Фрэнк Харрис

Оскар Уайльд, его жизнь и воззрения

Том 1

Распятие виновного всё же внушает больше трепета, чем распятие невинного: что мы, люди, знаем о невинности?

ВСТУПЛЕНИЕ

Меня изо всех сил убеждали не писать эту книгу, а некоторые английские друзья, которые ее прочли, убеждали меня ее не публиковать.

— Тебя станут винить за выбор темы, — говорили мне, — поскольку припишут тебе половой порок, а стиль изложения навлечет на тебя множество нападок.

Ты критически порицаешь английскую концепцию юстиции и английские методы правосудия, даже ставишь под сомнение непредвзятость английского суда и представляешь в нелицеприятном свете английских присяжных и общественность — всё это не только вызовет недовольство, но и убедит неразумных в твоем нахальстве, или, по крайней мере, в том, что ты — нелеп, человек слишком тщеславный и не стесняющийся в выражениях.

Ничто человеческое мне не чуждо, так что я не могу не обратить внимания на эти аргументы. Мне не хотелось бы умышленно совершить что-либо, из-за чего я потеряю последних оставшихся у меня друзей.

Но соображения, которые сподвигли меня написать эту книгу, не оставляют места для каких-либо личных привязанностей. Могу лишь повторить вслед за латинянами:

"Non me tua fervida terrent,

Dicta, ferox: Di me terrent, et Jupiter hostis."

И даже это будет лишь часть правды. Мне кажется, юности всегда следует быть благоразумной, поскольку юности есть что терять, но я вступаю в пору жизни, когда можно себе позволить быть дерзким, можно даже решиться быть собой и написать всё, что думаешь, не обращая внимания на подлецов и дураков, не заботясь о том, какое зло может тебе причинить этот мир. Мое путешествие почти окончено, я вижу порт назначения: как хороший капитан, я уже опустил высокие мачты и свернул фрондерские паруса, готовясь к долгой стоянке на якоре — теперь мне нечего бояться.

Бессмертные поддерживают меня в моем начинании. Греческая трагедия касалась тем намного более ужасных и отталкивающих — например, пир Фиеста, и Данте не отказался от описания противоестественной трапезы Уголино. Лучшие современные критики одобряют мой выбор. «Всё зависит от темы, — говорит Мэтью Арнольд, рассуждая о великой литературе. — Выберите подходящее действие — масштабное и значительное действие, прочувствуйте ситуацию: когда вы это сделаете, всё остальное приложится, поскольку средства выражения — вспомогательны и вторичны».

Сократ был признан виновным в развращении молодежи и приговорен к смерти. Его осуждение и наказание, безусловно, являются масштабными событиями, которые Мэтью Арнольд объявил единственной высшей и неизменной литературной ценностью.

Действие, повлекшее за собой возвышение и крах Оскара Уайльда, имеет аналогичный характер и представляет собой непреходящий интерес для человечества. Критики могут возразить, что Уайльд — фигура менее значительная, чем Сократ, но даже если бы это было так, это не повлияло бы на положение творца: портреты великих людей этого мира — вовсе не портреты Наполеона или Данте. Различия между людьми не столь важны в сравнении с их врожденным сходством. Изобразить смертного так, чтобы он обрел бессмертие — вот задача художника.

Кроме того, существуют и особые причины, по которым я взялся за эту историю. Оскар Уайльд на протяжении многих лет был моим другом, я высоко ценил его до самого конца, он всегда оказывал на меня чарующее воздействие, целительное для души. Его ужасным образом наказали люди, которые были намного ниже его по уровню развития: его уничтожили, поставили вне закона, преследовали, пока сама Смерть не явилась к нему, как избавление. Вынесенный ему приговор позорит лишь его судей. Эта история исполнена трагического пафоса и преподает незабываемые уроки. Я ждал более десяти лет, надеясь, что кто-нибудь напишет о нем в таком ключе, чтобы я мог посвятить себя иным занятиям, но ничего подобного так и не было написано.

По моему мнению, Оскар Уайльд был более велик как собеседник, чем как писатель, а это — самая непрочная слава. Если я не расскажу его историю и не нарисую его портрет, этого не сделает никто.

Английские моралисты могут обвинить меня в нападках на мораль: обвинение более чем абсурдное. Сами основы этого старого мира — моральны: пепел и зола плывут в пространстве, все движения и само существование следуют безжалостному закону. Мыслитель может дать определение морали, реформатор может попытаться привести наши представления о морали в большее соответствие с фактами: человеческая любовь и жалость может попытаться смягчить ее случайные несправедливости и невыносимую грубость, но это — единственная свобода, которой обладаем мы, смертные, единственная передышка, которую нам предоставляют.

Читатель этой книги увидит творца-Прометея, прикованного железными цепями к гранитной скале английского пуританства. Никто не принял во внимание его таланты и добродетели, никакой скидки ему не сделали за его выдающиеся достижения: его вытравили из жизни, потому что его грехи не были грехами, присущими английскому среднему классу. Преступник был намного лучше и благороднее, чем его судьи.

Налицо все элементы — жалость, скорбь и страх, необходимые для великой трагедии.

Художник, который считает Оскара Уайльда великим и провокационным предметом для своего искусства, не нуждается в аргументах для оправдания своего выбора. Если картина будет великим и живым портретом, моралист будет доволен: на картине должны быть темные тени. так же, как и свет, этот эффект должен увеличить меру нашей терпимости и усилить нашу жалость.

А если же портрет нарисован плохо, все доводы в мире и восхваления всех в мире сикофантов не спасут картину от презрения, а художника — от осуждения.

Намерение можно оценить лишь в его воплощении: как сказал Паскаль, «если вы считаете книгу хорошо написанной, и после повторного прочтения она кажется вам сильной, можете быть уверены — автор написал ее, стоя на коленях». Ни одна из книг не могла бы быть написана с более почтительным трепетом, чем моя.

Ницца, 1910 г.

Фрэнк Харрис.

ГЛАВА I

ОТЕЦ И МАТЬ ОСКАРА НА СКАМЬЕ ПОДСУДИМЫХ

12-го декабря 1864 г. дублинское общество кипело от пересудов. Пилюлю скандала, которую долго смаковали незаметно, наконец должны будут обсудить на открытом судебном процессе, так что все женщины и многие мужчины трепетали в волнительном любопытстве.

Сама история была весьма пикантна, и фигуранты процесса были известны всем.

Ответчиком выступал знаменитый врач-офтальмолог, недавно за свом заслуги произведенный в рыцарское достоинство. Он был женат на женщине блестящей литературной репутации, поэтессе и писательнице, которую простой народ боготоворил — она страстно отстаивала право Ирландии на самоуправление. «Сперанцу» жители Ирландии считали своего рода Ирландской Музой.

Молодая дама, которая подала иск, была дочерью профессора медицинской юриспруденции Тринити-Колледжа, который по совместительству также являлся директором «Библиотеки Марша».

Утверждалось, что мисс Траверс, когда она лишь вышла из отрочества, соблазнил сэр д-р Уильям Уайльд, когда она была его пациенткой. Некоторые заходили настолько далеко, что утверждали, что был использован хлороформ и девушку изнасиловали.

Врача изображали неким Минотавром: похотливые истории придумывали и повторяли, задыхаясь от удовольствия, всех обуревало злорадное любопытство и жажда завистливой клеветы.

Этот процесс вызывал невероятный интерес и ни с чем не сравнимое воодушевление, с обех сторон выступали самые талантливые юристы: истицу представлял доктор права Армстронг, ему помогали знаменитый юрист м-р Батт, юрист м-р Хирон, которым в свою очередь помогали м-р Хэмилл и м-р Квинн. Ответчика представлял доктор права Салливан, ему помогали юристы м-р Сидни и м-р Моррис, которым помогали м-р Джон Каррэн и м-р Перселл.

Дело рассматривалось в Суде общих тяжб, вел дело председатель верховного суда Монаган, возглявлявший особое жюри присяжных. Ожидалось, что слушания будут длиться неделю, и не только здание суда, но и вся территория вокруг него была запружена зеваками.

Если верить скандальным репортажам, дело было криминальным, и его вел против сэра Уильяма Уайльда генеральный атторней, но в действительности всё обстояло не так. Иск против сэра Уильяма Уайльда подала даже не сама мисс Траверс или ее отец, д-р Траверс, за изнасилование, преступное посягательство или совращение. Это был гражданский иск, мисс Траверс подала его, требуя компенсацию в размере 2 000 фунтов стерлингов за клеветническое письмо, которое написала его отцу, д-ру Траверсу, леди Уайльд. В письме, которое стало предметом иска, сообщалось следующее:

«Тауэр, Брэй, 6-е мая.

Сэр, Вам, должно быть, не известно о позорном поведении Вашей дочери в Брэе, где она якшается со всеми низменными разносчиками газет, нанимает их для того, чтобы те разбрасывали оскорбительные листовки, полощущие мое имя, а также — памфлеты, в которых она утверждает, что у нее был роман с сэром Уильямом Уайльдом. Если она желает опозорить себя, это — не мое дело, но, поскольку она оскорбляет меня в надежде получить деньги, за которыми несколько раз обращалась к сэру Уильяму Уайльду, угрожая большими неприятностями в случае, если деньги ей не дадут, я считаю необходимым сообщить Вам об этом, поскольку никакие угрозы о дополнительных неприятностях не заставят нас заплатить. Позорное вознаграждение, которого она так подло добивается, никогда ей выплачено не будет.

Джейн Ф. Уайльд.

Д-ру Траверсу».

В исковом заявлении утверждалось, что письмо, которое леди Уайльд написала отцу ответчицы, являлось клеветой, которая бросала тень на характер и целомудрие мисс Траверс, а поскольку леди Уайльд была замужней дамой, сэр Уильям Уайльд был привлечен к суду в качестве соответчика по согласованию.

Защита основывалась на следующих утверждениях:

Во-первых, ходатайство о признании отсутствия клеветы, во-вторых, утверждение о том, что письмо не имело клеветнического характера, который приписывала ему истица, в третьих, отказ от предания огласке, и в-четвертых — ссылка на защиту привилегий. Последнее, очевидно, являлось являлось главным пунктом защиты и основывалось на фактах, позволявших сделать вывод, что полное упреков письмо леди Уайльд имело под собой какие-то основания.

Суд признал, что в течение года или дольше мисс Траверс делала всё возможное для того, чтобы досадить сэру Уильяму Уайльду и его жене всеми возможными способами. По утверждению защиты, неприятности начались, когда мисс Траверс вообразила, что леди Уайльд ущемляет ее права. После этого она опубликовала скандальный памфлет под псевдонимом «Флоренс Бойл-Прайс, сочинение Сперанцы» с явным намерением заставить читателей поверить, что памфлет сочинила леди Уайльд под псевдонимом Флоренс Бойл-Прайс. В этом памфлете мисс Траверс утверждала, что человек, которого она назвала «Д-р Квилп», совершил посягательство на ее честь. Обвинения она сформулировала в туманной форме. «Печально сознавать, — написала она, — что в девятнадцатом веке дама не может осмелиться посетить кабинет врача без сопровождения телохранителя, который ее защитил бы».

Мисс Траверс признала, что под именем д-ра Квилпа изобразила сэра Уильяма Уайльда. Действительно, она использовала с дюжину приемов для придания д-ру Квилпу сходства с новоиспеченным рыцарем Уайльдом. Она зашла настолько далеко, что описала его внешность. Заявила, что у него — «звериное, зловещее выражение лица, рот — грубый и вульгарный сверх всякой меры, самое неприятное — большая выпирающая нижняя губа. А верхняя часть его лица вовсе не искупала уродство нижней. Глаза у него маленькие и круглые, взгляд — злой и пытливый. Если вы ищете в человеке искренности, в нем искренности нет совсем». Как выяснилось, суть ссоры д-ра Квилпа с жертвой сводилась к тому, что она — «неестественно бесстрастна».

Этот памфлет был опубликован для того, чтобы очернить сэра Уильяма и леди Уайльд в глазах общественности, и мисс Траверс вовсе не собиралась ограничиться лишь этим. Она привекла к памфлету внимание с помощью писем в газеты, а однажды, когда сэр Уильям Уайльд читал лекцию в Христианской юношеской ассоциации в Мэтрополитен-Холле, заказала демонстрацию по соседству огромных афиш, на которых большими буквами было написано «Сэр Уильям Уайльд и Сперанца». Одному из мужчин, которые носили плакаты, она заплатила, чтобы тот ходил кругом и звонил в большой колокольчик, который сама ему и дала для этих целей. Она даже опубликовала скверные стишки в "Dublin Weekly Advertiser", которые подписала «Сперанца» и которые ужасно разозлили леди Уайльд. Один из них:

«Твое отродье — грызуны.

Для тех, кто ненавидит тварей таких,

Есть у меня забава одна -

Я поджарю выводок Уайльдов на Западе,

Так что их можно будет пончиками назвать».

Она писала письма в "Saunders Newsletter", и даже написала рецензию на книгу леди Уайльд «Первое искушение» — книгу она назвала «кощунственной поделкой». Более того, когда леди Уайльд была в Бреэ, мисс Траверс послала мальчишек-газетчиков, чтобы те предложили слугам в ее доме купить памфлет. Подведем итоги: мисс Траверс продемонстрировала изощренную женскую изобретательность и настойчивость, достойную лучшего применения, для преследования леди Уайльд.

Но защита не надеялась, что это раздражение сочтут достаточным оправданием для клеветического письма леди Уайльд. В заявлении защиты утверждалось, что мисс Траверс требовала у сэра Уильяма Уайльда деньги снова и снова, эти требования сопровождались угрозами кое-чего похуже, чем письменные уколы, если требования мисс Траверс не будут выполнены. Именно при таких обстоятельствах, по словам леди Уайльд, она послала д-ру Траверсу письмо с жалобой в запечатанном конверте. Она хотела, чтобы д-р Траверс отцовской властью заставил мисс Траверс прекратить позориться, оскорблять и докучать сэру Уильяму и леди Уайльд.

Защита переместила военные действия в лагерь противника, заявив, что мисс Траверс шантажировала сэра Уильяма и леди Уайльд.

Доктор права Армстронг пошел в атаку, которую невозможно было отразить. Он взял слово в понедельник утром, сначала заявил, что это дело изначально было столь болезненным, что он предпочел бы не участвовать в его рассмотрении — лицемерное заявление, которое никого не обмануло и являлось столь же учтивой ложью, как его парик. Но в остальном его рассказ был необычайно ясным и захватывающим.

Десять лет назад мисс Траверс, тогда — юная девушка девятнадцати лет, страдала от частичной глухоты, и ее врач посоветовал ей обратиться к д-ру Уайльду, который был ведущим офтальмологом и специалистом по ушным болезням в Дублине. Мисс Траверс обратилась к д-ру Уайльду, и тот успешно ее вылечил. Д-р Уайльд не взял с нее плату, сразу заявив, что, поскольку она — дочь его собрата-врача он почтет за честь ей помочь. Доктор права Армстронг заверил присутствующих, что, несмотря на красоту мисс Траверс, он уверен, что сначала д-р Уайльд не испытывал к этой девушке никаких чувств, кроме благожелательной заинтересованности. Даже когда его профессиональные услуги больше не были нужны, д-р Уайльд продолжал с нею дружить. Он написал мисс Траверс бесчетное множество писем, руководил ее чтением, присылал ей книги и билеты в театр, даже настаивал, что ей следует лучше одеваться, заставлял ее брать деньги на покупку платьев и шляпок, часто приглашал ее к себе домой на обеды и вечеринки. Столь добродушная и сентиментальная дружба продолжалась пять-шесть лет, ло 1860-го года.

Хитроумный доктор права знал человеческую натуру достаточно хорошо для того, чтобы понимать: необходимо найти некий драматический инцидент, после которого доброжелательная симпатия превратилась в страсть, и, конечно, он нашел то, что хотел.

Как выяснилось, мисс Траверс в детстве получила ожог шеи, рубец еще был виден, хотя постепенно исчезал. Когда д-р Уайльд ее осматривал, она обычно вставала на колени на подушечку перед ним, и таким образом он обнаружил этот ожог у нее на шее. Когда ее слух улучшился, он продолжал время от времени осматривать ее рубец, делая вид, что отмечает скорость, с которой рубец рассасывается. Как-то в 60-м или 61-м году у мисс Траверс появился мозоль на ноге, причинявший ей боль. Д-р Уайльд оказал ей честь, собственноручно срезав мозоль и смазав место йодом. Хитроумный доктор права не смог удержаться и не сказать со смущением, естественным или напускным, «что всё могло бы быть — есть мужчины столь темпераментные, что позволять им осуществлять такие манипуляции — опасно». Зрители в зале суда улыбнулись — слово «манипуляции», которое использовал доктор права, показалось им наиболее точным и многозначительным.

Естественно, тут вмешался доктор права Салливан, чтобы заглушить растущий интерес и эффектность обвинения. Он заявил, что сэр Уильям Уайльд — вовсе не тот человек, который мог бы бояться каких-либо обвинений, но в процессе он участвует лишь формально и не может отвечать на обвиненич, которые, таким образом, звучат «односторонне и неправдиво», и так далее.

После должной паузы доктор права Армстронг разгладил парик и продолжил читать письма д-ра Уайльда к мисс Траверс за этот период, в которых врач советует ей не мазать ногу йодом слишком обильно, дать ноге несколько дней отдохнуть в комнатной туфле и держать ее в горизонтальном положении, читая приятную книгу. Если она напишет, что ей хотелось бы почитать, он попробует эту книгу для нее достать.

— И вот, — заключил доктор права, словно актер, который тщательнейшим образом подготовил сценический эффект, — мой рассказ подходит к тому моменту, когда дружеская близость начинает становиться опасной: я ни в малейшей степени не желаю отягчать тяжесть обвинения с помощью риторических приемов или невольного преувеличения, поэтому, досточтимые господа присяжные, вам следует выслушать саму мисс Траверс, которая расскажет вам, что произошло между нею и д-ром Уайльдом, и на что она жалуется.

После этого мисс Траверс поднялась на свидетельскую трибуну. Хотя она была худа и не первой молодости, она всё равно была симпатична в смысле общепринятых представлений о красоте, у нее были правильные черты лица и темно-карие глаза. Ее допросил м-р Батт. Подтвердив по пунктам всё сказанное доктором права Армстронгом, она начала рассказывать суду присяжных, что летом 62-го года думала о поездке в Австралию, где жили двое ее братьев, желавшие, чтобы она переехала к ним. Д-р Уайльд одолжил ей 40 фунтов стерлингов на поездку, но велел сказать, что одолжил 20 фунтов, иначе ее отец мог бы счесть сумму слишком крупной. Она опоздала на корабль в Лондоне и вернулась обратно. Она изо всех сил пыталась убедить суд присяжных, что вернула д-ру Уайльду долг, что она всегда возвращала всё, что он ей одалживал.

Далее мисс Траверс рассказала, что однажды, когда она стояла перед д-ром Уайльдом на коленях, он обнял ее и заявил, что не отпустит, пока она не назовет его Уильямом. Мисс Траверс отказалась это сделать, ее оскорбили объятия доктора, и она отказалась посещать его на дому, но д-р Уайльд странным образом возразил, что намерения его были чисты, умолял простить его, и постепенно купил прощение: сделка была оформлена с помощью приглашений на вечеринки и займа в размере двух-трех фунтов на платья — этот займ был аккуратно возвращен, так же, как все остальные.

Все присутствующие в суде слушали взолнованно, затаив дыхание. Чувствовалось, что подробности накапливаются — врач вел осаду крепости по всем правилам военного искусства. Рассказ об объятиях, примирениях и займах подготовил публику к кульминации.

Девушка продолжала свой рассказ — теперь она отвечала на вопросы, некоторые эпизоды рассказывала по-своему, м-р Батт, великий адвокат, заботился о том, чтобы рассказ был последовательным и понятным, с надлежащим крещендо нарастания напряжения. Так вышло, что в октябре 1862 года леди Уайльд находилась не дома, на Мэррион-Сквер, а в Брэе, поскольку один из детей чувствовал себя не очень хорошо, и она подумала, что ему будет полезен морской воздух. Д-р Уайльд остался дома один. К нему зашла мисс Траверс, он пригласил ее в свой кабинет. Он поставил ее на колени перед собой, обнажил ее шею и сделал вид, что обследует ее ожог: он гладил ее слишком сильно и прижимал к себе, она оскорбилась и попыталась вырваться. По какой-то причине он сжал рукой ее шею. Она закричала: «Вы меня душите» и попыталась встать, но он закричал, как сумасшедший: «Я вас задушу, именно этого я и хочу», и прижал к ее лицу, кажется, носовой платок. По утверждению мисс Траверс, она потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, обнаружила, что д-р Уайльд отчаянно пытается привести ее в чувство — он брызгал ей в лицо водой, затем предложил бокал вина.

— Если не выпьете это вино, — закричал он, — я вылью его на вас.

По словам мисс Траверс, некоторое время она едва понимала, где находится и что происходит, но слышала слова д-ра Уайльда. Но постепенно сознание восстановилось в полной мере, и, хотя глаза она не открыла, понимала, что говорит доктор. Говорил он, словно в лихорадке:

— Будьте благоразумны, и всё будет хорошо…Я — в вашей власти…освободите меня, о, освободите…ударьте, если желаете. Видит Бог, мне хотелось бы вас ненавидеть, но я не могу. Клянусь, я больше никогда не коснусь вашей руки. Слушайте меня, делайте, что я говорю. Доверьтесь мне, и вы сможете забыть о прошлом и уплыть в Австралию. Подумайте, какие это может вызвать кривотолки. Для своего же блага сохраните видимость приличий…

Затем он отнес ее наверх в спальню, заставил выпить вина и уложил на время в постель. Затем она покинула дом, почти ничего не осознавая. О провел ее до дверей, ей кажется, но она не может сказать с уверенностью — она была в полубессознательном состоянии.

Тут судья перебил ее, задав решающий вопрос:

— Знали ли вы, что вас изнасиловали?

Публика ждала, затаив дыхание. После короткой паузы мисс Траверс ответила:

— Да.

Значит, это — правда, самое худшее — правда. Публика, достигнув высочайшей степени возбуждения, замерла в злорадном восторге. Но сенсационность истории на этом еще не была исчерпана. После этого мисс Траверс рассказала, что однажды вечером почувствовала раздражение в кабинете д-ра Уайльда и приняла немного лауданума, который принесла с собой. Д-р Уайльд поспешно отвел ее домой к врачу, жившему по соседству — д-ру Уолшу, а тот дал ей противоядие. Д-р Уайльд очень боялся, чтобы не всплыли какие-нибудь факты…

Мисс Траверс сразу призналась, что иногда просила у д-ра Уайльда деньги, но не видела в этом ничего плохого, поскольку всегда возвращала долги.

Допрос мисс Траверс на предварительном следствии был очень интересным. Модные дамы услышали всё, что надеялись услышать, было замечено, что теперь они не столь жаждут заполучить место в зале суда, хотя зал по-прежнему был полон зрителей.

Но для тех, кто изучает человеческую природу, перекрестный допрос мисс Траверс был столь же интересен, как и допрос на предварительном следствии, поскольку в ее рассказе о том, что произошло 14-го октября, проявились слабость и противоречия памяти, что подчеркнуло неправдоподобие и противоречия ее рассказа.

Прежде всего, было установлено, что мисс Траверс не может сказать с уверенностью, какой был день: это могло быть 15-е или 16-е число, она думает, что пятница, 14-е…Для нее это было важное событие, самое ужасное событие в ее жизни, но при этом она не могла с уверенностью назвать день.

— Вы кому-нибудь рассказали о произошедшем?

— Нет.

— Даже отцу?

— Нет.

— Почему?

— Я не хотела причинить ему боль.

— Но вы вернулись в кабинет д-ра Уайльда после ужасного нападения?

— Да.

— Вы приходили к нему снова и снова, не так ли?

— Да.

— Он когда-нибудь пытался повторить нападение?

— Да.

Публику словно поразил удар молнии: сюжет становился всё интереснее. Мисс Траверс сказала, что доктор снова был груб с нею, она не знала, каковы его намерения, он обнимал ее и пытался гладить, но она этого не допускала.

— После второго нападения вы снова вернулись?

— Да.

— Он когда-нибудь пытался повторить нападение?

— Да.

Мисс Траверс сказала, что д-р Уайльд снова был груб с нею.

— Но вы всё равно опять вернулись?

— Да.

— И вы брали деньги у этого человека, который вас изнасиловал?

— Да.

— Вы просили у него деньги?

— Да.

— Сейчас вы впервые рассказали о втором и третьем нападении, не так ли?

— Да, — признала свидетельница.

Пока что всё, сказанное мисс Траверс, звучало логично и казалось в высшей степени заслуживающим доверия, но когда у нее спросили о хлороформе и носовом платке, она смутилась. Сначала она признала, что носовой платок мог быть тряпкой. Она не была уверена, что это — тряпка. Она видела, что доктор бросил это что-то в камин, когда пришла в чувство.

— Значит, он держал это что-то всё время, пока вы были без сознания?

— Я не знаю.

— Просто чтобы показать вам?

Свидетельница молчала.

Когда мисс Траверс допросили по поводу хлороформа, она безнадежно запуталась. Она не знала, как пахнет хлороформ, не могла его описать, не знала, горит он или нет, на самом деле не могла поклясться под присягой, что д-р Уайльд использовал именно хлороформ, не могла поклясться, что он вообще что-либо использовал, просто думала, что это был хлороформ или что-то еще, поскольку потеряла сознание. Лишь по этой причине она утверждала, что ее усыпили хлороформом.

Судья снова перебил ее, прощупывая почву:

— В своем памфлете вы что-нибудь писали о хлороформе?

— Нет, — пробормотала свидетельница.

Было видно, что глубокий поток симпатии к мисс Траверс начал мелеть. История сама по себе была интересная, но, к сожалению, следовало признать, что обвинение в изнасиловании доказать не удастся. Разочаровывало и то, что главная свидетельница обвинения разрушает обвинение своими собственными руками.

Теперь настала очередь защиты, некоторые думали, что теперь маятник вновь качнется в другую сторону.

Леди Уайльд давала показания эмоционально, но в ее словах было слишком много горькой обиды для того, чтобы ее показания можно было считать убедительными. На основании ее письма пытались доказать, что она думала, что у мисс Траверс роман с сэром Уильямом Уайльдом, но она этого не признала. Она ни секунды не верила в виновность мужа. Она сказала, что мисс Траверс пыталась создать впечатление, что у нее роман с сэром Уильямом Уайльдом, но она считает это полнейшей ложью. Сэр Уильям Уайльд — вне подозрений. В обвинении нет ни грана правды: «ее муж» никогда до такого не опустился бы.

Пренебрежительная речь леди Уайльд, кажется, убедила публику, но мало впечатлила жюри присяжных, и еще меньше — судью.

Когда у нее спросили, ненавидит ли она мисс Траверс, она ответила, что не питает ненависти ни к кому, но должна признать, что ей не нравится способ действий мисс Траверс.

— Почему вы не ответили на письмо мисс Траверс о попытке ее мужа посягнуть на вашу добродетель?

— Меня этот вопрос не интересовал, — последовал поразительный ответ.

Защита совершила ошибку еще и похуже, чем эта. В надлежащее время сэра Уильяма Уайльда не вызвали на допрос.

В своей речи в защиту мисс Траверс м-р Батт использовал это упущение по максимуму. Он заявил, что отказ сэра Уильяма Уайльда явиться на свидительскую трибуну является признанием вины, признанием того факта, что рассказ мисс Траверс о его вероломстве — правда, которую невозможно оспорить. Но, настаивал он, отказ сэра Уильяма Уайльда явиться на свидетельскую трибуну — вовсе не самый слабый пункт защиты. Он напомнил присяжным, что задал леди Уайльд вопрос, почему она не ответила мисс Траверс на письмо. И повторил ответ леди Уайльд:

«Меня этот вопрос не интересовал».

По его словам, любую женщину этот вопрос заинтересовал бы, даже совсем постороннюю, но леди Уайльд ненавидела жертву своего мужа и не интересовалась ее соблазнением — она просто написала полное клеветы и горьких обвинений письмо отцу девушки…

Эту речь признали шедевром, она укрепила и так уже выдающуюся репутацию человека, который впоследствии возглавил «Движение за самоуправление Ирландии».

Судье осталось лишь подвести итог, поскольку все с нетерпением ждали вердикта. Председатель суда Монаган провозгласил краткую беспристрастную речь, пролив холодный свет истины на противоречивые и эмоциональные заявления. Во-первых, сказал он, сложно поверить в рассказ о изнасиловании — с хлороформом или без. Если бы девушку изнасиловали, она должны была бы сразу закричать или хотя бы пожаловаться отцу сразу по возвращении домой. Он отметил, что на уголовном процессе в эту часть рассказа мисс Траверс никто не поверил бы. Если выясняется, что девушка не кричала в тот момент и не пожаловалась впоследствии, а просто возвращалась в этот дом снова и снова, чтобы подвергаться дальнейшему грубому обращению, можно предположить, что она соглашалась на соблазнение.

