла гувернантка кольцо украсть?

— Тут, ваше благородие, дело темное, — пожал плечами лакей. — Могла, не могла. Кто ж этих баб с девками, то есть, женщин с барышнями знает? Три года служила, ни в чем не замечена. Но ведь где тонко, говорят, там и рвется. Пусть образованная, пусть и дворянка, но баба, она и есть баба. Бабы, а хоть и женщины с барышнями, все блестящее любят, словно сороки. Могло ей колечко приглянуться, стащила, а спрятать получше не догадалась. Решила — полежит пока под подушкой, кто в ее комнате искать станет? А молодой барин моги увидеть, да отцу и сказать.

— Поехали, — кивнул я младшему городовому Яскунову, которого «припахал» нынче в качестве возницы. Но усадьба Сомова была на другом берегу Шексны. Не пешком же идти? Тем более, что имею моральное право. В санки запряжен гнедой жеребец, на котором разъезжал Яшка Кукольник. Хозяин в тюрьме, к чему гнедому в полицейской конюшне стоять, казенное сено с овсом задарма есть? Пусть отрабатывает пропитание. А у полиции вечно лошадей не хватает.

Пока возвращались, взгрустнул о напрасно потерянном времени, но потом прикинул, что поездка оказалась не совсем провальной. Во-первых, на горизонте появился молодой офицер. Значит, следует расспросить мадмуазель Зуеву об их взаимоотношениях. Слуги, разумеется, все видят, но иной раз, и они что-то упускают. Во-вторых, версию о «мести» барчука пока отставляем в сторону. Именно — не выбрасываем, а отставляем. Примем за основу, что Илья Сомов гувернантке не вредил.

Возможно, дворецкий и прав. Понравилось колечко бедной дворяночке, она его и присвоила. Ну, на кой-леший кому-то подставлять гувернантку? А с другой стороны — если она воровка, зачем пошла правду искать?

— Иван Александрович, куда вас везти? — повернулся ко мне младший городовой. — На службу? Или домой?

Теоретически, до конца рабочего дня еще пара часов. Но я был уверен, что беседа с Сомовым займет все время до вечера и сообщил, что меня сегодня не будет. Так что, в Окружном суде меня не ждут и возвращаться на службу не стану.

Идти в гости к Леночке сегодня не велено. Из Белозерска приехала разгневанная Ксения Глебовна и мне передали, что меня ждут на суд и расправу завтра. Завтра и явлюсь, заодно и «пушку» верну, которую стащила Татьяна Виноградова. Дочь помощника прокурора, кстати, явилась к Елене, просила прощения, а та, чистая душа, подруге простила все сплетни и гадости. Виноградов-отец, завидев меня, старается сразу же скрыться с глаз. Не то стыдно, не то опять пакость какую готовит. Я бы решил, что пакость, просто Александр Иванович не придумал — что бы ему такое сотворить?

Поэтому, отправлюсь-ка я домой, чайку попью, подумаю — самому ли ужин состряпать, типа — картошечки на спиртовке сварить или в трактир сходить.

Январь, середина месяца, вечер наступает рано. А в моих окнах отчего-то горит огонь. Не такой, как если бы электрическая лампочка, но все равно — заметный. Войти в дом, зажечь свечи, мог лишь один человек.

Так и есть — Наталья Никифоровна. Обрадовался ли я? Н-ну, как сказать. Лучше бы не приезжала.

В доме тепло, пахнет чем-то вкусным. Словно старые добрые времена вернулись.

— Иван Александрович, замучилась грязь убирать! — заявила хозяйка вместо приветствия. — Посуда грязная! Я же писала, чтобы прислугу наняли? Неужели трудно девку найти, чтобы полы помыла да еду готовила?

— Так вроде, чисто, я все сам мыл, — хмыкнул я, снимая шинель и стаскивая сапоги. — А прислугу найти — так это, вы сами понимаете, сложно.

Попытался чмокнуть хозяйку в щечку, та отстранилась. Настаивать не стал.

— Писала, что жениха за вещами пришлешь? Чего вдруг сама?

— На Петра Генриховича работы много свалилось. Курьер из Череповца приехал, бумаги привез. Ездит по всей волости, народ допрашивает. — Посмотрев на меня, усмехнулась. — И вас недобрым словом поминает. Мол — не было печали, так Чернавский жулика поймал.

Я тоже усмехнулся. Ничего, пусть и господин Литтенбрант поработает. Нечасто сельскому следователю из Нелазского работать приходиться. Этак, квалификацию потеряет. Эпизодов по Яшке Кукольнику с десяток, как раз Петр Генрихович навыки восстановит. Зато, если все изладит как надо, может на наградные рассчитывать. Молодому мужу деньги нужны, а зрелому — тем паче.

— Наталья Никифоровна, как приедешь, мужу скажи, чтобы он либо ко мне заглянул, либо к Лентовскому, тот кое-какие советы может дать.

Николай Викентьевич — человек опытный[1]. Сказал, что Яшка обязательно попытается с крючка соскользнуть. Скажет — не было у него умысла совершать кражу, так получилось. А то, что следователю и приставу брякнул — с дуру. Поэтому, бабу-раззяву нужно еще разок допросить, уточнить — а спрашивал ли мужик в санях, куда узел везти? Если нет, значит, у Кукольнкиа точно имелся умысел. К Яшке можно применить термин — «вор на доверие».

— Жених в разъездах, я и подумала — ну, список составлю, а вы станете рубашки мои искать, нижние юбки? Лучше самой ехать, надежнее. Сама и посуду отберу — у Петра Генриховича все разношерстное. Ему-то все равно, с чего есть, но непорядок. Из мебели кое-что возьму. Хочу свою кровать сразу забрать, столик для рукоделия, кресло. Книги, понятное дело. Я пару мужиков с санями в Нелазском наняла, завтра приедут. Глянула — а вещей-то у меня куда больше, чем думала. Придется еще и в Череповце нанимать. И грузчики нужны. Думала — за день управлюсь, не выйдет.

— Я тоже книг для библиотеки привез, — похвалился я.

— Да я уже видела, — улыбнулась Наталья. — С вашими, библиотека как настоящая станет.

— Еще подарки привез. Шубу видела? Это госпожа вице-губернаторша вам кланяется.

— Неужели мне? А я посмотрела, подумала — Иван Александрович для Леночки расстарался, какой молодец! — Хозяйка бережно погладила мех, осторожно взяла шубу в руки. — Красота!

— Так вы померяйте, — предложил я. — Сразу скажу, что шуба не новая, матушка ее надевала. Правда, всего один раз.

Наталья Никифоровна надела шубу, прошлась по комнате. В плечах и прочих местах оказалась впору, но длинновата. Батюшка мне не зря говорил, что я в матушку удался — словно верста коломенская. Хозяйка пониже.

Ростового зеркала в доме не было, поэтому, хозяйка смотрелась в окно, любуясь отражением в стекле.

— Даже не верится, что моя!

— Подол подшивать придется, пол подметает, рукава, — сказал я тоном знатока.

— Подол — ерунда, рукава подвернуть можно, — отмахнулась хозяйка. — Главное, тепло и красиво! Никогда в жизни такой шубы не носила, даже не примеряла.

— Еще платьев привез целый короб. Тоже — чуть ношеные. Не побрезгуете?

— Ох, Иван Александрович, тут все просто, — усмехнулась хозяйка. — Ежели платье подойдет, понравится — не побрезгую. Не понравится, так и носить не стану. У нас в семье младшие после старших носили и, ничего. Вот, если бальные ваша матушка прислала, то не знаю, как с ними быть. Я на балу последний раз была лет двадцать назад, до замужества.

Я лишь растерянно развел руками. Не смотрел, что матушка в короб сложила. Может и бальные платья сунула, кто знает?

— Но ничего, сестрам отправлю, в Устюжну. У них дочки взрослые — износят. Подгонят, перешьют.

— Еще от матушки с батюшкой на свадьбу столовый сервиз, — сказал я, радуясь, что хозяйка не отвергла подарки. — Все от чистого сердца. Ящики у стены стоят. Но их лучше пока не открывать, все стружкой переложено, заколочено. Потревожишь — замучаешься опять запаковывать. Будет у вас с мужем «одношерстная» посуда.

Главное, чтобы Наталья не знала, сколько эта посуда стоит. Узнает, может и заартачиться.

— Ох, Иван Александрович, и брать неловко, и отказываться нельзя, — вздохнула Наталья Никифоровна. — Ничего, если я Ольге Николаевна письмо напишу, поблагодарю?

— Матушка рада будет, — хмыкнул я.

Наталья Никифоровна, видимо, расчувствовалась, потому что подошла ко мне, взъерошила волосы.

— Пойдемте-ка ужинать, — сказала она. — Я из Нелазского кое-что привезла, как чувствовала, что в доме ничего нет.

На ужин была подана жареная курочка, а еще картошка, тушеная с луком и морковкой. Я ел, аж за ушами трещало. Почему сам такую картошку не могу приготовить? Вроде, все просто. Попросить, что ли, Наталью дать мне парочку мастер-классов по поварскому искусству? И, на фиг мне тогда прислуга.

После ужина Наталья Никифоровна снова отправилась мерить шубу. Долго выбирала окно, где отражение получалось получше.

— Хороша! — с удовлетворением сказала она.

— А в талии не широко? — озабоченно поинтересовался я.

— В талии? — похлопала себя хозяйка по бокам. — Ничего тут не широко. А если слегка широко, не страшно. Это ведь шуба.

Тоже верно. Эх, и на самом деле хороша! Может, встать, обнять…?

Но нет.

[1] Автор, хотя и приписывает совет Лентовскому, должен признаться, что его дал Владимир Викторович Зингер — полковник милиции в отставке.

Глава шестнадцатая

Финансовый ликбез

Глянул на часы — почти двенадцать. Я уже вовсю зевал, а Наталья Никитична не унималась. На ночь глядя хозяйка решила перемерить все платья, лежавшие в коробе. А их там… В общем, до лешего. Я-то думал, штук пять. Они же, такие пышные, с этими, как их там? Да, с турнюрами. И как упихали?

Наверное, я бы на месте хозяйки принялся разбирать книги. А она, вишь, за тряпки схватилась. Утащила короб на свою половину, там одевалась, потом выходила ко мне.

Терпеть не мог, когда в прошлой жизни Ленка таскала меня по магазинам — дескать, хочу себе новенькие джинсы купить, а ты должен смотреть — хорошо ли сидят, не морщат ли на попе? А что попа? Главное, чтобы мешком не висели. Ленкина попа в любых джинсах хороша.

И со всеми остальными обновками тоже самое. Я-то привык — если что-то взял, оно подошло, значит беру. А здесь? На фига примерять десять пар джинсов, если ничего не возьмешь? И зачем брать с собой мужа — типа, для советов, если женщина пропустит мимо ушей все его слова и сама решит — брать или не брать? Хорошо, что в некоторых магазинах догадались ставить для измученных мужчин кресла, а то стоишь, как дурак, перетаптываешься с ноги на ногу и чувствуешь себя неловко — отдел-то женский, кажется, что покупатели, идущие мимо, посматривают на тебя с подозрением.

Поэтому, на вопрос — как оно, я только мычал. Как по мне — все хорошо, даже если оно и не очень.

Потихоньку зверел, но помалкивал. Нет, ну не могла до Нелазского подождать? Приехала бы в свое село, позвала Литтенбранта, да и мерила перед ним свои платья, сколько влезет. Пусть бы жених страдал. Мне-то за что? Так нет, приспичило квартиранта помучить.

Счастье, что платьев в берестяном коробе поменьше, нежели в магазине. Наталья Никифоровна провела первичную сортировку — вот это точно возьмет — подошьет, отгладит, с этим — надо подумать, а это — отправит в Устюжну. Бальное платье всего одно, зато, к моему удивлению, хозяйке подошло идеально. Но, к еще большему удивлению, Наталья Никифоровна решила не посылать какой-нибудь племяннице, а оставить себе. А кто говорил, что в селе нет балов? Женщины, кто их поймет?

— Ваня, а ты на исповеди был? — неожиданно спросила Наталья.

Я скривился. Вот о чем не хотел вспоминать, так это об исповеди. В Новгороде родители настояли, чтобы сынок сходил. И пошел, куда денешься? Молодой, чуть постарше меня, попик (простите, священником такого дурака язык не повернется назвать), помощник настоятеля нашего храма — не знаю, как эта должность правильно называется, довольно умело «раскрутил» меня на признании в прелюбодеянии. С другой стороны — а чего крутить? Видит, что перед ним человек молодой и, явно не евнух. Спросил — а не вступал ли ты, сын мой, в незаконную телесную связь с женщиной? А я, по простоте души, брякнул— мол, да, батюшка, было такое. Не стал говорить, что со вдовицей, но это неважно.

Думал, священник вздохнет, скажет — нехорошо, отпустит грехи, наложит какую-нибудь епитимью — типа, десять раз читать «Отче наш» перед сном, да и отпустит.

Но из попика такое полезло! Вытаращив глаза, минут пять вещал о том, что за такие грехи я прямым ходом отправлюсь в геенну огненную! И за прелюбодеяние станут меня черти за причинное место подвешивать! Хотел спросить — а откуда у батюшки такое знание загробной жизни, но промолчал. Слушал о том, что Евины дочки — сосуды греха, радости плоти — великий грех, что в телесную связь с женщиной, пусть и с законной супругой, нужно вступать лишь для зачатия детей, по строго установленным дням. Не надо получать удовольствия от соития! Плоть человеческая слаба, нужно усмирять ее позывы молитвами. Из-за таких как я и весь человеческий род идет к своей гибели, потому что главный грех — грех совокуплений ради удовольствия.

Хотел спросить — а не стоит ли тогда вообще всех мужчин кастрировать поголовно? Отрезать причинное место — позывов плоти не будет, греха не будет.

Интересно, что ему жена говорит? Если он и дома себя так ведет, то следует матушку пожалеть. Хорошо, если супруга разделяет его взгляды, а если нет? Жены священников — тоже женщины и ничто человеческое им не чуждо.

Грехи-то батюшка мне отпустил, но назначил такую епитимью, что я охренел — в течение месяца, во время заутрени и вечерни стоять на коленях впереди всех молящихся и отбивать земные поклоны! Как это будет со стороны выглядеть? Нет уж, пусть возьму еще один грех, но спектакль для прихожан Воскресенского собора устраивать не стану.

— А я сходила на исповедь, — сообщила Наталья. Глубоко вздохнув, добавила. — Только про нас с тобой не стала ничего говорить. Не знаю, может и зря?

— Бог простит, — предположил я, хотя и не был в этом уверен. И не мне такое решать.

Наталья ничего не ответила, принялась убирать в короб платья. Не сомневаюсь, что она еще раз все померяет, еще раз прикинет — что брать, а что нет.

— А ты невесте-то что-нибудь подарил? — поинтересовалась хозяйка.

Елки-палки. У меня же золотой браслетик лежит, которые матушки послала, и сережки. И почему из головы вылетело? Ну, ничего страшного, попозже подарю.

— Ты от кого о невесте узнала? — спросил я, хотя и знал, что мое сватовство для города уже не тайна. Просто интересен источник информации.

— От тех же, кому ты мой ликер выпоил, — усмехнулась хозяйка.

Информаторы — бабульки-соседки. А вот за выпитый ликер стало неловко. Вдруг Наталья Никифоровна приехала, увидела весь бардак (ну, на ее взгляд) и решила выпить рюмашку, нервы поправить? А пустая бутылка стоит в сенях, рядом с такой же пустой из-под водки. Надеюсь, про нее не станет спрашивать?

— Прости, но ликер бабульки честно заслужили, — сказал я. — Они меня от бешеной барышни спасли.

— Наслышана, — усмехнулась Наталья. — Только, прости Иван Александрович, не верю, что Татьяна до тебя домогалась. Если бы домогалась, ты бы ее во дворе не держал, домой впустил. Потом, конечно, за голову бы схватился, но уже поздно.

— А во что бы ты поверила? — спросил я.

— Хм… — призадумалась хозяйка. — Поверила бы, если бы Татьяна пришла гадость тебе какую-то сказать. Я же не слепая — видела, что барышня в тебя влюблена, но подруге своей мешать не хотела.

Про гадость — здесь Наталья Никифоровна угадала. А влюблена — в этом сомневаюсь. Разве влюбленная девушка будет прибегать с пистолетом к человеку, в которого влюблена?

— Давай не будем о грустном, — предложил я. — Расскажи-ка лучше — как там Тишка?

Услышав про Тишку, женщина оживилась.

— Тишка сейчас у Петра Генриховича живет, вместе с собаками. У него их две — Зинка и Динка. Я, поначалу, не понимала — как это собаки в доме? Шерсть от них, вонь. Но эти очень чистоплотные, все дела бегают на улицу делать, истопник выводит. Петр Генрихович говорит — давай, котеночка с легавыми познакомим. Все равно, если переедешь, котенка придется с собой брать. Боялась я поначалу — собаки охотничьи, не придавили бы, а господин Литтенбрант — нет, маленького не обидят. Принесла я Тишку, поставила на пол, он зашипел, шерсть дыбом. А собаки подошли, да и давай его вылизывать с двух сторон! Теперь он и спит вместе с ними, боюсь, чего доброго, на охоту с легавыми ходить начнет.

— А как Нелазское? Все-таки, село, это не город.

— Невелика разница, — усмехнулась Наталья. — Череповец, такое же село, только побольше. Сколько в Череповце народа живет?

— С приезжими, с учащимися если считать, так тысячи четыре. Без них, три или три с половиной, — отозвался я. Переписи населения не было, примерную численность я знал.

— В Нелазском — почти семьсот человек. Это я у Петра Генриховича спрашивала. Немногим и меньше. Зато жить дешевле.

— И мясом семью супруг обеспечит! — воскликнул я, припомнив зайцев и уток.

— Далось тебе это мясо, — усмехнулась Наталья. — Но самое главное — дом мне нравится. У нас под Устюжной, у родителей, точно такой же. Но наш-то, старый уже, а этому лет пять всего.