Но было ли соблазнение? Девушка утвержает, что имела место преступная близость, и сэр Уильям Уайльд не опроверг ее слова. Было заявлено, что он выступает ответчиком лишь формально, но на самом деле он — фактический ответчик, мог бы явиться на свидетельскую трибуну, если бы захотел, представить свою версию происшествия и оспорить утверждение мисс Траверс полностью или частично.

— Господа присяжные, вам надлежит сделать выводы из его нежелания сделать то, что было бы первейшим порывом и долгом благородного джентльмена.

В конце присяжным следовало решить, является ли письмо клеветой, и если да, какова должна быть сумма возмещения морального ущерба.

Его светлость напомнил присяжным о просьбе м-ра Батта при оценке ущерба принять во внимание тот факт, что защита практически оправдывала клевету. Беспристрастность судьи была очевидна в течение всего судебного процесса и достойна лучших традиций ирландской юриспруденции.

Посовещавшись несколько часов, присяжные огласили вердикт. не лишенный юмора. Они присудили мисс Траверс компенсацию в размере фартинга и включили эту сумму судебные издержки. Иными словами, они оценили добродетель мисс Траверс полновесной монетой самого низкого достоинства, при этом настаивая, что сэр Уильям Уайльд должен заплатить несколько тысяч фунтов стерлингов компенсации за то, что ее соблазнил.

В целом чувствовалось, что вердикт справедлив. Хотя присяжные руководствовались патриотечкими симпатиями к леди Уайльд, истинной «Сперанце», она была несколько несправедлива к мисс Траверс. Никто не сомневался, что сэр Уильям Уайльд соблазнил свою пациентку. Оказалось, что у него — репутация вовсе не святого, и признание девушки в том, что он обвинил ее в «неестественной бесстрастности», было воспринято как ключ к разгадке. Вот почему после соблазнения он от нее сбежал. И вполне естественно, что при таких обстоятельствах она начала обвинять его, поскольку жаждала мести.

Всё это я почерпнул из заметок в ирландской прессе того времени, но, конечно же, мне хотелось бы по возможности услышать достойное доверия свидетельство современника тех событий. К счастью, такое свидетельство было предоставлено.

Юноша — студент Тринити-Колледжа, описал бытовавшее в те времена мнение об этом процессе в блестящем лаконичном письме. Он написал мне, что процесс просто установил то, в чем и так все были уверены — что «сэр Уильям Уайльд — павиан, отличающийся чрезвычайной чувственностью и трусостью (поскольку он не явидся на свидетельскую трибуну, остался без адвоката!), а его жена — напыщенное претенциозное создание, ее гордыня столь же необычайна, как и ее репутация, основанная на сочинении посредственных виршей…Еще в годы ее молодости в ее апартаментах на Мэррион-Сквер царила полутьма — она красилась слишком ярко для обычного освещения и полностью отказалась отсветских манер».

Это проницательное суждение одаренного и совершенно беспристрастного современника (поскольку он уже умер, больше нет смысла скрывать его имя: это — Р. Й. Тайрелл, который долгие годы служил королевским профессором греческого языка и литературы в Тринити-Колледже, Дублин), по моему мнению, подтверждает выводы, которые можно сделать на основании газетных публикаций о процессе. Мне кажется, это письмо и сообщения аместе создают, скажем так, реалистический фотопортрет сэра Уильяма и леди Уайльд. Но художник склоняется к более доброжелательному портрету. Пытаясь увидеть персонажей так, как они сами себя видели, он уравновешивает чрезмерную чувственность и невоздержанность доктора тем фактом, что, благодаря своей энергичности, упорству и адаптивности в общении с окружающими он, будучи еще не старым человеком, занял ведущее положение в своей профессии, а леди Уайльд если и была чрезмерно тщеславной рифмоплеткой, а не поэтессой, всё же была талантливой женщиной, много читала и обладала разносторонними художественными интересами.

Таковы были отец и мать Оскара Уайльда.

ГЛАВА II

ОСКАР УАЙЛЬД В ШКОЛЕ

У Уайльдов было трое детей — двое сыновей и дочь. Первый сын родился в 1852-м году, через год после свадьбы, его окрестили в честь отца Уильямом Чарльзом Кингсбери Уиллсом. Второй сын родился через два года, в 1854-м, и данное ему при крещении имя, похоже, свидетельствовало о националистических симпатиях и национальной гордости его матери. Его окрестили Оскаром Фингалом О'Флаэрти Уиллсом Уайльдом, но в отрочестве он начал страдать от напыщенной кавалькады имен. В школе он скрывал имя «Фингал», в юности счел разумным опустить имя «O'Флаэрти».

В детстве и раннем отрочестве Оскара не считали столь сообразительным, приятным в общении или красивым, как его брата Вилли. Оба мальчика получили самое лучшее в те времена образование. Их отправили пансионерами в школу Портора в Эннискиллене, одну из четырех королевских школ Ирландии. Оскар поехал в Портору в 1864-м году в девять лет, через несколько лет после брата. Он учился там семь лет, и покинул школу, всего в семнадцать лет добившись направления в Тринити-Колледж в Дублине.

Факты о годах учебы Оскара в школе, которые удалось собрать и опубликовать, печально скудны и несущественны. К счастью для моих читателей я получил от сэра Эдварда Салливана, который учился с Оскаром в школе и в колледже, чрезвычайно выразительный и интересный письменный портрет — портрет юноши, один из тех поразительных шедевров портретного искусства, которые создаются лишь благодаря пластичным симпатиям отрочества и задушевному общению лет, проведенных вместе. Только лишь любовь способна достичь в дальнейшей жизни такого чуда выразительности. Я очень рад, что мне позволено опубликовать эту реалистическую миниатюру, цитируя автора:

«Впервые я встретил Оскара Уайльда в начале 1868-го года в королевской школе Портора. Ему было тринадцать или четырнадцать лет. Яркой чертой внешности были его длинные, прямые, светлые волосы. Еще несколько лет его манеры оставались очень мальчишескими, он был очень подвижен, за пределами классной комнаты он был почти неугомонным. Но при этом никогда не принимал участия в школьных играх. Время от времени его можно было увидеть в одной из школьных лодок на озере Лох-Эрн, хотя он вовсе не был искусным гребцом.

Уже в школьные годы он был блестящим собеседником, его талант к составлению описаний превышал средний уровень, а его юмористически преувелеченные описания школьных происшествий всегда были уморительны.

Любимым местом для сплетен ранними зимними вечерами была у мальчиков печь в «Каменном зале». Тут Оскар был на высоте, хотя Вилли, возможно, в те времена был даже лучшим рассказчиком, чем он.

Часто Оскар предлагал другое развлечение — невероятно колоритно изображал святых с витражей: он обладал невероятной способностью искривлять конечности. (Мне рассказывали, что его отец, сэр Уильям Уайльд, тоже обладал этим талантом). Но не следует думать, что в этих изображениях была какая-либо непочтительность.

Помнится, на одном из таких собраний, примерно в 1870-м году, произошла дискуссия о церковном процессе, наделавшем в то время много шуму. Оскар присутствовал на этой дискуссии, его воображение будоражил загадочный Архиепископский суд. Он сказал нам, что ничего иного не желает столь сильно, как во взрослой своей жизни стать героем такого «громкого дела» и остаться в памяти потомков в качестве ответчика в процессе «Королева против Уайльда»!

В школе его почти всегда называли Оскаром, но у него было еще и прозвище — «Серая корова», мальчики называли его так, когда хотели подразнить, и он ужасно обижался. Каким-то загадочным образом это прозвище было связано с названием острова на Верхнем Лох-Эрне, куда можно было с легкостью добраться из школы на лодке.

Лишь незадолго до того, как Оскар покинул Портору, мальчики узнали его полное имя — Оскар Фингал O'Флаэрти Уиллс Уайльд. Перед завершением своего школьного поприща он получил Премию по завещанию Карпентера по греческой словесности, и на вручении премии д-р Стил вызвал его на сцену, назвав все его имена: Оскар был очень раздосадован, а многие школьники начали его дразнить.

Он был всегда великодушен, добр и уравновешен. Помню случай — мы с ним взобрались, словно рыцари на поединке, на спины крупных парней, мы назвали это «турниром», устроили его в классной комнате. Оскар и его конь оказались повержены, в результате Уайльд получил перелом руки. Он знал, что это — несчастный случай, и наша дружба от этого не пострадала.

Думаю, во время учебы в школе он ни с кем особо не дружил. Я, наверное, был для него таким же приятелем, как все остальные, хотя он был на класс младше…

Вилли Уайльд в то время не был с ним особо дружен, относился к нему, как к младшему брату…

Учась в выпускном классе, мы еще с двумя мальчиками однажды оказались в Эннискелене, где затесались в толпу слушателей уличного оратора. Один из нас потехи ради подошел к оратору, сбил палкой шляпу с его головы и бросился наутек, а мы трое побежали за ним. Нескольких слушателей возмутила эта наглость, и они бросились за нами в погоню, Оскар на бегу столкнулся со старым калекой и сбил его с ног — он в подробностях рассказал об этом мальчикам, когда мы благополучно вернулись в школу. Потом Оскар рассказывал, как у него на пути встал разъяренный великан, с которым он дрался много раундов и в конце концов бросил на дороге, приняв за мертвого, а до того продемонстрировав чудеса храбрости в сражении с устрашающим противником. Романтическое воображение было у него развито уже в школьные годы, но когда он рассказывал подобные истории, всегда создавалось впечатление, что он вовсе не жаждет тронуть слушателей: это были просто романтические истории, разыгрываемые в юмористическом ключе двумя главными мужскими персонажами пьесы «Как важно быть серьезным»…

Он никогда не интересовался математикой — ни в школе, ни в колледже. Он смеялся над точными науками и никогда не сказал доброго слова об учителе математики или другой точной науки, но в его словах об этих учителях или о ком-либо ином никогда не было ничего ехидного или злорадного.

Более всего в школьные годы его поразили романы Дизраэли. О Диккенсе как о романисте он говорил с презрением…

В старших классах он почти полностью сосредоточился на изучении классиков, плавная красота его устных переводов в классе из творений Фукидида, Платона и Вергилия незабываема».

Этот, скажем так, фотопортрет Оскара в школьные годы поражает своей четкостью, Оскар предстает здесь, как живой, но у меня есть и другой его портрет, созданный еше одним его современником, с тех пор снискавшим славу в качестве ученого в Тринити-Колледже — этот портрет в целом подтверждает черты, изображенные сэром Эдвардом Салливаном, но подробнее освещает интеллектуальные таланты Оскара, которые расцвели впоследствии.

Этот наблюдатель, пожелавший скрыть свое имя, пишет:

«Оскар был наделен язвительным остроумием, почти все прозвища в школе раздавал он. Он очень хорошо успевал по литературе, особенно хорош был в поэзии…

Мы заметили, что он отдает предпочтение изданиям классиков большого формата с крупным шрифтом…Костюм его всегда был более опрятен, чем у всех остальных мальчиков.

Он был широко начитан, читал очень быстро, сколько он запоминал из прочитанного, судить не могу. Музыкального таланта у него не было.

Мы считали, что учится он хорошо, но не блестяще. Но в выпускном классе он поразил всех на экзамене на классическую медаль, с легкостью превзойдя нас всех в чтении наизусть греческой пьесы («Агамемнон»)».

Сейчас попробую выделить одну-две черты из этих так называемых фотопортретов, а потом нарисую полную картину, добавив то, что мне рассказывал сам Оскар. Наслаждение юмористической романтикой и приятный характер — черты, которые отметил сэр Эдвард Салливан, оставались отличительными чертами Оскара на протяжении всей его жизни. А также — забота о костюме, любовь к изданиям большого формата, любовь к литературе «с особой склонностью к поэзии» — все эти качества отличали его до самого конца.

— До выпускного класса в Порторе, — однажды сказал мне Оскар, — у меня и в помине не было такой репутации, как у моего брата Вилли. Я читал слишком много английских романов, слишком много поэзии, был слишком мечтателен для того, чтобы хорошо выполнять школьные задания.

Знания приходили ко мне через удовольствия — думаю, так они всегда и приходят…

Почти в шестнадцать лет мне начали открываться чудо и красота жизни Древней Греции. Казалось, я вдруг увидел белые фигуры, отбрасывавшие пурпурные тени на раскаленные от солнца палестры: «Стайки обнаженных юношей и девушек, — вспомни слова Готье, — движутся на темно-синем фоне, словно на фризе Парфенона». Из любви к Древней Греции я начал жадно читать древнегреческих авторов, и чем больше читал, тем больше меня это поглощало:

«О, сколь золотые часы были у нас,

Когда сидели мы рядом,

Когда белые одежды хора

Колебались волнами в воздухе прозрачном;

Вот котурны ступают величаво

По насыщенным строкам ямба,

И рокочущий анапест

Клубится, словно пар, над гробницей».

Директор школы всегда ставил мне моего брата Вилли в пример, но в выпускном классе Порторы даже он признал, что я начал учиться намного лучше. Там был заложен фундамент полученного мною классического образования.

Позднее мне как-то раз пришло в голову спросить у Оскара, не была ли жизнь в пансионе большой закрытой частной школы насыщена пороками чувственности.

— Все англичане так говорят, — ответил Оскар, — но у меня такого опыта не было. Фрэнк, я был сущее дитя до шестнадцати лет. Конечно, я был чувственен и любопытен, как все мальчики, и у меня были обычные для мальчиков мечты, но я не увлекался ими чрезмерно.

В Порторе девять из десяти мальчиков думали исключительно о футболе, крикете или гребле. Почти все занимались спортом — бегали, прыгали и тому подобное, не было заметно, чтобы кто-нибудь думал о сексе. Мы были просто здоровыми юными варварами.

— Ты участвовал в играх? — спросил я.

— Нет, — улыбнулся Оскар. — Мне никогда не нравилось раздавать и получать тумаки.

— Конечно же, ты дружил с каким-нибудь мальчиком младше тебя, которому поверял свои мечты и надежды, которого опекал?

Мой вопрос поверг Оскара в замешательство, задев что-то личное в его душе, и это замешательство заметно в ответе.

— Странно, что ты об этом упомянул, — сказал он. — Был один мальчик, и, — добавил он медленно, — один особенный эпизод. Это случилось в последний год моего пребывания в Порторе. Мальчик был на пару лет младше меня, мы были большими друзьями, ходили вместе на долгие прогулки, я разговаривал с ним бесконечно. Рассказывал ему, что сделал бы, если бы был Александром Македонским, или как сыграл бы царя Афин, если бы был Алкивиадом. Сколько себя помню, я любил отождествлять себя со всеми выдающимися героями, о которых читал, но в пятнадцать-шестнадцать лет я с удивлением заметил, что с Алкивиадом или Софоклом мне отождествлять себя легче, чем с Александром Македонским или Цезарем. Книжная жизнь начала интересовать меня больше, чем реальность…

Мой друг обладал чудесным умением слушать. Я был так занят рассказами о себе, что о нем знал очень мало, удивительно мало, если подумать. Но последний случай из моей школьной жизни заставляет меня думать, что он был кем-то вроде немого поэта, и в душе его таилось намного больше, чем я думал. Это произошло как раз перед тем, как я узнал, что получил направление в Тринити-Колледж. Д-р Стил вызвал меня в свой кабинет, чтобы сообщить важную новость: он сказал, что очень рад, и настаивал, что я получил направление благодаря своей усердной работе в выпускном классе. Эта «усердная» работа очень меня интересовала, иначе я не очень-то ею занимался бы. Помню, директор закончил свою речь заверениями, что, если я продолжу учиться столь же усердно, как учился в выпускном классе, я добьюсь таких же успехов, как мой брат Вилли, и прославлю свою школу и всех, с нею связанных, так же, как он.

Это заставило меня улыбнуться, поскольку, хотя я любил Вилли и знал, что он — действительно хороший ученик, я ни мгновения не считал его равным себе на интеллектуальном поле. Он знал всё о футболе и крикете, читал учебники, а я читал всё, что мне нравилось, и в своем мнении всегда ходил «в короне».

С этими словами Оскар очаровательно рассмеялся, с удовольствием осуждая свое тщеславие.

— Вот в чем я сомневался, Фрэнк, так это в качестве своей короны. Думаю, если бы мне предложили Тройную Тиару, лишь она соответствовала бы моим выдающимся талантам…

Выйдя из кабинета директора, я поспешил к своему другу, чтобы сообщить ему чудесную новость. К моему удивлению, он спросил с холодной горечью:

— Кажется, ты рад уехать?

— Рад уехать, — закричал я. — Думаю, конечно, рад. Я рад уехать отсюда в Тринити-Колдедж в Дублине, там я встречу мужчин, а не мальчиков. Конечно, я рад, я — в диком восторге, это — первый шаг к Оксфорду и славе.

— Я имею в виду, — столь же холодно продолжил мой друг, — что ты, похоже, рад бросить меня.

Его тон меня поразил.

— Ну ты и дурак, — воскликнул я. — Конечно, нет, я всегда рад быть рядом с тобой, но, быть может, ты тоже поступишь в Тринити-Колледж, да?

— Боюсь, нет, — ответил он. — Но я скоро приеду в Дублин.

— Значит, мы встретимся, — обрадовался я. — Тебе следует прийти посмотреть мои апартаменты. Отец предоставит мне комнату в нашем доме, а ты ведь знаешь: Мэррион-Сквер — самый фешенебельный район Дублина. Ты должен меня проведать.

Он посмотрел на меня с тоской и печалью, во взгляде его была скорбь. Но меня манило будущее, и я не мог не говорить об этом. У меня в руке был Золготой ключик от Страны Чудес, меня переполняли надежды и желания.

Мой друг, помнится, молчал, перебил меня лишь раз, спросив:

— Когда ты уезжаешь, Оскар?

— Рано, — ответил я бездумно, или, скорее, был переполнен своими мыслями. — Завтра рано утром, думаю. Обычным поездом.

Утром, когда я со всеми попрощался и собрался ехать на вокзал, он пришел ко мне, очень бледный и удивительно спокойный.

— Я поеду с тобой на вокзал, Оскар, — сказал он. — Директор мне разрешил, когда я ему рассказал, как мы с тобой дружны.

— Я так рад, — закричал я, почувствовав укол совести — мне в голову не пришло предложить ему поехать со мной. — Я очень рад. Последние часы пребывания в школе всегда будут ассоциироваться для меня с тобой.

Он поднял на меня глаза, и его взгляд меня удивил: так смотрит на человека собака. Но вскоре мои надежды вновь меня поглотили, помню, меня лишь слегка удивила мольба в его взгляде.

Когда я занял свое место в поезде, он не попрощался и ушел, оставил меня наедине с моими мечтами, но принес мои бумаги и вещи, и стоял рядом.

Проводник пришел и сказал:

— Сэр, если вы едете…

Мне понравилось это обращение «сэр». К моему удивлению, мой друг запрыгнул в вагон и сказал:

— Всё в порядке, господин проводник, я не еду, но выскочу из вагона, как только вы свистнете.

Проводник прикоснулся к околышу фуражки и ушел. Я что-то сказал, не знаю, что, я был немного смущен.

— Оскар, ты ведь будешь мне писать и всё рассказывать, правда?

— Конечно, — ответил я, — знаешь, как только обустроюсь. Поначалу будет так много дел, я так жажду всё увидеть. Интересно, как ко мне будут относитьсяпрофессора. Очень надеюсь, что они не окажутся дураками или педантами, но как жаль, что все профессора — не поэты…

Так я весело болтал, но тут вдруг раздался свисток, и мгновение спустя поезд тронулся.

— Ты должен сейчас выйти, — сказал я.

— Да, — ответил он странным глухим голосом, держась за ручку вагона.

Вдруг он обернулся ко мне и закричал:

— О, Оскар, — и прежде чем я понял, что он делает, он схватил мою голову горячими руками и поцеловал меня в губы.

Мгновение спустя он выскочил из вагона…

Я сидел в вагоне, меня била дрожь. Вдруг понял, что по моему лицу катятся холодные липкие капли — его слёзы. Это подействовало на меня странным образом. Я вытер эти капли и сказал себе удивленно:

— Это — любовь. Вот что он имел в виду — любовь…

Я весь дрожал. Долго сидел, не в силах думать, весь дрожал от изумления и угрызений совести.

ГЛАВА III

ТРИНИТИ-КОЛЛЕДЖ, ДУБЛИН; КОЛЛЕДЖ МАГДАЛИНЫ, ОКСФОРД

Оскар Уайльд хорошо учился в школе, но в колледже, где конкуренция была выше, он начал учиться еще лучше. Он поступил в Тринити-Колледж 19-го октября 1871-го года, всего через три дня после своего семнадцатого дня рождения. Сэр Эдвард Салливан написал мне, что, когда Оскара приняли в Тринити-Колледж, у него уже было «достаточно хорошее, яркое классическое образование», и привел бесценный фотопортрет Оскара в то время. Сходство характерных черт Оскара со снимком на самом деле с годами проявлялось всё ярче.

«У него были апартаменты в Колледже на северной стороне одной из старинных площадей под названием Ботани-Бэй. Эти апартаменты были чрезвычайно грязны и заброшены. Он там никогда не лентяйничал. В тех редких случаях, когда туда допускали посетителей, на мольберте всегда можно было увидеть незавершенный пейзаж маслом, стоящий на самом видном месте в его гостиной. Оскар неизменно указывал на пейзаж и говорил с юмористической неуверенностью, что «только что пририсовал бабочку». Тех из нас, кто видел его успехи на уроках рисования, которые проводил в Порторе «Громила» Уэйкмен, его манера вовсе не вводила в заблуждение…

Его жизнь в колледже была посвящена в основном учебе: кроме подготовки к экзаменам по классическим дисциплинам он с жадностью поглощал произведения лучших английских писателей.

Он был большим поклонником творчества Суинберна и постоянно читал его стихи, кроме того, у него всегда были под рукой книги Джона Хаддингтона Саймонда о греческих классиках. Во время учебы в Колледже у него не было определенных взглядов по каким-либо социальным, религиозным или политическим вопросам — казалось, он был поглощен лишь литературными делами.

В то же время он свободно вращался в обществе Дублина, был всегда оживлен, был желанным гостем в любом доме, куда удосужился бы прийти. Во время учебы в Дублинском университете он был одним из людей самого светлого ума, которых можно было там встретить.

Он вовсе не был заядлым игроком, но иногда мог присоединиться к игре с небольшими ставками в мужской компании. Пил он крайне умеренно. Вступил в дискуссионный клуб студентов младших курсов, в философский клуб, но едва ли когда-нибудь участвовал в их дискуссиях.

Для получения медали Беркли (которую он впоследствии получил) он занимался с блестящим, но в то же время — сломленным профессором классической филологии Джоном Таунсендом Миллсом, и, помимо учебы, старался получить удовольствие от занятий со своим колоритным учителем. Например, однажды он рассказал мне, что выразил Миллсу соболезнования, когда тот пришел к нему в шляпе, полностью закрытой крепом. Но Миллс с улыбкой ответил, что никто не умер — лишь ужасное состояние его шляпы заставило его применить эту траурную маскировку. Часто думаю о том, что Оскар Уайльд помнил об этом эпизоде, когда ввел в пьесу «Как важно быть серьезным» Джона Уортинга, носившего траур по своему несуществующему брату…

Накануне своей первой поездки в Италию он пришел ко мне в поразительных брюках. Я бросил какое-то издевательское замечание по поводу этих брюк, но с величайшей серьезностью, которая прекрасно ему давалась, попросил не ёрничать о брюках.

— Это — мои брюки для озера Тразимено, и я собираюсь носить их там».

Юмор Оскара уже начал поражать всех его знакомых, и сэр Эдвард Салливан вспоминает здесь его, как он это называет, «ясный ум», а я это скорее назвал бы исключительной утонченностью натуры. Никто ни разу не слышал от Оскара Уайльда какую-нибудь историю, заставляющую задуматься, он всегда избегал напыщенных или грубых фраз, его уста всегда были преданы чистой красоте.

Дон Тринити-Колледжа, чьи воспоминания о годах учебы Оскара я уже цитировал, прислал мне довольно жесткое критическое суждение о нем как о студенте. В этом есть доля правды, но это оказалось хотя бы частично оправдано дальнейшими достижениями Оскара. Необходимо помнить, что этот дон был одним из конкурентов Оскара в Тринити-Колледже, и успешным. Разум Оскара не мог ограничиваться учебными заданиями и рекомендованной литературой.

«После приезда Оскара в колледж на первом курсе он учился блестяще, у него были самые лучшие результаты по классической филологии, но на втором курсе он достиг не столь высоких результатов при сдаче экзаменов по классической филологии. Он оказался пятым в рейтинге, это считалось очень хорошим результатом, но было очевидно, что он вовсе не годится для длительного изучения предмета (или длительной борьбы), хорош он был только во время сдачи экзаменов по краткому курсу».

Оскар дополнил этот духовный фотопортрет рассказом о своей жизни в Тринити-Колледже.

— Ученым меня сделало очарование греческих букв и удовольствие, которое я получал, изучая древнегреческую жизнь и философию, — сказал он мне как-то раз. — Я полюбил древнегреческий идеал и обрел глубокие познания в языке в Тринити-Колледже благодаря штудиям с Махаффи и Тайреллом. Именно они были для меня воплощением Тринити-Колледжа. Махаффи в то время я ценил более всего. Хотя он был не столь выдающимся ученым, как Тайрелл, он бывал в Греции, жил там, впитал греческую мысль и чувства. Кроме того, он определенно смотрел на всё с точки зрения художника, и я всё больше начал придерживаться такой же точки зрения. Он был блестящим оратором, в своем роде поистине великим художником ярких слов и красноречивых пауз. Тайрелл тоже был очень добр ко мне — очень мне симпатизировал и был кладезем знаний. Если бы он знал меньше, стал бы поэтом. Ученость — печальное увечье, Фрэнк, ужасное увечье, — тут Оскар расхохотался.

— Какими были дублинские студенты? — спросил я. — Ты с кем-нибудь из них подружился?

— Они были даже еще хуже, чем мальчики в Порторе, — ответил Оскар. — Думали только о крикете и футболе, бегали и прыгали, эти интеллектуальные упражнения чередовались с драками и попойками. Если бы у них была хоть какая-то душа, они не опускались бы до грубых шашней с барменшами и уличными женщинами. Они были просто ужасны. В Ирландии сексуальный порок еще грубее и отвратительнее, чем в Англии:

«Смрад гниющих лилий ужаснее, чем смрад табака».

Когда я пытался с ними поговорить, они обрывали мою мысль дурацкими шутками и колкостями. Идеалом юмора для них являлась пошлая история. Нет-нет, Тайрелл и Махаффи воплощали в моих глазах всё, что было в Тринити-Колледже хорошего.

В 1874-м году Оскар Уайльд получил золотую медаль за успехи в изучении греческой филологии. В том году тема сочинения звучала так: «Фрагменты греческих комических поэтов» под редакцией Майнеке». В том же году он получил стипендию для изучения классической филологии в Колледже Магдалины в течение пяти лет, 95 фунтов стерлингов в год, что позволило ему отправиться в Оксфорд, не стесняя чрезмерно финансы отца.

Оскар с удовольствием обнаружил, что его успехи отмечены в номере «Оксфордской университетской газеты» от 11-го июля 1874-го года. Он поступил в Колледж Магдалины в Оксфорде 17-го октября, на следующий день после своего двадцатого дня рождения.

Как в Тринити-Колледже Оскар учился лучше, чем в школе, так в Оксфорде ему было суждено добиться гораздо больших успехов и снискать гораздо более яркую репутацию, чем в Дублине.

У него было преимущество — он поступил в Оксфорд немного позже, чем остальные, в двадцать лет вместо восемнадцати, поэтому ему удавалось сравнительно легко получать высокие оценки, в то же время наслаждаясь благами культурной жизни.

На первом курсе в 1876-м году он оказался в рейтинге «Умеренные результаты», но даже тогда заставил всех говорить о себе. Дон Тринити-Колледжа. которого я уже цитировал, признав, что характер Оскара в школе и в Тринит-Коледжа ни у кого не вызывал нареканий, затем пишет что «в Тринити-Колледже он не поражал нас и не казался личностью исключительной», но, должно быть, в Тринити-Колледже был кто-то зоркий, потому что далее дон добавляет с неожиданной проницательностью:

«Меня поразило, как быстро начали улучшаться его успехи после поступления в Оксфорд, где можно было выбрать специализацию — фактически он мог изучать то, что ему больше всего нравилось. Я уверен, что именно во время его пребывания в Оксфорде, а не в Ирландии, сформировались черты, в дальнейшем привлекавшие внмание всего мира».

В 1878-м году Оскар занял первое место в рейтинге «Выдающиеся результаты». Во время летней сессии в том же 1878-м году он вновь достиг успеха — получил премию «Ньюдигейт» за поэму «Равенна», которую прочел на ежегодном торжестве в «Театре Шелдона» 26-го июня. Чтение этой поэмы стало в Оксфорде литературным событием года.