А ведь писала, что непривычно, коли дом большой. Но к хорошему быстро привыкаешь.

— А еще, Иван Александрович, я там хозяйкой буду. И с мужем. Знаешь, как надоело одной жить? И, вот еще что…

— Что?

— Вспомнилось вдруг, что я, все-таки дворянка. Раньше-то себя утешала — мол, так и должно быть, что сама печь топлю, воду таскаю, овощи на огороде выращиваю. Дескать, по бедности-то, и так сойдет. А здесь, если с кухаркой, с истопником, барыней стану! Девку еще молоденькую наймем, чтобы полы мыла и пыль протирала. А пироги испечь, редисочку посадить, траву на огороде пополоть — все это сделаю, но для собственного удовольствия.

Я ж говорю — к хорошему быстро привыкаешь. Наталья еще и замуж не вышла, в дом мужа не переехала, а уже рассуждает, как лучше. Что ж, все правильно. Не осуждаю.

— Наташ… Наталья Никифоровна… Дело, разумеется, не мое. Петр Генрихович тебя содержать сможет? Прислуга, пусть и дешевая, но платить надо. У него жалованье шестьсот рублей в год, не разорится? Одному-то ему хватало, а вместе с тобой?

— У господина Литтенбранта в Старой Руссе от отца маслозавод остался. Раньше-то он про это не говорил, а как я в Нелазское приехала, сказал. У старшего брата две трети завода, у жениха моего одна. Он сам-то управлять не очень желает, старший брат всем заправляет. У них уговор— каждое полугодие брат посылает треть прибыли. Раз на раз не приходится, но триста-четыреста рублей в год выходит.

А, вон про какие выплаты Литтенбрант писал. Понятно. Значит, с жалованьем тысяча рублей в год. Очень недурно.

Наталья Никифоровна продолжала рассуждать:

— А я думаю — а не вложить ли мне и свой капитал? Помнишь, я тебе говорила, что у меня двести рублей есть? Если дом продам, так будет пятьсот. Чего деньгам просто так лежать?

— Куда вложить? В банк? Или в ценные бумаги?

— Можно и в банк, можно в облигации. Но там процент маленький — четыре рубля с сотни. А вот у матушки Серафимы, у которой я квартиру снимаю, племянник Сережа в Петербурге живет. Служит в частной конторе, которая деньги принимает, а на них проценты выплачивает. У матушки-то с деньгами неважно, велика ли пенсия за мужа? Племянник долго ее уговаривал сто рублей в контору вложить. Матушка, конечно, посомневалась, сто рублей для нее деньги большие, но тут племянник, обманывать не станет. Дала ему сто рублей, а он ей бумажку красивую оставил, а через месяц привез сто двадцать рублей! Говорит — тетя Сима, если бы ты свою сотню на год вложила, получила бы тысячу! В Нелазском уже многие — и дворяне, и купцы, у кого деньги свободные имелись, их Сереже принесли. Некоторые даже в долг взяли! Я теперь думаю — а не вложить ли и мне свои две сотни? Глядишь, через год две тысячи получу. А если две тысячи, да еще на год вложить, сколько получится?

Нифигасе! Вложил сотню, получил тыщу? Я тоже хочу. Беда только, что чудес не бывает. Нет, они вообще-то случаются — мое сознание, переместившееся в параллельную вселенную, тому подтверждение. Но заработать на сотне девятьсот рублей, просто вложив в некую контору⁈ Здесь не просто мошенничеством попахивает, а воняет. Финансовые пирамиды — это не изобретение господина Мавроди, они постарше.

— Наталья Никифоровна, хочешь я тебе совет дам? Можешь к нему прислушаться, можешь нет, ты барышня взрослая.

— Что за совет? — заинтересовалась Наталья.

— Если у тебя лишние деньги имеются, отдай мужу, пусть Петр Генрихович из них пыжи понаделает.

— Пыжи?

— Ага. Вишь, если из бумажных денег пыжи понаделать, не так обидно. Муж тебе зайца подстрелит, утку какую-нибудь. Хоть какая-то польза. А если в эту контору отдашь, то кроме бумажки красивой ничего не останется.

— Подожди-ка, Иван Александрович, как ничего? Сережа матушке Серафиме сто двадцать рублей привез? Они что, с неба свалились?

— Тогда спроси у Сережи — куда его контора деньги вкладывает? В акции? В облигации? Или она их частным лицам в рост дает? Но ни один ростовщик таких процентов не имеет. Двадцать процентов прибыли в месяц! Но ведь и та контора должна себе денежку поиметь, верно? Нет, не верю. Ты спроси, перед тем, как деньги отдать — куда конкретно они идут? Если племянник матушки Серафимы ответит — дескать, секрет, точно обман. Так не бывает, что засунули деньги в печь, дрожжей добавил, и они, словно тесто взошли. Люди деньги в банк вкладывают, банки взаймы дают — и купцам всяким, и простым людям. А займы, сама знаешь, с процентами возвращают. Вот, из этих процентов прибыль вкладчику и идет. Тоже самое с облигациями. Ты облигацию у государства купила, эти деньги на что-то важное пошли — казенный завод построили, железную дорогу. А уж потом, как прибыль пойдет, с тобой рассчитаются[1]. Четыре процента маловато, зато надежно. Говоришь — Сережа тетке деньги привез, они не с неба свалились? Шулер, он тоже поначалу дает человеку выиграть, а когда тот втягивается в игру, без штанов оставляет. Здесь тоже самое. Для привлечения внимания, для рекламы, можно у тетки сто рублей взять, потом ей сто двадцать вернуть. А вот когда она тысячу даст, да соседи еще принесут, то можно с этими деньгами и скрыться.

— Нет, все равно, не верится, — покачала Наталья головой.

— Наташенька, Наталья Никифоровна, твое дело, — не стал я спорить. — Хочешь деньги на ветер спустить — да ради бога. Кто я такой, чтобы тебя отговаривать? Но все-таки, ты пока подожди этому Сереже деньги нести. Лежат две сотни, кушать не просят. Потом посмотришь — как начнут соседи матушки Серафимы свои деньги назад требовать, то поймешь. Они еще и вдовую попадью виноватой сделают. Я же, когда студентом был, насмотрелся. Открывают какие-то фирмы, а то и банками назовут, деньги с людей собирают, проценты сулят баснословные. Кому-то, кто первым деньги вложил, выплачивают. Потом, как денег побольше наберут, удирают куда-нибудь за границу.

Наталья призадумалась.

— Смутил ты меня, Иван Александрович. Наверное, подожду я деньги вкладывать, посмотрю.

— Вот и умница, — похвалили я хозяйку. — Надеюсь, знакомый Петра Генриховича, что дом собирается покупать — не Сереже свою денежку отдал?

— Нет, это купец из Тихвина. В Череповец собирается перебраться. Но ему вначале свою недвижимость продать, а потом здесь купить.

Резонно. А дом у Натальи Никифоровны хороший, да и привык я к нему. Если мы поженимся, свой дом понадобится.

— Я думаю — если ваш знакомец твой дом не купит, может мне самому купить? — высказал я вслух свое желание.

Наталья присела.

— Иван Александрович, не стоит тебе этот дом покупать. Если бы один был — тогда, да. Спальня отдельная будет — мою займешь, кабинет, столовая. И кухарке место отыщется. А как поженитесь? Молодой жене и гардеробная нужна, и собственный кабинет, а то и туалетная. И прислугу негде размещать. Мы-то, с супругом покойным, без прислуги жили, но у нас дело другое. А у вас? Леночка — это не я, что с детства себя обихаживала. Вам ведь не только кухарка понадобится, но и горничная. А потом, бог даст, няньку наймете. Не станет же твоя жена сама по ночам к ребеночку бегать, колыбель качать?

М-да, вот об этом-то я всегда забываю. Может, сам-то и вставал по ночам, чтобы успокоить ребенка, а как с Леночкой быть? Менталитет иной.

— Как поженитесь, первое время у Анны Николаевны поживете, у нее дом большой, прислуги хватает, а потом и собственный отстроишь. Двухэтажный, чтобы и с детской, и с комнатами для прислуги.

Кажется, Наталья Никифоровна угомонилась, можно и спать. Но тут в дверь застучали.

— Я схожу, — сообщила Наталья, накидывая халат.

И кого несет? Надеюсь, там не Татьяна Виноградова с аркебузой? Но хозяйка, вернувшись из сеней, сообщила с тревогой:

— Иван Александрович, городовой там, за вами пришел. Говорит — убийство, велено за судебным следователем бежать.

[1] Упрощенно, разумеется, но у нас не урок финансовой грамотности.

Глава семнадцатая

Макиавелли на русской почве

Федышинский приехал на место преступления позже, чем я. Мне-то полегче — я еще бодрствовал, когда за мной пришли, а Михаил Терентьевич уже спал. Впрочем, господину доктору делать нечего — только констатировать факт смерти. Причина и так ясна — Предводитель Череповецкого дворянства господин Сомов убит выстрелом в голову. Во лбу сравнительно небольшая дыра — с копеечную монету, зато затылок разворочен основательно, а ошметки крови и мозгов разбрызганы по стене, испортив картину, на которой изображен какой-то пейзаж и ветряная мельница.

Николай Сергеевич сидел в кресле, с открытыми, словно бы изумленными глазами. Удивительно, но кроме багрового круга, лицо чистое, кровью не испачкано. А, ну да. Стреляли с близкого расстояния, заряд пороха убойный, мозги высадило сразу, они вылетели, не успев ничего испачкать, кроме стенки.

Пока доктор осматривал мертвеца, я принялся составлять Судебно-медицинский акт. Подумал — стоит ли вписывать, что под столом стоит одна пустая бутылка, а на столе еще одна, наполовину полная и пустой стакан. Никаких объедков или грязной посуды Он что, пил не закусывая? Или слуги все прибрали до прихода полиции? Дворецкий обещал, что послезавтра барин «вылечится» и сможет явиться ко мне на допрос. Сомнительно. Но бутылки упомяну. Тоже, между прочем, симптом. Приличным людям положено переливать водку в графин.

— Иван Александрович, посоветуйте — к кому можно обратиться, чтобы похлопотать о вашем переводе? — хмыкнул доктор.

— И куда вы меня хотите перевести? — полюбопытствовал я.

— Куда-нибудь, где людей поменьше, — вздохнул отставной армейский лекарь. — Лучше бы на Аляску, но мы ее уже продали.

— И за что вы меня так не любите?

— А за что мне вас любить? От вас мне одно беспокойство. Я в Череповце семь лет, за все это время полиция вызывала меня четыре раза — либо самоубийство, либо естественная причина смерти. А с вашим приездом случился… Какой уже труп по счету? — озабоченно спросил доктор.

— Надо бы посчитать, но у меня с математикой плохо.

Делать мне нечего, как трупы считать. Тем более, что двух покойников, из числа убитых Кошелевым, мы так и не нашли. Весной, как снег сойдет, земля оттает, опять поедем искать.

— Эх, господин Чернавский, как же хорошо было без вас, — продолжал ахать и вздыхать армейский лекарь. — И меня по ночам не будили, и убивали меньше.

— Михаил Терентьевич, а вы, часом, об этом уже не говорили? — полюбопытствовал я.

— Я? — изумился доктор. Пожав плечами, наморщил лоб, вспоминая, но вспомнить не мог. — Право слово, не помню. Может и говорил, а может нет. Но думал — это точно. Как только начинаю о вас думать, сразу лезут мысли — черт бы побрал этого Чернавского!

— Наверное, слишком громко думали, я и услышал. А вообще — закон жанра. Там, где появляется сыщик, обязательно происходит убийство, — сказал я. — Я сегодня у Сомова был, вот, пожалуйста — убили.

— Читаете книги про сыщиков? — поинтересовался доктор.

— Раньше читал, теперь нет.

Между прочем, чистая правда. Читал. Подумаешь, эти книги напишут не скоро, но какая разница?

— Заключение когда прислать? — спросил Федышинский.

— Когда напишете, так и пришлете, не горит.

Странно. Когда нужно, доктор ворчит, тянет время, а тут сам спрашивает. А нынче мне судебное заключение не к спеху. Личность устанавливать не нужно, причину смерти тоже. И то, что стреляли с близкого расстояния, знаю. И время смерти известно — восемь часов вечера. Вот, разве что… — Доктор, вы мне пулю не поможете вытащить? Скальпелем? Или зондом каким?

Доктор подошел к стене, присмотрелся к углублению, оставленное пулей, потыкал в нее чем-то острым и блестящим, покачал головой:

— Не вытащу. Дерево мягкое, пуля глубоко ушла. Если только высверливать или вырубать. Да и на кой-она вам?

Тоже верно. Это я руководствуюсь правилами будущего, когда обязательно следует извлечь пулю и отправить ее криминалистам. А здесь эскулап прав — на кой-она мне? Тем более, орудие убийства не просто известно, а лежит в полицейском участке. И там же, только в камере, сидит подозреваемый. Вернее — подозреваемая. Любовь Кирилловна Зуева, сдавшаяся правосудию по доброй воле и сдавшая гладкоствольный пистолет армейского образца 1848 года. Сам не видел — городовой сказал, а исправник, примчавшийся на место убийства, подтвердил. На моей памяти, Василий Яковлевич впервые лично приехал на место преступления. А как иначе? Все-таки, убит не кто-то, а предводитель дворянства.

Надеюсь, Городской голова и Председатель земской управы сюда не явятся? Не исключено, что приедут. Они, разумеется, здесь не нужны, но так положено. Большой начальник лично выехал туда или сюда, а на кой, непонятно.

В каком-нибудь романе, чтобы вызвать читательский интерес, наверняка выяснилось бы, что пуля, поразившая жертву, не соответствует тому оружию, что было у подозреваемой. Но мы не «рОманы тискаем», а работаем. И мы знаем, что из деформированного кусочка свинца мы дополнительной информации не получим. Ну и фиг с ней. Лучше не мудрствовать, а исходить из того, что пистолет, сданный экс-гувернанткой, и есть орудие убийства.

Ну что за фигня такая? По городу бегают барышни с пистолетами. Изымать, на хрен, все оружие, имеющееся у горожан, пусть они трижды музейные экспонаты. Понимаю, что Россия только и делает, что воюет, и участники боевых действий возвращаются домой с оружием на руках. Но ведь сумели же изъять оружие и после гражданской, и после Великой Отечественной, а стволов у населения в сотни, если ни в тысячу раз больше было.

Дело, вроде бы, очень простое, но работы навалом. Надо допросить подозреваемую, вдову, чад и домочадцев. Еще подругу Любовь Кирилловны, с которой она по уезду каталась.

Но это уже не сегодня. Времени три часа ночи, у меня попросту не хватит здоровья. Да и семье убитого сейчас не до свидетельских показаний.

— Михаил Терентьевич, станете господина Сомова в морг забирать? — поинтересовался я.

— А к чему это? Причина смерти ясна. Могу, разумеется, сделать вскрытие, установить, что у покойного цирроз печени.

— У него был цирроз? — удивился я. Как это Федышинский умудрился определить?

— При его образе жизни вполне мог и быть, но мог и не быть. Но покойному уже все равно.

— Шутник вы, господин доктор, — заметил я.

— А в нашем деле без шуток нельзя — либо свихнешься, либо сопьешься. А господина Сомова оставим на попечение родственников. Пусть обмывают, гроб заказывают.

Любовь Кирилловна Зуева красавицей не была. Крупный нос, близко посаженные глаза, на щеке родимое пятно с семишник, одно плечо выше другого. Вот что действительно было красивым, так это каштановая коса толщиной в руку и длиной почти до пояса. И как она с волосами-то управляется? Мыть замучаешься.

— Любовь Кирилловна, вы не голодны? — поинтересовался я. — Если хотите — распоряжусь, чтобы принесли что-нибудь из кухмистерской. Или, на худой конец, булку с колбасой.

— Заботитесь? — усмехнулась бывшая гувернантка, а ныне подозреваемая в убийстве. — Чего ради?

— А вы во всем ждете какой-то подвох? — удивился я. Пожав плечами, сказал: — Извольте. Если моя подследственная умрет от голода, меня потом станут обвинять в том, что я в этом виноват. Дескать — пытался добиться нужных показаний, морил барышню голодом.

— Смешно.

— Вы спросили, я вам ответил, — хмыкнул я. Посмотрев на подследственную, сказал: — Если уж совсем откровенно, то надеялся, что на сытый желудок вы станете чуть-чуть откровеннее. Но коли вы не хотите есть, приступим к допросу.

— Подождите, господин следователь… Я правильно расслышала — Иван Александрович? Иван Александрович, если вам так нужна моя откровенность, то распорядитесь о чашке чая. Прошу прощения — не спала всю ночь.

Не спала она, видите ли, всю ночь. Сегодня ночью не спало много людей. Мы-то ладно, служивые люди, а каково сегодня бодрствовать жене покойного и его сыну?

Я, худо-бедно, часа два вздремнул, потом, напившись чаю с горячими оладьями (Наталья Никифоровна — святая женщина!), отправился допрашивать подозреваемую.

Морализаторством — мол, как вы могли, теперь мальчишка, которого вы учили и воспитывали целых три года, стал сиротой, заниматься не стану. Моя первая задача — наладить контакт с преступницей. Да, помню, что преступником можно назвать лишь после приговора суда, но так удобнее. С женщинами всегда сложнее налаживать контакт, чем с мужчинами.

Что ж, раз Зуева хочет чая — изладим.

— Еще — ужасно хочу помыться. Неделю с подругой мотались по уезду, за все это время ни разу не была в бане.

Я встал, открыл дверь допросной и подозвал дежурившего городового Яскунова.

— Дружище, будь добр — попроси у Антона Евлампиевича чашку чая для барышни. Видел, что у него самовар закипал. Еще, если у него есть — какой-нибудь калачик или сухарик.

— Слушаюсь, ваше благородие, — кивнул Яскунов и отправился к приставу.

Я же вернулся к столу. Усевшись, сказал:

— Чай я для вас заказал, но с мытьем придется подождать. В полицейском участке ни бани, ни ванной комнаты нет. После допроса я отправлю вас в Окружную тюрьму, там и помоетесь.

— В тюрьме? — фыркнула экс-гувернантка.

— А что не так? Подследственных, поступающих в тюрьму, вначале ведут в баню. Вы женщина, да еще и дворянка, вам положена отдельная камера. А там чистое белье на постелях.

— А сменное белье? Полотенце?

— Вот, насчет сменного белья и полотенца ничем не могу помочь. Белье и прочее выдают осужденным, а вы пока подследственная. Подследственные получают все необходимое от друзей или родственников. Ваша подруга — Надежда, правильно? она в курсе, что совершив убийство Сомова вы сразу пойдете в полицейский участок?

— Не в курсе, — покачала головой Любовь Кирилловна. — Надя отговаривала меня от убийства, потом сказала, что если уж убью — то лучше сразу бежать. И не в Кириллов, а в Санкт-Петербург. Она мне даже денег дала.

М-да… Вот теперь у меня еще один подследственный вырисовался. Точнее — подследственная. Трудно было сказать, что все делала тайком от подруги? Так нет же, святая простота. И мне надо было вопрос по-другому сформулировать.

— Но хоть матушка-то подруги не знала? — с надеждой спросил я.

— Нет, Инна Матвеевна ни о чем не знала, — помотала головой экс-гувернантка.

— Слава богу. Иначе бы пришлось и старушку к суду привлекать.

Скрипнула дверь и в допросной появился младший городовой с кружкой в руках и бумажным кульком.

— Антон Евлампиевич просил прощеньица попросить — ни чашек, ни стаканов нет, все разбито, только кружки. — Поставив на стол чай, положил кулек и предупредил. — Чай горячий, пусть госпожа Зуева пьет осторожно. А тутотка, в картузе — сушка. Она, правда, твердая, но, если в чай бросить — размокнет.

Стаканов в полицейском участке нет. А из чего они водку пьют? Из кружек?

Бывшая гувернантка взяла кружку, прильнула губами к краю и, едва не разлила чай.

— Горячо! — пожаловалась она. — Губы себе обожгла.

— А вы осторожно, — посоветовал я. — Сушки пока в чай макайте, грызите, авось, кипятоки остынет.

Ложечку городовой не принес, макать сушки в чай пришлось прямо руками. Ничего, придется барышне привыкать.

Но, кое-как, глоточками, Любовь Кирилловна стала пить чай. Отпив немного, спросила:

— Вы сказали, что Инну Матвеевну привлекать к суду не станете. Получается, что Наденьку вы к суду привлечете?

— Если рассуждать чисто формально, привлекать вашу подругу к суду буду не я, а прокурор, — принялся я рассуждать, поглядывая на подследственную и прикидывая — успею ли закрыть лицо руками, если она, скажем, кинет в меня кружку с кипятком? — Моя обязанность открыть в отношении вашей подруги уголовное дело за недонесение о готовящемся тяжком преступлении. Возможно, что сообщи Надежда в полицию о ваших намерениях, это спасло бы жизнь вашему бывшему нанимателю.

Гувернантка кружкой в меня не бросила, обхватила ее ладонями и с горечью произнесла:

— Странная вещь — закон. Людей честных и благородных он наказывает, а на невинных, которые обращаются к нему за помощью, не обращает внимания.

— И тогда невинные — то есть, невиновные, берут исполнение наказания в вои руки? Но не слишком ли суровое наказание? И не слишком ли быстро?

— Нет, господин следователь, не слишком, — твердо заявила Зуева. — Не знаю, знакома ли вам книга одного выдающегося политика, но там четко сказано — наказание должно осуществляться сразу.

Кого она мне цитирует? Политик, написавший книгу? Пуффендорф? Нет, Макиавелли.

— А еще он сказал: «С врагом можно бороться двумя способами: законом и силой. Первый способ присущ человеку, второй — зверю», — процитировал я. Потом попросил: — Тогда, будьте так любезны — поясните ваши мотивы. Пока просто расскажите, без записи в протокол допроса. И без цитат выдающихся людей. Своими словами. Почему вы решили убить господина Сомова?

— Иван Александрович, посмотрите на меня, — предложила Зуева.

— Посмотрел. И что?

— Меня можно назвать красавицей?

Признаться, я слегка стушевался. То, что Любовь Кирилловна не красавица, это понятно. С другой стороны — а что такое красота? Кому-то могла и понравиться.

— Писаной красавицей я вас не назову, но красота — понятие относительно.

— Не нужно витийствовать, — отмахнулась бывшая гувернантка. — Я некрасива, денег у меня нет, поэтому выйти замуж мне нереально. Все, что у меня есть — это мое доброе имя, и умение преподавать детям математику, русский язык. Еще французский. Ну, всего понемножку, чтобы ребенок смог поступить в гимназию. Я вынуждена работать, чтобы прокормить и себя, и свою мать. И что? Господин Сомов одним махом лишил меня и моего имени, и возможности зарабатывать деньги. Кому нужна гувернантка, которую выкинули из дома, словно нашкодившую кошку? Будь я виновна, это было бы оправдано. Но я ничего не крала! И что мне теперь делать? Идти к кому-нибудь в содержанки или на панель? Пошла бы, но не с моей рожей. Идти в прачки или в швеи? Нет, это не по мне.

— Любовь Кирилловна, допускаю — вы невиновны. Но все-таки — почему вы так поспешили? Ну, смотрите сами. Если судить по вашей жалобе, Сомов обвинил вас в краже второго января, четвертого вы обратились в Окружной суд. Я получил задание шестого. Дважды пытался вас застать, но вы отсутствовали. Со слов матушки вашей подруги, вы искали работу.

— Да, искала. Но кто возьмет без рекомендаций? К тому же, я изложила суть своей жалобы, что еще от меня требуется? Вам следовало допросить Николая Сергеевича Сомова, его прислугу. Что же еще?

— Любовь Кирилловна, — сказал я, стараясь не психануть. — Да, вы изложили суть свой жалобы, но у меня, как у следователя, сразу возникло очень много вопросов. Чтобы допрашивать Сомова, всех прочих, мне нужно было вначале разобраться с массой деталей.

— Какие детали вам нужны? Я все написала. А вы не приняли никаких мер.

Боже, дай мне терпения. Но если сейчас я начну нервничать, как моя подозреваемая, ничего хорошего не выйдет.

— Допустим, к Сомову я съездил, но поговорить мне с ним не удалось, — сказал я. — Со слов дворецкого — барин болен. Что за болезнь — тут и без доктора понятно. Как я мог о чем-то допрашивать невменяемого человека? Опять-таки — мне много неясно. Вы указали, что кольцо нашли в вашей постели. В постели — где именно?

— Я не знаю. Я вернулась с прогулки вместе с Ильей, отправила мальчика в детскую, сама пошла в свою комнату, а в коридоре ко мне подбежал Николай Сергеевич, начал кричать — мол, вы воровка, в вашей постели нашли кольцо. Я тоже стала на него кричать.

— То есть, самого кольца вы даже не видели? Сомов вам его не показал?

— Нет. Он мне приказал собрать свои вещи и убираться. Мол — вызову полицию. Я ответила — хорошо, вызывайте. А он затолкал меня в мою комнату, вытащил мой чемодан и начал скидывать в него мои вещи. Их не так и много. Я не выдержала, оттолкнула Николая Сергеевича и стала сама собираться. Потребовала, чтобы он заплатил мне жалованье за два месяца, а так, как, ничего не воровала, должен дать мне рекомендации, а иначе я пойду жаловаться. Хозяин только захохотал. Мол — воровкам рекомендации? И жалованье? И кому, дескать, вы отправитесь жаловаться? Я забрала чемодан и ушла. А что мне было делать?

— Вы правильно поступили, что ушли, — кивнул я. — Жаль, что мы с вами не встретились до того, как вы решили взять на себя роль палача… ладно, пусть экзекутора. Но если бы мы встретились, я задал бы вам такой вопрос — в каких отношениях вы с Сергеем Сомовым?

— Ни в каких, — пожала плечами барышня. — Как женщина я его не интересую. Для Сомова-младшего я только служанка, пусть мой статус выше, нежели у горничной его мачехи.

— А он вас, как мужчина?

— Тоже нет, — усмехнулась Зуева. — Сергей Николаевич — смазливый молодой мужчина, ему очень идет военная форма. Но судя по репликам, которые он отпускал за столом — я, как гувернантка допущена к барскому столу, не очень умный человек. Мне нравятся не красивые мужчины, а умные. Отец Сергея Николаевича, хотя и был, как вы сказали, привержен болезни, но он гораздо умнее своего сына.

— Но все-таки, постарайтесь вспомнить — не могли ли вы чем-то досадить Сомову-младшему?

— Тогда уж Сомову-второму, — уточнила Любовь Кирилловна. — Младший — это Илья Николаевич. Но не понимаю, при чем тут Сергей Сомов? Мы с ним не перемолвились ни единым словечком… вот, разве что…

Любовь Кирилловна, словно о чем-то вспомнила, но сразу же покачала головой, словно отгоняя некое видение.

— И что же? — спросил я, едва не подпрыгнув от нетерпения.

Но Зуева ничего не добавила.

— Нет, это я так. Мы с ним не ссорились, даже не разговаривали. Когда Сомов-старший меня выгонял, его рядом не было. Почему вы о нем спрашиваете?

— Видите ли, если принять за основу, что вы невиновны, но ваш хозяин нашел в вашей постели некое кольцо, возникает вопрос — кто его туда сунул? Я, поначалу, грешил на вашего воспитанника — решил отомстить за какую-то обиду. Но если это не мальчик, то кто? Слуги? Допускаю. Вы кого-то обидели. Но опять вопрос — почему о кольце Сомову-старшему сообщил именно Сергей Николаевич? Предположим, поручик сам его и подкинул, чтобы скомпрометировать вас. Зачем ему это делать? А если вы что-то увидели, но не обратили внимания?

Глава восемнадцатая

Офицерская дочка

Вопрос повис в воздухе. Мадмуазель Зуева лишь пожала плечами — дескать, ей неизвестно. Или, если она о чем-то и знает, не поделится.

Теперь уже пора настоящий допрос чинить. Под запись. Записываем — Зуева Любовь Кирилловна, двадцати семи лет от роду и так далее.

— Любовь Кирилловна, где вы взяли пистолет?

— В доме, где живет моя матушка. Когда мы с Надеждой ездили по уезду, заезжали в гости, я взяла с собой оружейный ящик. Он небольшой, чуть больше шкатулки.

— А откуда у вашей матушки пистолет?

— Из него когда-то застрелился мой отец.

Я с удивлением воззрился на барышню, Любовь Кирилловна, посмотрела вверх, в потолок допросной, потом принялась объяснять:

— Моим отцом был полковник Кирилл Иванович Зуев. Потомственный дворянин, кавалер ордена святой Анны. Разумеется, имения у него не было, жил, как и большинство офицеров, со своего жалованья. Но жалованье достойное, отец смог оплачивать и гимназию в Ярославле, и пансионат, где я жила. Должность занимал неплохую — воинский начальник Пошехонского уезда. Разумеется, у отца был доступ к казенным деньгам. Но полковник Зуев, был наичестнейшим человеком, ему и в голову бы не пришло запускать руку в казенные деньги. Отец никогда не шел на сделки с совестью, хотя ему нередко предлагали взятки — и детишек освободить от воинской повинности, пристроить кого-то на теплое местечко. Однажды из Петербурга приехал его лучший друг — воевал вместе с отцом, попросил взаймы десять тысяч рублей. Зачем они ему, отец ни мне, ни матери не сказал. Если бы деньги нужны были кому-то другому — да хоть бы и мне, отец бы на такое ни за что не пошел, но другу следовало помочь, тем более, что тот обещал вернуть через два месяца, но не успел Какие уж у него возникли сложности, мне неизвестно, я как раз сдавала выпускные экзамены, а тут, как на грех, нагрянула ревизия. Возможно, кто-то из недоброжелателей отца проведал о его поступке и сообщил вышестоящим властям. Естественно, недостача была обнаружена, отцу дали срок в две недели, чтобы ее покрыть. Такую сумму за две недели не собрать, а дать взаймы полковнику, который никогда не шел на сделку с совестью, никто не хотел. Напротив — все злорадствовали. Далее, аудитор объявил, что передает материалы ревизии в суд, полковника Зуева скоро арестуют. А там приговор, лишение мундира и прочее. Такого позора отец снести не смог.Поэтому, мой отец, полковник Зуев Кирилл Иванович заперся у себя в комнате и застрелился. А дальше… Пенсию, разумеется, матушке не назначили, из дома нас выгнали — он казенный. После похорон переехали в Кириллов — там у нас родственники, приютили на первых порах. Сбережения имелись, но небольшие. Продали все, что можно было продать. Слава богу, что удалось купить дом, нанять кухарку.

Мать всего за один год из красивой женщины превратилась в старуху. Я нашла место гувернантки в Кирилловском уезде, служила у двух хозяев пять лет, рекомендации были отличными. Потом переехала в Череповец, к Сомову. Господин Сомов платил хорошие деньги — двадцать пять рублей в месяц, а еще крыша и стол. Я могла отправлять пятнадцать рублей матери, чтобы та содержала дом и прислугу.

Забавно. Дочка трудится гувернанткой, чтобы у матушки была кухарка. Но кухарка в провинции не только стряпает, но и делает все хозяйственные дела по дому.

Безобразие. Вон, у меня, целого титулярного советника, прислуги нет, а у вдовы полковника, живущей без пенсии, есть.

— А друг отца не объявлялся? — поинтересовался я, в полной уверенности, что друг куда-то скрылся. На десять тысяч рублей можно неплохо прожить хоть у нас, а хоть за границей лет пять. А если скромно, то дольше. Десять тысяч рублей — почти тридцать тысяч франков. Читал как-то, что во Франции ферму можно купить за двадцать тысяч.

К своему удивлению услышал.

— Как не объявлялся? Приехал спустя полгода после смерти отца, отыскал нас, пытался вернуть деньги. Стоял на коленях, вымаливал прощения. Говорил, что ничего не знал, пребывал за границей, а когда вернулся, то было уже поздно. Матушка наотрез отказалась от этих денег, заявив, что принять не может, потребовала, чтобы десять тысяч были возвращены в военное ведомство. Матушке хотелось восстановить доброе имя отца.

— И что дальше? — полюбопытствовал я.

— Уехал, но что он сделал с деньгами — не знаю.

Конечно, она не знает. Я тоже не представляю себе — как можно было вернуть деньги, некогда украденные Зуевым? Дескать — возвращаю, полковник из Пошехонья ни в чем не виновен? Принести в кабинет военного министра? Прислать по почте? Время прошло, украденные деньги давным-давно списаны. Разумеется, с тех пор в военном министерстве украдено гораздо больше, нежели десять тысяч, но что это меняет?

Полковник Зуев чем-то напомнил мне собственного отца. Тоже — честный до жути. Но не думаю, чтобы мой отец истратил казенные деньги ради лучшего друга. Вот взять кредит в банке на свое имя, чтобы помочь, это он мог. Но здесь эпоха другая.

А Любовь Кирилловна Зуева… Понимаю, почему она до сих пор не замужем. Дело здесь не во внешности — не такая она и страшная. И не в ее бедности. Кто свяжется с женщиной, у которой такие требования?

Еще очень странно — хранить, как реликвию, оружие, из которого застрелился родной человек? Ну и ну.

— А как вы управились с пистолетом?

— В оружейном ящичке имеется все необходимо. Пороховница, пули, даже пулелейка. Но если понадобится — сумею отлить пулю и без нее, с помощью хлебного мякиша, — фыркнул Любовь Кирилловна.

Дальше можно не спрашивать — офицерская дочь. Если пулю отольет с помощью хлебного мякиша, так и пистолет зарядит. Я тоже в классе пятом-шестом умел произвести полную разборку-сборку ПМ.

— Значит, мотивом для совершения убийства стала оскорбленная честь? — решил уточнить я.

— Совершенно верно, — подтвердила барышня. — Если госпожа Засулич вступилась за честь незнакомого ей человека, отчего мне не постоять за свою собственную честь?

Вот те раз. Уж лучше бы она Засулич не поминала. Череповецкие присяжные могут и не понять, если влезет политика. А вот дворянская честь — это может и прокатить. Но давать барышне рекомендации — о чем говорить, о чем нет, не моя задача. Денег на дорогого адвоката у барышни нет, но даже тот, кого даст Окружной суд, вполне компетентен, чтобы посоветовать — о чем промолчать, а на что делать упор.

— Значит, заношу в протокол — оскорбленная честь, — невозмутимо отозвался я.

Записал, что к Сомову она приехала на извозчике, прошла через кухню, поднялась на второй этаж, объявила бывшему нанимателю, что тот подлец и заслуживает смерти. Выстрелила в лоб, как советовал когда-то отец. Вначале хотела остаться на месте, потом решила, что лучше ехать в полицию.

— Пожалуй, на сегодня все, — решил я. — Вижу, что вы устали. — Пододвинув протокол допроса к подследственной, попросил: — Прочтите и распишитесь. Если с чем-то не согласны — скажите. Или запишите своей рукой.

Барышня подписала не глядя. Зря. Но ее право.

— Сейчас распоряжусь, чтобы вас перевели в тюрьму. Сходите в баню, выспитесь. Думаю, подруга передаст все необходимое. Городовой отнесет ей записку. Но нам с вами еще предстоит встретиться.

Предстоит. Возможно, что не один раз. У меня еще много вопросов к госпоже Зуевой. И к подруге, и ко всем прочим. А еще — к Сомову-младшему. Надо узнать — приедет ли поручик на похороны отца? Думаю, телеграмму он уже получил, сколько понадобится времени, чтобы получить отпуск от командира, доехать? Дня два или три? Возможно, что и успеет.