Все относились к Оскару с величайшим любопытством: его называли самым блестящим оратором того времени и одним из наиболее зрелых ученых. В Университете некоторые пророчили ему невероятное будущее, и действительно, казалось, перед ним были открыты все дороги. «В редакции «Журнала для поступающих в Оксфорд и Кембридж» его стихи выслушали с величайшим вниманием». Именно эта наполовину поэзия, наполовину — ритмическая риторика могла воззвать к сердцам и разуму юношества. У него был красивый тенор, который он использовал изощренным образом. Когда он садился в кресло, люди толпились вокруг, чтобы воздать ему хвалу, и даже люди высокого положениярасточали ему комплименты. Сколь ни странно, Оскар говаривал, что его появление примерно в то время в костюме принца Руперта на маскарадном балу, который устроила в зале Хэдингтон-Холла миссис Джордж Моррелл, принесло ему намного более приятные доказательства исключительного положения, которого он добился:

— Фрэнк, все толпились вокруг меня и заставляли говорить. Я почти совсем не танцевал. Я пришел в костюме принца Руперта и говорил, как обычно говорит он, но с большим успехом, поскольку все мои враги превратились в моих друзей. Я провел божественный вечер: Оксфорд значил для меня так много. . .

Если бы я мог тебе рассказать, как много дал мне Оксфорд.

Когда я впервые вошел в здание Колледжа Магдалины, я был счастливейшим из смертных. Оксфорд для меня — целый мир, исполненный невыразимого, непередаваемого обаяния. Оксфорд — это дом безнадежных дел и недостижимых идеалов, Оксфорд Мэтью Арнольда с его шпилями из снов и серыми колледжами, возвышиющимися на бархатных лужайках или скрытыми среди деревьев, а между ними — прекрасные поля, усеянные рябцом и первоцветами, и тихая река вьется лентой до Лондона, а затем впадает в море… Фрэнк, перемены для меня были поразительными: Тринити-Колледж для меня был логовом варварства, к которому добавилась еще и грубость.

Если бы не два-три человека, в Тринити-Колледже мне было бы еще хуже, чем в Порторе, но Оксфорд — вот Оксфорд был для меня Раем. Кажется, душа моя расцветала от радости и умиротворения. Оксфорд — зачарованная долина, в его украшенном цветами кубке хранится весь идеализм Средневековья. (Оскару всегда нравилось вольно цитировать или перефразировать в разговоре яркие пассажи из творчества современных авторов. Цитировал он их утонченно, и иногда его собственная вышивка оказывалась столь же хороша, как оригинал. Но мне всегда казалось, что это ученичество свидетельствует об отсутствии оригинальности. Особенно на него повлиял Мэтью Арнольд, он был почти столь же велик, как Пейтер). Фрэнк, Оксфорд — столица романтизма. В своем роде он столь же достопамятен, как Афины, а меня он очаровывал даже еще больше. В Оксфорде, как и в Афинах, не было места реалиям гнусной жизни. Кажется, никто ничего не знал о деньгах и не заботился о них. Всеобъемлющее аристократическое чувство — у человека должны быть деньги, но он не должен о них беспокоиться. И всё, что необходимо для жизни, было идеальным: яства, вино, сигареты — повседневные жизненные потрбености превращались в художественные символы, даже наша одежда обрела важность и смысл. Именно в Оксфорде я впервые надел бриджи и шелковые чулки. Я почти реформировал моду, сделал современный костюм эстетичным. Фрэнк, это — вторая и более великая Реформация. Как жаль, что Лютер совсем не разбирался в одежде, у него совсем не было чувства стиля. У него была отвага, но совсем не было утонченности восприятия. Боюсь, его шейные платки всегда выглядели шокирующе! — и Оскар чарующе рассмеялся.

— А что там таилось за фасадом, Оскар?

— О, Фрэнк, не спрашивай — я не знаю. Никакой грубости — лишь утонченные удовольствия!

«Чистые страсти, благие сожаления и любови без боли». (В ориганале вместо «боли» были «пятна»), -

и он рассмеялся озорным смехом, поскольку процитировал неточно.

— Любови? — спросил я.

Оскар кивнул со своей коронной улыбкой, но мой вопрос его вовсе не задел.

— Лишь романтические и идеалистические привязанности. Каждая новая волна юношей из частных школ приносила избранные натуры, идеальные личности, самых благодарных и чудесных учеников, каких мог бы пожелать для себя поэт, и я читал им старую, но при этом всегда новую проповедь индивидуального бунта и личного совершенства. Я показывал им, что грех со всеми своими интересными аспектами расширяет горизонты жизни. Предрассудки и запреты — это стены, в темнице которых томится душа. Фрэнк, излишества могут навредить телу, но душе вредят лишь страдания: именно самоотречение и воздержание калечат и обезображивают душу.

— Значит, уже в Оксфорде ты прославился, как выдающийся собеседник? — спросил я слегка удивленно.

— Фрэнк, — воскликнул Оскар с упреком, но с радостным смехом. — Я был выдающимся собеседником еще в школе. В Тринити-Колледже я ничего другого и не делал — только разговаривал, а читал я урывками. Я был самым лучшим собеседником из тех, кого видели стены Оксфорда.

— А ты нашел там учителя, подобного Махаффи? — спросил я. — Профессора с поэтическим даром?

Оскар сразу стал серьезным.

— Было там двое-трое преподавателей, Фрэнк, — ответил он, — более выдающихся, чем Махаффи, ученых мирового уровня, а не только Оксфорда. Был, например, Рескин, который очень меня интересовал — чудесный человек и самый чудесный из писателей. Некий утонченный романтический цветок, словно фиалка, питающая воздух неизъяснимым ароматом веры. Рескина я всегда считал английским Платоном — Пророком Бога, Истины и Красоты, который всегда понимал, подобно Платону, что эта Троица являет собой один идеальный цветок. Но я любил его прозу, а не его благочестие. Его сочувствие беднякам навевало на меня скуку, путь, который мы, по его мнению, должны были проторить, утомлял. В бедности я не видел ничего, что могло бы меня заинтересовать, ничего. Я бежал от нее прочь, как от деградации духа. Но проза его была лирична и взмывала на широко распахнутых крыльях в небеса. Он был выдающимся поэтом и учителем, Фрэнк, следовательно, в качестве профессора он был совсем несообразен — его преподавание повергало в смертельную скуку, но когда он пел, это вдохновляло.

А еще был Пейтер — Пейтер-классик, Пейтер-ученый, который уже написал величайшую английскую прозу: думаю, страница-две — это образец величайшей прозы во всей мировой литературе. Пейтер был для меня всем. Он научил меня высочайшей форме искусства — аскетизму красоты. Благодаря Пейтеру я достиг полного своего развития. Он был для меня молчаливым и сочувствующим старшим братом. К счастью для меня, собеседник он был никакой, но чудесно умел слушать, и я мог разговаривать с ним часами. В разговорах с ним я оттачивал мастерство беседы — по выражению его лица было видно, что я сказал нечто выдающееся. Он меня не хвалил, но удивительным образом стимулировал, заставлял всегда превосходить самого себя — это было мощным животворным влиянием, влиянием греческого искусства в его наивысшем смысле.

— Именно он тогда был тем Гамалиилом, у чьих ног ты сидел? — спросил я.

— О нет, Фрэнк, — ответил Оскар. — Уже тогда все сидели у моих ног. Но Пейтер был воистину человеком выдающимся. Дорогой Пейтер! Помню, однажды мы разговаривали, сидя на скамейке под деревьями в Оксфорде. Я наблюдал, как студенты купаются в реке: прекрасные белые тела, воплощение непринужденности, грации и жизненной силы. Я отметил, как христианство расцвело в романтизме, и как грубый арамейский материализм и все последующие формальности общепринятой веры свергли нас с древа жизни, оставив нам утонченные идеалы нового язычества…

Бледный Христос исчерпал себя, его самоотречение и сочувствие были слабостью, а мы шли к синтезу искусств, в котором чарующий аромат романтизма должен быть суровой красотой классических форм. Я говорил поистине вдохновенно, а когда сделал паузу, Пейтер — сдержанный, спокойный, молчаливый Пейтер — вдруг встал со скамейки, упал передо мною на колени и поцеловал мне руку. Я закричал:

— Не делайте этого, не надо. Что подумают люди, увидав такое?

Пейтер поднялся с колен, лицо его было бледным и напряженным.

— Я должен был, — пробормотал он, испуганно оглядываясь по сторонам. — Я должен был, поскольку…

Должен предупредить читателей, что описание этого инцидента созрело достигло большей высоты мысли благодаря тому, что Оскар рассказал мне об этом случае через десять лет после происшествия.

ГЛАВА IV

ФОРМИРУЮЩИЕ ВЛИЯНИЯ: СТИХИ ОСКАРА

Самое важное событие в юности Оскара произошло еще до его поступления в Оксфорд: его отец, сэр Уильям Уайльд, умер в 1876-м году и оставил своей жене, леди Уайльд, почти всё свое состояние, примерно 7000 фунтов стерлингов, процентов с этой суммы едва хватало на жизнь в благородной бедности. Сумма столь мала, что сложно поверить рассказам о том, что в последние годы жизни сэр Уильям Уайльд держал почти открытый дом — «виски лилось рекой, кладовые ломились от снеди», и славился хлебосольством. Небольшая доля, причитавшаяся Оскару — немного денег и маленький домик с земельным участком — досталась ему как раз вовремя: часть денег он потратил на оплату долгов в Оксфорде, а часть — на оплату путешествия в Грецию. Естественно, Оскар Уайльд, впитывавший всё с жадностью, как губка, должен был получить самое лучшее на то время образование, и лучше всего — в форме путешествия. Все мы получаем примерно то образование, которого жаждем, и мне часто кажется, что Оскар Уайльд был слишком образован — то есть слишком много узнал из книг, но недостаточно — из жизни, и слишком мало думал о себе, но я предоставляю судить об этом моим читателям.

В 1877-м году он сопровождал профессора Махаффи в длительной поездке по Греции. Удовольствие и польза, получаемые Оскаром в этой поездке, были столь велики, что он не вернулся в Оксфорд к назначенной дате. Доны оштрафовали его на сорок пять фунтов за нарушение дисциплины, но в следующем году вернули ему эти деньги, когда он занял первое место в рейтинге «Выдающиеся результаты» и получил премию «Ньюдигейт».

Эта поездка в Грецию в двадцать три года подтвердила взгляды на жизнь, которые у него уже сформировались — это мне стало понятно уже по вышеприведенному разговору с Пейтером. Но никто не понял бы Оскара Уайльда, который хотя бы на мгновение забыл, что родился язычником, как сказал Готье, «тем, для кого существует лишь видимый мир», наделенным греческой чувственностью и любовью к пластичной красоте. Язычником, который, подобно Ницше и Готье, совсем не симпатизирует христианству, человеком из «братства неверующих, который «не может» верить». (Его собственные слова в "De Profundis."), для которого чувство греха и раскаяние — симптомы слабости и болезни.

По словам Оскара, больше всего удовольствия во время поездки в Рим он получил бы от лицезрения греческих богов, героев и героинь греческой истории на алтарях Ватикана. Он предпочел бы Богоматери Скорбящей Ниобею, и им обоим предпочел бы Елену Троянскую. Он заявлял, что почитание скорби должно уступить место почитанию красоты.

Следует упомянуть здесь о еще одной преобладающей черте молодого человека.

Еше во время учебы в Оксфорде его вкусы — стремления ума и темперамента — начали определять его будущее. Он проводил каникулы в Дублине и всегда приглашал в свои апартаменты в Тринити-Колледже старинного школьного друга Эдварда Салливана. Салливан вспоминает, что во время их встреч Оскара переполняли впечатления от редких поездок в Лондон, он не мог говорить ни о чем другом, кроме впечатлений от пьес и актеров. С юных лет его непреодолимо влек театр — ему было присуще не только тщеславие актера, но и то, что можно назвать любовью прирожденного драматурга к изменениям жизни на сцене — к декорациям, костюмам, риторике, и главное — к естественной для сцены патетике, благодаря которой возможны юмористические преувеличения.

— Помню, он мне рассказывал, — пишет Салливан, — о «Макбете» Ирвинга, очень его впечатлившем. Оскар был просто очарован. Но боялся, что на публику спектакль произвел столь же сильное впечатление — это, по его словам, свело бы на нет всё его удовольствие от выдающегося представления.

Он обожал мисс Элен Терри — столь же сильно, как Мэрион Терри, миссис Лэнгтри, позже — Мэри Андерсон.

После смерти сэра Уильяма Уайльда семья больше не могла жить в Дублине — теперь живые освободились. Леди Уайльд потеряла мужа и единственную дочь на Мэррион-Сквер, для нее дом был полон печальных воспоминаний, она жаждала покинуть его и обосноваться в Лондоне.

Стихотворение "Requiescat" в первом сборнике Оскара посвящено памяти сестры, которая умерла в десять лет — он уподобил ее «лучу солнца, танцующему по дому». Уже в юности он серьезно относился к своему призванию: он чувствовал, что должен воспевать свое горе, фиксировать всё, что происходит в его жизни. Но тут он не нашел новых слов для своей утраты.

Вилли Уайльд поехал в Лондон и устроился журналистом, вскоре редактор светской газеты «Высший свет» предоставил ему практически полный карт-бланш. С редким бескорыстием, или, если вам угодно, с кельтской преданностью своему клану Вилли очень постарался добиться того, чтобы Оскар прославился. Любую остроту, которую Оскар произнес или которую можно было приписать ему, Вилли цитировал в газете «Высший свет». Эта реклама и собственные недюжинные таланты Оскара как остроумного собеседника, но главным образом, вероятно, распространяемые шепотом слухи о его странных пороках начали формировать вокруг имени Оскара некую мифологию. Оскар уже начал превращаться в персонажа — он вызывал любопытство, все его поступки внушали трепетный интерес. Он публиковал стихи в журнале Тринити-Колледжа «Коттабос» и в других изданиях. Люди начали оценивать его по его собственной мерке поэта и остроумца, тем более, что его амбиции никоим образом не противоречили их более материальным устремлениям.

Пришло время Оскару завоевать Лондон так же, как он завоевал Оксфорд. Он окончил первый класс в великой Школе Высшего Света, и жаждал перейти на новый уровень, где лишь его собственные ошибки были бы его наставниками, и лишь его желания давали бы ему задания на дом. Успехи в Университете опьянили Оскара уверенностью, что отныне его жизнь станет чередой триумфов, станет исключением, доказывающим правило о том, что триумфатор учебных рейтингов редко повторяет свои победы на поле битвы жизни.

Люди не в полной мере осознают, что изучение латыни и греческого и формирование дорогих привычек за чужой счет — это фактически физический недостаток и потеря дееспособности в жестокой и кровавой борьбе большого города, где беспринципность и жадность являются правилом, и слишком мало наград даруется чудесам памяти или таланту блестящей беседы. Если выпускник университета достигает успеха в жизни, он достигает его вопреки так называемому образованию, а не благодаря ему.

Это правда, что большинство выпускников английских университетов получают образование бесконечно лучшее, чем то, которое им предоставляют учебные заведения. Они всей душой преданы занятиям спортом. К счастью для них невозможно развить тело, не закалив в то же время волю. Дни будущего спортсмена наполнены трудами: он не может есть то, что ему нравится, не может пить, когда чувствует жажду. Почти бессознательно он получает важнейшие уроки: учится обуздывать свои желания, с легкостью переносить боль и дискомфорт. Он не нуждается в наставлениях Аристотеля, чтобы узнать ценность привычек — очень скоро ему придется использовать их в качестве оружия против своих любимых слабостей. Прежде всего, он обнаружит, что наградой за самоотречение становится хорошее здоровье, что в боли от голода тоже есть свои преимущества. Стал трюизмом тот факт, что университетские спортсмены в основном преуспевают в жизни, спартанская дисциплина оказалась несравненно эффективнее основ греческого.

Оскару Уайльду дисциплина была неведома. Он никогда не тренировал свое тело с помощью лишений и не закалял непоколебимую волю. Он был идеальным цветком академических штудий и развлечений. В Колледже Магдалины он научился вести роскошную жизнь, познал радость пестования дорогих вкусов, — скажем так, его воспитали и изнежили в Капуе. Тщеславие Оскара в полной мере подпитывалось монастырскими триумфами: он был любителем удовольствий, тщеславно-самоуверенным и в то же время — слабым. Много лет его поощряли проявлять эмоции и пестовать чувства, подобно безумцу в колпаке с бубенцами, следовать фантастическому кодексу чести даже в смертельной битве, презирая религию, уважение к которой могло бы снискать ему симпатию соотечественников. Какие шансы были у этого культурного и обожающего почести сибарита в смертельной схватке современной жизни, где важнейшим качеством является сила воли, а единственное необходимое знание — это знание цены деньгам. Я ни в коей мере не пытаюсь сейчас унизить Оскара. Но с уверенностью могу сказать, что цветок слабее сорняка, вовсе не превознося сорняк и не унижая цветок.

Завершился первый этап жизненного пути Оскара Уайльда: давайте попытаемся посмотреть на него так, как он сам видел себя в то время, и определим его истинные отношения с миром. К счастью, он предоставил нам довольно подробное свое описание.

В "Alumni Oxonienses" Фостера Оскар Уайльд описал себя, покидая Оксфорд, как «профессора эстетики и критика искусств» — утверждение, по-моему, безмерно напыщенное и нелепое. «Нелепое», поскольку свидетельствует о полнейшем незнании жизни, которая выдает людям трудолюбивым грабли для навоза: «Безрассудные свиньи», как назвал их Карлейль, «хлопотливо копошатся и хрюкают в поисках каштанов». «Пафосное», поскольку — дерзновенно-искреннее, подобно самой юности, с налетом юношеского тщеславия и склонности к преувеличениям Очередная исполненная стремлений человеческая душа на пороге жизненного поприща, жаждущая найти в мире возвышенную работу и не ведающая о том, что идеальные стремления в мире повсеместно презираемы и подавляемы, потребность нынешнего дня — коттеджы-однодневки для миллионов, а не оратории, дворцы искусств и храмы духа.

Скажем так, неподходящее время для «профессора эстетики» и точно — неподходящее место. Возможно, Зулуленд был бы для такого человека предпочтительнее, чем Англия. В Германии, Франции и Италии для любителей прекрасного есть много должностей в университетах, картинных галереях, музеях, оперных театрах, и главное — образованные люди там уважают художников и писателей, также есть там места и для служителей истины в химических лабораториях и политехнических институтах — их поддерживает государство, и это приносит превосходные результаты даже с утилитарной точки зрения. А вот в богатой Англии таких мест — всего несколько десятков, и обычно их распределяют с циничным презрением к достоинствам: жалкая анархичная Англия, с голодной душой, несмотря на все свои земные блага, своим примером доказывающая илотам, что не хлебом единым жив человек: Англия и Оскар Уайльд! «Темная страна» и «профессор эстетики» — безумный мир, друзья мои!

Сейчас нам необходимо признать ту печальную истину, что в споре между Англией и Оскаром Уайльдом вина не лежит лишь на одной из сторон, хотя, пожалуй, Англия была более далека от идеала, чем будущий профессор эстетики — данный факт заставляет нас остановиться и задуматься. Биологическое развитие, о котором нам толкуют, воистину было бы заметно, если бы у нас были глаза: так называемая эволюция движется от простого к сложному, следовательно, наши правители должны были бы приспосабливаться к постоянно возрастающей сложности современной жизни и современных людей. Хорошего садовника честолюбие заставляет выводить новые сорта, а наши политики не утруждаются даже тем, чтобы дать появившимся новым видам шанс на выживание: похоже, они слишком заняты тем, чтобы удержаться на своей должности.

Ни одной новой профессии не появилось в Англии со времен Средневековья. С тех пор мы изобрели новые отрасли искусства и науки, новую литературу — когда же всё это будет организовано и регламентировано новыми живыми профессиями, чтобы юные искренние души обрели новое подходящее поприше для применения своих сил, чтобы они не были вынуждены волей-неволей выкапывать каштаны, если им выгоднее было бы применять свои более благородные таланты? Не только бедняки в Англии беднее, чем в любой другой стране, но и для интеллектуалов здесь существует меньше возможностей — соответственно, организм страдает от обеих крайностей. Давно пора устранить оба этих бедствия, поскольку, по всеобщему мнению, Англия — самое плохо организованное из современных государств, наиболее далекое от идеала.

Кроме того, нужно что-то сделать с существующими поприщами, дабы сделать их достойными почетных амбиций. Одно из этих поприщ, Церковь — благородное тело без души, наше обоняние нам подсказывает, что оно умерло некотрое время назад, а медицинское поприще — благородный дух и разбитое, полуразложившееся тело. О цельности и благородстве человеческой натуры многое говорит тот факт, что наши врачи упорно пытаются лечить болезни, хотя, очевидно, в их интересах, чтобы пациенты болели — анархический английский мир, застывший в самовосхвалении. Что с этим сможет поделать сей профессор эстетики?

Вот он — цветок английского университетского образования, награжденный важными академическими премиями, но не имеющий никаких достойных упоминания способов заработать себе на жизнь, быть может, кроме журналистики. И журналистика в Англии страдает от всепоглощащей анархии. Во Франции, Италии и Германии журналистика — поприще, на котором красноречивый и культурный молодой человек может завоевать почет, реализуя свои устремления. Во многих странах этот способ заработать себе на хлеб одаренные и благородные люди могут превратить в искусство, но в Англии, главным образом — из-за анонимности прессы, искусно контролируемой капиталистами, журналист или современный проповедник превращается в продажный голос, бездушного лоточника, которому платят за рекламу продукции его хозяина. Очевидно, в Лондоне девятнадцатого века нашего «профессора эстетики и критика искусств» настигнут тяжелые времена.

Как мы уже знаем, Оскар запустил руку в полученное от отца наследство, и понимал, что скоро ему придется жить на то, что он сможет заработать — несколько фунтов стерлингов в неделю. Но он был поэтом и безгранично верил в свой талант. Для артистической натуры день сегодняшний — это всё: на сегодня он для себя решил, что может жить, как жил всегда, так что он ездил в Лондон первым классом и покупал все книги и газеты, которые могли бы развлечь его в дороге. «Дайте мне роскошь, — любил говаривать он, — а самое необходимое может получить любой».

Но на переферии сознания роились серьезные опасения. Через много лет после этого он рассказывал мне, что смерть его отца и малая сумма полученного наследства стали для него серьезным ударом. Но в то время он подбадривал себя мыслью о сравнительном успехе брата, а страхи и сомнения отбрасывал как недостойные.

Следует воздать Оскару должное — сначала он пытался урезать расходы и вести трудовую жизнь. Он снял две меблированных комнаты на Солсбери-Стрит за Стрэндом — для человека, следующего моде, эта улица было весьма захудалой. Он начал работать журналистом и составлять сборник стихов для публикации. Его журналистская деятельность поначалу вовсе не была успешной. К своему несчастью, он обращался лишь к блестящим умам, а светлые головы повсюду немногочисленны. Его творчество было слишком академичным и трудным для понимания. Его брат Вилли симпатизировал людям попроще, поэтому оказался лучше подготовлен к этой работе. Но Оскар сразу добился определенного успеха в обществе.

Сразу по приезде в Лондон Оскар гордо вступил под свет софитов, начал посещать все премьеры и при всяком удобном случае говорил. Он не только был блестящим собеседником, но и всегда улыбался, был полон стремлений и радости жизни, и главное — любил превозносить до небес всё и всех, кто ему нравился. Этот дар пылкого восхищения был не только самой очаровательной его чертой, но и, пожалуй, главным доказательством его выдающегося таланта. И, конечно же, именно это качество больше всего ему пригодилось в жизни. Он неустанно повторял, что миссис Лэнгтри превосходит красотой Венеру Милосскую, а леди Арчи Кэмпбелл очаровательнее Розалинды, а мистер Уистлер — непревзойденный художник. Столь пылкий энтузиазм у молодого и блестящего человека был неожиданным и приятным, все двери были для него широко открыты. Пылкие расточители похвал — всюду желанные гости, и если Оскар не мог похвалить, он пожимал плечами и молчал, но едва ли хоть одно обидное слово упало с этих всегда улыбающихся уст. Ни одна другая тактика не может оказаться в Англии более успешной, чем этот врожденный дар блестящего добродушия и энтузиазма. Он познакомился не только со всеми актерами и актрисами, но и с главными покровителями и театральными завсегдатаями — с лордом Литтоном, леди Шрусбери, леди Дороти Нэвилл, леди де Грэй и миссис Джойн, а также — с Томасом Харди, Мередитом, Браунингом, Суинберном и Мэтью Арнольдом, фактически — со всеми представителями богемы и частью «Мейфера», для которой важен интеллект.

Но, хотя Оскар часто куда-то ходил и общался со множеством выдающихся людей, завоевав определенную популярность, социальный успех не приносил денег в кошелек. Наоборот, ему даже приходилось больше тратить, поскольку постоянные аплодисменты слушателей дарили ему уверенность в себе. Он начал больше говорить и меньше писать, а кэбы, перчатки и цветы стоили денег.

В то же время следует признать, что Оскар по-прежнему был полон неустанной решимости совершенствовать свой ум, и в Лондоне он нашел более оригинальных учителей, чем в Оксфорде, особенно — Морриса и Уистлера. Морриса хоть и превозносили при жизни, у него вряд ли было что сказать современникам. Свои идеалы он искал в воображаемом прошлом, и часто то, чему он учил и что восхвалял, абсолютно не годилось для современных условий. А вот Уистлер был воплощением современности, к тому же — великим художником: он не только впитывал все новейшие интеллектуальные тенденции, но и, благодаря алхимии гениальности, преображал их и превращал в свои собственные. Еще раньше, чем Гонкуры, он начал восхищаться китайским фарфором и японскими гравюрами, и его утонченная интуиция, подкрепленная японским примером, позволила ему понять, что его собственные впечатления от жизни более ценны, чем любая ее расшифровка. Он чувствовал, что современное искусство должно интерпретировать, а не изображать реальность, и учил золотому правилу художника — половина всегда более выразительна, чем целое. Уистлер разъезжал по Лондону и проповедовал новые принципы декора, возвещал Новый Ренессанс в искусстве. Будь он лишь художником, ему никогда не удалось бы оказывать столь выдающееся влияние, но он был оригинальной личностью и блестящим собеседником, обладал даром живописных фраз и самых едких острот.

Оскар сидел у его ног и изо всех сил впитывал новое эстетическое учение. Он даже осмелился присвоить некоторые наиболее яркие истории Уистлера, из-за чего у него произошел конфликт с учителем.

Приведу один эпизод:

арт-критик «The Times» Хэмфри Уорд пришел на выставку картин Уистлера. Его переполняло необоснованное чувство собственной важности, он схватил мастера за петлицу и сказал, указывая на одну из картин:

— Вот это хорошо, первоклассная картина, очаровательная цветовая гамма, но, знаете, — тут он поверх своего плеча указал пальцем на другую картину, — вот это — плохо, всё нарисовано неправильно…плохо!

— Друг мой, — воскликнул Уистлер, — вам никогда не следует говорить, что вон та картина хороша, а вон та — пдоха, никогда! «Хороший» и «плохой» — не те термины, которые вам следует использовать. Говорите «мне это нравится» или «мне это не нравится», тогда вы будете в своем праве. А теперь ступайте выпейте виски — уверен, вам это понравится.

Оскара восхитила остроумная отповедь, он воскликнул:

— Жаль, что не я это сказал.

— Еще скажете, Оскар, еще скажете, — последовал молниеносный ответ Уистлера.

Влияние Уистлера, по моему мнению, оказалось наиболее важным для формирования таланта Оскара Уайльда. Уистлер научил его тому, что гении стоят особняком и не подчиняются законам, а также показал, что все качества — оригинальность внешнего вида, остроумие, даже грубость — при демократии ценны вдвойне. Но ни врожденный талант Оскара, ни гордая самоуверенность, обретенная благодаря Уистлеру, не помогали ему зарабатывать. Завоевание Лондона, казалось, было дальше и неправдоподобнее, чем когда-либо. Если Уистлеру не удалось получить лавровый венец, как Оскар или кто-либо другой может быть уверен в победе?

Более слабый профессор эстетики утратил бы свой энтузиазм из-за денежных и прочих трудностей своего поприща, сразу же отчаялся бы перед непроницаемой глухой стеной английского мещанства и презрения. Но Оскар Уайльд был уверен в своем великом даровании, и его толкало вперед невероятное тщеславие. Вместо того, чтобы уменьшить свои аппетиты, столкнувшись с сопротивлением, он их только увеличил. Он начал расхаживать по вечерам в бриджах и шелковых чулках, с диковинными цветами в бутоньерке — зелеными цветами подсолнуха и позолоченными лилиями, говорил о Бодлере, чье имя было никому не известно, как о поэте мирового уровня, и провозглашал странное кредо «наиболее ценны излишества». Очень скоро его имя оказалось у всех на устах: Лондон говорил о нем, его обсуждали за тысячами чайных столиков. Количество приглашений выросло в десять раз, Оскар стал знаменитостью.

Конечно, многие по-прежнему смотрели на него как на обычного позера. По-прежнему казалось, что он — просто сладкий апельсин на Ломбард-Стрит, его растопчут миллионы ног, равнодушие и брезгливость среднего класса.

Но некие обстоятельства были на его стороне. Хотя над художественным движением, которое за много лет до того основали прерафаэлиты, до сих пор многие смеялись, презирая его как безумие, несколько художников твердо стояли на своем, и мало-помалу горстка упрямцев поколебала уверенность большинства, как часто бывает при демократии. Оскар Уайльд получил выгоду от победы этих предшественников, которые любили искусство. Некоторых мужчин из равнодушной публики начал привлекать артистический взгляд на жизнь, а женщин — эмоциональная сила нового кредо. Оскар Уайльд стал пророком эзотерического культа. Но даже известность не решала проблему финансов, становившуюся всё более насущной. С десяток раз Оскар отмахивался от этой проблемы, предпочитая лучше залезть в долги, чем ограничивать себя. Он думал, что как-нибудь встанет на ноги. Мужчины, утешающие себя этой мыслью, обычно садятся кому-то на шею. В двадцать шесть лет, что довольно странно — в то самое время, когда Оскар бросал надменный вызов свету фантастическим нарядом, он решился попросить деньги у матери — деньги, которых ей самой не хватало, но — следует воздать ей должное — она ни на миг не задумывалась о деньгах, если речь шла о тех, кого она любит, а Оскара она не только любила, но и гордилась им. Но она могла дать ему лишь небольшую сумму — трудности отсрочены, но что делать потом?

Тщеславие Оскара росло вместе с его успехами, страх поражения лишь подстегивал любимца общества, он искал средства, чтобы победить мещан, и не мог думать ни о чем другом, кроме своего сборника стихов. Он почти год неустанно пытался добиться издания сборника. Издатели отвечали, что поэзия не приносит денег, и отказывались рисковать. Но слава о его бриджах и шелковых чулках, и главное — постоянные нападки в светских газетах пошли Оскару на пользу, и в начале лета 1881-го года книга вышла со всей важностью, которую мог придать изданию внушительный формат, хорошая бумага, широкие отступы и высокая цена (10,6). Правда заключалась в том, что Оскар сам заплатил за печать и издание книги, а Дэвид Бодж, издатель, поставил на обложке свою фамилию за комиссионные.

Оскар возлагал на эту книгу огромные фантастические надежды. До конца жизни он считал себя поэтом, и в творческом смысле его вера оказалась оправданной, но он, конечно, подразумевал и стихи как таковые, и тут его претензии можно принять с большими оговорками. Но независимо от того, был ли Оскар поэтом, его надежды на эту книгу были странными: он надеялся не только обрести благодаря ей репутацию, но и заработать много денег, а деньги на поэзии в Англии удается заработать нечасто.

Книга пользовалась необычайным успехом, можно смело утверждать, что ее успех превысил успех какого-либо первого сборника настоящей поэзии, который был издан или когда-либо будет издан в Англии: за месяц было четыре переиздания, тираж распродан. Два сонета в сборнике были посвящены Элен Терри, в одном ее именовали «Порция», в другом — «Генриетта-Мария», частично это способствовало популярности книги, поскольку мисс Терри сонеты понравились, она превозносила книгу и ее автора до небес. (В «Воспоминаниях» мисс Терри пишет, что гениальность Оскара Уайльда и Уистлера поражала ее больше, чем гениальность кого-либо еще). Привожу здесь сонет «Генриетта-Мария» как характерный образец творчества:

«КОРОЛЕВА ГЕНРИЕТТА-МАРИЯ»

В одиноком шатре, ожидая победы,

Стоит она, глаза ее затуманены болью,

Словно лилия бледная, пропитанная дождем:

Громкий лязг оружия, багровые небеса,

Руины войны, крах рыцарства -

Привычные страхи не способны сломить ее гордую душу.

Смело живет она во имя своего повелителя — короля,

Ее душа пылает в страстном экстазе.

О, косы златые! О, пурпурные уста! О, лицо!

Ты создана для поклонения и любви мужчины!

С тобою я забываю труды и усталость,

Путь без любви, на котором нет места для отдохновения,

Прерывистый пульс времени, ужасная усталость души,

Моя свобода и жизнь республиканца.

Лучшие образцы лирической поэзии — главное искусство Англии, так же, как музыка — искусство Германии. Сборник поэзии почти наверняка вызовет искренний восторг английской прессы, которая не удосужилась заметить "Sartor Resartus" или первые эссе Эмерсона. Чрезмерное внимание, уделяемое книге Оскара, свидетельствовало о том, что его личность и успех в обществе повлияли на журналистов.

"The Athenaeum" отвел книге почетное место в своем выпуске от 23-го июля. Рецензия была суровая, но справедливая. «Томик стихов мистера Уайльда, — было сказано там, — можно считать Евангелием новой веры. От других проповедей его отличает то, что он идет позади, а не впереди культа, который хочет утвердить…Но мы не заметили, чтобы у апостола нового вероучения было какое-нибудь ясное послание».

Далее критик пытается доказать, что «практически вся книга — подражательна»….и в заключение пишет: «Творчеству такого рода не хватает прочности».

"The Saturday Review" отозвалась о книге пренебрежительно: в конце статьи «Современная поэзия» книгу назвали «ни хорошей, ни плохой». Рецензент по английской традиции критиковал чувственную тональность стихотворений, но заключение сделал довольно честное: «Эта книга не лишена проблесков ума, но их повсеместно затеняют подражание, лицемерие и безвкусица».

В то же время отзывы в "Punch" были излишне критичны, а отзывы в "The World", которые писал в основном брат Оскара, были излишне хвалебными. "Punch" объявил, что «Мистер Уайльд, возможно, эстет, но он лишен оригинальности…томик отзвуков эхо…Суинберн и вода».

Так что же имел в виду "The Athenaeum", когда воспринял столь серьезно новый сборник подражательной поэзии и объявил его «Евангелием новой веры», кроме заявления о том, что «вера следует за культом» и так далее?

Вероятно, "The Athenaeum" по ошибке принял Оскара Уайльда за последователя прерафаэлитов, подсознательно и чисто по-английски заявив, что всё «эстетическое» или «художественное» — непременно слабое и никчемное, если не хуже.

Вскоре после отъезда Оскара из Оксфорда "Punch" начал публиковать на него карикатуры и высмеивать культ, который журналисты окрестили «Слишком совершенным совершенством». Девять англичан из десяти наслаждались этим дикарским презрением, которым любимое издание английского среднего класса поливало то, что эвфемистично называли «эстетическим безумием».

Вот что опубликовал "Punch" под названием «День поэта»:

"Оскар за завтраком! Оскар за ланчем!! Оскар за обедом!!! Оскар за ужином!!!!

— Видите, я — простой смертный, — говорит поэт с невыразимо вежливой улыбкой, поднимая глаза от изысканного, но внушительного блюда яичницы с беконом. Он проводит длинной, тонкой и гибкой рукой по своим локонам, достает из волос кусок бумажной папильотки с бесстрастностью д 'Орсэ.

Совершив это усилие, мистер Уайльд жалуется на легкое головокружение и со слегка извиняющейся улыбкой заказывает еще одну порцию яичницы с беконом».

Стихи "Punch"' на эту тему были примерно того же рода, демонстрируя скорее озлобленность, чем юмор. Под названием "Серовато-зеленый" (автор — «Исчезающий эстет») издание публиковало тексты такого рода:

«Моя любовь чиста, как лилии цветок.

("Переливчатый синий сияет божественным светом!")

О, сколь ярки цветы ее девичьего коттеджа.

("Спой «Хэй!», спой «Хо!» во славу серовато-зеленого!")

. . . . . . .

Готов поклясться, я не смог бы победить никогда:

("Переливчатый синий сияет божественным светом!")

Барду приспичило, а она холодна, как жестянка.

("Спой «Хэй!», спой «Хо!» во славу серовато-зеленого!")

Если суммировать всю эту критику, бесполезно отрицать, что в основе ее лежит предположение о порочной чувственности поэта, которая, как считают критики, отражается в его стихах. Только этим можно объяснить поношения, которых эти стихи явно не заслуживали.

Благодаря стихам Оскар получил карманные деньги на сезон, его слава также возросла, но в глазах людей здравомыслящих книга принесла ему слишком мало пользы или не принесла вовсе — в ней не было ни одного запоминающегося слова, новой тональности или искреннего голоса. Но в конце концов — первый сборник стихов, как правило, всегда подражателен, а попытка, если говорить о «Венере и Адонисе», вовсе не была лишена интереса.

Оскара, естественно, разочаровала критика, но продажи и переполох, вызванный книгой, его воодушевили, и он, как всегда, был решительно настроен на успех. Что делать дальше?

ГЛАВА V

ССОРА ОСКАРА С УИСТЛЕРОМ И БРАК

Первый раунд битвы с Судьбой еще не был завершен. Оскар Уайльд смог добиться того, чтобы о нем узнали и заговорили, несколько лет продержался наплаву, успел узнать кое-что о жизни, еще больше — о себе. С другой стороны, он потратил почти всё полученное от отца наследство, и, кажется, был столь же далек, как и прежде, от того, чтобы достойно зарабатывать себе на жизнь. Перспективы тревожные.

Даже в юности Оскар неплохо понимал жизнь. Ему не удавалось сделать карьеру в журналистике, его поэзия англичан не волновала, но оставалось еще чтение лекций. В глубине души он понимал, что говорит он лучше, чем пишет.

Он попросил брата гордо объявить в "The World", что благодаря «поразительному успеху «Стихотворений» мистера Оскара Уайльда пригласили читать лекции в Америке».

Приглашение было выдуманным, но Оскар преисполнился решимости завоевать это новое поприще: он был уверен, что там можно заработать.

Кроме того, у него появилась еще одна стрела в колчане. Когда первые отголоски социальной бури в России достигли Англии, наш аристократ-республиканец дальновидно воспользовался случаем и написал пьесу о заговоре нигилистов под названием «Вера». Эта драма переполнена популярными английскими либеральными штампами Поскольку тема была актуальной и вызывала интерес, драму «Вера» опубликовали в сентябре 1880-го года, но успеха она не имела.

Но в марте 1881-го года убили царя Александра, в июне того же года вышел сборник стихов Оскара, который превозносила и рекламировала в прессе мисс Терри, а после убийства царя миссис Бернард Бир, актриса довольно высокого уровня, приняла «Веру» к постановке. Неожиданно объявили, что миссис Бернард Бир будет играть в драме «Вера» в «Аделфи» в декабре 1881-го года, но автору пришлось довольствоваться лишь этим объявлением. Декабрь наступил и прошел, а «Веру» так и не поставили. Оскару казалось, что пьесу могли бы принять к постановке в Америке, в любом случае, попытка — не пытка, так что он уплыл в Нью-Йорк.

Его новая авантюра могла увенчаться успехом. Литературный и художественный вкус Америки до сих пор испытывает сильное влияние, а возможно — и формируется английскими вкусами, и, если бы Оскара Уайльда правильно представили, вероятно, его выдающийся дар рассказчика помог бы ему добиться успеха в Америке в качестве лектора.

Его ответ таможенному офицеру после высадки на берег «Мне нечего декларировать, кроме своей гениальности», приковало к нему всеобщее внимание, вызвало множество комментариев и дискуссии по всей стране. Но люди из круга Оскара, которые задавали тон в Англии и вывели его на авансцену, в Штатах были практически неизвестны, им не хватало храбрости, чтобы действовать партизанскими методами. Оскар оказался лицом к лицу с американской мещанской публикой без своих привычных «клакеров», в такой ситуации половинчатый успех уже свидетельствовал о значительной силе. Темы его лекций звучали так: «Английский Ренессанс» и «Дизайн домов».

О его первой лекции в Чикеринг-Холле 9-го января 1882-го года говорили так много, что знаменитый импресарио майор Понд ангажировал его для турне, которое, впрочем, пришлось сократить из-за финансовых трудностей. "The Nation" опубликовала очень честный отчет о его первой лекции: «Мистер Уайльд — продукт в высшей степени иностранный, так что он вряд ли добьется успеха в этой стране. То, что он может сказать, не ново, а его экстравагантность недостаточно экстравагантна для того, чтобы развлечь среднюю американскую публику. Его бриджи и длинные волосы хороши, поскольку ему идут, но Бентхорн слишком разбаловал публику, чтобы ее впечатлил Уайльд».

"The Nation" недооценила американское любопытство. С января по июль Оскар прочел девяносто лекций, а потом вернулся в Нью-Йорк. Сумма сборов составила 4 000 фунтов стерлингов, он получил примерно 1200 фунтов стерлингов, так что после оплаты расходов у него осталось несколько сотен. Оскар с присущим ему оптимизмом счел это триумфом.

Сегодня приходится признать, что читать эти лекции крайне неинтересно. В них нет ни одной новой мысли, ни одной запоминающейся фразы — это просто студенческая работа, самые лучшие пассажи в лекциях — парафразы Пейтера и Арнольда, а заголовки позаимствованы у Уистлера. Д-р Эрнст Бендц в своей монографии «Влияние Пейтера и Мэтью Арнольда на прозу Оскара Уайльда» доказал это с невероятной полнотой и эрудицией.

Но сам лектор был человеком изысканным: все женщины обсуждали его бриджи и шелковые чулки, и говорил он с изысканной авторитетностью. Даже самые унылые педанты были вынуждены признать, что он невероятно красноречив, а манеру изъясняться в Америке ценят очень высоко. В некоторых восточных городах, особенно — в Нью-Йорке, он добился определенного успеха, успеха новизны и сенсационности, того успеха, который любая большая столица дарит всему странному и эксцентричному.

В Бостоне Оскар добился триумфа благодаря силе воли. Пятьдесят или шестьдесят студентов Гарварда пришли на его лекцию в костюмах, пародирующих Оскара — «во фраках, бриджах, развевающихся париках и зеленых галстуках. У всех были в бутоньерках огромные лилии, и каждый из них ташил за собой подсолнух». В тот вечер Оскар пришел в обычном костюме и прочел лекцию, словно не заметив грубости. Главная газета Бостона воздала ему должное:

"Должно быть, все, кто стал свидетелем этой сцены вечером вторника, почувствовал то же, что и мы, и те, кто пришел понасмехаться, если и не остались внимать, во всяком случае, ушли из мюзик-холла с чувством сердечной симпатии и, вероятно, к своему удивлению, с уважением к Оскару Уайльду." (Посыпая головы студентов раскаленными угольями, Оскар являл собой фигуру Гермеса (которую тогда как раз недавно нашли на раскопках) для Гарвардского университета.)

По мере продвижения на запад в Луисвиль и Омаху популярность Оскара чахла и скукоживалась. Оскар упорствовал, из Штатов он поехал в Канаду, осенью добрался в Галифакс.

Необходимо упомянуть следующее: 6-го сентября Оскар послал 80 фунтов стерлингов леди Уайльд. Мне он сказал, что просто вернул деьги, которые она ему одолжила, но, несомненно, Оскар, в отличие от своего брата Вилли, с огромной щедростью постоянно помогал матери, хотя Вилли всегда был ее любимцем.

Оскар вернулся в Англию в апреле 1883-го года и прочел лекцию студентам-искусствоведам в их клубе на Голден-Сквер. Из-за этого он тут же поссорился с Уистлером, который обвинил его в плагиате: «Ворует с наших тарелок сливы для пудинга и торгует ими вразнос в провинции».

Если сравнить эту лекцию с лекцией «Английский Ренессанс», которую Оскар прочел в Нью-Йорке за год до того, и с широко известными высказываниями Уистлера, нельзя не признать, что обвинения обоснованны. Такие фразы, как «художники должны не копировать красоту, и создавать ее» и «картина — предмет чисто декоративный» выдают их автора.

Долгая газетная перепалка между ними закончилась в 1885-м году, когда Уистлер опубликовал свою знаменитую статью об искусстве «Лекция в десять часов». Эта лекция неизмеримо лучше любой из лекций Оскара Уайльда. Уистлер был на двадцать с лишним лет старше Уайльда и умело распоряжался своими ресурсами: он не просто был остроумен — у него был новый взгляд на искусство и оригинальные идеи. Уистлер, как великий художник, знал, что «художественных времен никогда не было. Нации, любящей искусство, никогда не существовало». В своей статье Уистлер вновь и вновь достигал вершин красноречия. Его виртуозные шутки меня тоже восхитили, и я заявил, что лекцию можно поставить в один ряд с лучшими образцами, о которых когда-либо слышали в Лондоне, вместе с эссе Кольриджа о Шекспире и эссе Карлейля «Герои и героическое в истории». К моему изумлению, Оскар отказался признать выдающиеся качества статьи Уистлера: он счел послание парадоксальным, а высмеивание профессоров — слишком резким. «Уистлер — словно оса, — воскликнул он, — и у этой осы — отравленное жало». Добродушная натура Оскара восставала против язвительной агрессивности Уистлера. Впрочем, по сути лекция Уистлера была атакой на академическую теорию, которую преподавали в университетах и которую молодому ученому вроде Оскара Уайльда было естественно защищать. Мнение Уистлера, что художник — явление спорадическое, счастливая случайность, «шанс», по сути было новаторским, а Оскар еще не достиг этого уровня мышления: он опубликовал в "Pall Mall Gazette" рецензию на статью мастера, примечательную одной из первых вспышек того добродушного юмора, который позднее оказался одним из самых характерных талантов Оскара.

«Уистлер, — написал Оскар, — по моему мнению, поистине один из величайших мастеров живописи. Должен добавить, что, по мнению самого мистера Уистлера, он — абсолютно вне конкуренции».

Уистлер опубликовал резкую отповедь в "The World", Оскар ответил, но у Уистлера был неопровержимый аргумент… "Оскар — дружелюбный, безответственный, жадный Оскар, который в картинах разбирается не лучше чем в фасонах пальто, берется высказывать мнения….других людей!"

Необходимо отметить, что один из самых язвительных критиков тут не удержался и воздал должное «дружелюбию» Оскара Уайльда. Уистлер предпочел назвать Уайльда «дружелюбным и безответственным», не желая характеризовать его плагиат более резко.

Оскар Уайльд почти всё, что ему было известно об искусстве (см. Приложение «Критика Роберта Росса») и спорах, узнал от Уистлера, но в обеих этих сферах он так и остался всего лишь учеником. Особенно плохо он был оснащен для споров — у него не было ни храбрости, н презрения, ни способности наслаждаться конфликтом, которые были у его великого учителя.

Оскар, которого вовсе не смутили нападки Уистлера, отправился в турне по стране с лекциями «Личные впечатления об Америке», а в августе вновь приплыл в Нью-Йорк, чтобы увидеть свою пьесу «Вера» в постановке Мэри Прескотт в театре «Юнион-Сквер». Постановку постиг полный провал, чего и можно было ожидать: в основном эта пьеса была написана так, как мог бы написать ее любой талантливый молодой человек. Но всё-таки я вижу в этой пьесе первые проблески характерного для Уайльда блестящего юмора, неожиданный взмах крыльев, который, принимая во внимание будущее Уайльда, оказался очень многообещающим. Но тогда пьесу не оценили.

В сентябре 1883-го года Оскар вновь оказался в Англии. Лекции принесли ему больше доходов, чем театр, но всё равно недостаточно для обретения свободы и возможности беззаботной жизни. Воздадим ему должное — как только у него оказалось несколько сотен фунтов, он решил потратить их на совершенствование своего интеллекта.

Желая повысить свой культурный уровень, и, вероятно, в какой-то мере следуя примеру Уистлера, Оскар отправился в Париж. Он остановился в маленьком захудалом отеле «Вольтер» на Набережной Вольтера и очень скоро завел знакомство со всеми, кто хоть что-нибудь из себя представлял в мире литературы, от Виктора Гюго до Поля Бурже. Оскара восхищал гений Верлена, но гротескное физическое уродство самого поэта (лицо Верлена напоминало маску Сократа), а также — его грязный и омерзительный способ жизни помешал Оскару познакомиться с ним по-настоящему. Во время пребывания в Париже Оскар очень много читал, и его французский, который прежде был на школьном уровне, заметно усовершенствовался Он всегда говорил, что Бальзак и в особенности — созданный им герой, поэт Люсьен де Рюбампре, — его учителя.

В Париже Уайльд дописал пьесу в белых стихах «Герцогиня Падуанская» и послал ее мисс Мэри Андерсон в Америку. Она пьесу отвергла, хотя Оскар всегда говорил, что именно она ее ему заказала. Мне эта пьеса кажется еще менее интересной, чем «Вера», еще более академичной и далекой от жизни, и когда ее поставили в Нью-Йорке в 1891-м году, это был полный провал.

За несколько месяцев Оскар Уайльд потратил все деньги и, как он считал, снял с Парижа все сливки. Поэтому он вернулся в Лондон и вновь снял апартаменты, на этот раз — на Чарльз-Стрит, Мэйфер. За годы, минувшие со времен окончания Оксфорда, Оскар выучил некоторые жестокие уроки жизни, и самым впечатляющим уроком был страх бедности. Но тот факт, что он снял апартаменты в фешенебельном районе города, говорит о том, что он более, чем когда-либо, был полон решимости подняться, а не утонуть.

Это леди Уайльд уговорила его снять апартаменты рядом с нею — она никогда не сомневалась в том, что Оскара ждет решительный триумф. Она знала все его стихи наизусть, принимала стразы за бриллианты и была рада возможности представить своего блистательного сына членам «Общества национального освобождения Ирландии» и прочим фальшивым знаменитостям, которые толпились вокруг нее.

Примерно тогда я и познакомился с леди Уайльд. Меня ей представил Вилли, старший брат Оскара — я встретил его на Флит-Стрит. Вилли был высоким, ладно скроенным парнем тридцати с лишним лет, его выразительное лицо внушало симпатию, синие глаза сияли смехом. Он обладал неисчерпаемой физической энергией, интересную историю он рассказывал очень живо, ни на мгновение не подымаясь над уровнем избитого сюжета: для него коринфская журналистика "The Daily Telegraph" была литературой. Но он отличался поверхностным добродушием и хорошим настроением здоровой молодости, его все любили. Однажды он решил отвести меня в дом своей матери, но сначала — выпил там, здесь — поболтал, так что в Вест-Энд мы добрались часам к шести.

Комната и все, кто в ней находился, произвели на меня неизгладимое гротескное впечатление. Помещение казалось меньше, чем было на самом деле, поскольку в нем толпилось множество женщин и с полдюжины мужчин. Было очень темно, повсюду стояли пустые чайные столики и валялись обрезки сигар. Леди Уайльд восседала за чайным столиком, словно женщина-Будда в пеленах — крупная дама с тяжелым лицом и выдающимся носом, на самом деле — очень похожа на Оскара, с такой же бледной кожей, которая всегда казалась грязной, ее глаза также подкупали — живой, быстрый взгляд, как у девушки. Макияж у нее был, как у актрисы, так что, естественно, она предпочитала дневному свету тенистый полумрак. Идеализм леди Уайльд проявился, как только она начала говорить. Ее натуре был необходим энтузиазм, недружелюбные критики называли это истерией, но я бы назвал это претенциозным восхвалением всего, что ей нравилось или восхищало. Лучше всего она держалась в несчастьи — ее огромное тщеславие дарило ей некий гордый стоицизм, который вызывал восхищение.

Когда мы вошли, присутствующие обсуждали «Земельную лигу» и отношение к ней Парнелла. Леди Уайльд считала, что Парнеллу судьбой предопределено спасти ее отечество. «Парнелл, — произнесла она с сильным ударением на первом слоге, — человек судьбы. Он разорвет все путы, освободит Ирландию и посадит ее на трон королевой народов».

Раздались приглушенные аплодисменты — аплодировала худая женщина, походившая на птицу, которая стояла напротив, а потом подплыла к нам. Она была в серовато-зеленом платье, облегавшем ее, словно чехол от зонта. Будь у этой дамы хоть какая-нибудь фигура, это платье было бы просто неприличным.

— Истинные слова Сперанцы! — проворковала дама. — Дорогая леди Уайльд!

Я заметил, что взгляд дамы скользнул на Вилли, стоявшего с другой стороны рядом с матерью. Он разговаривал с высокой симпатичной девушкой. Подругу Вилли, кажется, удивил лирический всплеск эмоций зеленой старой девы, она едва заметно улыбнулась и спросила с легким американским акцентом:

— Сперанца — это леди Уайльд?

Леди Уайльд сообщила присутствующим со всей внушительностью, на которую была способна, что Оскара сегодня она в гости не ждет:

— Он так занят своими новыми стихами, знаете ли. Говорят, такой сенсации не бывало со времен Байрона. Уже все говорят о его стихах.

— Да, так и есть, — вздохнула зеленая лилия. — Дорогая Сперанца, помните, что он сказал о «Сфинксе», которого нам читал? Он сказал, что написанное стихотворение будет отличаться от напечатанного так, как глиняная модель скульптора отличается от мраморной статуи. Изысканно, не так ли?

— Невероятно точно сказано! — фальцетом воскликнул какой-то мужчина, присоединяясь к кружку. — Сам Леонардо мог бы подписаться под этими словами.

Вся эта сцена показалась мне аффектированной и характерной для среднего класса, кроме того — неопрятной, с каким-то не типичным для Англии оттенком инертности. Эстетические наряды были экстравагантны, энтузиазм — взвинчен и преувеличен. Я с радостью незаметно ушел.

Во время этого или другого визита к леди Уайльд я услышал о еще одном стихотворении Оскара — «Дом блудницы», говорили, что это стихотворение Оскар написал в Париже. Стихотворение было напечатано на серой бумаге и само по себе являлось банальностью, но вызвало удивительный переполох. Время и реклама работали на него. Академические лекции и подражательные стихи сделали это стихотворение широко известным, и благодаря маленькой группке исполненных энтузиазма почитателей, о которых я рассказал выше, его слава, вместо того, чтобы сойти на нет, росла, словно джинн, выпущенный из бутылки.

Клакеры были полны решимости отыскать что-то чудесное во всем, что делал Уайльд, и название «Дом блудницы», шокировавшее мещан, предоставило им возможность, которую они использовали на полную катушку. Все только и спрашивали: «Вы читали новое стихотворение Оскара?. Затем цитировали последнее четверостишие: «Божественно, не так ли?».

«Как дева робкая, заря,

Росой сандалии сребря

Вдоль улиц крадется пустых».

Несмотря на все эти непомерные восхваления, ранние стихи Оскара Уайльда, так же, как и его пьесы, не имели ценности. Немногие оставшиеся в Англии люди, поистине ценившие творения духа, были этими произведениями разочарованы, не могли отыскать в них ту гениальность, которая столь громогласно и высокомерно восхвалялась.

Но если ранние произведения Оскара Уйльда были неудачны, в беседах он был более успешен, чем когда-либо. Как и прежде, он старался блеснуть при каждом удобном случае, и иногда в результате терпел крах, но его неудачи на этом поприще были малочисленны и, в основном, относительны: постоянная практика развила его удивительный врожденный талант. Примерно тогда он начал развивать в разговорах юмористическую жилку, что позволило ему в дальнейшем стать выдающимся мастером экспромтов.

Благодаря искусству беседы его приглашали на множество обедов и ужинов, он был представлен в лучших домах Лондона, но это не приносило ему денег. Зарабатывал он очень мало, каждую неделю ему нужны были деньги, довольно крупные суммы.

Оскар Уайльд был экстравагантен практически во всём. Он хотел хорошо питаться, хорошо одеваться, пить хорошее вино и раздавать чаевые. Он хотел покупать первые издания поэтических сборников, любил старинную мебель и серебро, изысканную живопись, восточные ковры и бронзу эпохи Ренессанса. В общем, у него были желания художника, поэта и «вивёра». Он постоянно отчаянно нуждался в деньгах, и без раздумий брал пятьдесят фунтов у любого, кто был готов ему их одолжить. Оскар познал на практике старого стихотворения:

«Это — прекрасный мир для жизни,

Для того, чтобы одалживать, тратить и отдавать,

Но чтобы клянчить, просить в долг или самому заработать -

Наихудший из всех известных миров»

Его жизненные трудности постоянно росли. Он презирал хлеб с маслом, говорил только о икре и шампанском, но без хлеба голод неизбежен. Победа больше не казалась несомненной. Было возможно, даже стало вероятным, что прекрасный корабль его славы разобьется о скалы бедности.

Оскар понял с болезненной ясностью, что незамедлительно нужно что-то делать, победить или преодолеть желания. Что, если он обуздает свои желания, будет жить экономно, упорно писать, пока не заработает репутацию, которая позволит ему роскошно обедать и потакать своим прихотям? Оскар был достаточно мудр для того, чтобы видеть преимущества такого пути. Его репутация блестящего собеседника росла с каждым днем. Если бы ему немного самоконтроля, если он подождет немного дольше, пока его положение в обществе не упрочится, он с легкостью сможет жениться на богатой невесте с положением в обществе, которая навсегда избавит его от гнусных забот и страхов. Но Оскар не мог ждать — он был невероятно тщеславен, ему хотелось расхаживать павлином всегда и любой ценой, и он очень любил удовольствия, у него слюнки текли при виде любого плода. Кроме того, Оскар не мог писать, когда у его дверей толпились кредиторы. Подобно Боссюэ, он не мог работать, думая хотя бы о малейшей экономии —"s'il etait a l'etroit dans son domestique".