— Иван Александрович, зачем вам меня снова допрашивать? — спросила мадмуазель Зуева. — Признание вы получили, пистолет у вас, что вам еще нужно? Я не слишком-то сведуща в судейских делах, но вам остаются только формальности. Чем быстрее все кончится, тем лучше. Пусть побыстрее вынесут приговор. Я хочу хоть какой-то определенности.

— А вы куда-то спешите? — удивился я. — По собственному опыту знаю (вру, по рассказам), подследственные предпочитают ждать суда подольше. В нашей Окружной тюрьме, худо-бедно, комфортабельные условия для арестантов. Имеется баня, у вас будет своя постель, чистое белье, однообразная, но свежая пища. Даже церковь есть и библиотека.

— Странно, что вы не пугаете меня ни этапом, ни Сахалином, — хмыкнула барышня. — Я, отчего-то, ждала, что вы приметесь меня осуждать. Мол — по своему преступлению, будет тебе соответствующее наказание! Порок должен быть наказан! Барышня — как вам не стыдно⁈ Сделали сиротой ребенка — вашего же воспитанника! И несчастная женщина, ставшая по вашей милости вдовой. Еще о моей старенькой матушке напомните.

Истерику бы она мне тут не устроила.

— А зачем? Я не священник, не ваш старший брат, чтобы читать мораль. Что изменится, если скажу, что вы совершили дурной поступок? Сомова этим не воскресишь, вас от вашей участи не избавить. Оценку своему поступку сами дадите. Осудите — так какой смысл сыпать соль вам на раны? А нет, тем более, нет никакого смысла. Я, Любовь Кирилловна, только винтик в государственной машине. Пугать вас этапом… Сам по этапам не ходил, все знания почерпнуты из книг, как и у вас. На Сахалине не бывал (вру, целую неделю жил в Южно-Сахалинске, город понравился!), но отправят ли вас туда — зависит не от меня.

Хотел сказать — если отправят, то и там люди живут. У барышни закончена гимназия, так что, вполне возможно, станет она в школе преподавать. Но скорее всего, если уж суд решит отправить барышню на каторжные работы, то дочка полковника разделит участь остальных арестанток. И если ее определят в прислуги (и наложницы!) к кому-нибудь мелкому начальнику, вроде урядника, это покажется счастьем[1].

Только, никто ее на каторжные работы не упечет. Думаю, прокурор станет просить наказание за «убийство, с заранее обдуманными намерениями», лет восемь, присяжный поверенный попросит оправдать, присяжные заседатели решат — «виновна, но заслуживает снисхождения» и, в результате, барышня получит лет пять.

— Иван Александрович, вы и на самом деле такой бесчувственный или пытаетесь им казаться? — спросила мадмуазель Зуева.

Отвечать не стал. Чувства для судебного следователя непозволительная роскошь. Тем более, что…

А что именно? Нет, пока я об этом вслух говорить не стану. Открыв дверь, приказал городовому:

— Отведите барышню в камеру.

Отправился в кабинет к Ухтомскому, принялся писать записку — то есть, постановление о водворении госпожи Зуевой в тюрьму на время проведения следствия.

— Антон Евлампиевич, отправьте кого-нибудь к подруге Зуевой за вещами, — попросил я. — Это угол Благовещенской и Загородной.

— Уже отправил, — кивнул пристав. — Вам ведь не к спеху барышню в тюрьму отправлять?

— В общем-то нет, не к спеху. Можете ее хоть завтра отправить. А что такое?

— Подружку дождемся, потом отправим. Пусть она вещички для барышни соберет — бельишко там, мыло с гребешком. Иначе, только завтра передачку в тюрьму послать сможет. А ей, дурочке, вначале бы в баньку сходить, чистенькое надеть.

Эх, Антон Евлампиевич. Никак он не соответствует образу пристава-держиморды. Арестантку, обвиняемую в убийстве, жалеет. Возможно, Любовь Кирилловна чем-то похожа на дочку Ухтомского, проживающую с мужем под Таганрогом или пристав автоматически переносит свои симпатии на всех женщин, подходящих по возрасту.

У меня нынче в планах заскочить домой, пообедать, потом в Окружной суд, а по окончанию рабочего дня, отправиться на встречу с тещей.

Подойдя к своему дому, увидел несколько крестьянских розвальней, перегородивших всю улицу. Извозчик, что вез в саночках какого-то бородатого дядьку купеческого обличья, не мог проехать и теперь, на пару с седоком, громко материл мужиков, вытаскивавших мебель. Те, не отвечая на брань, продолжали трудиться.

— И чего орем? — миролюбиво поинтересовался я, подходя к извозчику.

— Дык, ваше благородие, — смутился тот. — Расщеперились тут, не пройти, не проехать. — Вон, господина купца везу.

Купец, тоже притихший, на всякий случай приподнял шапку. Я, как воспитанный человек, приложил руку к фуражке и философски заметил:

— Ну, господа, что поделаешь, если вся жизнь — это ожидание?

— Давай-ка братец, сворачивай, по другой улице поедем, быстрее будет, — пихнул купец извозчика и тот послушно принялся поворачивать сани.

Я отошел в сторонку, чтобы не мешать и, еле-еле протиснулся во двор между розвальнями и каким-то шкафом. А шкаф — шикарный, резной. Не иначе, антиквариат! И где он стоял-то? В доме не видел. Или попросту не обращал внимания?

Наталья Никифоровна, руководившая погрузкой, огорченно сказала:

— Иван Александрович, с обедом нынче замешкалась. Вон, — кивнула она на мужиков, — думала, позже прибудут, все не спеша подготовлю, а они явились, говорят — срочно ехать надо, потому что им до вечера обернуться, подрядились зерно везти. Пришлось все бросать, к перевозке готовить. Мебель сейчас уложат, но еще одежда всякая, ящики. Час, не меньше. Да еще и складывают неправильно. Говорю — растрясет все, вылетит, только руками машут.

Нет, если целый час ждать, лучше куда-нибудь в трактир забегу. Загляну только в свою спальню-кабинет, прихвачу подарки для Леночки.

Прежде чем уйти, важно прошелся вокруг саней, чтобы возчики прониклись, оценили человека в форменной шинели — не станут слушаться хозяйку, накосячат, будет им суд и расправа!

Кажется, оценили. И кровать начали перекладывать, чтобы она не вылетела, и уже столики с креслицами привязывают.

Постоял, покашлял для солидности, кивнул хозяйке:

— Если что не так — я в суде буду. Городового прислать, чтобы присмотрел? Или не надо?

Вот теперь за багаж можно не волноваться. Оставив Наталью Никифоровну с возчиками, пошел обедать. Решил попробовать супчика с потрошками, что нахваливала умненькая девочка Нюша, она же Анна Игнатьевна.

В трактире мне не обрадовались, но дверь перед носом не закрыли. Усевшись, заказал потрошки, гречневую кашу и кофе.

— А кофия нет-с, — сообщил половой. Добавил, с укоризной. — Жаровню-с, на которую песок сыпали, в тот раз сломали-с. А новую еще нескоро сделают-с.

— Как умудрились?

— Гуртовщика на ее уронили-с. Она сама-то крепкая, ножки хлипкими оказались.

— Тогда чай.

И чего на меня зверем смотреть? Можно подумать, я виноват. Не надо гуртовщиками бросаться.

Суп с потрошками и на самом деле оказался вкусным. Так что, Анна Игнатьевна плохого не посоветует.

Добравшись до кабинета, принялся составлять планированием будущих допросов. Помимо вдовы господина Сомова и его старшего сына, нужно допросить прислугу в количестве семи человек, подругу подозреваемой. Наверное, придется еще и маму подруги допрашивать. Кого-то придется к себе вызывать, к кому-то лучше самому съездить. Или сходить.

К дому госпожи Десятовой подходил с некоторой опаской. Кто знает — может, Ксения Глебовна, не жаждет становиться моей тещей? На Леночку надавили. А она девчонка послушная. Постучу, горничная откроет дверь, вернет колечко.

Но, вроде бы, ничего. Горничная, открыв дверь, хихикнула, но тотчас же запустила жениха.

— Барышню сильно ругали? — поинтересовался я.

Та, оглянувшись, на всякий случай, кивнула. Потом, прошептала:

— Ругать-то ругали, но так, для порядка.

Меня провели в гостиную, там и оставили. Уже и не гость, можно сказать, сам отыщет, куда присесть.

Хотел, было, по привычке устроиться на диван, где мы с Леночкой усаживаемся рядком. Но что-то сегодня потянуло в кресло, стоявшее у печки. Оно такое мягкое, уютное. И от печки тепло.

И глаза сами-собой слипаются. Но спать не буду… Ладно, чуть-чуть подремлю.

В общем, заснул. И приснилось мне… Приснился мне гроб, в котором лежит не то собака, не то вообще волк. Но он отчего-то в чепце, словно в сказке про Красную шапочку. А вокруг гроба стоят… не то волки, не то собаки, тоже в чепцах и в белых нарядах.

Сквозь дрему услышал голос Леночки:

— Маменька, да не буди ты Ваню, пусть спит.

Правильная у меня жена будет. Сон дурацкий, но интересно же — чем все закончится?

— Как это спит? — удивленно спросил женский голос. — Я уже образ принесла. Поднимай своего жениха. И на колени оба становитесь.

— Я коврик кину, чтобы Ване коленки не пачкать.

Похоже, нас благословлять собираются? Нет, уже не сплю! Надеюсь, я не храпел?

А сон-то что-то значит? Или так, от балды?

[1] Например: Чехов А. П. Остров Сахалин. Антон Павлович побывал на Сахалине позже событий, описываемых в книге, но не думаю, что в 1884 году жизнь каторжан была лучше.

Глава девятнадцатая

Предсвадебный переполох

Свадьбу назначили на осень. Разумно. Летом Леночка получит аттестат, а моя задача — сдать экзамены и получить диплом юриста. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Осень — понятие растяжимое, длится три месяца, но точные сроки венчания, а самое главное — места свадьбы, придется согласовывать. И здесь, увы, я ничего не могу поделать. В своем мире подали бы заявление в ЗАГС, заказали ресторан, вот и все. В этом все немножко сложнее.

Жених после свадьбы должен вести невесту в свой дом, но дома-то у меня пока нет. Отстроим, разумеется. Такой, что нам нужен. А нужен, как я прикинул, двухэтажный — первый этаж из кирпича, второй деревянный. Влетит он мне в тысячу рублей, если не в полторы. Своего кирпичного завода в Череповце до сих пор нет, стройматериалы приходится возить откуда-то издалека. Соответственно — это изрядно влияет на цены. Спрашивал как-то сведущих людей, говорят — мол, смысла нет строить кирпичный завод. Спрос на кирпич маленький, средний класс предпочитает дерево, а те, у кого есть возможность отстроить каменный — они и так купят.

Но собственный дом — не самое главное. На первых порах можно пожить и на съемной квартире, а то и у тетушки.

Пришлось «расколоться» и сообщить, что родителя моего переводят в Санкт-Петербург, (то, что на повышение, говорить не стал, обе дамы — жены чиновников, понимают и так) а мне отец предложил перебраться в Новгород. Я, вроде бы, отказался, но ежели будущая супруга пожелает жить в губернском центре, не поздно и передумать. Так что, свадьбу можно назначить в Новгороде. И с домом вопрос решается сам собой.

Когда Ксения Глебовна услышала о Новгороде, ее лицо омрачилось. Понимаю. Дочка и так живет далеко от Белозерска, но губернский центр еще дальше.

Но это, что называется, один момент.

Момент второй.

Батюшка при моем отъезде намекнул, что, если сын товарища министра станет играть свадьбу в каком-то Череповце, получится несолидно. Не для меня — для него. Новгород — это куда ни шло, а еще лучше — Санкт-Петербург. Расходы, разумеется, будут больше, но и профит повыше. Если он займет должность товарища министра в марте, то месяца два станет входить в курс дел, а уже потом примется за работу. А свадьба — прекрасный повод пригласить важных (и нужных!) людей, поближе с ними познакомиться, завязать связи. В общем, я его понял.

Услышав пожелания батюшки, Ксения Глебовна помрачнела еще больше. И это тоже понятно.

Расходы на свадьбу берет на себя семья жениха. Не пополам с семьей невесты, как в моем мире, а полностью. Свадьба в Санкт-Петербурге выльется Чернавскому-старшему в изрядную копеечку.

Но и для семьи невесты свадьба — удар по кошельку. Приданое — это само-собой, оно отложены, списано из семейного бюджета в расходы, но будут и иные траты. Платье невесты, фата, туфли. Еще что-нибудь понадобится.

Свадебное платье девушка надевает всего один раз, а стоит оно изрядно. Ленка, которая из моей прошлой жизни, говорила, что если-таки надумает выходить замуж, то платье возьмет напрокат. Мне, кстати, такая идея казалась нормальной. Но здесь предложить такое и в голову не придет. И не уверен, что в девятнадцатом веке существует прокат свадебных платьев. Читал, что фраки с цилиндрами брали в аренду, а вот платья? Наверняка, Ксения Глебовна с Анной Николаевной обновят и собственный гардероб, а будущему тестю придется «строить» новый мундир.

Но тесть-то ладно, мундир он потом износит, но вряд ли Ксения Глебовна и Анна Николаевна станут еще раз надевать платья, что шили на свадьбу Леночки.

Да, а мне-то на свадьбу в мундире идти или в партикулярном платье? Нет, наверняка в мундире. Матушка о новом озаботилась, пусть лежит до осени, у меня еще два имеется.

Но оказалось, есть и другие «подводные» камни. В Белозерске живут и родственники семьи Бравлиных, и друзья. Назначить свадьбу в Череповце — это одно, а в Новгороде или Санкт-Петербурге — совсем другое. Не все смогут поехать. И в силу каких-то обстоятельств, да и по финансовым соображениям. Обид будет море.

— Пусть Георгий спишется с Александром Ивановичем, сами решат, — сделала вывод из разговора Анна Николаевна, с чем я был абсолютно согласен. Я вообще занял страусиную позицию — как старшее поколение решит, так и сделаю. Мне-то, в общем-то, все равно. Решат в Череповце или Новгороде — сойдет, в Петербурге — так будет повод столицу осмотреть. К тому же, смутно себе представляю, как должна выглядеть свадьба. Наверное, имеются какие-то традиции. Впрочем, к чему волноваться? Найдутся сведущие люди, все скажут, все объяснят.

Потом Леночку выгнали, отправив помогать горничной заваривать чай, а Ксения Глебовна довела до будущего зятя те сведения, о которых пока не должна знать невеста, хотя, безусловно, она уже все знает.

— Иван Александрович, о приданом должен с женихом говорить муж, но коли его здесь нет, придется мне. Хочу сказать, что за Леночкой вы получите немного — всего пять тысяч, — сообщила теща.

Только хотел сказать, что пять тысяч — хорошие деньги, как Ксения Глебовна добавила, со значением:

— Деньги, понимаю, для вас не очень большие, но это не все. Самое главное в Леночкином приданом — сосновый лес.

— Лес? — озадаченно переспросил я.

А лес-то нам на кой-нужен? Я не охотник. За грибами ходить? Мысль. В соснах лисички хорошо растут, станем туда с Леночкой ходить. Я даже умею мариновать. Хм… А ведь это я в той жизни умел. Здесь не смогу. Ни возможностей нет, ни стеклянных банок с герметичными крышками. Ладно, станем их просто жарить.

— Лес мне самой в приданое достался, — пояснила теща. — Не так и много, но и немало — четыреста десятин. Сто десятин мы с супругом продали, когда каменный дом в Белозерске решили поставить, а триста осталось. Само-собой, я его поделю поровну между детьми. Сто пятьдесят десятин Коленьке, столько же Леночке.

Тут до меня дошло, что сосновый лес можно прекрасно продать. Ну да, по мере развития российской фабрично-заводской промышленности, стоимость древесины растет. В Череповецком уезде, как слышал, за десятину леса предлагают около трехсот рублей. И это, если лес смешанный. Сосновый должен стоить дороже. На вскидку — рублей пятьсот десятина, не меньше. С математикой у меня неважно, но деньги считать научился. Получается — семьдесят пять тысяч. И еще пять «живыми» деньгами. Ничего себе приданое! За такие деньги можно отстроить дом в Санкт-Петербурге, да еще и останется. Нет, Леночку бы я и без приданого взял, но с приданным — даже и лучше.

Но нужно учитывать — можно ли к этому лесу подобраться? Без дорог смысла нет. Разумеется, покупатель найдется, только пятьсот рублей за десятину не даст. В лучшем случае — четыреста. Да, а на кой-леший лес продавать? Самому вложиться в дорогу, нанять лесорубов, мужиков-возчиков, вывозить самому. Даже если в Череповце продавать, то с вычетом расходов, бревно стоит дороже, нежели дерево. Сосновое бревно у нас сколько стоит? Крестьянину изба обходится в тридцать рублей, без стоимости работы плотника. Но там ель. А бревен в доме около шестидесяти штук (плюс-минус). Грубо — полтинник за бревно. Сосна подороже рубль, а то и два. В Питере — еще дороже. Не приценивался, но выяснить не сложно. А с десятины бревен получится… На тысячу, не меньше.

Так, а если лесопилку изладить? Продавать обрезную доску, брус. Даже горбыль в дело пойдет. Горбыль, кстати, лучше не продавать, а делать из него поддоны — дороже выйдет.

А если собственное мебельное производство наладить? Вначале самую простую мебель делать, для крестьян — столы, табуреты, а там и пойдет.

Стоп-стоп, не туда меня занесло. Этак я из приличного судебного следователя по важным делам, превращусь в предпринимателя. Конечно, под это дело можно специального человека подрядить, назвать его управляющим, но все равно, уже не то. Если сам не станешь вникать в сущность дел, ослабишь контроль, управляющий тебя быстренько по миру пустит. Вон, папенькин начальник — господин Мослов, месяца два в году тратит на поездки по собственным заводам. И государь о том знает, но позволяет, потому что на предприятиях Мосолова плавят чугун, а еще медь.