Что же делать? Оскар внезапно разрубил гордиев узел и женился на дочери королевского адвоката, мисс Констанс Ллойд, юной леди без каких-либо выдающихся качеств или красоты, с которой познакомился в Дублине во время своего лекционного турне. У мисс Ллойд было несколько сотен фунтов в год собственных средств — как раз достаточно для того, чтобы не впасть в нищету. Молодожены поселились на Тайт-Стрит в Челси, в скромном домике. Но гостиную украсил Годвин, так что вскоре она в некотором смысле прославилась. Это поистине была очаровательная комната, отличавшаяся шармом и обставленная с художественным вкусом.

Как только ужасная ноша бедности была сброшена, Оскар начал активно выезжать в свет, и его жену, конечно же, приглашали бы вместе с ним, если бы он отказывался от приглашений, адресованных ему одному, но сначала он принимал такие приглашения, только через несколько месяцев после свадьбы его жена начала немного выходить в свет, а потом появились дети и привязали ее к дому. Женитьба дала Оскару передышку от забот, и следующие три года он только то и делал, что разговаривал. Критики начали склоняться к мысли, что он на самом деле — мастер бесед, а не писатель. Как сказал де Квинси о Кольридже: «Он был силен в искусстве, и придал новому искусству силу». Этот талант Оскара рос год от года, год от года он становился всё более блестящим собеседником, его допускали и даже ждали за любым столом.

В Лондоне бесед как таковых нет. Иногда можно услышать язвительную или остроумную реплику, не более того. В соответствии с правилами хорошего тона в обществе нужно быть приятным и не выделяться. В других европейских странах одаренных людей поощряют вести беседы, и только в Англии их расхолаживают. Люди в обществе используют низкий жаргон или сленг, по большей части — снобский шибболет, и большинство отвергает любого, кто попытается завладеть всеобщим вниманием. Но Оскару Уайльду позволили занять это привелигированное положение, его пощряли, чтобы он развлекал гостей — так приглашают в дом певцов, чтобы они развлекали гостей после обеда.

Хотя слава Уайльда как яркого и остроумного собеседника росла с каждым днем, даже его брак не уменьшил неприязнь к нему, даже отвращение. О нем говорили с возмущением и презрением как об отверженном, о существе противоестественно порочном. Двери определенных домов в лучших районах Лондона были для него закрыты.

ГЛАВА VI

СИМВОЛ ВЕРЫ И ОБРАЗ ЖИЗНИ ОСКАРА

С 1884-го года я встречал Оскара постоянно — то в театре, то в светской гостиной, чаще всего, думаю, у миссис Джойн (будущей леди Сент-Ильер). Внешность у него была невыигрышная — что-то сальное и жирное, меня это отталкивало. Естественно, поскольку я родился в Англии и был молод, я попытался подвести под это отвращение моральную базу: я говорил себе, что во всем облике Оскара отражается его праздность и потакание прихотям плоти. Отрывки из его монологов, которые я иногда слышал, казались мне набором афоризмов, почти механически сконструированных из пословиц и перевернутых вверх ногами известных изречений. Помнится, двое персонажей Бальзака практиковали такую форму юмора. Желание поразить, любовь к необычному ради необычного — всё это было столь очевидно, что я лишь пожимал плечами и старался избегать Уайльда. Но однажды у миссис Джойн я познакомился с ним поближе. Прямо у дверей миссис Джойн подошла ко мне:

— Вы встречались с мистером Оскаром Уайльдом? Вам следует с ним познакомиться: он — такой невероятно умный, такой блестящий!

Я последовал за нею, и меня официально представили Уайльду. Он медленно пожал мне руку, мне это не понравилось: руки у него были дряблые и жирные, кожа казалась грязной и желтой от желчи. На пальце у него было кольцо с огромным скарабеем. Одет он был скорее вызывающе, чем хорошо: одежда слишком сильно его облегала, он был слишком тучен. Была у него одна хитрость, которую я заметил уже тогда, и которую он со временем развил — он поддерживал подбородок правой рукой во время разговора, у него уже тогда был двойной обвисший подбородок. Его внешний вид внушал мне отвращение. Я подчеркиваю это физическое отвращение, потому что, думаю, большинство людей его испытали, но обаяние этого человека было столь велико, что ему удавалось очень быстро изменить это первое впечатление. Не помню, о чем мы разговаривали, но я почти сразу заметил, что его серые глаза — очень выразительны, его взгляд был полон живости, смеха, симпатии, был всегда прекрасен. Резко очерченный рот с тяжелыми точеными губами пурпурного оттенка тоже был по-своему привлекателен и значителен, несмотря на черный передний зуб, который шокировал, когда Оскар смеялся. Он был выше шести футов ростом, широкоплечий — , выглядел, как римский император времен упадка.

У нас возник взаимный интерес друг к другу, интерес любопытства, потому что, помню, он почти сразу отвел меня в дальнюю гостиную, где можно было поговорить в уединении. Примерно через полчаса я пригласил его пообедать завтра в «Кафе-Рояль», лучшем ресторане Лондона.

В то время Оскар был выдающимся мастером беседы, самым блестящим из всех, кого я слышал в Англии, но в дальнейшем его мастерство достигло еще более блестящих высот. Его беседа вскоре заставила меня забыть об отталкивающих особенностях его внешности: действительно, вскоре я совсем перестал их замечать, и не понимал, как они могли столь сильно меня впечатлить при первом знакомстве. Этот человек был столь необычайно оживлен и добродушен, столь очаровательно весел, блистал столь острым умом. Его энтузиазм тоже был заразителен. Он интересовался всеми интеллектуальными вопросами, особенно — если они были как-то связаны с искусством или литературой. Когда Оскар говорил, его лицо светилось, и вы видели лишь его глаза, в которых отражалась душа, слышали только его музыкальный тенор. Оскар поистине был, как говорят французы, «шармёром».

Через десять минут я признался себе, что Оскар мне понравился, его речь стала очень оживленной. Он мог сказать что-то неожиданное почти на любую тему. Разум Оскара был могуч и гибок, он с удовольствием его использовал. Кроме того, Оскар был начитан, читал на нескольких языках, особенно — на французском, и его превосходная память служила ему добрую службу. Даже когда Оскар просто цитировал сказанное великими писателями, он придавал этим словам новый оттенок. И присущий ему юмор уже начал озарять каждую тему яркими вспышками.

Кажется, во время нашего первого ланча Оскар рассказал мне, что Харпер попросил его написать книгу на сто тысяч слов и предложил за нее крупную сумму, кажется, пять тысяч долларов авансом. Оскар серьезно написал издателю, что в английском языке нет ста тысяч слов, поэтому он не может взяться за эту работу, и весело смеялся, как ребенок, над своей удачной отповедью.

— Письма издателя и свой ответ я послал в газеты, — добавил Оскар и снова рассмеялся, внимательно меня изучая: насколько я понял его потребность в саморекламе?

Примерно тогда экспромт Оскара заставил весь город смеяться. За одним из обедов дамы сидели за столом слишком долго, а Оскару захотелось курить. Вдруг хозяйка дома указала ему на лампу, абажур которой начал тлеть:

— Мистер Уайльд, снимите, пожалуйста, абажур, он дымит.

Оскар выполнил ее просьбу, отметив:

— Счастливая лампа!

Эта очаровательная дерзость имела огромный успех.

На заре нашей дружбы мне следовало бы понять, что его любовь к необычному, его парадоксы и афоризмы были для него естественны, проистекали непосредственно из его вкусов и темперамента. Наверное, нужно определить для себя раз и навсегда жизненные установки Оскара более подробно и развернуто, чем я это делал прежде.

Многие думают, что у Оскара Уайльда не было четких и связных представлений о жизни, никаких убеждений, никакая вера не направляла его шаги бродяги. Но такое мнение — несправедливость по отношению к Оскару. У него была своя собственная философия, и он на удивление последовательно придерживался ее много лет. Его жизненные установки проще всего понять, если поставить его рядом с Гете. Оскар придерживался художественного взгляда на жизнь, который первым провозгласил Гете, а в юности даже и переоценивал с удивительным упорством. «Красота — это больше, чем добро, — утверждал Гете, — поскольку красота содержит в себе добро».

Оскару, так же, как и молодому Гете, казалось, что «выживает только выдающееся», неважно, хорошее оно или плохое. Поэтому Оскар искал выдающееся, и, вполне естественно, довольно часто впадал в экстравагантность. Но как бодрило это в Лондоне, где весь день капали мелким дождиком мерзкие банальности — как бодрили блестящие парадоксы.

Гете недолго держался за этот компромисс неверия: убийца может прославиться так же, как и жертва, но память о нем не сохранится. «Всё в этом мире быстро проходит, — сказал Гете. — Я предпочитаю заниматься тем, что остается надолго». В середине жизни Гете принял моральный императив Канта и переформулировал свое кредо: «Человек должен принять решение жить для Добра, Красоты и Всеобщего Блага».

Мысль Оскара столь далеко не зашла, трансцедентальное не было его сферой.

Иногда я жалел, что Оскар не выучил немецкий столь же хорошо, как французский: Гете мог бы принести ему больше пользы, чем Бодлер или Бальзак, поскольку, несмотря на всю свою немецкую тяжеловесность, Гете — самый лучший проводник по тайнам жизни, явившийся в современном мире. Оскар Уайльд остановился там, где началась религия Гете, он был намного более ярко выраженным индивидуалистом и язычником, чем великий немец, он жил ради красивого и выдающегося, а не ради Добра, и еще менее — ради Всеобщего Блага. Оскар не признавал никаких моральных обязательств, идеал всеобщего блага "in commune bonis" был для него пустым звуком, его не волновало всобщее благо, он поставил себя над толпой со свойственной англичанину экстравагантной отрешенностью и агрессивной гордостью. Политика, социальные проблемы, религия — всё это интересовало его лишь как тема для искусства, даже сама жизнь была лишь материалом для искусства. Оскар придерживался точки зрения, которую Гете отверг еще в молодости.

Эта точка зрения поражала в Англии и во всех других странах новизной односторонности. Но ее страстная преувеличенность бодрила, и, конечно, в ее защиту есть что сказать. Художественный взгляд на жизнь часто превосходит обычные религиозные взгляды, по крайней мере, он не предусматривает осуждение и изгнание, он — более умеренный, более католический, это — более утонченное восприятие.

— Художественный взгляд на жизнь — единственно возможный, — часто говаривал Оскар, — и его следует применять ко всему, более всего — к морали и религии. Кавалеры и пуритане интересны своими костюмами, а не убеждениями…

Всеобщего правила здоровой жизни не существует: всё это — лично, индивидуально…Я требую лишь той свободы, которую добровольно предоставляю другим. Никто ведь не осуждает других за то, что те предпочитают зелень золоту. Зачем подвергать какие-то взгляды остракизму? Мы не можем контролировать то, что нравится или не нравится другим. Я хочу выбирать пищу, которая подходит моему «телу» и моей «душе».

Я почти слышу, как он произносит эти слова со своей очаровательной веселой улыбкой, с прелестной вспышкой осуждения, словно намереваясь высмеять свое собственное утверждение.

Но вовсе не взгляды Оскара на искусство позволили ему попасть в аристократические круги Лондона, а его презрение к социальным реформам, или, скорее, его полнейшее равнодушие к этим реформам, его английская любовь к неравенству. Республиканство, которое Оскар воспевал в ранних стихотворениях, не было у него даже поверхностным. Его политические убеждения и предрассудки были предрассудками английского правящего класса, он был за индивидуальную свободу, или за анархию под защитой полисменов.

— Бедняки — бедные создания, — вот каким было истинное убеждение Оскара. — Они должны выполнять лишь черную работу. Бедняки — всего лишь питательная почва, на которой, словно цветы, вырастают художники и гении. Их функция — рождать гениев и питать их. У них нет другого смысла жизни, "raison d'etre". Если бы люди были столь же умными, как пчелы, всех одаренных личностей поддерживало бы сообщество, как пчелы поддерживают свою королеву. Нас бы первых содержало государство — ведь Сократ заявлял, что его должны содержать в зале для почетных граждан за счет общества.

Фрэнк, не говори мне о трудностях бедняков. Трудности бедняков — необходимое условие. Поговори со мной лучше о трудностях гениев, и я умоюсь кровавыми слезами. Ни одна в жизни книга не повлияла на меня столь сильно, как книга о несчастьях героя Бальзака, поэта Люсьена де Рюбампре.

Конечно же, это кредо преувеличенного индивидуализма было адресовано в основном высшим кругам Лондона. Это кредо было в высшей степени аристократичным, и его защищали чуть ли не научными методами, поскольку в определенной степени оно нашло подтверждение в дарвинизме. По мнению Дарвина, прогресс осуществляется благодаря выдающимся личностям: «соревнователям», как называют их ученые мужи, или «своевременным личностям», как предпочитают именовать их риторы. Основная масса людей существует лишь для того, чтобы создать как можно больше «соревнователей» и в итоге получить от них пользу. Всё это — довольно справедливо, но не затрагивает один ключевой вопрос. Бедняки в аристократической Англии слишком сильно деградировали, чтобы создавать «соревнователей»-гениев или вообще каких-либо «соревнователей», которые могли бы принести пользу человечеству. Из-за столь чрезмерного неравенства условий благородная душа пребывает в нищете, самый сильный незащищен. Но кредо Уайльда было крайне популярно у светской элиты благодаря своей односторонности, его провозглашали пророком отчасти потому, что он защищал заветные предрассудки землевладельческой олигархии.

Можно сделать вывод, что Оскару Уайльду грозила опасность из-за чрезмерной популярности и незаслуженной славы. Поистине, если бы вместо литературы и искусства он любил спорт, охоту и стрельбу, он мог бы стать отборнейшим представителем аристократической Англии.

Кроме собственных популярных качеств, Оскара нес к успеху мощный поток. Средний класс, или класс лавочников, который, по словам Мэтью Арнольда, «знает правила хорошего тона, но больше не знает ничего», Оскара ненавидел. Средний класс ненавидел и боялся Оскара: боялся из-за его интеллектуальной свободы и презрения к условностям, а ненавидел за его легкомысленное потворство своим слабостям и за то, что не находил у Оскара свои гнусные добродетели. "Punch" — характерное издание этого класса и воплощение всех английских предрассудков, "Punch" высмеивал Оскара то в стихах, то в прозе, каждую неделю. Под заголовком «Больше впечатлений» (автор — Оскуро Уайльдгус) я обнаружил вот что:

"Моя крошка гуслями засорена,

Моей маленькой лиры фальшивит звук,

И когда я лирически стенаю,

Слышу, как нетерпеливо критики зубами скрипят!

Но у меня есть «Впечатления». Это — великолепно!

Лишь отпечатки слов, шарики оттенков

На полотнах или в печати,

Люди превозносят, и думают, что понимают.

Коричневая клякса, желтый мазок,

Ни рассказа, ни темы — получите!

Впечатления! И вот что самое странное:

Бард — умный парень».

Немного позже появились такие строки:

"Моя вялая лилия, моя худосочная лилия,

Моя длинная лилия — любовь моя, пусть ухмыляются люди,

Пусть говорят, что я мягкотел и глуп невероятно.

Какое мне дело до их слов, если ты мне еще шепчешь.

О чем тревожиться мне, пока ты улыбаешься? Что мне до их шпилек!

Пока ты улыбаешься, пока ты шепчешь.

И этот нежный цветок сгниет!

Я поливал тебя хлорадином, слезами досады,

Пересадил тебя в плесень погоста,

Перевернул, посадил глубоко

В грубый алый вазон, который слаще греха.

Я купил его вчера за полпенни!».

Курсив — мой, но то, что они хотели сказать, всегда было понятно. Правда, этот постоянный ветер ненависти, дувший в лицо Уайльду, лишь ускорял его развитие, а не препятствовал ему. Сильных людей формирует противодействие, они летят наперекор ветру, как воздушные змеи.

ГЛАВА VII

РЕПУТАЦИЯ И СТОРОННИКИ ОСКАРА

«Поверь, дитя мое, все несчастья джентльмена проистекают из того, что он учился в закрытой школе…»

Филдинг

В Англии успех — растение, которое растет медленно. Светское общество живо откликается на политический талант, открыто и чувствительно к таланту зарабатывания денег, но гениальность презирает, а талант блестящего собеседника ценит едва ли выше, чем трюки акробата. Люди упрямы и неповоротливы, более склонны доверять балансу банковского счета, чем мозгам, и превосходству острого ума уступают неохотно. Дорога к власти и влиянию в Англии усеяна ямами и слишком трудна для того, кому не могут помочь деньги или родовитость. Естественное неравенство людей, которое следовало бы смягчать с помощью законодательства или обычаев, повсеместно укрепляется и увеличивается тысячами изживших себя социальных ограничений. Даже в высшем обществе, где царит определенная расслабленная фамильярность, есть еще более избранный круг, на вершину можно попасть только по праву наследования.

Учитывая состояние английского общества, было почти невозможно рассчитывать на то, что Оскар Уайльд быстро достигнет социального успеха, но если мы подсчитаем его преимущества и учтем несколько преимуществ, которые мы еще не рассматривали, мы обнаружим в наличии почти все компоненты для формирования популярности. Благодаря таланту и уверенности в себе Оскар, естественно, стал любимцем аристократов, чьи эгоистичные предрассудки он защищал и чей досуг скрашивал. Средний класс, как уже было сказано, Оскара не любил и презирал, но социальное влияние среднего класса незначительно, а его издания, особенно — "Punch", сделали Оскара знаменитым, без устали на него нападая. Поистине, юмористическое издание помогло сформировать репутацию Уайльда благодаря почти заоблачной язвительности своих нападок.

Кроме того, на стороне Оскара была еще одна могучая сила. Он с самого начала решил играть в популярного актера, и пользовался любой возможностью привлечь к своим поступкам свет софитов. Как он говорил, его любовь к себе — это «роман, который будет длиться всю жизнь», и трубил о своей страсти на каждом углу.

Так получилось, что наши имена упомянули рядом в какой-то газете, кажется — в

"The Pall Mall Gazette". Оскар спросил, что я собираюсь ответить.

— Ничего, — сказал я. — Почему меня это должно волновать? Я не сделал ничего, о чем стоило бы трезвонить.

— Ты совершаешь ошибку, — серьезно сказал Оскар. — Если ты хочешь создать себе репутацию и добиться славы в этом мире, добиться успеха при жизни, ты должен хвататься за любую возможность себя прорекламировать. Вспомни латинское изречение «Слава рождается сама собою». Подобно другим мудрым изречениям, это — не совсем правда: слава рождается благодаря человеку, — Оскар довольно рассмеялся. — Ты должен всё время повторять, какой ты великий, пока серая толпа в это не поверит.

— Пророк должен сам о себе заявить, да? Объявить о своей миссии?

— Да, именно, — улыбнулся Оскар. — Так и есть.

Всякий раз, когда мое имя упоминают в прессе, я сразу же пишу ответ, чтобы признать, что я — Мессия. Почему мыло Пирса столь популярно? Не потому, что оно лучше или дешевле любого другого мыла, а потому, что его более усиленно рекламируют. Журналист — это мой «Иоанн Креститель». Когда выйдет твоя книга, ты что угодно будешь готов отдать за возможность написать длинную статью в «The Pall Mall Gazette», чтобы привлечь к ней внимание. А тут у тебя есть возможность сделать свое имя широко известным, так почему бы этой возможностью не воспользоваться? Я ни одного шанса не упускаю, — и, следует воздать Оскару должное — этой возможностью он воспользовался сполна.

Вот что любопытно: у Бэкона было такое же прозрение, и с тех пор я часто задавался вопросом, была ли житейская мудрость Оскара его собственной, или он позаимствовал ее у великого скалолаза елизаветинских времен. Бэкон говорит:

«Дерзко расточай сам себе похвалы — что-то останется в памяти…Останется в памяти людей невежественных, плебса, а мудрецы могут над этим посмеяться, но репутация в глазах толпы в полной мере возместит презрение нескольких человек… И, конечно же, немало есть людей серьезных, которые из-за этой жажды ветреной славы не могут сосредоточить все свои силы на поступках, которые составили бы им честь, страдают от предрассудков и теряют достоинство из-за своей скромности».

Многие письма Оскара в газеты, написанные в то время, занимательны, некоторые — полны юмора. Например, когда Оскара попросили составить список ста лучших книг, вслед за лордом Эвбери и прочими посредственностями, он в ответ написал, что «не может составить список ста лучших книг, поскольку написал всего пять».

Его крылатые фразы всегда передавали по городу из уст в уста. Один только что открывшийся театр сочли уродливым, кто-то назвал его «ранневикторианским».

— Нет-нет, — ответил Оскар, — ничего столь вопиющего. Скорее — «раннекленовый».

Даже его дерзости расходились эхом. На большом приеме друг спросил его походя, как узнать хозяйку, леди С. Леди С. была полноватой коротышкой, так что Оскар ответил с улыбкой:

— Пройди через эту комнату, друг мой, потом — через следующую, и так до тех пор, пока не увидишь даму, похожую на общественный памятник, например, на статую Британии или королевы Виктории. Это и будет леди С.

Хотя Оскар любил делать вид, что вся эта самореклама была продумана и запланирована заранее, я ему не верил. Он жаждал писать о себе, потому что его терзало непомерное тщеславие, а потом рефлексировал и находил основания, чтобы оправдать свое желание саморекламы. Но каковы бы ни были его мотивы, эффект был ощутим: его имя постоянно было у всех на устах, и от его повторения слава Оскара росла. Как сказал Тиберий о Муциане:

""Omnium quae dixerat feceratque, arte quadam ostentator"" (Он умел представить в выгодном свете и прорекламировать всё, что говорил и делал).

Но никакие личные качества, сколь бы ни были они выдающимися, никакие таланты, прекрасное сердце, ум или душа не смогли бы за несколько лет принести молодому человеку то положение в обществе и популярность, которые завоевал Оскар Уайльд.

Кое-что другое непреклонно возносило Оскара наверх. После выпуска из Оксфорда его превозносила маленькая группка страстных почитателей, которых я назвал его клакерами. Эта группа являлась постоянным фактором его перемещения с одной социальной вершины на другую. По большей части это были люди, которых обычно называют «сексуальными извращенцами» и которые хотели, чтобы его блестящий интеллект покрыл позолотой их сексуальные излишества для посвященных. Эта каста в Англии состоит почти исключительно из аристократов и представителей высшей страты среднего класса, подражающих «элите». Это — неизбежное порождение английских закрытых школ и системы университетского образования, поистине — одно из наиболее характерных порождений. Наверное, после этого утверждения я наживу себе множество врагов, но это утверждение — взвешенное, и я стою на своем. Филдинг когда-то выразил такое же мнение:

«Джозеф, закрытая школа стала причиной всех бедствий, которые постигли его впоследствии. Закрытые школы — рассадники аморальности и всяческих пороков. Все любители порока, которые встретились мне в университете, были взращены именно в закрытых школах…».

Если бы английские матери понимали, что за жизнь царит в закрытых школах, в какой близости живут мальчики от двенадцати до восемнадцати лет, смело можно утверждать, что все закрытые школы исчезли бы в мгновение ока, а Итон, Харроу, Винчестер и все остальные школы работали бы только днем.

Те, кто пристрастился к дурным привычкам в школе или в университете, склонны продолжать эту практику и в дальнейшей жизни. Естественно, эти мужчины обычно отличаются определенной любовью к искусству, часто наделены привлекательными интеллектуальными качествами. Как правило, у гермафродитов нежный голос и вкрадчивые манеры, они достаточно дерзки, чтобы взывать непосредственно к чувствам и эмоциям, их считают сливками лондонского общества.

Эти сторонники и почитатели с самого начала превозносили и защищали Оскара Уайльда с дерзкой храбростью людей, которых если не повесят вместе, скорее всего, повесят поодиночке. После судебного процесса и осуждения Уайльда в "The Daily Telegraph" с презрением писали об этих «эстетах» и «декадентах», которых, как утверждалось, «в лондонском обществе можно пересчитать по пальцам одной руки», но даже в "The Daily Telegraph" должны были знать, что «в свете» — сотни приверженцев этого культа, важность которых непропорциональна количеству благодаря их интеллекту и художественному вкусу. Именно страстная поддержка этих мужчин в первую очередь способствовала славе и популярности Оскара Уайльда.

Вдумчивому читателю сей факт дарит пишу для размышлений. В Средние века, когда рождение и социальный статус имели в жизни слишком непомерное значение, католическая церковь внесла некую демократическую коррективу в неравенство социальных условий. Это была некая «Лестница Якова», которая вела из низших слоев общества прямо на небеса, предлагая молодым талантам карьеру, соответствующую их безграничным надеждам и неограниченным амбициям. Это могущество римско-католической церкви в Средние века вполне сравнимо с влиянием тех, кого я назвал клакерами Оскара Уайльда, в сегодняшней Англии. Самый простой путь к успеху в лондонском обществе — прославиться в этом смысле. Какое поприше человек ни избрал бы, каким скромным ни было бы его происхождение, он наверняка найдет выдающихся друзей и страстных защитников. Если вы окажетесь в армии и будете при этом не женаты, вас объявят великим стратегом, подобным Юлию Цезарю, или великим организатором, подобным Мольтке. Если вы — художник, никто не будет подчеркивать ваши недостатки и слабости. вместо этого будут превозносить ваши сильные стороны, и в итоге вас сравнят с Микеланджело или Тицианом! Не хотелось бы преувеличивать, но я с легкостью мог бы назвать десятки примеров в доказательство того, что сексуальные извращения — это «Лестница Якова» для большинства видов успеха в Лондоне наших дней.

Кажется, таков курьезный эффект компенсаторного баланса: англичане — грубые мужланы, больше всего они любят приключения и военные подвиги, но в обычной жизни идут на поводу у эстетов-гермафродитов. Но те, кому известны факты, не будут отрицать, что эти мужчины невероятно влиятельны в Лондоне во всех художественных и литературных вопросах, и именно их постоянная страстная поддержка так быстро вознесла Оскара Уайльда на вершины славы.

Они сражались за него с самого начала. Еще в Оксфорде он стал их признанным лидером. Но в его ранних произведениях нет ни следа этой склонности: они абсолютно безобидны, ни намека на порочность, чисты, как его беседы. Но как только мужчины в городе начали о нем говорить, его стали открыто или косвенно обвинять в извращенной порочности. Все говорили о нем так, словно не было никаких сомнений касательно его вкусов, и это — несмотря на свойственную англичанам сдержанность. Я не понимал, почему осуждение стало столь явным и единогласным, почему столь постыдная клевета, как я думал, так утвердилась в умах людей. Снова и снова протестовал я против несправедливости, требовал доказательств, но мне в ответ лишь пожимали плечами и смотрели с сочувствием, словно я нахожусь в плену непреодолимых предрассудков, требуя доказательств очевидного.

С тех пор благодаря сведениям из авторитетного источника я убедился, что дурная репутация Оскара Уайльда, установившаяся в первые годы его пребывания в Лондоне, была им абсолютно не заслужена. Со своей стороны также могу сказать, что в начале нашей дружбы я никогда не замечал ничего, что могло бы бросить на Оскара хотя бы тень подозрения, но уверенность в его извращенных вкусах была повсеместной и возникла еще во время его учебы в Оксфорде.

Но примерно в 1886-7 гг. манеры и образ жизни Оскара Уайльда заметно изменились. Он был женат уже несколько лет, у него родились двое детей, но вместо того, чтобы угомониться, он вдруг пустился во все тяжкие. В 1887 г. Оскар согласился стать главным редакторос женского журнала "The Woman's World", он постоянно подшучивал над тем, что оказался «самой лучшей кандидатурой» на эту должность. Оскар явно осмелел. Я говорил себе, что Оскар обрел уверенность благодаря постоянному доходу и положению в обществе, но в глубине души начал в этом сомневаться. Невозможно отрицать. что с 1887-8 гг. всё чаще происходили инциденты, подпитывавшие подозрения насчет Оскара и укреплявшие их. Тут следует рассказать о наиболее важных из этих событий.

ГЛАВА VIII

ОСКАР ПРЕВРАЩАЕТСЯ В ОРИГИНАЛА, 1890 г

Период роста любого организма — самый интересный и поучительный. Моменты роста в жизни индивидуума несравнимы по важности с тем мгновением, когда человек начинает перерастать свою эпоху и свидетельствует своим гением о будущей эволюции человечества. Этот финальный этап обычно проходят в одиночестве:

«Es bildet ein Talent sich in der Stille,

Sich ein Charakter in dem Strome der Welt.

Талант зреет в тиши,

Характер закаляется в бурях жизни»

Написав о жизни Шиллера, что мог бы сделать почти кто угодно, Карлейль на несколько лет удалился в поместье Крагенпуттох, где написал роман "Sartor Resartus. Жизнь и мысли герр Тейфельсдрека", личный и исповедальный до степени эксцентричности. Точно так же Вагнер был лишь последователем Вебера в «Лоэнгрине» и «Тангейзере», и впервые нашел свой голос только в «Мейстерзингерах» и «Тристане» после нескольких лет уединных размышлений в Швейцарии.

Этот период для Оскара Уайльда начался после женитьбы, он освободился от тревог о хлебе насущном, смог воспрянуть духом и стать собой. Кажется, Кеплер превозносил бедность как повитуху гения, но Бернар Палисси был ближе к истине, когда сказал: "Pauvrete empeche bons esprits de parvenir" (бедность мешает утонченным умам добиться успеха)». Бедность — смертельный враг гения, но еще хуже — богатство: щепотка время от времени — хорошо, но постоянный поток расслабляет. Когда Оскар стал редактором журнала «The Woman's World», у него появились собственные деньги, которые он мог тратить. Хотя его зарплата составляла примерно шесть фунтов в неделю, это сделало его независимым, благодаря редакторству он смог себе позволить отказаться от изнурительной писательской поденщины. В течение нескольких лет после свадьбы, пока не потерял редакторскую должность, он мало писал и много говорил.

В то время мы часто виделись. Он обедал со мной один-два раза в неделю, и я начал понимать его методы работы. Всё приходило к нему в пылу беседы: афоризмы, парадоксы и истории. В кругу людей высокого положения или титулованных особ ему в целом удавалось себя сдерживать — социальные различия очень много для него значили. Однажды я начал подшучивать над Оскаром из-за этого, и он весело признал свой снобизм.

— Мне даже нравятся исторические фамилии, Фрэнк, как Шекспиру. Конечно же, любой предпочтет Норфолка, Гамильтона и Бэкингема Джонсу, Смиту или Робинсону.

Потеряв редакторскую должность, Оскар начал писать рецензии. Его статьи были просто «резюме» его монологов. Несколько месяцев он говорил то там, то тут, то за обедом, то за ужином, у него накапливался запас эпиграмм и юмористических парадоксов, которые он мог использовать в статье для "The Fortnightly Review" или "The Nineteenth Century".

Эти статьи свидетельствовали о том, что Уайльд наконец достиг вершин культуры своего времени, и теперь может сказать что-то новое и интересное (фраза Гейне). Можно сказать, что его «Годы учения», его ученичество закончилось вместе с его редакторством. Эссе, которые он написал — «Упадок искусства лжи», «Критик как художник» и «Кисть, перо и отрава. Этюд в изумрудных тонах», фактически — все эссе. которые он собрал в 1891 году и издал книгой под названием «Замыслы», были отмечены печатью оригинальности. Книга снискала успех у читателей блестящего ума и заложила фундамент славы Оскара Уайльда. Каждое эссе блистало россыпью удачны фраз, афоризмов и жемчужин юмора, благодаря которым эти эссе запомнились любителям литературы.

Но все эти эссе были задуманы и написаны исключительно с точки зрения художника, который никогда не принимает во внимание этику, равнодушно использует добро и зло, как краски на своей палитре. «Упадок искусства лжи» обычному среднестатистическому англичанину казался циничной апологией лжи. Эссе «Кисть, перо и отрав. Этюд в изумрудных тонаха» большинству читателей казалось лишь позорной попыткой оправдать хладнокровного убийцу. Те самые эссе, на которых основывалась слава Оскара Уайльда как писателя, нанесли вред его репутации и положению в обществе.

В 1889-м году Уайльд опубликовал эссе, которое нанесло ему даже еще больший вред, поскольку подкрепляло специфические слухи о его частной жизни. Уайльд поддерживал бытовавшее в то время мнение о том, что Шекспир имел пристрастие к извращенному пороку. Вслед за большинством критиков он считал, что адресатом первого цикла сонетов является лорд Уильям Герберт, но утонченная чувствительность Оскара, или, если вам угодно, особенности его темперамента заставили его задаться вопросом, можно ли считать, что посвящение Торпа «М-ру У. Г.» адресовано лорду Уильяму Герберту. Уайльд предпочитал старую гипотезу о том, что посвящение адресовано молодому актеру по имени Уильям Гьюз — это предположение подтверждал знаменитый сонет. Уайльд развил эту идею с большой обстоятельностью и изобретательностью в статье, которую прислал мне для публикации в "The Fortnightly Review". Тема была щекотливая, но Уайльд развил ее столь искусно и сдержанно, что я не увидел в статье ничего плохого, но, честно говоря, и ничего выдающегося (см. Приложение «Критика Роберта Росса»).

Оскар обсуждал со мной эту статью во время работы над нею, и я сказал ему, что считаю эту теорию в целом ошибочной. Шекспир был чувственен в полной мере, но на самом деле не существует никаких доказательств его пристрастия к извращенному пороку, мне казалось, что, наоборот, всё свидетельствовало против этого повсеместного мнения. Сначала мне трудно было принять предположение о том, что посвящение адресовано лорду Уильяму Герберту: формулировка посвящения не только двусмысленна, но еще и фамильярна. Если я допускал, что «М-р У.Г.» — это лорд Уильям Герберт, то только лишь потому, что мне это казалось самым простым выходом из лабиринта. В конце концов я указал Оскару на то, что в его теории было слишком мало новизны, более того — теория была неправильной, так что я посоветовал ему не публиковать эту статью. Мое убеждение, что Шекспир не был извращенно порочен, а первый цикл сонетов свидетельствует о снобизме и пресмыкательстве, а не об извращенной страсти, Оскар счел безумием пылкого приверженца.

Он с улыбкой отмел мои аргументы и послал статью в редакцию "Fortnightly", когда я был за границей. Мой заместитель эту статью грубо отверг, что меня очень опечалило, и Оскар послал ее в издательство «Blackwoods», статья вышла в их журнале. Если судить по дискуссии, которую она вызвала, по всей этой буре ненависти и восхищения, можно решить, что статья была шедевром, но, по правде говоря, там не было ничего из ряда вон выходящего. Если бы ее написал кто-то другой, она осталась бы незамеченной. Но Оскар Уайльд уже был невероятно знаменит, все его слова и поступки сразу же обсуждались в обществе.

"Портрет господина У.Г." нанес Оскару неизмеримый вред. Благодаря этой статье враги Оскара наконец-то получили оружие, которого так жаждали, без устали применяли его беззастенчиво с острым наслаждением ненависти. Оскар, похоже, упивался бурей противоречивых мнений, которую вызвала его статья. Он лучше, чем кто либо, понимал, что известность предшествует славе, и с коммерческой точки зрения — более ценна. Он потирал руки от радости по мере обострения дискуссии, его радовали даже насмешки завистников. Он знал, что маленький огонек ветер задует, а большое пламя — раздует еще сильнее. Пока об Оскаре говорили, ему было всё равно, что именно говорят, и, конечно же, всё, что он писал, обсуждали бесконечно.

Необычайный успех у публики повысил уверенность Оскара в себе, со временем его уверенность приобрела оттенок демонстративной надменности. Первым потрясающим знаком этих постепиенных изменений стала публикация в журнале "Lippincott's Magazine" романа «Потрет Дориана Грея». На роман сразу начались нападки в либеральной газете "The Daily Chronicle", которая всегда отличалась симпатиями к художникам и литераторам. Роман окрестили «сказкой из лепрозория французских «декадентов» — ядовитой книгой, атмосфера которой отравлена удушающими миазмами морального и духовного разложения».

Оскар, конечно же, ответил, и тон его ответа был объясним, учитывая рост его самомнения: он больше не боится обвинений в порочности, он бросает вызов: «Да, книга — ядовита, если вам так угодно, но вы не можете отрицать, что она идеальна, а идеал — то, к чему мы, художники, стремимся».

Когда Оскар издал «Портрет Дориана Грея» книгой в августе 1891-го года, он прислал мне экземпляр большого формата с запиской, попросил сказать, что я думаю о книге. Я получил том с запиской рано утром, и читал до полудня. Потом послал ему записку от руки: «Другие угощают нас вином, — написал я. — Кто-то — кларетом, кто-то — бургундским, кто-то — мозельским. Ты первый угостил нас чистейшим шампанским. По большому счету эта книга остроумнее, чем творения Конгрива, и равна им по интеллектуальному уровню: мне кажется, ты наконец-то оправдал себя».

Полчаса спустя мне сообщили, что пришел Оскар Уайльд. Я назамедлительно спустился ему навстречу. Он просто сиял от удовольствия.

— Фрэнк, как мило с твоей стороны написать мне столь божественное письмо, — воскликнул Оскар.

— Я прочел лишь сто страниц книги, — сказал я, — но они — прекрасны. Теперь никто не сможет оспаривать твое место среди самых остроумных писателей Англии.

— Как это чудесно с твоей стороны, Фрэнк. Что понравилось тебе больше всего?

Подобно всем художникам, Оскар любил похвалу, и я хвалил его с энтузиазмом, я был рад возможности отбросить прежние свои сомнения, которые теперь казались безосновательными:

— Что бы ни говорили завистники, ты — на пьедестале с Бэрком и Шериданом, среди самых талантливых ирландцев…

Конечно, большинство афоризмов я уже слышал от тебя прежде, но в этой книге ты сформулировал их даже еще лучше.

— Ты правда так считаешь? — Оскар улыбнулся от удовольствия.

Стоит отметить, что некоторые афоризмы из «Дориана Грея» снова были усовершенствованы и появились в его первой пьесе. Например, в «Дориане Грее» лорд Генри Уоттон, в уста которого Оскар вложил свои мысли, рассказывая о том, как ему пришлось торговаться за отрез старинной парчи на Уордор-Стрит, добавляет: «В наше время люди знают всему цену, но ничего не ценят». В «Веере леди Уиндермир» этот афоризм усовершенствован: «Циник — это тот, кто знает цену всему и не видит ценности ни в чем».

Почти все литературные творения наших дней страдают от спешки: чтобы жить за счет творчества, нужно много писать, особенно — пока формируется ваша репутация. Для создания великих произведений нужно время, и хорошие произведения часто обезображивают пятна торопливой поделки. Оскар Уайльд старался свести эти недостатки к минимуму, проговаривая свои произведения, прежде чем их записать.

Разговор лорда Генри Уоттона с дядей, а затем — его беседа за ланчем, когда он хочет обворожить Дориана Грея, отлично отражает обычный стиль беседы Оскара. Дядя спрашивает, с чего лорд Дартмур решил жениться на американке, и ворчит по поводу ее родителей:

— У нее родители есть?

Лорд Генри покачал головой.

— Американские девушки научились скрывать своих родителей столь же хорошо, как англичанки научились скрывать свое прошлое, — и собрался встать из-за стола.

— Полагаю, они производят консервы из свинины?

— Я на это надеюсь, дядя Джордж, ради блага Дартмура. Мне говорили, что производство консерв из свинины — самое выгодное занятие в Америке после политики.

По-моему, это — чудесный юмор.

А вот вторая часть книги получилась пустячной. Первые сто страниц стали плодом многих месяцев бесед Оскара, а вторую часть он написал без подготовки, чтобы закончить рассказ. «Дориан Грей» стал первым произведением, которое доказывало, что Оскар Уайльд наконец нашел свой истинный путь.

Если изучить роман немного подробнее, станут видны сильные и слабые стороны Уайльда как писателя. Первоначальная идея книги превосходна, утонченнее и глубже, чем банальная идея «Шагреневой кожи» Бальзака, хотя, наверное, Уайльд никогда не написал бы свою книгу, если бы не книга Бальзака, но Бальзак честно и искренне пытается преодолеть сопротивление темы и в результате выжимает из нее всё, что можно, а более тонкая идея в руках Оскара постепенно истощается, так что в итоге спрашиваешь себя: возможно, эта история была бы более эффектна в виде рассказа? Оскар не так хорошо знал жизнь и не настолько интересовался своим героем, чтобы написать глубокое психологическое исследование, лучше всего ему удавались рассказы и пьесы.

Примерно тогда же Оскар показал мне афоризмы, которые написал в качестве вступления к «Дориану Грею». Некоторые из них я счел блестящими, но заметил, что Оскар часто повторяется. Я вычеркнул повторы и попытался показать ему, насколько лучше дюжина самых лучших афоризмов, чем восемнадцать, из которых шесть — посредственны. Затем добавил, что хочу опубликовать самые лучшие афоризмы в "The Fortnightly." Оскар поблагодарил меня и сказал, что это очень мило с моей стороны.

Следующим утром я получил от Оскара письмо — он сообщал, что прочел мои правки и считает афоризмы, которые я вычеркнул, самыми лучшими, но надеется, что я их опубликую, раз он их написал.

Конечно, я ответил, что окончательное решение остается за ним, и сразу же опубликовал афоризмы.

Окружающие не разделяли мое восхищение гением и успехом Оскара. Друзья не преминули сказать, что мне не следует общаться с Оскаром Уайльдом.

— Это почему же? — спросил я.

— У него дурная репутация, — ответили друзья. — О нем ходят странные слухи. Он приехал из Оксфорда с репутацией развратника. Ты на него только посмотри.

— Какова бы ни была болезнь, — ответил я, — к сожалению, она не заразна.

Удовольствие, которое люди находят в клевете на талант — это одна из загадок жизни для тех, кто не завистлив.

Литераторы и даже те, кто должен был бы разбираться в этом лучше, не спешили признать выдающийся талант Оскара: он вознесся так быстро, добился такой славы, что они были склонны отказывать ему в наличии даже тех талантов, которыми он, несомненно, обладал. Однажды я с удивлением узнал, что даже мой друг придерживался такого мнения: Фрэнсис Адамс, поэт и прозаик, начал насмехаться над моей симпатией к Оскару.

— Черт возьми, что тебя в нем восхищает? — спросил Фрэнсис. — Он — не великий писатель, он даже — не хороший писатель, в его книгах нет ничего гениального, его поэзия — низкосортна, и проза — не лучше. Даже говорит он с фальшивой аффектацией.

Я лишь посмеялся над словами Фрэнсиса и посоветовал ему прочесть «Портрет Дориана Грея».

Но эта книга предоставила пуританам-врагам Оскара оружие против него, еще более опасное, чем «Портрет господина У. Г.». Враги объвили, что тема романа — та же, что и рассказа «Портрет господина У.Г.», но воплощение — просто омерзительно. Не одна газета среднего класса, например, "To-Day" под редакцией Джерома К. Джерома, обвинила книга в «развратности» и посоветовала ее запретить. Свободы слова в Англии боятся даже больше, чем свободы действий: пятнышко на внешней стороне тарелки вызывает у пуритан отвращение, а что там внутри, никогда не смотрят, и тем более — не обсуждают.

Уолтер Пейтер похвалил «Дориана Грея» в "Bookman", но этим лишь нанес вред себе и не помог другу. А Оскар тем временем расхаживал гоголем, на критику отвечал презрительной усмешкой.

Вот один характерный случай, показывающий, сколь несправедливо судили Оскара и сколь неблагоразумно он поступал, отвечая на поношения демонстративной надменностью.

Однажды я встретил Оскара в компании красивого юноши по имени Джон Грей, и вовсе не удивился, что Оскар интересовался этим юношей, поскольку Грей обладал не только выдающимися личными достоинствами, но и очаровательными манерами и ярким поэтическим талантом, намного превосходившим талант Оскара. Кроме того, Грей обладал жадным и пытливым умом, и, естественно, в беседах Оскара находил для себя много вдохновляющего. Думаю, интеллектуальная симпатия и естественное восхищение, которое младший мужчина испытывает по отношению к более блестящему старшему, стало основой вполне объяснимой связи между ними. Но как только Оскар издал «Дориана Грея» книгой, плохо информированные и злоязычные люди начали распускать слухи о том, что заглавным героем романа является Джон Грей, хотя «Дориан Грей» был написан еще до того, как Оскар встретил Джона Грея или услышал о нем. Приходится признать, что частично виноват в этом был Оскар. В разговоре он часто со смехом упоминал Джона Грея как своего героя — «Дориана». Вот пример вызывающего презрения, с которым Оскар начал в то время реагировать на выдумки ненавистников.

В конце 1891-го года Оскар издал книгу, состоящую из четырех абсолютно безобидных рассказов, сборник назывался «Гранатовый домик». Каждый из рассказов он посвятил выдающейся даме, и у книги появилось много поклонников, но в прессе ее окатили презрением, и ее не покупали.

Тогда читатели уже ждали от Оскара Уайльда только книг определенного рода, и не хотели ничего другого. Им не пришлось ждать долго. В начале 1892-го года мы узнали, что Оскар написал на фрацузском языке драму под названием «Саломея», и сразу же было объявлено, что Сара Бернар собирается поставить ее в Лондоне. События развивались драматично: пока пьесу репетировали, лорд Чемберлен отказался выдать разрешение на постановку на том основании, что в пьесе действуют библейские персонажи. Оскар в блестящем интервью оспорил решение цензора как «смешное и одиозное». Он подчеркнул, что все величайшие творцы — художники и скульпторы, музыканты и писатели — часто брали темы для своих произведений из Библии, и поинтересовался, почему это именно драматургу нельзя представить свою трактовку величайшей трагедии души, подходящую для его искусства. Когда Оскару сообщили, что запрет остается в силе, он обеженно заявил, что переедет во Францию, и начал оформлять документы для натурализации:

— Я — не англичанин, я — ирландец, это — совсем другое дело.

Конечно, в прессе над этими вспышками гнева потешались, как могли.

Мистер Роберт Росс считает «Саломею» «самой мощной и самой идеальной из драм Оскара». Я не в состоянии объяснить и тем более оправдать ее невероятную популярность. Когда пьеса только вышла, пресса во Франции и в Англии критиковала ее с презрением, но Оскар к тому времени уже завоевал симпатии публики, так что мог себе позволить не обращать внимания на критику и клевету. Поклонники превозносили пьесу так, словно это был шедевр, а в Лондоне она произвела фурор еще и потому, что была на фрацузском и ее не могла зашикать вульгарная публика.

Неописуемая холодная похоть и жестокость «Саломеи» укрепила предубеждение и неприязнь обычной читательской публики Англии к ее автору. А когда драму перевели на английский и издали с рисунками Обри Бердслея, она вызвала гнев и порицание со стороны всех лидеров литературных мнений. Колоссальная популярность пьесы, которую с таким триумфом доказывает мистер Роберт Росс, пришла из Германии и России, и частично объясняется презрением, с которым образованные немцы и русские относятся к лицемерному английскому ханжеству. Следует признать, что иллюстрации Обри Бердслея тоже оскорбили обычных английских читателей, подчеркивая особую атмосферу драмы.

Оскар любил говорить, что он открыл Обри Бердслея, но на самом деле это мистер Роберт Росс познакомил Обри с Оскаром и убедил его заказать Бердслею иллюстрации для «Саломеи», благодаря которым английское издание обрело уникальную ценность. Как ни странно, Оскар ненавидел эти иллюстрации и не хотел держать эту книгу в доме. Его антипатия распространялась даже на художника, а поскольку Обри Бердслей был человеком добродушным и легким в общении, это взаимное отвращение необходимо объяснить.

Гений Обри Бердслея захватил Лондон подобно буре. В семнадцать-восемнадцать лет этот хрупкий голубоглазый юноша с каштановыми волосами достиг вершин своего невероятного таланта, который в любой другой стране принес бы ему богатство и положение в обществе. Совершенством линий его рисунки превосходили всё, что у нас есть. Но была у этого юноши одна странность — он демонстрировал свою гордыню, похоть и жестокость даже еще ярче, чем Ропс, [так], непосредственнее, чем любой, кто когда-либо держал в руке карандаш. Раннее развитие Бердслея изумляло: казалось, он интуитивно понимал не только свое собственное искусство, но и все остальные искусства и ремесла, и лишь со временем становилось понятно, что эту чудесное понимание он развил благодаря абсолютному пренебрежению всеми остальными аспектами человеческих взаимоотношений. Он ничего не знал о знаменитых генералах, миллионерах или ученых, и думал о них не больше, чем о рыбаках или кэбменах. Его талант струился узким ручейком меж каменных берегов: именно эта яркая надменность заинтересовала Оскара.

Необходимо отметить один из этапов невероятного развития Бердслея. Когда я только с ним познакомился, его письма и даже иногда разговоры отличались удивительной незрелостью и ребячливостью, в них полностью отсутствовал отпечаток личности, характерный для его рисунков. Когда ему на это указали, он взял быка за рога и сделал вид, что его стиль письма несовременен, попытался заставить нас поверить, что не решается шокировать нас «архаичностью своих предпочтений». Конечно мы рассмеялись и заставили его во всем признаться. Вскоре после этого я получил от Бердслея статью, написанную с невероятной легкостью, на учтивом английском, который был в моде в восемнадцатом веке. Он безо всяких видимых усилий за несколько месяцев научился выражать мысли на этом новом для себя языке. Именно статьи Бердслея заставили Оскара признать его талант, и какое-то время он, кажется, испытывал смутный интерес к тому, что называл «личностью, похожей на орхидею» Бердслея.

Однажды Бердслей и Оскар обедали за одним столом, и Оскар заявил, что в обществе Бердслея не может пить ничего, кроме абсента.

— Абсент, — сказал Оскар, — среди напитков — то же самое, что рисунки Обри среди картин — он стоит особняком, не сравним ни с чем, мерцает, как переливчатые южные сумерки, таит в себе соблазн таинственных грехов. Этот напиток крепче всех остальных и пробуждает в человеке подсознательное. Обри, абсент подобен твоим рисункам — он жесток и раздражает нервы.

Бодлер назвал свой сборник "Fleurs du Mal" — «Цветы зла», а я назову твои рисунки "Fleurs du Peche" — «Цветы греха».

Когда передо мной лежит один из твоих рисунков, мне хочется выпить абсента, который меняет цвет, словно в солнечных лучах, и порабощает чувства, мне кажется, что я живу в императорском Риме, в Риме последних цезарей.

— Не забудь о простых радостях той жизни, Оскар, — сказал Обри. — Нерон сжигал христиан на костре, словно высокие сальные свечи. Как известно, это — единственный свет, который когда-либо давали христиане, — добавил Бердслей слабым нежным голоском.

Этот разговор дал мне ключ к разгадке. В личном общении Оскар Уайльд был типичнейшим англичанином: он редко выражал свое личное мнение или судил свысока, антипатию и неодобрение он предпочитал высказывать с помощью намеков. Оскар так настойчиво говорил об обнаженном выражении жестокости и похоти в рисунках Бердслея, что я понял: откровенность ему претила, но он вряд ли мог возражать против тех качеств, благодаря которым его «Саломея» обрела мировую известность.

История отношений Оскара Уайльда и Обри Бердслея, их взаимная антипатия доказывает, что оригинальным художникам сложно оценить друг друга — они стоят особняком, словно горные пики. В общении с Бердслеем Оскар демонстрировал покровительство, превосходство старшего, часто нелепо его расхваливал, а Бердслей до последнего говорил об Оскаре как о шоумене и сухо выражал надежду, что о литературе тот знает больше, чем о живописи. На миг они объединились в тандем, и важно помнить, что это Бердслей повлиял на Оскара, а не Оскар на Бердслея. Презрение Бердслея к критикам и публике, его художественная надменность и самоуверенность в определенном смысле закалили Оскара, как оказалось, очень неудачным образом.

Невзирая на мнение мистера Роберта Росса, я считаю «Саломею» ученической работой, с одной стороны — это плод увлечения Оскара творчеством Флобера и его «Иродиадой», с другой — плод любви к пьесе Метерлинка «Семь принцесс». Колорит и восточную жестокость сцены на пиру Оскар позаимствовал у французского писателя, а у бельгийского — простоту языка и гипнотизирующий эффект повторения важных фраз. Но «Саломея» оригинальна благодаря личности героини, которую переполняют ненависть и похоть, и, сделав эту необычную девственницу главной героиней, поставив ее в центр драмы, Оскар сделал историю интереснее и усовершенствовал замысел Флобера. Я уверен, что Оскар решил подражать простоте стиля Метерлинка, чтобы скрыть свое неидеальное знание французского, и, тем не менее, сама эта безыскусность усиливает извращенный эффект драмы.

Похоть, питавшая трагедию, была Оскару свойственна, но жестокость ему присуща не была. В Англии ему приписали бы и то, и другое, если бы не два обстоятельства. Во-первых, мало кто из представителей высших классов Англии хорошо знает французский, и в целом они презирают половую мораль своего народа, а широкие массы английской публики считают французский язык как таковой аморальным, и ко всему, что написано на этом языке, склонны относиться с презрительным равнодушием. Можно сказать, что «Саломея» лишь укрепила репутацию Оскара как извращенного развратника.

В 1892-м году некоторые друзья Оскара заставили меня усомниться в их дружеском к нему участии, если не сказать хуже. Помнится, я устроил небольшой обед на несколько человек в своих апартаментах на Джермин-Стрит. Пригласил Оскара, он привел молодого друга. После обеда я заметил, что юноша зол на Оскара и не хочет с ним разговаривать, а Оскар перед ним заискивает. Я услышал обрывок мольбы Оскара: «Умоляю…Это не правда…У тебя нет повода»… Всё это время Оскар стоял отдельно от нас, положив руку на плечо юноши, но его мольбы оказались тщетными — юноша раздраженно отворачивался, был замкнут в себе. Этот эпизод врезался мне в память, и впоследствии я спрашивал себя, как я мог быть столь непонятливым.

Если оглянуться назад и принять во внимание всё — его социальный успех, сияние рекламы, в котором он жил, жужжание разговоров и споров обо всем, что он говорил и делал, растущий интерес и ценность его творчества, и, главное, растущую надменность его произведений и вызывающее поведение, вовсе не удвительно, что черная туча ненависти и клеветы, неизменно следовавшая за ним, всё более сгущалась.

ГЛАВА IX

ЛЕТО УСПЕХА: ПЕРВАЯ ПЬЕСА ОСКАРА

Говорят, нет времени года прекраснее, чем короткое северное лето. Три четверти года царит холод и мрак, скованный льдом пейзаж будоражат снежные бури и метели. Лето приходит подобно богине: в мгновение ока снег исчезает, Природа надевает свой нежнейший зеленый наряд, прилетают птицы, повсюду расцветают цветы, солнце сияет ночью, словно днем. Именно такое цветущее лето, прекрасное и короткое, было суждено Оскару Уайльду перед окончательным крахом.

Хочу привести здесь портрет Оскара в апофеозе счастья, который подтвердит волшебный дар Оскара-собеседника, вызывавший у меня восхищение, и, к счастью, у меня есть такая возможность. Мистер Эрнст Бекетт, сейчас — лорд Гримторп, страстный поклонник всего выдающегося, знавший всех талантливых людей своего времени, с удовольствием рассказал историю, которая показывает, как Оскар Уайльд влиял на людей, абсолютно не интересовавшихся литературой. Мистер Бекетт устраивал вечеринку для йоркширских сквайров, главным образом — охотников на лис и любителей проводить время на природе, в Киркстолл-Грендж, как вдруг узнал, что Оскар Уайльд находится в соседнем Лидсе. Он немедленно пригласил Уайльда на обед в Грендж, заранее предвкушая сенсационную новизну эксперимента. На следующий день, когда дворецкий объявил о приезде «мистера Оскара Уайльда», любители спорта и охоты начали прятаться за газетами или собираться в группы, чтобы не встретиться взглядом и не быть представленными прославленному писателю. Оскар пожал руку хозяину дома, словно ничего не заметив, и начал говорить.

— Через пять минут, — говорит Гримторп, — все отложили газеты, столпились вокруг Уайльда, слушали, что он говорит, и смеялись.

В конце обеда йоркширцы начали умолять хозяина дома, чтобы тот устроил вслед за обедом еще и ужин, и пригласил их, чтобы они смогли снова увидеть это чудо. Вечеринка закончилась ранним утром, гости разъехались, будучи в восторге от Оскара, божились, что в мире нет более блестящего собеседника. Гринторп не смог вспомнить ни одного слова из беседы Оскара.

— Это было великолепно, — сказал он. — Он разыгрывал гениальные юмористические сценки на любую тему, это был танец солнечных лучей на волнах.

Удивительной чертой таланта Оскара было то, что он не монополизировал разговор: он завладевал мячом беседы, когда появлялась такая возможность, и играл им с таким юмором, что вскоре все начинали радостно улыбаться. Прославленные мастера беседы прошлого — Кольридж, Маколей, Карлейль и другие — все они читали лекции: в разговоре с ними человек выслушивал лекцию на их любимую тему, а в повседневной жизни они по общему мнению считались занудами. А Оскар старался никогда не нарушать правила хорошего тона: он мог себе позволить уступить другим, он был полностью экипирован, ни одна тема не могла застать его врасплох: он видел всё с юмористической точки зрения и поражал слушателей то остротами, то пониманием самой сути юмора.

Хотя Оскар был душой любой компании и всегда был нарасхват, он по-прежнему продолжал много читать, и его ум, естественно, был занят возвышенными темами.

История Иисуса несколько лет завораживала Оскара и занимала все его мысли. Однажды мы с ним обсуждали «Жизнь Иисуса» Ренана. Оскар сказал, что это — чудесная книга, одна из трех величайших биографий мира, наравне с диалогами Платона с Сократом как персонажем и «Жизнью Сэмюэля Джонсона» Босуэлла. Ему казалось странным, что величайший человек написал самую плохую биографию: Платон сделал из Сократа просто фонограф, в который наговорил свои собственные теории. Ренан справился со своей задачей лучше, а Босуэлл, скромный любящий друг, наименее талантливый из них троих, справился лучше всех, хотя был англичанином, так что был вынужден касаться лишь поверхности вещей, а глубины оставить неизведанными. Очевидно, Оскар ожидал, что Платона и Ренана никто превзойти не сможет.