Другое дело, что я, пока не вижу надобности ничего продавать. Жалованье у меня приличное, надеюсь, батюшка на свадьбу что-то подкинет, проживем. Да и не стоит распоряжаться чужими деньгами. Приданое, насколько помню, это вообще собственность женщины, вступающей в брак и муж имеет право им распоряжаться только с ее письменного согласия.

Значит, пусть пока лес стоит. Будем считать, что сосны — это вложение денег. Ксения Глебовна мудро сделала, что оставила приданое для детей. Может, если бог даст, так и Леночка сохранит приданое для наших детей?

Но все-таки, следует потом уточнить — где этот лес, имеются ли подъездные дороги, нужно ли нанимать лесника? Если поблизости деревни, то мужики, без догляда, деревья вырубают. Конечно, они и с доглядом вырубают, но с лесником хоть какая-то надежда. При этом, ни одна зараза не считает, что тащить бревна из барского или казенного леса — это кража. У нас, в статистике преступлений по губернии, незаконная рубка леса первой стоит[1]. Не сберегу — ничего детям не оставим.

Когда пришло время пить чай, я спросил:

— Ксения Глебовна, теперь жених имеет право невесте подарки дарить?

— А вы уже и подарки собрались дарить? — слегка удивилась будущая теща, но милостиво кивнула. Дескать, теперь можно.

Леночка, заполучив браслетик и сережки, ужасно обрадовалась. Наверное, только присутствие матушки останавливало мою кареглазку. Иначе, повисла бы у меня на шее.

Браслетик сразу же был пристроен на ручку, а вот с сережками вышла промашка.

— Маменька, а мне теперь уши надо прокалывать, — сообщила моя гимназистка.

Упс. А что, у кареглазки до сих пор ушки не проколоты? Точно! Я же Леночку целовал в ушко, должен бы помнить. И помнил ведь, но отчего-то забыл. Или сработал штамп? Всегда считал, что если у девушки имеются уши, то в ушах обязательно сережки.

— Ну вот, дочка выросла, скоро замуж выйдет, — пригорюнилась будущая теща. Вздохнув, горестно сказала: — Внуки пойдут, превращусь в старую бабку.

— Ксения, радоваться надо, что дети растут, а не страдать, словно последняя дура, — довольно резко сказала Анна Николаевна.

Не исключено, что тетушка сейчас отправится плакать. Леночка, чтобы спасти ситуацию, сказала:

— Тетя Аня, а я к песенке, которую Иван пел, музыку подобрала. Ване, споешь?

Я, вроде, и не в голосе нынче, но, если невеста желает — спою. Да и ситуацию следует разрядить. А Леночка — молодец. Никак не думал, что она запомнила мотив, на который я пел, да еще и музыку подобрать умудрилась!

Кареглазка села к роялю, а я запел. После первого исполнения пришлось исполнять песню на «бис». А потом уже не только Леночка, но и ее тетушка вместе с матушкой дружно подхватили припев:

— Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним

И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю.

Ты узнаешь, что напрасно называют север крайним,

Ты увидишь, он бескрайний, я тебе его дарю[2].

Пели бы и дольше, но чай остывает. А так, глядишь, в случае нужды, мы с Леночкой станем песни советские петь. Исполним дуэтом «Песенку первоклассника» или «Песенку крокодила Гены». На жизнь заработаем. И, как знать — может, еще и прославимся? Вот, разве что, кое-какие слова придется заменить.

Хорошо сидеть, но пора и честь знать. На улице холодно и Леночка, на правах невесты, принялась собирать меня в путь-дорогу. Шарф накрутила так, чтобы укрыть уши и прикрыть нос. Если кто увидит, решат, что грабитель.

Домой возвращался, когда луна уже светила вовсю. Людей по дороге не попадалось, только откуда-то вынырнул младший городовой Яскунов. Увидев, что свои, приложил ладошку к башлыку, закрывавшему фуражку.

— Ты чего вдруг? — удивился я.

— Опять Манькины повздорили, — с досадой ответил городовой.

Супруги Манькины были притчей во языцех. Годиков обоим за сорок. Дом неплохой, вроде, все есть. Муж — Тимофей, работал плотником, говорят, едва ли не лучший плотник в городе. Работяга, тихоня. Жена — Глафира, рукодельница, добросовестная хозяйка. Детей четверо, старшую дочь уже замуж выдали.

Обычно Манькины жили душа в душу. Но иной раз, когда Тимофей получал деньги за выполненную работу, они устраивали маленький праздник — покупали косушку водки, детям — пряники и конфеты. А дальше, если формулировать суконным языком моего времени «в процессе совместного распития спиртных напитков возникала ссора». Ссору мог начать и сам Тимофей, припомнив, что двадцать лет назад — незадолго до свадьбы, будущая жена путалась с каким-то Петькой, с которым уединялась в сарае, да и девственности он у невесты в первую ночь не обнаружил. Глашка принималась возражать, причем, очень бурно, с применением скалки или сковородки.

Тимофей, хоть и тихоня, но просто так себя бить не давал, давал сдачи.

Или напротив — Глафира вдруг вспоминала какие-то старые мужнины грешки, вроде того, что когда ездил рубить сруб в Шухободь, ночевал у какой-то вдовы.

Супруги принимались лупить друг дружку смертным боем. Дети вначале пытались сами разнять родителей, если не получалось — бежали к соседям, а те в участок, благо, все у нас в городе рядышком. Кто-нибудь из городовых отправлялся к Манькиным, начинал увещевание. Обычно, при появлении представителя власти, супруги прекращали драку и принимались мириться.

Мирились, тихо-мирно жили месяца два, иной раз с полгода, а потом опять скандалили.

Ухтомский, порядка ради, их несколько раз арестовывал, держал в участке, назначал штраф, потом попросту плюнул. Даже приказал подчиненным больше на вызовы не ходить — убьют друг дружку, так и хрен с ними. Проще похоронить, чем разнимать.

— Вроде, Антон Евлампиевич не велел к ним ходить? — спросил я.

— Пришлось, — вздохнул младший городовой. — Младший сынишка прибежал — мол, батька решил повеситься, в сарай ушел. Дескать — плачет, что мамка ему перед свадьбой неверна была!

— Так и хрен-то бы с ним, пусть вешался, — хмыкнул я. — Похоронили бы, тебе хлопот меньше.

— Так-то оно так, только мальчонка сказал, что батька грозился еще и сарай поджечь. Пришлось Тимофея за шкирку брать, в участок вести. Тут уж простите, пришлось разок в морду дать.

— Это за дело, — одобрил я. — На этот раз ругаться не буду. Сарай он, видите ли, подожжет. Можно было два раза в морду дать.

Покачал головой, пошел дальше. Опасно одному ходить на семейные скандалы. Слышал, что в моем мире участковым, которым полагается разбираться с такими делами, строго-настрого запрещают идти на разборки в одиночку, да еще приказано облачаться в бронежилет. Чем опасен семейный скандал, так это тем, что побитая жена, вызвавшая полицию, при появлении наряда, начинает вдруг возмущаться — мол, за что забираете любимого? И ладно, если все ограничивается словами, но так бывает, что женщина бросается в драку[3].

Подойдя к дому, услышал какие-то звуки, доносившийся из нашего двора. Остановился у ворот, прислушался — звуки напоминали стук поленьев. Может, Наталья Никифоровна решила на завтра дров заготовить? Не поздновато ли?

[1] В 1920-е годы незаконная порубка леса (ст. 99 УК РСФСР) составляла 40–50% от общего количества преступлений Череповецкой губернии. Еще 20% — самогоноварение (ст.140 УК РСФСР).

[2] На всякий случай — авторы песни Марк Фрадкин и Михаил Плецковский

[3] И не только. Бывает и так, что женщина, которую только что избивал муж, хватает что-то тяжелое или острое и нападает на сотрудника полиции. Автор был знаком с участковым, которого ткнули скальпелем в грудь. Чудо, что жив остался.

Глава двадцатая

Следователь как машина

Осторожно открыв калитку, пригляделся. Нет, не хозяйка. Около дровяного сарая неспешно трудилась какая-то старушка, перекладывая поленья на разосланную веревку. Ишь, приличную вязанку бабушка собирается утащить. Между прочем, я за эти дрова платил!

Ба, так это же соседка!

— Бог в помощь, Мария Ивановна! — вежливо поздоровался я.

— Ох, — схватилась старушка за сердце и осела на поленья.

Не померла бы от страха. Помрет, меня потом совесть замучает. Но с совестью-то договорюсь, а вот возиться с покойницей по морозу желания нет. Бежать в участок, потом звать доктора. И труп придется в дом затаскивать. Бабка говорила, что родных у нее здесь нет.

Нет, живехонька. И никакое сердце у нее не прихватило. Вижу, что прикидывается. Вот, коза старая!

— Не маловато ли набрала, соседушка? — поинтересовался я, перекрывая бабке путь к отступлению. — Чего сразу всю поленницу не стащила?

— Ишь, напугал-то меня, Иван Александрович! Шарфом замотан, не сразу узнала. Я уж думала — грабитель какой, или насильник.

— Воруем, значит? — спросил я. — Или мимо проходила?

— Так это, мимо шла, дай, думаю, зайду, посмотрю, а вдруг опять какая деваха караулит? Зашла, а как удержаться? Я ж бабка старая, на дрова денег нет, от вас не убудет. И всего-то пару полешков взяла.

Бабулька старательно сморщилась, пытаясь пустить слезу, но не вышло.

Пару⁈ Да мне самому такую вязанку не утащить. Пожалеть, что ли, старуху? Дескать — бери вязанку и катись? Нет, шиш. Один раз пожалею, завтра все стащит.

— Эх, Марь Иванна, Марь Иванна, — покачал я головой. — Мы ж с тобой ликер пили, думал, что мы друзья. А ты у нас дрова коммуниздишь.

Удивительно, но слово соседка поняла без переводчика. Или оно показалось ей схожим с иным?

— Так уж простите, великодушно. Я сейчас все обратно покладу.

— Поклади милая, поклади, — миролюбиво согласился я. — А как поленья складешь, дуй отсюда. На будущее имей в виду — жених Натальи Никифоровны мне кобелька обещал прислать.

— Кого прислать?

— Кобелька. Злого, чтобы девок чужих со двора отгонял, а заодно и соседей. Ну, Марь Иванна, ты поняла.

Посматривая, как бабулька складывает дрова обратно в поленницу, грустно подумал — если у меня прямо со двора дрова крадут, так что же в лесу творится? Может, у Леночки и приданного уже нет? А я-то губенку раскатал.

Сунув расческу в щель, поднял запор, вошел в сени. Слегка удивился. Обычно, услышав шум, Наталья Никифоровна уже открывала дверь в избу, подсвечивала мне либо лампой, либо свечой, потому что в сенях темно, можно и брякнуться. А тут, тишина. Вряд ли уехала, иначе бы дверь была заперта на замок. Не иначе, спит.

В некотором удивлении вошел в избу.

В прихожей горит свеча, шуба соболья висит, на мою половину дверь закрыта. Разделся, разулся, прошел на кухню.

Наталья Никифоровна лежала возле печи, на сдвинутых стульях, укрывшись с головой какими-то старыми покрывалами. Дышит тяжело, но не спит. Подошел, присел и спросил:

— Наталья Никифоровна, Наташа, ты чего? Заболела?

Спросил негромко, но голос разнесся, словно эхо. А, ну да. Дверь на половину хозяйки открыта, без мебели, а пустое пространство резонирует.

— Простудилась немного, — виновато отозвалась хозяйка, потом закашлялась.

Ну, разумеется. Вещи собирала, скакала из теплой избы на улицу, потом обратно. Вот и продуло.

— А ты чего тут?

Глупый вопрос. Свою кровать Наталья отправила к будущему мужу, а на мою лечь постеснялась.

Отправился разбирать постель. Вернулся, принялся тормошить хозяйку.

— Давай-ка, подруга, вставай. На мою койку ляжешь.

— Иван Александрович, не надо. Я тут полежу. К утру отойдет.

Ага, к утру отойдет. Приложив ладонь к Натальиному лбу, определил, что температура. Сколько градусов не знаю, но выше нормальной. Простуда — дело житейское. Я ведь и сам недавно болел, теперь ее очередь.

— Ты бы еще на пол устроилась. Лежишь тут, как бедный родственник.

Наталья Никифоровна побухтела, но встать ей пришлось. Опасался, что придется вести под руку, но ничего, дошла и сама. Надеюсь, просто простуда. Если пневмония, тогда худо.

Перед тем, как уложить женщину, пришлось помочь ей раздеться. Опять-таки — зачем-то принялась сопротивляться? Можно подумать, в первый раз ее раздеваю? Научился и крючочки расстегивать, и юбки снимать. Я вообще сейчас в роли доктора, а докторов стесняться нельзя.

Укрыв хозяйку, как следует подоткнул одеяло, задумался — и что дальше? Может, к доктору сбегать? Но единственный врач, адрес которого я знал, был господин Федышинский. Наверняка армейский лекарь не только пули выковыривал или ноги-руки отрезал, но и простуды лечил. Вот только Михаил Терентьевич у меня прочно ассоциировался либо с покойницкой, либо с трупами, поэтому к нему, как к врачу, большого доверия не испытывал. Значит, буду лечить сам. Но чем? Только народными средствами. Значит, нужно, чтобы женщина пропотела. Может, на печку ее определить? Нет, на печку не стоит. Мало ли — спуститься захочет за некой надобностью, еще упадет. И греть лучше изнутри.

Поставил сразу два самовара — и «эгоиста», и большой.

Пока «эгоист» закипал, провел ревизию в буфете. Посуды поубыло — верно, отправила в Нелазское, но припасы на месте. В наличие имеется малина двух типов — в виде варенья, и сушеная. Что лучше? А кто нам мешает испробовать оба способа сразу?

Для начала заварил сушеную малину. Добавив для вкуса немножко сахара, отправился поить Наталью. Настой малины горячий, а разбавить, как на грех, нечем.

— Давай, радость моя, лечиться будем, — предложил я.

— Давай, — шмыгнула носом хозяйка.

Пришлось выдать Наталье носовой платок, благо, их запас был почти бесконечным, помог приподнять подушку, придержал чашку.

— Ничего, я сама.

Сама, так сама. Чашку держит, уже хорошо.

— Наталья, у тебя горчичники есть?

— Горчичники?

Ясно, горчичников у нее нет. Похоже, Наталья Никифоровна даже не знает, зачем они нужны. А я-то думал, что они появились в XIX веке.

— А просто горчица?

— Банка в буфете, на той полке, где приправы, — ответила Наталья.

Открыл банку, понюхал — ух ты, ядрено! Жаль, холодца нет. Ухватив банку и ложку, пошел к больной.

— Пятки давай, — потребовал я.

— Пятки? — не поняла хозяйка. — Зачем?

— Вопросы не задавай. Сначала левую высовывай, потом правую.

Наталья высунула из-под одеяла левую пятку. А я, в традициях народной медицины, принялся мазать ее горчицей.

— Ваня, Иван Александрович, что ты делаешь? Щекотно же! — хихикнула Наталья.

— Помалкивай, — сурово ответил я, натягивая поверх пятки, смазанной горчицей, свой носок. Если что — абсолютно чистый, еще не ношеный.

— Вторую лапу давай! — потребовал я.

— У меня не лапы, а ноги, — возмутилась Наталья.

— А мне без разницы. Что есть, то и давай.

Смазав вторую пятку, тоже натянул на нее носок. Подумав, взял еще свои шерстяные носки, и натянул поверх тонких.

— Ваня, а зачем пятки горчицей мазать?

— Не бойся, есть не стану. Лежи и потей.

Вот ведь, глупая женщина, не понимает, что ей добра желают.

Пока занимался лечением, едва не пропустил закипание самовара. Но все-таки, вовремя успел его «выключить». Можно заварить чай — лучше копорский, потому после черного долго не засну. Да и больной надо спать. Сон — тоже лекарство.

Но хозяйке захотелось не чая, а совсем другого. Теперь мне пришлось ее уговаривать — дескать, бадейку с крышкой из сеней притащу, куда тебе идти? Но, как в случае со мной, Наталья отмахнулась — дескать, неудобно, накинула домашнюю кацавейку и вышла.

Сделав дела, пулей влетела обратно, по дороге скинула кацавейку, юркнула в постель, укрылась одеялом.

— В-ваня, з-за-мерз-зла, ук-крой еще чем-нибудь, — попросила Наталья, стуча зубами.

Чем бы ее укрыть? А, соболья шуба как раз подойдет.

— Н-не вздумай! — заверещала Наталья Никифоровна, увидев, как я собираюсь распорядиться ее богатством. — Там пальто висит, его возьми.

Укрыв, проверил пятки — не сбились ли носки с горчицей? Убедившись, что все в порядке, ушел наливать чай. Бухнул в чашку малины, снова отправился поить хозяйку.

— Ох, хорошо, — выдохнула Наталья Никифоровна. — Даже жарко стало.

Конечно жарко. Тут и малина, и горчица. Вон, уже и сорочка мокрая. Надо менять.

— Наташа, где у тебя нижние сорочки? — поинтересовался я.

— Вань, а ведь я все отправила, — вздохнула хозяйка.

Ага, точно, мог бы и сам догадаться. Кто же мог знать, что приболеет? Досадно, но не смертельно.

— Кажется, прачка сегодня должна была чистое белье принести. Я тебе свою нижнюю рубаху дам.

— Ваня… — нервно засмеялась хозяйка. — А ведь я, кажется, и твое белье тоже в Нелазское отправила. Прачка чистое принесла — и постельное, и нательное, узел в прихожей поставила, а за я грязным велела завтра прийти. Так я, впопыхах, узел с твоим бельем в сани стащила.

Что называется — и смех, и грех. Забегалась хозяюшка. Но тоже — не смертельно. В каком-то из моих чемоданов имеется запасной комплект белья. И не один. Правда, матушка сказала, что все новое и, лучше вначале постирать, чтобы стало помягче, но в критической ситуации сойдет.

Перевернул сундуки, чемоданы, но отыскал. Матушка в первый раз два запасных комплекта засунула, и сейчас позаботилась. Нам на двоих хватит. Еще обнаружил два комплекта постельного белья. А еще наткнулся на настоящий клад. Фуражка с меховыми наушниками! Волшебная вещь. Наушники меховые, можно носить на морозе, а при появлении начальства убирать внутрь. Ай да матушка! Но как фуражка оказалась в этом чемодане? Ладно, пока неважно.

— Во! — радостно потряс я подштанниками и рубахой. — Сейчас будем из тебя Жанну д’Арк делать.

— Почему Жанну д’Арк? — удивилась Наталья.

— Потому что она в мужской одежде ходила. А коли одежда мужская, значит, белье мужское носила.

Не уверен — имелись ли во французской одежде эпохи Столетней войны подштанники, но кальсоны Наталья надевать отказалась категорически. Потребовала, чтобы я отвернулся, пока снимала сорочку. Но вот сразу натянуть мою рубашку не смогла, пришлось помогать.

В моей нательной рубахе, Наталья Никифоровна выглядела… В общем, оч-чень классно! Эх, ну что же ее угораздило заболеть⁈ Может, как выздоровеет, уговорить ее поносить мою рубашку? Наверняка откажется, но вдруг?

— Не смотри! — строго сказала хозяйка, натягивая одеяло.

Да я на нее и не смотрел. Вот, скажет тоже…

Посидел, подождал. Вроде, заснула? Ага, спит. Нос, правда, дышит тяжеловато, но при насморке это нормально. Значит, теперь можно и мне поспать. Будь кровать пошире — пристроился бы к хозяйке, плюнув на вирусы. Если поймал — так уже поймал. Но лучше пусть спит. Сорвусь ведь, не посмотрю, что я жених теперь, да и Наталья больная… Поэтому, прихватив шинель, отправился спать на то ложе из стульев.

Утром проснулся без звонка. Испугался — не позабыл ли часы завести? Нет, идут, времени шесть утра, а будильник у меня выставлен на семь. И чего я проснулся?

Но коли проснулся, придется вставать.

Первым делом отправился посмотреть — как там Наталья? А ведь не спит.

— Спала бы себе, да спала, — покачал я головой.

— Нос не дышит, потом на горшок захотелось, — улыбнулась хозяйка. — Ты мне попить не принесешь?

Как это я не принесу? Принесу. В самоваре вода чуть теплая, нормально. Надо, кстати, воду из самовара во что-то отлить. Я вчера зачем-то целый поставил.

— Я сейчас встану, печку протоплю, — пообещала Наталья, между глотками.

— Печь я и сам истоплю, — хмыкнул я. — В восемь часов кухмистерская откроется, сбегаю, каши куплю и домой принесу. Но я вначале тебя чаем с малиной напою.

Сам я в кухмистерскую еще ни разу не бегал, несолидно титулярному советнику с кастрюльками в очереди стоять, но ради Натальи придется.

Нет, срочно ищу прислугу! Нафиг такие приключения. Пусть не кухарка, а какой-нибудь парень из деревни. Полы помоет, печь истопит, в кухмистерскую сбегает. Да, еще грязное белье прачке отдаст и чистое заберет.

Однако, Наталья Никифоровна была категорически против кухмистерской.

— Не надо бегать. Топи печку, потом будем с тобой суп куриный варить — у меня еще половина куры осталась, и кашу пшенную.

И супчик, и пшенную кашу я сварил. Конечно, под мудрым руководством хозяйки. В результате, сделал два вывода. Нет, даже три.

Во-первых, готовят в русской печи не тогда, когда полыхает пламя, а когда печка протопилась.

Во-вторых — припрет, сумею себе приготовить обед. Пироги там, не говоря уже о блинах, испечь не смогу, но это дело времени и опыта.

А в-третьих — ну его, нафиг, готовку в русской печи! Кухарку срочно нанимаю.

Оставив Наталью, в надежде, что хуже ей не станет, ушел на службу. Но все равно, как только зашел в кабинет, задумался — а не найти ли какую-нибудь вескую причину, чтобы свинтить? Нехорошо, понимаю, но служба без меня никуда не денется, а вот хозяйка…

Что у меня на сегодня?

Семейство Сомовых и прислугу трогать пока не стал. У людей похороны. Каким бы не был Николай Сергеевич при жизни, для вдовы и ребенка он родной человек. И у прислуги хлопот хватает. Все-таки, убили не рядового обывателя, а Предводителя дворянства.

Нет, не свинтить со службы. Сейчас должна явиться подруга Любовь Кирилловны, которую сам же на допрос и вызвал.

Надежда Викторовна Алексеевна, постарше Зуевой — тридцати трех лет, из мещан, девица, проживает в собственном доме, с матерью. Домашняя учительница. Считай — такая же гувернантка, только обучает не дворянских детишек, а купеческих.

Мадмуазель Алексеева рассказала, что в день увольнения Любочка пришла к ней в слезах, поведала о несправедливости, о лицемерии Николая Сергеевича Сомова. Проплакала целый вечер и день, а потом решила подать жалобу в Окружной суд. Она отговаривала подругу — мол, толку не будет, но та все-таки отнесла жалобу. Потом они отправились странствовать по уезду, искали Любе работу. Увы, ничего не нашли. Когда именно Зуева решила убить Предводителя дворянства, не знает. Пыталась отговорить, но подруга не слушалась. А доносить — неприлично.

— Госпожа Зуева не поделилась с вами предположением— почему Сомов так поступил? — спросил я. — Если Любовь Кирилловна действительно не брала кольцо, какой смысл ее обвинять в краже? Да и зачем Сомову увольнять гувернантку таким образом? Он хозяин, мог бы вообще ничего не объяснять, а попросту рассчитать.

— Не знаю, Люба не говорила, — пожала плечами Алексеева. — Я думаю, что господину предводителю Сомову попросту примерещилось с пьяных глаз. Служила в одном доме, купеческом. Так у главы семьи, как он напьется, по всему дому здоровенная крыса бегала, сапоги у него пыталась украсть.А Сомову примерещилось, что Люба кольцо украла.

Я промолчал, не опровергая, но и не соглашаясь с этой версией. Могло быть и так, если бы не слова дворецкого о сыне-офицере, поведавшем отцу о краже колечка.

— Вы верите, что Люба не воровала кольцо? — строго спросила Алексеева.

— Мне вообще не положено никому верить на слово, — ответил я. — Следователь обязан верить лишь фактам. Единственный установленный факт — это то, что господин Сомов убит, а обвиняемая — мадмуазель Зуева. Я, по большому-то счету, даже мотив убийства не должен устанавливать, потому что это задача суда. Моя задача провести допросы, вот и все.

— Да, Люба мне говорила, что вы абсолютно бесчувственный человек, — усмехнулась Надежда Викторовна. — Теперь я сама в этом убедилась. Правильно говорят — чтобы понять, что за человек перед вами, нужно дать ему власть!

Значит, Алексеева не только передачку принесла, но и поговорила с подругой?

Либеральные времена, блин. Если нет особого указания, то для свидания подружки или родственников с подследственным разрешение следователя не требуется. Сам виноват. Должен был оставить директору Окружной тюрьмы предписание о запрещении свиданий с Зуевой. Но смысла не видел.

— Спорить не стану, — кивнул я. Посмотрев на Алексееву, спросил: — Надежда Викторовна, вы понимаете, что я обязан открыть в отношении вас дело?

— Понимаю. Но я с самого детства ябедничать не приучена.

— Даже если это спасло бы жизнь человеку? — спросил я, и тут же себя выругал. Ведь не хотел же заниматься нравоучениями. И выводы делать нельзя. Гувернантки, блин. Педагоги хреновы.

Надежда Викторовна потупилась, потом сказала:

— Если бы я была твердо уверена, что Люба отправится стрелять, наверно, пошла бы в полицию. Но, если уж совсем откровенно — я в это не верила. Поддакивала, деньги предлагала для побега. Но думала, возьмет пистолет, поиграет, потом успокоится. В крайнем случае, мы бы с ней в рощу сходили, нашли пенек, назвали его господином Сомовым, да душу бы отвели.

— Да, это было бы гораздо разумнее, — согласился я.

Придвинув Алексеевой протокол допроса для подписи, все-таки не удержался:

— Не забудьте об этом сказать на суде.

— О чем, об этом? — спросила Надежда Викторовна, внимательно читая свои показания.

Она дура или прикидывается?

— О том, о чем вы мне только что сказали, — вздохнул я.

Подписав показания, Алексеева встала и сказала с презрением:

— Вы не бесчувственный человек. Вы и не человек вовсе, а машина. Таких как вы, нельзя допускать к работе с людьми.

Настроение мадмуазель Алексеева мне испортила. Впрочем, со стороны виднее. Как-нибудь да переживу.

До обеденного перерыва еще полтора часа. Решил, что пора на выход. Нужно к исправнику заскочить, посмотреть — что случилось за праздники, навести справки об убиенном Сомове. Вдруг у полиции имеется какой-нибудь компромат на бывшего Предводителя?

Или сначала забежать на минутку домой, проведать Наталью? Пожалуй, так и сделаю.

Глава двадцать первая

Чаепитие с исправником

— Чай будете пить? — задал исправник традиционный вопрос.

Разумеется, ответ тоже традиционный.

— Кто же откажется?

Почему не попить чайку с хорошим человеком, да еще с холода? И чай у исправника неплох. Крепкий, ароматный. Не то сорт какой-то особый, без добавлений сена, не то новый канцелярист заваривать умеет.

В ожидании занялись бумагами. Абрютин читал что-то свое — верно, донесения подчиненных, а я просматривал сводку о происшествиях и преступлениях. Сначала губернские новости. Что там в пределах Новгородчины? Ну вот, опять «клюквенники» засветились.

В городе Боровичи из храма Рождества Иоанна Предтечи неизвестные похитили священные сосуды — золотые на 10 фунтов, серебряные на 25; из храма Покрова на Мологе в деревне Русское Пестове Устюженского уезда[1] «улов» был скромнее — золото на 3 фунта, серебра на 6.

Оба раза злоумышленники подгадали, чтобы в храме никого не было. Примет нет, установлено только, что подъехали на санях. Ну, это и устанавливать не нужно.

Про город Боровичи только слышал (реклама мебели!), а в Пестове был недавно — там почтовая станция. Выходил, ноги размял. Достопримечательности особо не рассматривал. Кажется, была какая-то церковь. Кстати, если имеется храм, то почему Пестово деревня, а не село?

Вместе с Валдаем уже третий случай. Боюсь, «клюквенники» на этом не успокоятся. Так дело пойдет, то и до нас доберутся.

У нас из происшествий только смерть господина Сомова, но она, по сути, раскрыта. Еще пожар — в деревне сгорел дом какой-то вдовы, но все живы. Краж, грабежей и изнасилований нет, так и слава богу.

Наконец-то принесли чай. Можно оторваться от бумаг и просто поговорить.

— Слышал, ваша хозяйка насовсем съезжает? — спросил Абрютин.

— Ага, — кивнул я. — До весны остаюсь в ее доме, потом стану новую квартиру искать, побольше. Кстати, у вас нет на примете кухарки? Она бы мне и сейчас нужна, да и потом пригодится.

Абрютин только руками развел. Знаю, что у него супруга сама готовит и убирает, а на тяжелые работы, вроде колки дров, нанимают кого-нибудь из мещан. И стирает не сама, а прачке отдают.

— Надо молоденькую брать, — посоветовал исправник, потом хмыкнул. — Но коли совсем молоденькую — так не умеет ничего, а в возраст войдет, стряпать научится — так через год-два замуж выскочит, детей примется рожать.

Наталья Никифоровна в письме тоже советовала брать молоденькую. Ну да, щи да кашу сварит, а что еще? Еще бы и пироги неплохо, да я бы и от блинов не отказался. Но где взять-то?

Спрашивается, откуда брались кухарки в художественных произведениях? Но там действие происходило в крупных городах. Все-таки, в Москве или Санкт-Петербурге предложений рабочей силы больше, чем у нас. И наши девки и бабы едут за лучшей долей, и чухонок хватает.

А у нас? Крестьянскую девчонку, лет десяти-двенадцати, в няньки нанять — без проблем, но мне кухарка нужна.

— Забыл вас поздравить, — усмехнулся Василий Яковлевич. — От всей, так сказать души, и от всего сердца. Жених!

— Заранее приглашаю вас с супругой на свадьбу. Официальное извещение будет позже, когда с датой и местом определимся.

— И я, и жена сочтем за честь, — слегка поклонился Абрютин. — Если в Череповце — всенепременно будем, но если в Новгороде…

Василий Яковлевич не договорил, но и так понятно. Новгород у всех под большим вопросом, а Петербург — тем более. Хотя, мое дело пригласить, а уж как там отреагируют друзья и родственники — их дело. Как говорил мой друг-грузин, приглашая на свадьбу в Грузию — дескать, я приглашаю, а уж как ты приедешь — твои проблемы. Впрочем, Абрютин как раз в Санкт-Петербург может поехать. Будет повод побывать в столице, наверняка каких-нибудь однополчан встретит. Он, кажется, в Гатчине служил?

— Про помолвку вам Виктория Львовна сообщила?

— Эх, кто об этом только не сообщал⁈ — махнул рукой исправник. — Такое событие! О нем в городе еще лет десять помнить будут, а то и дольше. Если бы не смерть предводителя дворянства, о вашей помолвке судачили бы на каждом углу. А так, из-за гибели Николая Сергеевича, ваше… скажем так, не совсем обычное предложение руки и сердца любимой, перестали быть самой важной новостью. Но, уверен, про смерть господина Сомова забудут, а вот ваше необычное предложение помнить станут еще лет десять.

Что ж, город я в очередной раз повеселил. Но самое забавное, что никто не зудел о погубленной репутации Леночки. Какая, к лешему, погубленная репутация, если барышня поцеловалась со своим женихом, да еще и колечко обручальное получила? Вот, если помолвка расстроится, тогда да. Но все бывает. Бывало, что из-под венца невеста к другому сбегала.

— Надеюсь, вы не сердитесь на мою свояченицу? — озабоченно поинтересовался Абрютин. — Виктория рассказала, что ей пришлось вас выгонять.

— Ерунда, — отмахнулся я. — Напротив, огромное ей спасибо, что заступилась за Леночку. Если бы не сестра вашей супруги, мою невесту отстранили бы от занятий на три недели, а потом пришлось бы нагонять. Кстати, Виктория Львовна никакого наказания не понесет?

— Наверное, лишат половины наградных, — вздохнул Абрютин. — Все-таки, случай неординарный. Воспитаннице сделали предложение прямо в стенах гимназии, но отвечать за нее должна классная дама.

— А сколь велики наградные? — встревожился я. — Я вообще не знаю — сколько жалованья получают преподаватели.

— Те, у кого классный чин, как у нас с вами, то неплохое. У надворного советника тысяча двести в год, у коллежского советника еще выше. У кого чина нет, те меньше. Жалованье Виктории — триста шестьдесят рублей в год. С наградными — четыреста.

Сделав мысленное усилие, поделил годовое жалованье на двенадцать, получил двадцать пять. Не так, чтобы совсем плохо, но негусто. Если собственный дом или казенная квартира — так еще ничего, а коли снимать, то хуже. Половину наградных я найду. Да что там — и сорок рублей отдам, тем более, что Литтенбрант вернул часть долга.

— Если я компенсирую Виктории Львовне лишение премии, она обидится?

— Как вы сказала? Лишение премии? Забавно звучит…

Ага, опять неологизм ввернул. Или анахронизм?

— Это я так… Наградные, вроде, как премия.

— Если желаете — спрошу. Но думаю, что не стоит ничего предлагать. Откажется. Виктория — женщина гордая, к тому же, искренне считает, что это ее вина. Мол, если бы она провела воспитательную работу с Еленой Бравлиной, то барышня проявила бы бо́льшую твердость, да и Чернавского нужно было сразу гнать в шею.

— Н-ну, теперь-то чего переживать? — протянул я.

— А на будущее? Думаете, кроме вас женихов в гимназии не появится? Дурной пример заразителен, — усмехнулся Абрютин. — Гимназистки словно ошалели. Каждая мечтает, чтобы жених прямо в гимназии предложение сделал. Мол — так романтично!

Мы еще немного повздыхали, потом перешли к делам. Все-таки, вдруг у полиции имеется какая-то зацепка? Сомов и гувернантка? Зачем Сомову и его сыну так подставлять какую-то гувернантку? В чем смысл?

Василий Яковлевич ничем порадовать не смог. Он даже канцеляриста не стал вызывать, чтобы тот покопался в бумагах, а сразу сообщил, что экс-гувернантка ни в чем подозрительном не была замечена. По крайней мере — полиция об этом не знает.

— А что с самим Сомовым? — поинтересовался я. — Не было ли какого-нибудь скандала? С ним, с его близкими?

— Совсем ничего, — покачал головой Абрютин. — Я ведь уже приказал проверить. Знаю, что вы любите копаться в прошлом. Увы. Ни с ним, ни с его родственниками никаких происшествий или курьезов. Насколько он был хорош, как предводитель дворянства, тут уж не мне судить. О том, что у покойного Николая Сергеевича имелась слабость — про это все знали. Но кто без слабостей? Если только вы, так и то… То вы трактир разнесете, то уроки сорвете. Но вы романтик. Что с романтика взять?

Я слегка возмутился.

— Василий Яковлевич, напраслину не возводите. Трактир стоит, а предложение я на перемене делал, уроков не срывал. А вы, сами-то, не романтик?

— Какой из меня романтик, — усмехнулся Абрютин. — Я человек приземленный. Правда… — сделал Василий Яковлевич паузу, — был грех, в молодости жену свою украл.

— Вот это да! — восхитился я. — Расскажите. Жуть, как интересно!