Но мне кажется, что необразованные рыбаки из Галилеи все же оказались более талантливыми художниками, чем Босуэлл, хотя и они тоже оставили очень много недосказанного. Любовь — самый лучший художник. В дождевой луже на дороге может изумительно отразиться небо.

История Евангелия интересовала Оскара по личным причинам — он всегда ткал истории о себе как об Учителе.

Хоть я и не знал иврит, история Иисуса всегда меня очень интересовала, поэтому мы часто говорили о Нем, правда, мнения у нас были противоположными.

Я чувствовал, что Ренан не постиг вершины личности Иисуса. Он был не в силах осознать искренность, теплоту и добрую мудрость этого божественного духа. Ренан был типичным французом — он уцепился за чудеса, а потом перешел к страданиям. Голова Иисуса работы Клауса Слютера в музее Дижона — более утонченный его портрет, как и воображаемый портрет кисти Фра Анжелико. Мне казалось возможным самому сделать эскиз на основе Евангелия, который отображал бы развитие души Иисуса и мог бы являть собой истинный портрет.

Оскара в этой теме интересовало другое: он честно ставил себя на место своей модели и наслаждался раздражающей антиномией. Один-два его рассказа удивляли своими ироническими предположениями, в том числе и потому, что демонстрировали его уверенное язычество. Вот рассказ, поясняющий его истинную позицию:

"Когда Иосиф Аримафейский спустился вечером с Голгофы, где умер Иисус, он увидел, что на белом камне сидит и плачет юноша. Иосиф подошел к юноше и сказал: «О, я понимаю, как велико, должно быть, твое горе — ведь это был истинный Человек». А юноша ответил: «О нет, я плачу не из-за этого. Я плачу, потому что я тоже творил чудеса. Тоже возвращал зрение слепым, исцелял паралитиков и воскрешал мертвых, тоже заставил расцвести бесплодную смоковницу и превратил воду в вино…а меня не распяли».

Тогда эта притча меня позабавила, но в свете дальнейших событий она приобрела трагический смысл. Оскар Уайльд должен был знать, что в нашем мире любое истинное превосходство вызывает ненависть, и каждого чудотворца наверняка распнут. Но он не подозревал, что история, рассказанная в Евангелии, это — истинная история жизни гениев всех времен, вечная правда. Оскар всегда был сосредоточен на себе, а поскольку плоды успеха сейчас были сладки на его устах, преследовавшая его Судьба казалась ему самым мифическим из мифов. Его ребяческая самоуверенность была просто жалкой. Законы человеческих взаимоотношений мало интересовали человека, который всегда устанавливал законы для себя сам. Но в силу какого-то невероятного предчувствия, по необъяснимому наитию приближающаяся катастрофа бросила свою тень на мысли Оскара, и он смутно почувствовал, что жизненный путь гения окажется незавершенным фарсом без финальной трагедии: тот, кто живет ради наивысших устремлений, должен быть распят.

Помню, в то краткое лето своей жизни Оскар Уайльд особенно интересовался жизнью Человека Скорби, постигшего все глубины страданий. Когда Оскар готовился войти в Долину Смертной тени, он часто думал о Иисусе и всегда говорил о Нем с восхищением. Но в конце концов — что он мог тут поделать? Даже Деккер воспринимал это так:

«Лучшие из людей,

Когда-либо ходивших по земле во имя Его».

Это была более глубокая черта натуры Оскара Уайльда, но обычно он не торопился ее показывать. По привычке он вел юмористические беседы, выдавал эпиграммы и афоризмы, желая удивить и порадовать слушателей.

Однажды вечером я почти случайно услышал, что Оскар собрался провести эксперимент и попробовать себя на новом поле.

Помню, за столом он начал разбирать слово «терять».

— Мы теряем возможности, — со смехом сказал Оскар, — мы теряем свою фигуру, теряем даже свой характер, но нам никогда не следует терять терпение. Это — наш долг перед ближними, Фрэнк, но иногда мы его нарушаем, не так ли?

— Оскар, это будет в книге? — улыбнулся я. — Или в статье? В последнее время ты ничего не пишешь.

— Я задумал пьесу, — скромно ответил Оскар. — Завтра запрусь в комнате и не выйду, пока не допишу. Джордж Александер довольно давно меня дергает, требуя пьесу, и у меня наконец-то возникла идея, которая мне, скорее, нравится. Интересно, я успею за неделю, или понадобится три? Вряд ли понадобится много времени, чтобы победить этих Пинеро и Джонсов.

Оскара раздражало, если чье-то чужое имя, кроме его собственного, было у всех на устах: его тщеславие всегда было настороже.

Конечно же, он не сообщил об истинных масштабах инициативы мистера Александера. Знаменитый актер «дергал» Оскара, выдав 100 фунтов аванса еще до того, как был сделан хотя бы набросок сюжета. Через несколько месяцев Оскар сказал, что Александер принял его комедию и собирается ставить «Веер леди Уиндермир». Название мне показалось превосходным.

— Фамилии, связанные с географическими названиями, — серьезно пояснил Оскар, — всегда носят на себе отпечаток чего-то выдающегося: они звучат полнозвучно, с неким светским достоинством. Именно так я придумываю фамилии для всех своих персонажей, Фрэнк. Беру карту английских графств, и вуаля. У английских деревень часто бывают изысканные названия. Уиндермир, например, или Ханстэнтон, — Оскар перекатывал слоги на языке с явным чувственным удовольствием.

Я абонировал ложу на вечер премьеры, и, подумав, что Оскару это может как-то пригодиться, привел Артура Уолтера из "The Times". Первая сцена первого акта была стара, как мир, но трактовка темы придавала ей очарование, если не сказать — свежесть. Веселый и неожиданный юмор контрастировал с избитостью темы, но Артур Уолтер увидел лишь избитый сюжет. Он счел пьесу скверной, меня это удивило.

После первого акта я спустился в фойе и узнал, что критики в основном считают так же. Огромный господин по имени Джозеф Найт кричал:

— Юмор механический, нереалистичный.

Я молчал, и он спросил:

— А вы что об этом думаете?

— Это вы, критики, должны ответить, — сказал я.

— Могу ответить в стиле Оскара, — рассмеялся Найт. — «Мало обещавшее зрелище не оправдало надежд». Ха-ха!

— Это полностью противоречит стилю Оскара, — возразил я. — Это слушатели смеются над его шутками. "

— Ну же, — воскликнул Найт. — Неужели у вас нет никакого мнения об этой пьесе?

Впервые в жизни я начал понимать, что девять из десяти критиков не способны судить об оригинальном произведении. Они живут в некоем тумане, ждут поводыря, который укажет им путь, и поэтому любят обсуждать новые пьесы с каждым встречным и поперечным.

— Я еще не видел пьесу целиком, — ответил я. — Я не был ни на одной репетиции, но пока могу сказать, что это — самая лучшая комедия, написанная по-английски, не так ли?

Огромный господин отшатнулся и уставился на меня, а потом разразился смехом.

— Хорошенькое дельце, — расхохотался Найт грубо и невесело. — «Веер леди Уиндермир» лучше любой из комедий Шекспира! Ха-ха! «Более блестящая!». Хо-хо!

— Да, — настаивал я, возмущенный его пренебрежением. — Она смешнее и остроумнее, чем «Как вам это понравится» и «Много шума из ничего». Как ни странно, она выше этих пьес и по интеллектуальному уровню. Я могу сравнить эту пьесу лишь с лучшими произведениями Конгрива, и считаю, что она — лучше.

Неодобрительно или гневно хрюкнув, огромный представитель прессы развернулся и ушел, дабы разделить свое возмущение с одним из собратьев.

В зале присутствовала избранная публика, лучшие умы Лондона, намного превосходившие среднего журналиста, их вердикт: это — самая интересная и блестящая пьеса. Хотя юмор часто был искусственным, построение пьесы свидетельствовало о редком мастерстве владения сценическими эффектами. Оскар Уайльд наконец-то оседлал своего коня.

В конце вызвали автора, Оскар вышел перед занавесом. Весь зал встал, его приветсовали бурными овациями. Он улыбался, держал между пальцев сигарету, полностью владея собой и публикой.

— Леди и джентльмены, я очень рад, что вам понравилась моя пьеса. (См. Приложение «Критика Роберта Росса»). Я уверен, вы оцениваете ее достоинства столь же высоко, как я.

Зал взорвался смехом. Юмор пьесы неделю был истинным чудом Лондона. Люди не говорили ни о чем другом, кроме «Веера леди Уиндермир». Остроты из пьесы передавали из уст в уста, словно скандальные сплетни. Громче всех аплодировали несколько умных евреек, и, как ни странно, один шотландец. Мистер Арчер, знаменитый театральный критик "The World", был первым и единственным журналистом, который признал, что эта пьеса — классика благодаря своим «подлинно драматическим качествам». Благодаря миссис Леверсон смешные цитаты обрели популярность — кто бы мог подумать — в "Punch", и из любимца интеллектуального Лондона Оскар Уайльд быстро превратился в его кумира.

Пьеса стала интеллектуальным триумфом. На этот раз Оскар добился не просто успеха, а еще и одобрения самых блестящих умов. Почти все журналисты-критики были против него, они были просто смешны в своей безмозглой ограниченности: "Truth" и "The Times", выливали потоки пуританского яда. Но думающие люди встали на сторону Оскара. Его озарял ореол славы, аромат славы щекотал его ноздри и делал его более очаровательным, более беззаботно веселым и остроумным, чем когда-либо. Оскар словно сидел на горной вершине, солнечные лучи играли в его волосах и заставляли гореть глаза. Но миазмы адского тумана поднимались всё выше и выше, окутывая его.

ГЛАВА X

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ЛОРДОМ АЛЬФРЕДОМ ДУГЛАСОМ

«Ты ведешь меня, словно агнца на заклание,

С музыкой и венцом смерти

К моей погибели вечной».

Джон Уэбстер, «Белый дьявол»

«Вееер леди Уиндермир» стал настоящим успехом во всех смыслах слова, пока шла постановка, Лондон лежал у ног Оскара. Несколько дверей оставались для него закрыты, но теперь он мог себе позволить посмеяться над своими критиками, называл их старомодными старикашками, говорил, что у них — не десять заповедей, а миллион запрещенных грехов и персон нон-грата, поскольку осудить всегда проще, чем понять.

Помню, однажды за обедом Оскар говорил особенно блестяще, а в конце рассказал историю, теперь опубликованную в его собрании сочинений под названием «Флорентийская трагедия». Оскар рассказал историю превосходно, в устной форме она оказалась намного эффектнее, чем в письменной. Знаменитый актер, которого заставили выслушать пьесу, выставил себя посмешищем, повернувшись к Оскару почти спиной. Но после обеда Уилли Гренфелл (сейчас — лорд Десборо), образцовый английский спортсмен, отличающийся величайшей интеллектуальной честностью, подошел ко мне и сказал:

— Оскар Уайльд — самый удивительный и очаровательный из людей, блестящий рассказчик.

Тут к нам подошел г-н К. Х. Этот человек бывал всюду и всё знал. У него были вкрадчивые и раболепные манеры, он всегда говорил с заискивающей улыбкой и для всех находил доброе слово, особенно — для женщин. Он был холостяком, ни к кому не питал никакой привязанности. К моему удивлению, он подхватил похвалу Гренфелла и рассыпался в лирических дифирамбах.

— Самый лучший собеседник из когда-либо живших на свете, — сказал он. — Самый невероятный. Я столь безгранично благодарен вам за то, что вы попросили меня с ним встретиться — новое для меня удовольствие. Он приносит в жизнь небесный свет. Я поистине в долгу перед вами, — всё это он говорил с аффектированным мурлыканьем. Я впервые заметил на его щеках румяна. Гренфелл довольно резко от нас отвернулся.

В этом розовом рассвете абсолютного успеха и всеобщих оваций у Оскара начали проявляться новые качества. Похвалы дали ему толчок, позволивший превзойти самого себя. Его беседы обрели некое осеннее богатство палитры и новый масштаб. Теперь он использовал патетику так же, как и юмор, рассказывал истории и притчи, чтобы разнообразить развлечения. Его маленькие слабости тоже начали проявляться, и при свете дня они всё росли. Как говорится, он и раньше ни в чем себе особо не отказывал, а теперь начал есть и пить, как не в себя. Его тщеславие стало просто необузданным. Однажды я заметил его подпись «Оскар O'Флаэрти Уайльд», кажется, под стихами, которые он много лет назад послал в журнал своего колледжа. Я в шутку спросил его, что значит «O'Флаэрти». К моему изумлению, Оскар ответил мне серьезно:

— O'Флаэрти были королями Ирландии, и я имею право на это имя. Я — их потомок.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Над чем ты смеешься, Фрэнк? — спросил Оскар с ноткой раздражения в голосе.

— Мне кажется смешным, — объяснил я, — что Оскар Уайльд хочет быть O'Флаэрти, — я представил себе величайших из O'Флаэрти — с лохматой головой и в грязном тряпье, греют свои огромные волосатые ноги у дымящего торфяника. Думаю, Оскар тоже представил себе что-то подобное, потому что, несмотря на попытку сохранять серьезный вид, не смог сдержать смех.

— Какой ты недобрый, Фрэнк, — сказал Оскар. — Ирландцы были цивилизованными христианами в те времена, когда англичане пытались согреться, делая себе татуировки.

Оскар не удержался и рассказал эту историю в узком кругу у Кламберов или в каком-то другом большом доме, где он бывал. Оскар опьянел от своей популярности, вероятно, слегка удивлялся, что ему удалось добиться популярности так легко и играючи, но ему можно было простить всё, поскольку его беседы были более восхитительны, чем когда-либо.

Практически необъяснимо, но тем не менее — правда: жизнь испытывает нас всех, проверяет каждую слабую точку, чтобы нас разбить, но сами себя мы уничтожаем вернее. Бернс понимал это, когда написал:

"Как бы он ни старался, сам себе навредить я сильнее смогу».

Верное наблюдение: тот, кто привык потакать своим слабостям, однажды заходит дальше, чем намеревался, и его настигает беда, которую он даже не заслужил. Старая молитва «Не введи нас во искушение» — вероятно, полубессознательное признание этого факта. Но мы, современные люди, ходим невнимательно, больше не веря в ямы и в опасности потакания своим страстям. А Оскар Уайльд не просто не верил в опасность — у него была беззаботная уверенность художника, который завоевал мировую популярность и над головой которого сиял нимб славы. С легкой душой и веселым сиянием глаз он шел навстречу своей судьбе, ни о чем не подозревая.

Осенью 1891-го года Оскар встретил лорда Альфреда Дугласа. Оскару было тридцать шесть, а лорд Альфред Дуглас был красивым стройным юношей, ему был двадцать один год, огромные голубые глаза и золото волос. У его матери, вдовствующей леди Куинсберри, хранится его фотография, сделанная за несколько лет до того, когда он еще учился в Винчестере — шестнадцатилетний мальчик с выражением лица, которое можно назвать ангельским.

Когда я с ним познакомился, он еще был по-девичьи очарователен, был красив красотой юности, у него был приятный цвет лица и хорошая кожа, но черты у него были обычные. Лайонел Джонсон, писатель, друг и любовник Дугласа, привел его на чай в дом Оскара на Тайт-Стрит. Их взаимное притяжение таило множество ловушек — Оскара привлекла красота юноши, а кроме того, его чрезмерно впечатлила фамилия и тутул лорда Альфреда Дугласа. Оскар был снобом настолько, насколько им может быть английский литератор. Он обожал титулы, а Дугласы — одна из немногих фамилий в истории Британии, украшенная золотым флером романтики. Несомненно, Оскар расточал перед лордом Альфредом Дугласом самые яркие перлы своего красноречия. Перекатывая слоги имени на языке, Оскар получал неизъяснимое наслаждение. А юноша восхищался Оскаром, смотрел ему в рот, в его глазах отражалась душа. Кроме восторженности он выказал еще и ум, признался, что тоже пишет стихи и страстно влюблен в литературу. Разве можно желать чего-то большего, чем такое совершенство?

Альфред Дуглас увлекся почти столь же сильно: он унаследовал от своей матери все ее литературные вкусы, и более того — он уже был профессиональным поэтом, не уступавшим в мастерстве величайшим авторам. Не удивительно, что он принял этого блестящего собеседника с сияющими глазами и чарующим голосом, чей размах и игра ума превосходили его воображение, за чудо света, за одного из Бессмертных. Мне рассказывали, что, немного послушав Оскара, юноша начал страстно выказывать ему свое восхищение. Они были необычной парой, дополняли друг друга в сотне аспектов — не только умом, но и характером. Оскар достиг оригинальности суждений и обладал культурой учености, а у Альфреда Дугласа была молодость, титул и красота, он был красноречив, как женщина, выражал свои мысли в непревзойденной форме. Как ни странно, Оскар был настолько же дружелюбным и уступчивым, насколько юноша был упрямым, власным и безрассудным.

Через несколько лет Оскар рассказал мне, что его сразу испугало аристократическое высокомерие Альфреда Дугласа:

— Он меня пугал, Фрэнк, столь же сильно, сколь и привлекал, и я старался держаться от него подальше. Но он этого так не оставил, он преследовал меня постоянно, я не мог сопротивляться. Вот моя единственная вина. Вот что меня убило. Он вверг меня в расходы, которые я не мог себе позволить: я не раз пытался от него освободиться, но он возвращался, и я сдавался — увы!

Хотя это — взгляд Оскара на всё произошедшее постфактум, он довольно верен. Оскар даже не представлял, как его встреча с лордом Альфредом Дугласом изменит мир для него и его для мира. Влияние более несговорчивой натуры юноши оказалось в основном психологическим: Оскар оказывал на юношу бодрящее интеллектуальное влияние, а влияние юноши на Оскара было имитацией. Надменность лорда Альфреда Дугласа способствовала тому, что Оскар стал высокомерен: будучи художником, он попытался превзойти своего учителя в аристократической брезгливости. Я не знал, в чем причина, и изменения в характере Оскара меня всё время удивляли. Далее я приведу множество примеров таких изменений.

Кроме того, их дружба имела вот какие далеко идущие последствия. Оскар всегда любил красивую жизнь, но много лет ему приходилось зарабатывать на хлеб насущный, он знал цену деньгам и не любил ими швыряться, привык обедать или ужинать в дешевом итальянском ресторанчике за несколько шиллингов. Лорда Альфред Дуглас привык не считаться с чужими расходами, а роскошнейшая жизнь для него была необходимостью. Начав развлекать Альфреда Дугласа, Оскар начал ходить по самым дорогим отелям и ресторанам, его расходы начали непомерно расти и вскоре превысили его большие заработки. Впервые за время нашего знакомства он начал безрассудно одалживать деньги у всех подряд, ему приходилось печь одну пьесу за другой, не имея времени на обдумывание.

Лорд Альфред Дуглас недавно заявил:

— Я тратил больше денег на развлечения Оскара Уайльда, чем он — на мои.

Но это — нелепый самообман.

Его более раннее признание было намного ближе к истине:

— Для меня было сладким унижением позволять Оскару Уайльду платить за всё и просить у него деньги.

Можно не сомневаться, что присущая лорду Альфреду Дугласу расточительность ввергла Оскара Уайльда в непомерные расходы и заставляла его непрерывно писать.

Их близость имела и другие, еще худшие последствия: хотя здесь о них не нужно распространяться, обозначить их следует, поскольку их причиной стала растущая самоуверенность Оскара, о которой я уже упомянул выше. Поскольку Оскар полностью посвятил себя лорду Альфреду Дугласу и постоянно всюду ходил с ним, он познакомился с его друзьями и приятелями, и всё реже появлялся в так называемом светском обществе. Лорд Альфред Дуглас водил знакомство с парнями из низших слоев общества, но его никто не знал, никто им не интересовался, а Оскар Уайльд уже был знаменитостью, каждый его шаг комментировали. С этого момента слухи про Оскара приняли определенную форму и вылились в специфические обвинения: враги ликовали, пророча ему крах и бесчестье.

В лондонском обществе знают обо всем: словно вода впитывается в песок, правда расходится всё шире, постепенно проникает всё глубже. «Сливки общества» Лондона любят скандалы почти столь же сильно, как жители епископской столицы. Примерно тогда рассказывали об ужине, который Оскар Уайльд устроил в ресторане Сохо и который в итоге превратился в римскую оргию. Мне рассказывали, что какой-то мужчина пытался наштажировать Оскара в его собственном доме. Я лишь пожимал плечами, слушая про все эти скандалы, и спрашивал сплетников, какие слухи ходили о Шекспире, если ему приходилось столь резко реагировать на «черноротую клевету», а если они продолжали рассказывать свои злобные истории, мне оставалось лишь дать понять, что я им не верю. Хотя в течение первого года близости Оскара с лордом Альфредом Дугласом я виделся с Оскаром редко, один произошедший тогда случай наполнил меня подозрениями и неизъяснимым ужасом.

Однажды вечером я сидел в углу «Кафе-Рояль» на первом этаже, играл в шахматы, и пока мой соперник обдумывал ход, вышел размяться. Вернувшись, я обнаружил, что Оскар восседает в том же самом углу между двумя юношами. Даже при моей близорукости я понял, что выглядят они довольно обычно, на самом деле они были похожи на конюхов. Несмотря на их вульгарный внешний вид, один из них был миловиден мальчишеской свежестью, а другой, казалось, был полностью развращен. Оскар поприветствовал меня, как обычно, но, кажется, он был слегка смущен. Я вернулся на свое место, которое было почти напротив него, и сделал вид, что полностью поглощен игрой. К моему изумлению, Оскар начал говорить так, словно находится в избранном обществе: он рассказывал, подумать только, про Олимпийские игры: о том, как юноши боролись, скоблили свои тела куском пемзы, бросали диск, бежали наперегонки и завоевывали лавровый венок. Его страстное красноречие волшебным образом являло перед мысленным взором слушателей залитую солнцем палестру. Вдруг младший из парней спросил:

— Так чтот ты скзал — они были гоолые?

— Конечно, — ответил Оскар. — Они были обнажены, одеты лишь в солнечный свет и красоту.

— Батюшки-светы, — захихикал парень со своим непередаваемым акцентом кокни.

Я не мог этого вынести.

— Я в патовой ситуации, — сказал я своему сопернику, шахматисту-любителю Монтагю Гэтти. — Пойдемте пообедаем.

Я кивнул Оскару и направился к выходу. Гэтти спросил:

— Так это и есть знаменитый Оскар Уайльд?

— Да, — ответил я. — Это — Оскар, но я никогда прежде не встречал его в такой компании.

— Неужели? — тихо спросил Гэтти. — Он этим славился еще в Оксфорде. Я учился с ним в университете. Его репутация всегда была — «возвышенной», скажем так.

Мне хотелось забыть эту сцену, стереть ее из памяти, запомнить своего друга таким, каким я знал его в лучшие времена. Но этого парня-кокни забыть было невозможно — он сидел там розовощекий, напомаженный локон страсти падает на лоб, маленькие коварные глазки. Мне стало тревожно на душе. Я предпочел бы об этом не думать. Я вспомнил, что во время наших с Оскаром бесед не слышал от него ни одного грубого слова. Я говорил себе, что его ум, подобно Спенсерову, избегал всякой грубости и вульгарности, он был самым идеальным интеллектуальным спутником в мире. У него просто могло возникнуть желание поговорить с этими парнями, чтобы узнать, как на них подействуют его слова. Его тщеславие может быть достаточно алчным даже для того, чтобы жаждать аплодисментов таких людей, как они…Ну конечно, вот объяснение — тщеславие. Моя любовь к Оскару, терзаемая сомнениями, наконец нашла удовлетворительное объяснение. Я говорил, что это просто в Оскаре говорит художник, которому нужна модель.

Но почему не юноши его социального класса? Ответ нашелся сам собою: юноши его класса ничему не смогли бы его научить, его собственное детство предоставило ему всю необходимую информацию о юности в достатке. А если ему захотелось изобразить в одной из своих пьес уличного мальчишку, ему пришлось найти беспризорника и срисовать с натуры. Я пришел к выводу, что, вероятно, так оно и есть. Я был так доволен своим выводом, что поспешил рассказать о нем Гэтти, но тот и слушать не захотел.

— В Гэтти нет ничего от художника, — решил я, — так что он не в состоянии это понять. И я начал спорить, если Гэтти прав, тогда почему парней — двое? Мое объяснение загадки казалось мне единственно правдоподобным. И моя привязанность к Оскару не пострадала. Но помимо моей воли в памяти снова и снова всплывали эти напомаженные локоны, зловещий взгляд продажных глаз.

ГЛАВА XI

ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

В душе людей трезвых и умеренных таятся опасения, страх, рожденный здравомыслием, это — не совесть, поскольку совесть — этична, но действует этот страх так же, как совесть, с помощью предостережений и запретов. История Поликрата и его перстня — символ инстинктивного предчувствия, что невероятная удача опасна и не может длиться долго.

Примерно через год после первой встречи Оскара Уайльда с лордом Альфредом Дугласом я услышал, что их донимают по поводу каких-то украденных у них любовных писем. Поговаривали о шантаже и делали любопытные намеки.

В конце года было объявлено, что лорд Альфред Дуглас уехал в Египет, но это «бегство в Египет», как его остроумно окрестили, было подслащено тем, что немного позднее его назначили почетным атташе при лорде Кромере. Я счел его отъезд удачей, поскольку, когда он находился в Лондоне, у Оскара совсем не было времени на себя, и он появлялся на публике в компании людей, которых было бы лучше избегать. Оскар постоянно расхваливал мне лорда Альфреда Дугласа как очаровательного человека и поэта, рассыпался в лирических похвалах его фиалковым глазам и волосам цвета мёда. Я ничего не знал о лорде Альфреде Дугласе и не подозревал о наличии у него поэтического таланта. Мне не нравились некоторые друзья Оскара, а особенно сильную антипатию я питал к отцу лорда Альфреда Дугласа. Маркиза Куинсберри я знал довольно хорошо. Я состоял в старом клубе «Пеликан», часто захаживал туда поговорить с Томом, Диком или Гарри о спорте, или сыграть партию в шахматы с Джорджем Эдвардсом. Маркиз Куинсберри бывал там почти каждый вечер, и кто-то меня ему представил. Я жаждал с ним познакомиться, поскольку он меня удивал. Во время какого-то спектакля («Обещание мая» поставили в ноябре 1882-го года), кажется, это была пьеса Теннисона «Обещание мая», которую поставили в «Глобусе», пьеса осуждала атеистов — так вот, маркиз Куинсберри встал в своей ложе, осудил пьесу и объявил, что он — атеист. Мне хотелось познакомиться с англичанином, который настолько презирает правила приличия. Двигало ли им аристократическое высокомерие, или он, может статься, человек благородных побуждений? Те, кто хорошо знал этого человека, сочли бы этот вопрос смешным.

Рост маркиза Куинсберри составлял примерно пять футов и девять или десять дюймов, у него было плоское, тяжелое, довольно мрачное лицо и живые горячие глаза. Он являлся воплощением чванства, был переполнен подозрениями, а в отношении денег был бережлив до мелочности. Его совсем не интересовали книги — он любил спортивные игры на свежем воздухе, и под довольно резкими, хоть и не вульгарными манерами, скрывал бешеный желчный нрав. Он смело лез в драку, как иногда делают очень нервные люди, если у них, так уж вышло, велика сила воли. Он был из тех, кто, просто из-за того, что боится быка и представляет, какую ужасную рану тот может ему нанести, хватает быка за рога.

Из-за бешеного нрава маркиз не раз попадал в передряги в клубе «Пеликан». Помню, однажды вечером он начал оскорблять человека, который мне очень нравился. Хезелтайн, кажется, был биржевым брокером. Веселый, светловолосый, красивый парень некоторое время выслушивал оскорбления Куинсберри с веселым презрением. Он снова и снова отражал гневные выпады Кунсберри остротами, но маркиз всё распалялся, и в конце концов бросился на него. Хезелтайн увидел, что маркиз несется к нему, и вовремя отразил удар — ударил маркиза по лицу и буквально сбил с ног. Когда Куинсберри встал, он являл собой печальное зрелище: распухший нос, синяк на весь глаз, на рубашку хлещет кровь. Любой другой мужчина продолжил бы драку или покинул бы в затруднительном положении клуб, а маркиз Куинсберри сел за стол, и несколько часов просидел так молча. Я смог объяснить себе его поведение лишь тем, что его желание сбежать с места позора было столь велико, что маркиз решил ему воспротивиться, заставил себя об этом не думать, так что сидел под насмешливыми взглядами и выслушивал шепотки всех, кто приходил в клуб в течение следующих двух-трех часов. Маркиз был из тех людей, которых мудрые люди избегают, а умные — используют в своих целях: опасный, резкий, смертоносный инструмент.

Поскольку мне не нравился отец лорда Альфреда Дугласа, я не спешил знакомиться с новым другом Оскара.

После успеха первой пьесы я начал видеться с Оскаром реже: он больше не нуждался в моих услугах редактора, и кроме того — был очень занят, но следует отметить в нем одну хорошую черту. Ранее я одолжил ему 50 фунтов, когда он нуждался в деньгах, и ничего ему не говорил по этому поводу, но после успеха его второй пьесы я написал ему, что 50 фунтов мне пригодились бы, если он может их вернуть. Оскар прислал мне чек с очаровательным письмом.