— Я еще подпоручиком был, когда с Верочкой встретился. Замуж позвал, но ее родители дочку выдавать не хотели. Не то, чтобы вообще не хотели, предлагали попозже, когда я на ноги встану. И жалованье скудное, война на носу — это как раз в то время было, когда сербы и черногорцы против турок воевать начали. Понятно, что и мы в стороне не останемся. Вот, пришлось невесту воровать, тайком венчаться. Скандал, разумеется, да и родители наши очень обиделись. Я едва из полка не вылетел. Мне даже чин поручика почти на год задержали. Потом с турками воевать ушел, Верочка с ребенком в Череповец переехала, к Виктории. Свояченица моя как раз в гимназии место получила, квартиру казенную. Родители посердились, да перестали. На людях-то не выказывали, но дочке втихую деньгами помогали. Война закончилась, Виктория написала, что в Череповце вакансия в полиции открылась — помощник исправника. А меня в одной э-э… переделке крепенько взрывом приложило, спина болеть стала, с ногами тоже беда. Понятно, военной карьере конец. Подумал-подумал, да и в отставку подал. Титулярного советника при переводе на гражданскую службу получил, через год на исправника поставили. Я теперь надворный советник, а в армии хорошо, если бы капитаном был.

— Однако, Василия Яковлевич! — покрутил я головой. — О вашей жизни можно роман написать.

— Иван Александрович, а почему только обо мне? — хмыкнул исправник. — У нас, кого не возьми — о любом можно роман написать.

Вот здесь он прав. Разве о жизни Натальи Никифоровны нельзя роман написать? А помощник пристава Егорушкин?

Я-то думал, что череповецкий исправник правильный человек, а он, оказывается, жену украл! Молодец.

Еще немного призадумался о возрасте исправника. Раньше считал, что Василию Яковлевичу уже за сорок. А ему, выходит, тридцать- тридцать два? Получается, мой ровесник? В том смысле, что ровесник не этого меня, а того, из «прошлобудущего». Можно как-нибудь выпить на брудершафт, на ты перейти. Но лучше — просто на ты, без поцелуев.

— Иван Александрович, есть тут одно дело, — сказал Абрютин. — Но прежде, чем ему ход давать, с вами хотел посоветоваться.

— Заинтригован.

И на самом деле, о чем желает посоветоваться со мной исправник? Как ни крути, Василий Яковлевич в нашем городе второе лицо после предводителя дворянства. Понимаю, что реально первым является Городской голова, но это по уровню влияния и богатства. Но в официальных адрес-календарях исправник упоминается сразу после предводителя. С учетом того, что место «главного дворянина» нынче вакантно, так и первое.

— Под Рождество, уже после того, как вы в Новгород уехали, жалоба к нам поступила, — сообщил Василий Яковлевич. — Никита Томилин — приказчик московского купца Смолина заявил, что у него во время ярмарки тридцать перочинных ножей украли. Стоимость ножичка от одного рубля до двух с половиной.

Перочинный нож за два с половиной рубля? Не дороговато ли? Кто-то из городовых говорил, что новая шашка ему обошлась в два рубля.

— А что за ножи? — заинтересовался я.

Абрютин вытащил из-под стола нечто вроде небольшого комода с четырьмя отделениями.

— Вот, полюбуйтесь, красота какая!

Я принялся выдвигать ящики, рассматривая разнообразные перочинные ножи. Ишь ты! Тут тебе и с одним лезвием, и с двумя, и такие, что имели лезвие с вилкой. А внизу — «раскладухи», в которых по два лезвия, штопор, вилка.

Лезвия из стали, рукоять из натуральной кости (ну да, разве уже есть «ненатуральная»?), с инкрустацией янтарем или перламутром.

За такой ножичек любой реалист, не то, что деньги, но и фуражку отдаст, вместе с учебниками.

Да я бы и сам такой приобрел. В той жизни у меня имелся швейцарский нож, произведенный в Китае: два лезвия, пилочка, две отвертки (плоская и крестовая), открывалка, штопор и ножницы. В дороге, иной раз, такая штука бывает крайне необходима — хоть колбаски порезать, хоть произвести мелкий ремонт.

Василий Яковлевич продолжал:

— Смолин — купец начинающий, только-только магазин на Москве открыл, но хочет свой товар и в провинции продавать. Про наши ярмарки знает — про них во всех газетах пишут и, для начала, Томилина к нам отправил, чтобы тот товар лицом показал — дескать, кому понравится, можно оптом в его магазине заказывать. Сундучок с образцами дал, чтобы покупатели товар посмотрели. У приказчика с собой восемь штук было.

— Презентационные экземпляры, — ляпнул я и тут же постарался исправиться.— Презентация — представление товара.

— Вот-вот, — кивнул Абрютин. — Томилин из одного ящика все ножи раздал забесплатно, чтобы мелких торговцев — и наших, и прочих, заинтересовать. Шесть ящичков целиком отдал — два под реализацию, потому что торговцы попались недоверчивые, вначале хотят посмотреть — как товар расходиться станет, а уже потом решать, закупать или нет; еще четыре сразу купили, целиком, сказали, мол закажут еще — купцы толковые, поняли, что товар ходовой и прибыль можно получить, особенно, если оптом взять. А вот куда восьмой делся — он не знает. У него своего ларька или киоска на ярмарке не было, ящички в гостинице оставлял, а потом брал по одному и ходил, товар предлагал.

— Я так думаю, что наши купцы прикинут, что к чему, да и пошлют московского купца подальше. Узнают на каком заводе ножички делают, напрямую брать станут, дешевле, — усмехнулся я. Спохватившись, принялся извиняться: — Василий Яковлевич, прошу прощения, перебил. Это я так, вслух думаю…

— Скорее всего, так и будет, — кивнул Абрютин. — Столичные купцы, особенно молодые, думают, что в провинции дураки живут.

— Зато, вы кражу раскрыли, — кивнул я на сундучок.

— Никакой мы кражи не раскрывали, — усмехнулся Абрютин. — Разумеется, жалобу приняли, но, сами понимаете…

Конечно понимаю. Кто знает, что с презентационным сундучком случилось? Может, приказчик его сам забыл или продал, а теперь ищет «отмазку» перед хозяином? Найдутся ножички — ладно, а нет, то никто и искать не станет.

— В общем, жалобу приняли, под сукно положили, — продолжил исправник. — А сегодня, с самого утра, купец Тугулуков прибежал. Он лавку держит, где всякие товары для охотников и рыболовов. И не к городовому или приставу явился, а ко мне. Я бы его, разумеется, не принял, но он передо мной сундучком трясет. Думаю — дай-ка поговорю с человеком, не убудет.

Василий Яковлевич сделал паузу, посмотрел на меня и опять улыбнулся. Эх, как я не люблю этих театральных пауз. Другое дело, что сам иной раз изображаю «мхатовца», поэтому, придется терпеть.

— Поведал мне Тугулуков, что сундучок предложил ему некий чиновник, запросил сто пятьдесят рублей. Купец подумал, да и заплатил. Вещица красивая — можно даже в витрине выставить, покупателей привлекать. Знаете, как фамилия чиновника, который перочинные ножи продал?

Я только плечами пожал. Кандидат у меня лишь один. Но Виноградов не такой дурак, чтобы опять использовать фамилию Фиников. Наверное, назвался каким-нибудь Гераклитовым или Амфитеатровым.

— Так вот, Иван Александрович, фамилия чиновника — Чернавский. Такая в приходной книге обозначена.

—⁈

— Вот-вот… Впору вас арестовывать, да в кутузку определять. Правда, описание Чернавского, который сундучок сдал, с вашим не совпадает.

— Я там невысокого роста, полноватый, а возраст — за сорок, — догадался я.

— Именно так. Еще на вас шинель старая, фуражка потертая. Знаете, кто купцу подсказал, что это не вы? Нет? Его собственная дочка. У Тугулукова дочь в гимназии учится, только не в седьмом классе, как ваша невеста, а в шестом. Папаша, после того, как сундучок купил, домой пришел, смеялся — мол, с чего это семиклассница за старого хрыча замуж выходить собралась? Чернавский, он же невзрачный, бедный, шинель старая. Неужели молодая красавица, да еще дочь статского советника, кого получше не могла найти? А дочка ему — папенька, да ты что? Иван Чернавский — молодой и красивый. Ростом высокий, да и шинель новенькая. Стал бы сын вице-губернатора сундучки продавать? Он Ленке Бравлиной не только колечко подарил, но браслетик золотой, сережки. Браслетик — не меньше двухсот рублей стоит, сережки за пятьдесят. А колечко вообще триста! Вот тут купец, с его слов — за…л. Он вас в лицо не знает, и про то, что Чернавский — сын вице-губернатора, тоже не знал. Ему это и не к чему. У него лавки по всему краю, дома наездами бывает. Даже на последней ярмарке не был. Но зачем же ему сундучок продали, да еще сыном вице-губернатора назвались? Говорит — всю ночь не спал, а утром в лавку, сундучок схватил, и ко мне.

— Шестиклассница молодец, — похвалил я дочь Тугулукова. — Золотишко четко оценила. Я только у сережек цену знаю, потому что сам покупал.

— Так купеческие дочери сызмальства в лавках, при товаре, — хохотнул Абрютин. Потом, став серьезным, спросил: — И что станем с господином Виноградовым делать? Или опять пожалеете?

— Один раз человека пожалеть можно, второй раз нельзя. Сундучок потерпевший в сто рублей оценил, значит, дело для мирового судьи. Тут вам и следователь не нужен.

[1] Ныне город Пестово Новгородской области

Глава двадцать вторая

Негаданная встреча

В детективных фильмах или сериалах частенько показывают (то есть, еще станут показывать), как частный детектив или сыщик присутствует на похоронах босса мафии или невинной жертвы. На мой взгляд, смысла в этом нет. Все подручные главарей преступного мира и так известны, а убийца, если и явится на кладбище, полюбоваться на дело своих рук, все равно не признается в содеянном. Посмотреть, как члены семьи усопшего реагируют на смерть близкого человека? Так каждый по-своему реагирует.

Нет, детективу появляться на похоронах — только время зря тратить. Тем более, что в реальной жизни, расследуется не одно преступление, а несколько.

Подозреваю, что таким способом создатели фильма, при минимальных затратах, просто увеличивают количество экранного времени, а зритель, он же умный, все понимает и знает, что режиссер намекает на бренность бытия. Дескать — все смертны!

Будь моя воля, не пошел бы на похороны господина Сомова. Не настолько мы с ним близкие друзья, виделись всего несколько раз, но мне намекнули (не кто иной, как Лентовский), что некий Иван Александрович Чернавский, помимо должности судебного следователя по важным делам, исполняет и иные социальные роли. Например — член Благотворительного тюремного комитета (название длинное, забываю), который возглавлял покойный. Но самое главное, что он еще и сын вице-губернатора Новгородской губернии господина Чернавского. Из самого Новгорода на похороны Предводителя Череповецкого дворянства никто не прибыл (не то не успели, не то попросту не захотели), но если на панихиде и на кладбище наличествует член семьи губернского начальства, то, вроде бы, и Новгород выказал уважение нашему городу. А то, что вышеназванный член семьи живет и служит в Череповце — это неважно.

М-да… Не знаю, для чего все это нужно, но выпендриваться не стану, тем более, что я и на самом деле сын своего отца.

И панихиду отстоял, и на Покровское кладбище[1] прибыл вместе с траурной процессией. Хорошо, что сегодня не слишком холодно. Фуражка с наушниками, но на кладбище головные уборы положено снимать.

Погребальную речь заранее составлять не стал, решил, что скажу экспромтом. Разумеется, попялился и на вдову господина Сомова — Марию Ильиничну невысокую дамочку лет тридцати пяти — сорока, и на старшего сына — высокомерного поручика, от избытка благородства выпячивающего нижнюю губу. Судя по всему — отношения у мачехи с пасынком ровные, но далеко не дружеские. А у меня была некая версия…

В ожидании, пока дойдет очередь до «представителя» семьи вице-губернатора, изучал надгробные памятники. Лежат здесь не только дворяне, но и купцы, мещане. На одной плите взгляд зацепился.

'Демидовъ Николай Петровичъ, мѣщанинъ, † 13 декабря 1882.

Отъ друзей Романова и Мохова.

Стой могильщикъ! Брось лопату!

Дай сказать прощальный стихъ

Другу нашему и брату,

Чей правдивый голосъ стихъ.

Тотъ, чей трупъ въ могилѣ хладной

Передъ нами здѣсь лежитъ,

Въ жизни нашей тусклой, смрадной,

Яркой звѣздочкой горитъ.

Въ темномъ царствѣ Плутократа (sic)

Былъ отраднымъ онъ лучемъ:

Бѣдняка-меньшого брата

Не обидѣлъ онъ ни въ чемъ.

Былъ весь вѣкъ правдивъ и честенъ

И богатства не стяжалъ,

Не терпѣлъ онъ чванства, лести

И лакейства избѣгалъ.

За общественное дѣло

Храбро недруговъ разилъ

И предъ власть имущимъ смѣло

Правду-матку говорилъ.

Спи-же, другъ нашъ незабвенный,

Помнить будемъ образъ твой.

Миръ твоимъ останкамъ бреннымъ,

Миръ душѣ твоей святой[2]!'

Интересное стихотворение. Так зачитался, что чуть не прослушал, что объявляют мою фамилию. Спасибо, Никоалй Викентьевич подтолкнул.

Соблюдая должное почтение и скорбь на лице, сказал, что нелепая смерть вырвала из наших рядов замечательного человека, тратившего свои силы и душевную энергию на то, чтобы наша жизнь изменилась к лучшему. Подчеркнул, что невосполнимую утрату понес не только Череповец, но и вся Новгородская губерния, потому что Череповецкий тюремный благотворительный комитет, под чутким руководством господина Сомова, был образцом для подражания со стороны всех остальных комитетов не только губернии, но и России в целом. Вдовы и сироты, оставшиеся без пропитания, всегда могли рассчитывать на небольшую, но надежную помощь. Сказал, что покойный был хорошим семьянином, верным другом и достойным представителем русского дворянства. Жизнь Николая Сергеевича Сомова была похожа на ярко горящий факел, которым он освещал путь всем остальным.

Мое выступление было самым коротким, но судя по благожелательным кивкам мужчин, платочкам, что подносили дамы к глазам, сказал хорошо.

К счастью, на поминки мне можно не ходить. Более того — в силу своего служебного положения, идти нельзя. Пусть поминовение усопшего и не подразумевает пьянство (хотя, нередко такое бывает), но судебному следователю нельзя сидеть за одним столом с теми людьми, которых он станет допрашивать. А мне нужно взять показания и с безутешной вдовы, и с со старшего сына.

Зато, под это дело, можно в здание Окружного суда не ходить. Лучше зайти домой, попить чайку. Заодно посмотрю — как там моя хозяйка. Ей уже гораздо лучше, но болезнь пока не отступает.

От Покровского кладбища до Покровской улицы, где я квартирую, рукой подать. Только пройти на Загородную, свернуть на Крестовскую.

— Иван Александрович, здравствуйте, — услышал знакомый голосок.

Ба, Нюшка Сизнева!

— Анна Игнатьевна, мое почтение.

Девчонка нынче одета не по-праздничному — платок темный, на ногах валенки. В руках какой-то узелок.

— Опять вы надо мной смеетесь? — набычилась девчонка.

— И в мыслях не было, — честно ответил я. На самом деле и не смеюсь, просто, подшучиваю. — Корову купила?

— Какая уж там корова, — вздохнула девчонка. — У тети Гали дом сгорел — сажа в трубе занялась, огонь на крышу перекинулся. В чем была, в том и выскочила. Ладно, что Петьку вытащила. Петька, балда конечно, но все равно, жалко. Можно сказать — младший братишка, пусть неродной. Дома, конечно, тоже жалко, но главное, что все живы. А живы — так и деньги будут, и дом тоже.

Про пожар я знаю — читал в сводке, но не думал, что он имеет какое-то отношение к моим знакомым.

— И где тетя Галя с Петькой обитают?

— У нас, где же еще? Плохо, конечно, что до венчания с батькой жить стали, а что делать? К родне идти, так у тех места мало. Батюшка сказал — мол, глаза закрою, после поста повенчаю, потом отмолите.

— А дом не застрахован? — поинтересовался я. Помню, что Череповецкое земство занималось страхованием крестьянских домов.

— Так на взносы тоже деньги нужны, а у тети Гали одни долги были. Муж покойный задолжал, погиб в лесу, а отдуваться ей пришлось.

Точно, помню, у будущей мачехи корову свели за долги.

— А ты не одежду ли родственникам покупаешь? — кивнул я на узелок.

— Так не ходить же голыми? Для тети Гали кое-что из мамкиного подошло, а Петьке и штаны нужны, и рубаха. Валенки батькины пока поносит, а в весне ему сапоги справлю.

Нюшка наверняка пробежалась по лавкам, нашла, где подешевле. Или какой-нибудь «бартер» провернула. А вообще, молодец девчонка. Кстати, а ведь Наталья Никифоровна советовала нанять крестьянскую девчонку, лет четырнадцати. Или не стоит?

Но язык оказался быстрее мысли.

— Скажи-ка, Анна Игнатьевна, у тебя какие планы на будущее?

— Планы? — слегка удивилась Нюшка. Пожав плечами, сказала: — Вначале надо тетю Галю с Петькой обуть и одеть. Но это, почитай, уже сделано. С коровой, опять-таки, нужно думать. Деньги у батьки есть, но с покупкой лучше подождать. Маленький, если и будет, то не завтра, я с соседями договорюсь — молоко найдем, но корову лучше свою иметь. Но тетя Галя хочет — мол, коровы нет, так вроде, и не хозяйка.

Изложив мне программу-минимум, девчонка перешла к программе-максимум.

— Еще собираюсь Петьку грамоте обучить, хочу, чтобы он не в школу грамоты пошел, а в земскую школу. А там, если не совсем дурак, можно его в Александровское училище определить.

— Молодец-то какая! — похвалил я.

— Чего, молодец-то? Рано хвалить, — хмыкнула Нюшка. — Петька лентяй, учиться не хочет, а я ума не приложу — как дураку объяснить, что нынче грамотным надо быть? Даже если в деревне крестьянствовать, без грамоты тебя любой приказчик вокруг пальца обведет. Вон, недавно дед Савелий прибежал — мол, из города приехали, шкуры у него торгуют. Намерили эти выжиги, хотели старику три рубля дать. Ага, три рубля! У них аршин хитрый, трех вершков не хватает. Я своим перемерила — там шкур на семь рублей, не меньше!

— Сторговались?

— Шесть рублей заплатили, но дед доволен, — усмехнулась Нюшка. — Он от великой радости хотел мне полтинник дать, но это лишка. Двадцать копеек взяла.

Ай да девчонка! И деда не позволила обмануть, и комиссию за посредничество взяла божескую. Стоять на улице холодно, но я готов померзнуть ради того, чтобы послушать девчонку. Интересная барышня.

— А Петька учиться жаждет? — полюбопытствовал я.

— Лентяй он. Слов добрых не понимает, а подзатыльник дашь, так к мамке ябедничать бежит, а тетя Галя заступается — маленький, мол, рано. А какой же он маленький? Шесть лет уже! Но ничего, — многообещающе хмыкнула Нюшка, — научу я Петьку. Он и писать-читать станет, а еще складывать и делить, и в Александровское училище учиться пойдет. Но там по трое парней на одно место, стараться надо. А если тетя Галя станет ругаться — я ее саму учиться заставлю. Умной ей быть не обязательно, но читать и писать в жизни пригодится.

Мне стало жалко и Петьку, и тетю Галю. А ведь выучит!

— И на кого ты Петьку собираешься выучить?

Деревенская умница призадумалась, потом сказала:

— Конечно, лучше бы на мастера-машиниста. После училища этих сразу на пароходы берут — в учениках годика два походят, потом помощником судового механика лет пять. Но на реке даже ученик четыреста рублей за навигацию получает. Еще слышала, что паровозы появились — вроде парохода, только поменьше, вроде кареты с трубой, и не по воде плавают, а по железной дороге бегают, туда тоже машинисты нужны. Но можно и просто мастером — хоть токарного дела, хоть и слесарного, жалованье хорошее. У мастеров, что на нашем судостроительном заводе — по восемьсот рублей в год бывает.

— У мастеров жалованье восемьсот рублей в год? — слегка обалдел я. Это что, мастер на заводе Милютиных получает почти столько же, сколько я?

— Понятно, что сразу такое жалованье не дадут, — хмыкнула Нюшка. — И опыт нужен, и навыки. Я как-то справлялась — мастер, если понадобится, может любого токаря заменить. Но самое главное — он должен работу организовать.Конечно, будь я сама парнем, в училище бы на чертежника учиться пошла или на счетовода.

— На счетовода — оно понятно. А почему чертежник?

— Господин Милютин новую пристань собирается строить, значит, на судостроительном заводе новые баржи станут закладывать. Кто чертежи станет чертить? Или со старых новые перечерчивать? Работа всегда будет, и жалованье неплохое. А если в управление землемеров возьмут, так можно, со временем, классный чин выслужить. А коллежский регистратор — это, считай, будущее обеспечено. Думаю — как бы мне на счетовода выучиться? Но девок не берут… Ну, ничего, сама выучусь, лишь бы время найти.

— А ты, оказывается, занятой человек, — уважительно покачал я головой. — А я себе кухарку ищу, думал, ты согласишься? Но у тебя и так дел по горло.

— Кухарку? — заинтересовалась Нюшка. — А я бы и согласилась. Петька пусть до школы грамоты посидит, не помрет. А вы приставать не станете?

Хотел в сердцах сказать — дура ты, но не стал, но просто обошел девчонку и пошел дальше. Впрочем — почему дура? Вполне резонный вопрос. Только, кто же признается? Нет, надо кого постарше. Не старуху, из которой песок сыплется, а пожилую тетку — лет сорока пяти — пятидесяти. Но опять-таки — где взять?

— Иван Александрович, Иван Александрович, — затараторила девчонка, хватая меня за руку. — Не сердитесь, я знаю, что вы не такой. Просто спросить надо было.

Я остановился. Сошел с тропинки, чтобы идущий люд не натыкался. Поинтересовался:

— В смысле, о чем надо было спросить?

— О том, станете приставать или нет, — деловито пояснила девчонка. — Я уже и сама думала — а не пойти ли в прислуги? По дому теперь станет тетя Галя работать, а мне что делать? Летом хоть огород есть, а зимой? Скучно же. Но кто меня в кухарки возьмет? В няньки возьмут, так в няньки самой не хочется. По ночам зыбку качать, а днем хозяйка все остальное заставит делать. Я бы в горничные пошла, если в семью. А к одинокому барину наниматься опасно. Но к вам пойду. Чего бы не пойти? За скотиной ходить не надо, младенца у вас нет.

— Аня, здесь ты права, — заюлил я. — Я глупость сморозил, когда тебя в кухарки позвал. Что люди скажут?

Я уже сам пожалел, что позвал девчонку в прислуги. Дело-то не только в том — кто чего скажет или подумает. На хрена мне прислуга, у которой в голове компьютер? Будет у меня кухарка, с компьютером, да еще с замашками кардинала Ришелье. Язык мой — враг мой.

— О вас никто плохого слова не скажет, — твердо заявила девчонка. — А скажут — так и плевать, с большой колокольни. А про приставание сдуру спросила.

Как бы мне отмазаться? Но так, чтобы девчонка сама отказалась.

— Но мне не только стряпуха нужна. Надо еще и полы мыть, воду с дровами носить, в лавку бегать, баню топить. Дрова закупать придется, насчет пиления договариваться. Да, еще придется мой мундир гладить. Так, чтобы на штанах стрелки! И жалованье большое не дам.

— Так это понятно, — отмахнулась девчонка и деловито спросила. — А харч чей?

— В смысле? — не понял я, потом дошло. — Что для меня станешь варить, то и сама будешь есть. Хочешь себе наособицу готовить, если у тебя диета — на здоровье. Да, тебе же у отца разрешение спрашивать нужно. Вот, давай-ка вначале с отцом посоветуйся…

Я уже обрадовался, что Нюшка откажется, но та только махнула свободной рукой.

— Если с такими условиями, так и неплохо… Отец разрешение даст, куда он денется? Но меньше, чем за пять рублей в месяц не соглашусь.

Нет, не откажется. Но пять просит — уже хорошо. Я-то хотел сразу семь предлагать.

— Годится, — обреченно кивнул я.

— А жить где? У вас в доме или приходящей?

— Хочешь приходящей кухаркой быть — отлично. Утром придешь, вечером уйдешь.

Кажется, девчонка собирается задать еще кучу вопросов. Но ей хорошо — у нее уши платком укрыты, и валенки на ногах.

— Знаешь, где я живу? На Покровской…

— Да знаю где вы живете. В доме Натальи Никифоровны, которая раньше квартиру реалистам сдавала, а теперь замуж выходит.

Ну все-то она знает!

— Но она пока дома, — предупредил я. — И приболела малость, простудилась.

— У бабки Дуни — моей двоюродной, травки хорошие есть. Заварю — враз вашу хозяйку на ноги поставим. Я тогда одежду Петьке занесу, потом к вам приду, дом смотреть.

Нюшка кивнула, развернулась и побежала. А я, вместо того, чтобы пойти в тепло, с грустью посмотрел ей вслед и подумал, что я, похоже, свалял дурака! Ну, ничему-то меня жизнь не учит. Чует мое сердце, что Нюшка меня застроит!

[1] На этом кладбище будут похоронены городской голова И. А. Милютин (1907 г.) и его зять — Н. В. Лентовский (в 1909 г.), ставший к тому времени тайным советником и сенатором. В советское время кладбище окажется заброшенным, в 1950-е годы на его месте разобьют парк имени Ленинского Комсомола. В 1990-е годы, на месте предполагаемой могилы Милютина будет установлен бюст.

[2] Стихотворение подлинное, автор мне неизвестен.

Эпилог

Дело, открытое по факту смерти Сомова Николая Сергеевича у меня принимал нынче не прокурор, а сам Председатель Окружного суда. Николай Викентьевич читал очень быстро, но внимательно. Закрыв дело, посмотрел на меня сказал:

— Вы свою работу выполнили добросовестно. Можно передавать дело прокурору.

— Так-то оно так… — промямлил я.

— И отчего вы так опечалены?

— Тем, что так и не сумел установить — было ли кольцо украдено Зуевой или его и на самом деле кто-то подложил под подушку Любовь Кирилловны?

— А ваша личная версия? — полюбопытствовал Лентовский, а потом предложил: — Представим себе, что вы не судебный следователь, а защитник госпожи Зуевой. Что бы вы стали делать?

Я сделал вид, что задумался, хотя, уже и составил в голове версию, которой мог бы придерживаться присяжный поверенный.

— Итак, будь я адвокатом госпожи Зуевой, исходил бы из того, что следует убедить присяжных оправдать бывшую гувернантку. Доказать ее невиновность не удастся — у нас имеются ее признание в полицейском участке, есть протокол допроса, в котором она подтверждает факт убийства, есть свидетели, имеется орудие убийства. Значит, нам нужен убедительный мотив в том, что эта женщина имела право убить Сомова. Странная фраза — имела право убить… Но я же сейчас защитник, верно?

— Согласен, — кивнул Лентовский.

— Вот здесь защитнику поможет судьба отца госпожи Зуевой. Честный и благородный полковник, решивший помочь лучшему другу. Да, полковник Зуев украл деньги, но он их украл не у человека, а из казны. А кража казенных денег для большинства обывателей — это не кража. Полковник, для которого честь — не пустое слово, застрелился, не вынеся позора. Семья осталась без средств, дочка — урожденная дворянка, добывает пропитание для себя, и для старушки-матери. Она живет в нищете, но она — благородная барышня! Для нее немыслимо, чтобы кто-то усомнился в ее честности! Ее оскорбили, унизили! Барышня попыталась апеллировать к правосудию, но судебная машина забуксовала, а следователь-сухарь не пожелал ускорить дело по рассмотрению жалобы. Мог бы, между прочем, помчаться в уезд, отыскать следы двух подружек, взять у них показания. И Сомова он мог бы допросить, пусть даже тот и пребывал… в болезненном состоянии. И Любовь Кирилловна Зуева — дочь боевого офицера, не нашла иной возможности защитить свою честь, иначе, как застрелить обидчика. Заметим — она не стала скрываться, а сдалась правосудию.

— Будь я присяжным заседателем, я бы уже плакал, — хмыкнул Лентовский.

— Этого мало, — заметил я. — Нужен оправдательный приговор. Нужен мерзавец, который решил скомпрометировать Любовь Кирилловну.

— И кто же он?

— Здесь очевидно — поручик Сомов. Есть свидетель, слышавший, как Сомов-младший повел отца в комнату гувернантки, сам присутствовал при обыске.

В стиле Остапа Бендера (или Сергея Юрского в его роли), сделал красивый жест (или мне так показалось, что он красивый) рукой в сторону Лентовского:

— Да, господа присяжные, сделаю маленькое отступление — а законен ли был обыск? Имел ли право домовладелец произвести обыск, если он предоставил комнату в распоряжении своей гувернантки? Мы не сомневаемся в честности усопшего предводителя дворянства, но у нас имеется Уложение Российской империи! Производить обыски могут только лица, облаченные на то полномочиями! И в присутствии понятых. Поручик Сомов отрицает, заявляет, что он вообще ничего не знает об увольнении Зуевой, и не дело офицера вникать в дела вороватых гувернанток. Никакого обыска он не видел, ни в чем не участвовал. Если покойный отец посчитал, что Зуева виновна, что она воровка — так оно и есть. А дворецкий либо соврал, либо не расслышал. И дворецкий же на допросе заявил, что о кольце он ничего не знает, что в предварительной беседе со следователем соврал, не подумав. Но, мы понимаем, что дворецкого попросту запугали.

Его Превосходительство пару секунд обдумывал услышанное, затем спросил:

— Иван Александрович, а зачем Сомову-младшему подкидывать кольцо под подушку какой-то гувернантки? В чем его цель? Вот здесь я ума не приложу.

— Его цель — уволить Зуеву. И у меня, когда я еще занимался жалобой Зуевой, а не расследованием убийства, возникло несколько версий. Первая — поручик Сомов добивался расположения гувернантки, та ему отказала. Вторая — у пасынка и мачехи был роман, Зуева об этом узнала. Возникла опасность, что узнает отец и муж, поэтому гувернантку потребовалось срочно выгнать. Третья версия — Сомов-младший украл у отца некую сумму денег, а для прикрытия своего преступления бросил тень на гувернантку. Понятно, что если барышня украла кольцо, то она же украла и деньги.

— Версии неплохие, но, как я понимаю, ни одну из них нельзя теперь ни доказать, ни опровергнуть, — усмехнулся Лентовский.

— Именно так, Николай Викентьевич, — кивнул я.

Что тут говорить? Ну да, гувернантка далеко не красавица, чтобы на нее запал молодой офицер, но все в жизни бывает. Пока наблюдал на похоронах за мачехой и пасынком — тоже ничего крамольного не узрел. Да и мачеха старше пасынка на пятнадцать лет. Но, опять-таки это не факт. Связь могла быть, могло и не быть. Свечку никто не держал, а сами не признаются. Кража денег? Может она и случилась, а может и нет. Мария Ильинична ничего не поведала, не знает, а Сомова-старшего уже не спросишь.

И что остается?

— Единственная версия, которую мог бы предложить адвокат присяжным заседателям — так это то, что поручик Сомов возненавидел гувернантку из-за ее манер. — Предупреждая очередной вопрос Лентовского, сказал:

— Сомов-младший очень высокомерный человек. Дескать — он благороден, он выше всех остальных. Но, как правило, под высокомерием прячут либо свою неуверенность, либо комплекс неполноценности. А в доме живет гувернантка. Нищая девушка, но, тем не менее, она-то по-настоящему благородна. Не исключено, что Предводитель дворянства приводил Зуеву в пример собственному сыну. И это ужасно бесит молодого офицера, что мнит себя истинным дворянином. Он подсовывает колечко под подушку гувернантки, чтобы унизить ее в глазах отца. А Сомов-старший, будучи в расстроенных чувствах, да еще и подогретый спиртным, принял все за правду и выгнал барышню.

— А вот это, Иван Александрович, чистой воды фантазия, — покачал головой Председатель суда.

— Разумеется фантазия, — согласился я. — Но я рассуждаю не как следователь, а как защитник. Присяжные могут поверить в такое объяснение?

— Присяжные поверят, — согласился Лентовский. Потом заметил. — Будь вы защитником Зуевой, присяжные заседатели вынесли бы вердикт — невиновна. И председательствующий — я, или кто-то другой, освободил бы Любовь Кирилловну из-под стражи прямо в зале суда. Другое дело, что у наших присяжных поверенных нет вашего таланта убеждения. К тому же — убит Предводитель дворянства уезда. И отпустить на свободу убийцу? Нет, не выйдет. Адвокат станет защищать гувернантку, но так, для приличия. И он не станет подвергать допросу поручика Сомова, выбивая из него признание.

— Виновна, но заслуживает снисхождения, — вздохнул я, приведя еще один вердикт присяжных. — А это, год или два тюремного заключения?

— Скорее три, — заметил Лентовский. Сделав паузу, Его Превосходительство вдруг сказал: — Но ведь присяжные поверенные имеются не только в Череповце, но и в других городах. И они не связаны с Череповецким уездом. Уверен, как только в Петербурге узнают, что есть такой случай, то защищать Зуеву пожелают несколько адвокатов. Дело интересное, громкое, а оправдательный приговор — мечта любого защитника. И здесь он вполне реален. Полагаю, адвокаты даже денег не возьмут с нашей гувернантки.

Председатель суда придвинул мне дело, давая понять, что я свободен.

— Николай Викентьевич, позвольте полюбопытствовать — а что с Виноградовым?

— Александр Иванович подал прошение об отставке, я его сразу же подписал, но сами понимаете, прошение должен утвердить заместитель министра. На это уйдет недели две.

— А материалы по краже ящичка?

— Уже у мирового судьи. Но у него, как вы сами знаете, дел очень много… Месяц, а то и два. К тому же, необходимо заявление самого купца, а не его приказчика. В общем, вы поняли.

Я кивнул. Конечно, я все понял. Виноградов вор, его следует наказать, но… Когда мировой судья станет рассматривать дело по краже, то перед ним предстанет не помощник прокурора Череповецкого окружного суда, а частное лицо, пусть и в статусе личного почетного гражданина Виноградов и титулярного советника в отставке. И, не исключено, что дело вообще «затихарят». Потерпевший в Москве, ножички ему отправят с почтой, а что еще? Станет ли он настаивать на привлечении виновника к суду? Сомневаюсь.

КОНЕЦ

Content

Евгений Шалашов
Господин следователь. книга третья

Пролог

Глава первая Русская печка — что ты натворила!

Глава вторая Подлости по переписке

Глава третья Этой ярмарки краски!

Глава четвертая Почтовая карета

Глава пятая Разговор за семейным столом

Глава шестая День встреч

Глава седьмая О пользе печных труб

Глава восьмая Праздник Рождества

Глава девятая Каникулы

Глава десятая Половецкие пляски

Глава одиннадцатая Череповецкий городовой!

Глава двенадцатая Эти разные женщины

Глава тринадцатая Песня для белых медведей

Глава четырнадцатая Яшка Кукольник

Глава пятнадцатая Соболья шуба

Глава шестнадцатая Финансовый ликбез

Глава семнадцатая Макиавелли на русской почве

Глава восемнадцатая Офицерская дочка

Глава девятнадцатая Предсвадебный переполох

Глава двадцатая Следователь как машина

Глава двадцать первая Чаепитие с исправником

Глава двадцать вторая Негаданная встреча

Эпилог