Теперь он снова постоянно был с лордом Альфредом Дугласом, который, как выяснилось, поссорился с лордом Кромером и вернулся в Лондон. Почти сразу же после его возвращения по городу начали ходить скандальные слухи о них с Оскаром:

— Вы слышали новость о лорде Альфреде и Оскаре? Мне рассказывали, что они находятся под надзором полиции, — и так далее, и тому подобное без конца. Однажды я услышал историю, столь богатую отвратительными подробностями, что, похоже, она по крайней мере основывалась на фактах. Говорили, что Оскар писал лорду Альфреду Дугласу скабрезные письма, а юноша по имени Альфред Вуд выкрал эти письма из комнаты лорда Альфреда Дугласа в Оксфорде и попытался шантажировать ими Оскара. Факты были столь точны и специфичны, что я спросил Оскара об этом. Он очень искренне отреагировал на обвинения, как мне показалось, и рассказал, как всё было. Эта история озаряет ярким светом невероятную силу воли этого человека, поэтому я расскажу ее здесь.

— Когда мы репетировали пьесу «Женщина, не стоящая внимания» в Хаймаркете, — начал Оскар, — Бирбом Три показал мне письмо, которое я написал Альфреду Дугласу примерно за год до того. Бирбому это письмо казалось опасным, но я лишь посмеялся и прочел письмо вместе с ним, и, конечно же, Бирбом в итоге всё понял правильно. Вскоре после этого человек по фамилии Вуд сообщил мне, что нашел письма, которые я писал лорду Альфреду Дугласу, в кармане костюма, который тот ему отдал. Он вернул мне некоторые письма, а я дал ему немного денег. Но письма, копию которого отправили Бирбому Три, среди них не было.

Затем однажды вечером ко мне на Тайт-Стрит зашел человек по фамилии Аллен и сообшил, что у него есть мое письмо, которое мне следует иметь.

— По манерам этого человека я понял, что он — враг. «Полагаю, вы имеете в виду мое прекрасное письмо лорду Альфреду Дугласу, — сказал я. — Если бы вам не хватило глупости послать его копию мистеру Бирбому Три, я с радостью заплатил бы вам за него крупную сумму, поскольку считаю это письмо одним из лучших своих произведений». Аллен посмотрел на меня мрачными хитрыми глазками и сказал:

— Из этого письма можно сделать любопытные выводы.

— Не сомневаюсь, — ответил я беззаботно. — Уголовники не разбираются в искусстве.

Аллен посмотрел на меня с вызовом и сказал:

— Один человек предложил мне за это письмо 60 фунтов.

— Вам следует принять это предложение, — сказал я со всей серьезностью. — 60 фунтов — великолепная цена. Я никогда не получал столь крупную сумму за прозаическое произведение такого размера. Но я рад узнать, что кто-то в Англии готов заплатить так много за мое письмо. Не знаю, зачем вы ко мне пришли, — добавил я, вставая, — вам следует немедленно продать это письмо.

Конечно, Фрэнк, пока я всё это говорил, меня дрожь пробирала от страха. Это письмо могли истолковать превратно, а у меня было так много врагов и завистников, но я чувствовал, что всё это — всего лишь блеф. Когда я направился к дверям, Аллен тоже встал и сказал, что человек, который предложил ему деньги, уехал из города. Я обернулся и сказал:

— Он, несомненно, вернется, а меня это письмо абсолютно не интересует.

После этого Аллен поменял тактику — сказал, что он очень беден, у него нет ни пенни за душо й, он поиздержался, пытаясь разыскать меня и рассказать о письме. Я сказал, что не прочь избавить его от мучений, и дал ему полсоверена, заверив, что вскоре письмо будет напечатано в виде сонета в прекрасном журнале. Я провел Аллена до дверей, и он ушел. Я закрыл дверь, но не захлопнул сразу, поскольку услыхал мягкие шаги полисмена, приближающегося к моему дому — топ-топ! Ужасное мгновение, потом полисмен прошел мимо. Я вернулся в свою комнату, меня била дрожь, я спрашивал себя, правильно ли я поступил, не раструбит ли Аллен об этом письме — тысяча смутных опасений.

Вдруг кто-то постучал во входную дверь. У меня душа ушла в пятки, но я пошел и открыл, за дверью стоял человек по имени Клайберн:

— Я принес вам письмо от Аллена.

— Я больше не хочу думать об этом письме, — завопил я. — Я и два пенса за него не дам. Пусть делает с письмом, что хочет.

К моему удивлению, Клайберн сказал:

— Аллен попросил меня вернуть вам письмо, — и протянул письмо.

— Почему он возвращает мне письмо? — спросил я равнодушно.

— Он говорит, что вы были добры к нему и что нет смысла пытаться вас «доить»: вы только смеетесь над нами.

Я посмотрел на письмо, оно было очень грязным, я сказал:

— Я считаю непростительным, что к моей рукописи отнеслись без должного почтения.

Аллен сказал, что ему жаль, но письмо побывало во многих руках. Я взял его с беззаботным видом:

— Ладно, я приму письмо обратно. Поблагодарите мистера Аллена от моего имени.

Дал Клайберну полсоверена за труды и сказал:

— Какой же невероятно порочной жизнью вы живете.

— В каждом из нас есть и хорошее, и плохое, — ответил он.

Я сказал что-то о том, что он — философ, и он ушел. Вот и вся история, Фрэнк.

— Ну а письмо? — спросил я.

— Письмо — безделица, — ответил Оскар. — Стихотворение в прозе. Я дам тебе его копию.

Вот текст письма:

«Милый мой мальчик,

Твой сонет просто великолепен, и это — чудо, что твои губы, красные, как лепестки розы, созданы не только для безумия музыки и песен, но и для безумных поцелуев. Твоя тончайшая золотистая душа летает между страстью и поэзией. Я знаю, что во времена древних греков ты был бы Гиацинтом, которого так безумно любил Аполлон. Почему ты столь одинок в Лондоне, и когда ты приедешь в Солсбери? Приезжай туда, чтобы ощутить своими руками прохладу серых «готических» сумерек, и приезжай сюда всякий раз, когда тебе понравится. В этом прекрасном месте недостаёт лишь тебя; но отправляйся сначала в Солсбери.

Всегда, вечно любящий,

Твой, Оскар»

Это письмо меня испугало: «золотистая душа» и «безумные поцелуи» были рассчитаны на то, чтобы взгляд за них зацепился, но в конце концов я подумал, что это просто — письмо художника, отчасти позерство, отчасти — страстное восхищение. Меня поразила другая мысль.

— Но как такое письмо вообще попало в руки шантажиста? — закричал я.

— Не знаю, — пожал плечами Оскар. — Лорд Альфред Дуглас очень беззаботен и непостижимо высокомерен. Тебе следует с ним познакомиться, Фрэнк, он — чудесный поэт.

— Но как он познакомился с таким типом, как Вуд? — допытывался я.

— Фрэнк, ну откуда мне знать, — ответил Оскар немного резко, и я решил не развивать эту тему, но у меня остались определенные сомнения, меня терзали подозрения.

Скандал разгорался час от часу всё сильнее, волна ненависти накатывала девятым валом.

Однажды я обедал в «Савое», и пока разговаривал с метрдотелем Чезари, который впоследствии стал управляющим «Отеля Елисейского дворца» в Париже, мне показалось, что я вижу Оскара, идущего с Дугласом. Будучи немного близоруким, я спросил:

— Это там не мистер Оскар Уайльд?

— Да, — ответил Чезари, — и лорд Альфред Дуглас. Мы бы предпочли, чтобы они сюда не приходили — нам это очень вредит.

— Что вы имеете в виду? — резко спросил я.

— Некоторым они не нравятся, — поспешно ответил проворный итальянец.

— Оскар Уайльд, — сказал я с нарочитой беззаботностью, — мой большой друг, — но тонкий итальянец уже был начеку.

— Я уверен, он — умный писатель, — улыбнулся Чезаре с вежливой предупредительностью.

Этот случай послужил мне предупреждением, еще более упрочил опасения и подозрения, которые зародились из-за письма Дугласа. Я знал, что Оскар слишком зациклен на себе, постоянно общается лишь с поклонниками и не понимает, как относится к нему народ. Он был последним, кто мог бы заметить, как вокруг него клубятся тучи острой ненависти, злобы и зависти. Я хотел его предупредить, но не представлял, как это сделать эффективно и не обидеть его: я решил быть начеку и ждать подходящего случая.

Вскоре я устроил обед в «Савое» и пригласил Оскара. Он был очарователен, оживлен и весел — это бодрило, словно вино. Но он больше, чем когда-либо, походил на римского императора: он растолстел, ел и пил слишком много, не то чтобы опьянел, но раскраснелся, и несмотря на веселое добродушие беседы, он произвел на меня слегка неприятное впечатление: он был большим и тучным. Он представил один-два моментальных снимка актеров и их непомерного тщеславия. Похоже, он очень сожалел, что актеров нужно учить читать и писать: им следует учить роли из уст поэта.

— Так же, как работа — проклятие пьющих классов этой страны, — рассмеялся Оскар, — образование — проклятие актерского сословия.

Оскар насмехался над фиглярами — в этом было какое-то брезгливое высокомерие. Обычно он был добродушен даже с теми, над кем смеялся, а открытого презрения не выказывал никогда. Правда заключалась в том, что его невероятно восприимчивый ум сочетался с излишней восприимчивостью характера: в отличие от большинства мужчин, обладающих выдающимся талантом, Оскар подражал людям, которые его окружали. В этом, как и в любви к куртуазности и нелюбви к грубым выражениям, он был странно женственным. Связь с Бердслеем, например, дополнила его юмористическую мягкость неким смелым вызовом, а его новый роман с лордом Альфредом Дугласом, совпавший с триумфом Оскара-драматурга, придал ему агрессивную самоуверенность. В нем была та самая «заносчивость по отношению к богам» (надменное высокомерие), которого боялись древние греки, гордыня, которая ведет к краху. Я сожалел об изменениях, которые произошли с Оскаром, и переживал, предчувствуя недоброе.

После обеда мы вышли на набережную, поскольку было уже полпервого. Кто-то из нашей компании предложил пройтись пару минут — хотя бы до Стрэнда, прежде чем ехать домой. Оскар начал возражать. Он ненавидел ходить пешком, утверждал, что ходьба — это вид каторжных работ для животного, которым является человек, но все-таки согласился, смеясь. Когда мы поднимались по лестнице на Стрэнд, Оскар вновь начал протестовать и процитировал знаменитые строки Данте:

"Tu proverai si come sa di sale

Lo pane altrui; e com' e duro calle

Lo scendere e 'l salir per l'altrui scale."

(«Познай, как горек бывает чужой хлеб,

И как тяжело подниматься и спускаться»)

Оскар в тот вечер производил впечатление человека не только самовлюбленного, но и излишне самоуверенного. Я не представлял, что подпитывало это высокомерное самодовольство. Мне хотелось уйти и поразсмыслить в одиночестве. Очевидно, процветание не пошло ему на пользу.

В то же время я чувствовал, что враги Оскара набирают силу. Я спрашивал себя, как подтвердить эту догадку, чтобы предупредить Оскара?

Я решил устроить для него обед и умышленно написал в приглашении: «Встретиться с Оскаром Уайльдом и услышать новую историю». Из дюжины приглашений, которые были отправлены мужчинам, семь или восемь были отклонены, трое или четверо со всей доброжелательностью сказали мне, что предпочитают не видеться с Оскаром Уайльдом. Это подтвердило мои наихудшие опасения: когда англичане говорят вот так, их неприязнь вскоре перерастет в бунт.

Я устроил обед и со всей отчетливостью увидел, что мои опасения — оправданы. Оскар был более самоуверен, чем когда-либо, но его красноречие от этого не пострадало — на самом деле оно, кажется, даже возросло. За обедом Оскар рассказал очаровательную притчу «Нарцисс» — несомненно, наиболее характерный для него рассказ:

"Когда Нарцисс умер, Полевые Цветы погрузились в траур и попросили у Реки капли воды, чтобы оплакать его.

— О, — ответила река, — если бы капли моей воды были слезами, мне самой не хватило бы слёз, чтобы оплакать Нарцисса — ведь я любила его.

— Ну разве ты могла бы не любить Нарцисса? — сказала цветы. — Он ведь был таким красивым.

— Он был красив? — спросила Река.

— Кому же знать об этом, как не тебе? — удивились цветы. — Каждый день, лежа на твоем берегу, он любовался своей красотой в зеркале твоих вод.

Здесь Оскар сделал паузу, затем продолжил:

— Я любила его, — сказала Река, — потому что, когда он склонялся над моими водами, я видела в его глазах отражение моей красоты».

После обеда я отвел Оскара в сторону и попытался предупредить, пересказал неприятные инсинуации, распространяемые о нем, но Оскар не придал значения моим словам.

— Это всё — зависть, Фрэнк, и злоба. Что мне до того? Этим летом я еду в Кламбер, а кроме того — я пишу новую пьесу, которая мне, скорее, нравится. Я всегда знал, что драматургия — это мое. В молодости я пытался писать пьесы в стихах — это было моей ошибкой. Теперь я поумнел: я уверен в себе и своем успехе.

Но, несмотря на явную уверенность Оскара, я почему-то чувствовал, что ему угрожает опасность, а его бойцовские качества вызывали у меня сомнения. Но, в конце концов, это было не мое дело: человек наделен свободой воли и должен пройти свой путь.

Сейчас мне кажется, что я перестал верить в Оскара после его второй войны в прессе с Уистлером, из которой Оскар, ко всеобщему изумлению, не вышел победителем. Как только Оскар встретил отпор, его остроумие, кажется, его покинуло, и Уистлер победил на этом поле брани с помощью обычной грубости и светстких острот. Оскар, очевидно, не был прирожденным бойцом.

Однажды я спросил у него, как получилось, что он так легко позволил Уистлеру победить. Он слегка раздраженно пожал плечами.

— А что я мог сказать, Фрэнк? Зачем колошматить побежденного? Человек — оса, он получает удовольствие, используя свое жало. Возможно, я более, чем кто-либо, способствовал его славе. Мне вовсе не хотелось причинить ему боль.

Что это было — великодушие, слабость, или, как я думал, врожденное женственное неприятие борьбы? Какова бы ни была причина, было очевидно, что Оскар являл собой, как сказал о себе Шекспир, «безобидного противника».

Вполне возможно, что, если бы Оскара атаковали с открытым забралом, он проявил бы себя лучше. У леди Гренфелл (сейчас — леди Десборо) он однажды скрестил шпаги с премьер-министром и вышел победителем. Мистер Асквит начал насмехаться над Оскаром, вроде бы безобидно, а на самом деле — серьезно, за то, что многие свои фразы Оскар выделяет курсивом.

— Человек, который использует курсив, — сказал политик, — подобен человеку, который возвышает в разговоре свой голос и говорит громко, чтобы заставить всех себя услышать.

Это был известный аргумент, который Эмерсон выдвигал против перенасыщенного стиля Карлейля, возможно, Асквит применил его, потому что ему не нравилось, что Оскар находился в центре всеобщего внимания во время беседы.

Оскар ответил на стереотипный выпад добродушной улыбкой.

— Как мило с вашей стороны, мистер Асквит, это заметить! Блестящая фраза, подобно хорошему вину, не нуждается в этикетке. Но как оратор отмечает удачные фразы драматической паузой, повышает или понижает голос, жестикулирует, так писатель отмечает свои афоризмы курсивом, так сказать, добавляет маленькую жемчужину, подобно ювелиру, это — простительная любовь к своему искусству, а не просто тщеславие, вот как я предпочитаю думать, — всю эту тираду Оскар произнес с милейшей улыбкой и манерами.

Не доверяя бойцовским качествам Оскара, я в то же время восхищался нежностью его натуры, я встал на его сторону и хотел ему помочь. Однажды я услышал в клубе «Пеликан» один разговор, который меня испугал и укрепил мою решимость скорее встать на его защиту. Я как раз собирался уходить, но тут в клуб ввалился маркиз Куинсберри с двумя-тремя подельниками.

— Я это сделаю, — кричал маркиз. — Я проучу этого хмыря, чтобы он оставил моего сына в покое. Я не потерплю, чтобы их имена стояли рядом.

Я заметил перекошенное от злобы лицо и горящий взгляд серых глаз.

— В чем дело? — спросил я.

— Просто Куинсберри, — сказал кто-то, — клянется, что прекратит общение Оскара Уайльда с его сыном, Альфредом Дугласом.

Внезапно мои страхи обрели форму: перед моим мысленным взором, словно вспышка, предстала картина — Оскар идет с беззаботной улыбкой, витает в облаках, а этот жестокий безумный драчун набрасывается на него. Я немедленно сел за стол и написал письмо, я умолял Оскара пообедать со мною завтра наедине, поскольку я должен сообщить ему нечто важное. Оскар пришел на Парк-Лейн, он был явно встревожен и, кажется, немного испуган.

— Фрэнк, что случилось?

Я со всей серьезностью рассказал ему о том, что слышал, а кроме того — высказал свои впечатления о характере Куинсберри и о его безумной задиристости.

— Фрэнк, ну что я могу поделать? — его голос выдавал мучительные опасения. — Это всё из-за Бози.

— Кто такой Бози? — спросил я.

— Это — уменьшительное прозвище лорда Альфреда Дугласа. Это всё Бози виноват. Он поссорился со своим отцом, вернее — это отец поссорился с ним. Он ссорится со всеми — с леди Куинсберри, с Перси Дугласом, с Бози, со всеми. Он невыносим. Что я могу поделать?

— Избегай его, — ответил я. — Не общайся с лордом Альфредом Дугласом. Пусть Куисберри торжествует. Ты с легкостью смог бы с ним подружиться, если бы захотел. Напиши ему письмо примирения.

— Но он захочет, чтобы я бросил Бози и не встречался с леди Куисберри, а мне они нравятся, я их нахожу очаровательными. С чего я должен бояться этого сумасшедшего?

— Потому что он — сумасшедший.

— О, Фрэнк, я не могу, — воскликнул Оскар. — Бози мне не позволит.

— Не позволит? — со злостью переспросил я. — Что за абсурд! Это Куинсберри применит насилие, он способен на любую крайность. Не ввязывайся в чужие ссоры — однажды тебе хватит и своих.

— В тебе нет сочувствия, Фрэнк, — обессилено пробормотал Оскар. — Знаю, ты желаешь мне добра, но я не могу последовать твоему совету. Не могу отказаться от друга. Я действительно не могу позволить лорду Куинбсерри выбирать за меня друзей. Это — абсурд.

— Но это — мудро, — ответил я. — В одной из пьес Гюго есть на удивление плохая строфа — она всегда меня изумляла. Гюго сравнивает бедность с низкой дверной притолокой — тот, кто склоняется ниже всех, входя в дверь, и есть самый мудрый. Так что если на твоем пути встретится безумец, самое мудрое, что ты можешь сделать — это избегать его и не вступать в ссоры.

— Фрэнк, это — очень тяжело. Конечно, я обдумаю твои слова. На самом деле Куинсберри следует запереть в сумасшедшем доме. Он слишком абсурден, — вот в таком настроении Оскар меня покинул, внешне — уверен в себе. Ему следовало бы вспомнить слова Чосера:

«Остерегайся споткнуться о гвоздь,

Не борись, как горшок со стеной,

Суди себя так же, как судишь других -

Истина пребудет с тобой».

ГЛАВА XII

ЗНАКИ ОПАСНОСТИ: ВЫЗОВ

В течение двух лет — 1893-4 гг. — Оскар Уайльд пребывал в зените славы. Теккерей, который всегда чувствовал себя финансовым неудачником в сравнении с Диккенсом, называл успех «одним из величайших качеств великих людей», а Оскар был не просто успешен — он добился триумфа. Ни Шеридан наутро после свадьбы, ни Байрон, проснувшийся знаменитым — никто из них не достиг таких вершин. Пьесы приносили ему столько денег, что он мог тратить деньги, как воду. Он добился всех видов популярности — громких аплодисментов масс и тонкого одобрения избранной публики, которая составляет жюри присяжных Славы. Его личная популярность также превзошла все пределы — сколь многие им восхищались, сколь многие его любили, кажется, у него было всё, чего только можно пожелать, и идеальное здоровье впридачу. Даже его семейная жизнь была безоблачной. Оскара тех времен характеризуют две рассказанные им истории. Одна из них — про его сыновей Вивиана и Сирила.

— Дети иногда бывают интересными, — начал Оскар. — Однажды вечером я читал, как вдруг пришла моя жена и попросила меня подняться наверх, сделать выговор старшему — Сирилу, который, оказывается, не хотел читать молитву. Сирил поссорился с Вивианом и побил его, а когда ему устроили взбучку и велели прочесть молитву, он отказался преклонить колени и попросить Господа сделать его хорошим мальчиком. Конечно, мне пришлось пойти наверх и посмотреть, что там. Я усадил пухлого карапуза к себе на колени и серьезно сказал ему, что он очень непослушный, потому что плохо поступил с младшим братом и причинил боль своей маме. Ему следует немедленно преклонить колени и попросить Господа простить его и сделать хорошим мальчиком.

— Я вовсе не был непослушным, — надулся он. — Это Вивиан был непослушным.

Я объяснил ему, что у него скверный характер и он должен делать то, что ему велят. Сирил тихо вздохнул, соскользнул с моих колен, преклонил колени, сложил руки, как его научили, и начал читать «Отче наш». Дочитав молитву, он поднял глаза на меня и мрачно сказал: «А теперь я буду молиться по-своему».

Сирил закрыл глаза, его губы шевелились. Когда он дочитал молитву, я снова взял его на руки и поцеловал.

— Всё правильно, — сказал я.

— А ты попросил прощения, — спросила его мать, склонившись над ним, — попросил Господа сделать тебя хорошим мальчиком?

— Да, мама, — кивнул Сирил. — Я попросил прощения и попросил Господа сделать Вивиана хорошим мальчиком.

Фрэнк, мне пришлось выйти из комнаты, чтобы Сирил не увидел, что я улыбаюсь. Ну разве это не прекрасно! Мы все хотели бы попросить Господа, чтобы он сделал хорошими других».

Это история о том, каким обаятельным бывал Оскар. Но была у него и другая сторона, не столь дружелюбная. В апреле 1893-го года Герберт Бирбом Три поставил в Хаймаркете «Женщину, не стоящую внимания», спектакль шел до конца сезона 16-го июля, даже после Праздника Св. Гроуза. Невероятный успех второй пьесы укрепил популярность Оскара Уайльда, Оскар получил деньги, которые можно было тратить, и его самоуверенность возросла. На лето он снял дом на берегу реки Горинг и поселился там с лордом Альфредом Дугласом. Кажется, в сентябре я спросил у него, какова доля правды во всех этих слухах.

— Фрэнк, скандалы и клевета не имеют никакого отношения к правде, — ответил Оскар.

— Хотелось бы знать, правда ли это, — сказал я. — Клевета всегда является нижним слоем правды, она напоминает правду, словно огромная тень: они сходны по крайней мере очертаниями.

— Это было бы истиной, — возразил Оскар, — если бы холст, на который падала тень, если можно так выразиться, был ровным и настоящим, но это не так. Скандалы и клевету порождает ненависть людей, которые их придумывают, это — даже не тень, не образ человека, на которого нападают.

— Значит, много дыма совсем без огня? — спросил я.

— Ну, огня совсем мало, — возразил Оскар. — Скорее — много дыма. Всё, о чем ты слышал, на самом деле слишком мелко и безобидно. Лето было очень теплым, была прекрасная погода, как тебе известно, и я поехал на Горинг с Бози. Часто днем стояла сильная жара и нам не хотелось идти на реку. Однажды было слишком душно, Бози предложил, чтобы я полил его из шланга. Он разделся, и я — тоже. Через несколько минут я сидел в шезлонге, укутавшись в полотенце, а Бози лежал на траве примерно в десяти ярдах от меня, и тут нас пришел проведать викарий. Слуга сказал ему, что мы в саду, он нашел нас там. Фрэнк, ты не представляешь, какую мину он скорчил. Что я мог сказать?

— Я — викарий этого прихода, — напыщенно поклонился викарий.

— Очень рад встрече с вами, — я встал, тщательно драпируясь в полотенце. — Вы пришли как раз вовремя, чтобы насладиться идеальной сценой в греческом духе. Мне жаль, что мой вид не очень достоин того, чтобы принять такого гостя, да еще и Бози здесь, — я указал на Бози, лежавшего в траве. Викарий оглянулся, увидел бледные ноги Бози, это для него было уж слишком. Он покраснел, тихо охнул и обратился в бегство.

Я просто сидел в шезлонге и давился от смеха. Как бы он описал эту сцену, как бы он ее объяснил, какой порочный глянец на нее навел бы. Я не знаю, и мне всё равно. Можешь не сомневаться — он качал головой, сжимал губы и всем своим видом выражал презрение. Поистине нужно быть святым, дабы охотно претерпевать общество таких дураков.

Я невольно улыбнулся, представив лицо викария, а в голосе Оскара вовсе не было ноток добродушия.

Изменения в нем зашли намного дальше, чем я опасался. Теперь он полностью пренебрегал критикой и не слушал никаких советов. Он слишком располнел, казалось, его просто распирало от чревоугодия и обильных возлияний, манеры у него были тяжелые и надменные. Он походил на огромного язычника, который исполнен решимости прожить свою жизнь на полную катушку, не беспокоясь о том, что могут сказать или подумать об этом другие. Даже рассказы, которые он писал в то время, демонстрируют наихудшую сторону его язычества:

«Когда Иисус решил вернуться в Назарет, Назарет так изменился, что Он больше не узнавал свой собственной город. Назарет, в котором он жил, был полон слёз и иеремиад, а этот город оглашали взрывы хохота и песни…

Христос вышел из дома, на улице он увидел женщину, лицо которой и одежда были раскрашены, ноги были увиты нитями жемчуга, за нею шел мужчина в двухцветном плаще, его глаза горели похотью. Христос подошел к мужчине, положил руку ему на плечо и сказал: «Ответь, зачем идешь ты за этой женщиной, и почему смотришь на нее так?». Мужчина оглянулся, узнал Его и сказал: «Я был слеп. Ты исцелил меня, что мне теперь делать со своим зрением?».

Тот же мотив звучит еще в двух-трех рассказах, но приведенный мною рассказ — самый лучший, и заслуживает того, чтобы его выделить. Его называли богохульным, но он вовсе не богохулен умышленно: как я уже говорил, Оскар довольно наивно ставил себя на место любых исторических персонажей.

Презрение к общественному мнению, которое Оскар теперь демонстрировал не только в своих произведениях, но и в ответах на критику, быстро превратили общественное порицание в агрессивную ненависть. В 1894-м году вышла книга «Зеленая гвоздика» — это был некий портрет Оскара как собеседника, карикатура на его мысли. Основанная на сплетнях история имела удивительный и незаслуженный успех, так что было понятно, как волнует посредственные умы подозрение в извращенной порочности. Гений Оскара не был отражен в этой книге вовсе, о его юморе было упомянуто, а злобные сомнения в его моральных качествах высказывались постоянно. Ходили слухи, что книга правдива во всех подробностях, что мистер Хиченс просто каждый вечер записывал беседы с Оскаром, а потом издал их книгой. Я спросил у Оскара, правда ли это.

— Довольно верно, Фрэнк, — ответил Оскар с каким-то презрением, которое ему прежде было не свойственно. — Хиченс познакомился с Бози Дугласом с Египте. Они вместе поднялись по Нилу, думаю, с Додо Денсоном. Естественно, Бози много обо мне рассказывал, и Хиченс захотел со мной познакомиться. Когда они вернулись в Лондон, этот юноша показался мне довольно приятным, и я начал часто с ним видеться. Я понятия не имел, что ему вздумается поиграть в репортера, это — нарушение доверия, довольно подло.

— Это — не твой портрет, — сказал я. — но сходство есть.

— Фотография всегда и похожа, и нет, — сказал Оскар. — Солнце тоже, если использовать его механически, просто репортер, и предает тебя вместо того, чтобы передать твой облик.

«Зеленая гвоздика» разрушила репутацию Оскара Уайльда в глазах общественности. Книгу воприняли как подтверждение наихудших подозрений: тучи, сгущавшиеся над Оскаром, становились всё чернее.

Летом 1894 года Оскар написал пьесу «Идеальный муж», использовав историю, которую я ему рассказал. Я услышал эту историю от американца, которого встретил в Каире, мистера Коупа Уайтхауса. Он рассказал мне, что Дизраэли заработал на том, что попросил Ротшильдов купить для него акции Суэцкого канала. Я удивился, почему этой истории не дали хода официально, если это правда, но история звучала очень современно, и ее можно было использовать. Потом Оскар признал, что использовал эту идею в пьесе «Идеальный муж».

Тогда же он написал пьесу «Как важно быть серьезным», свою самую лучшую пьесу. Он поехал на море и написал ее там, по его словам, за три недели, а когда я завел речь о том, как ему, должно быть, приятно, что две его пьесы идут в Лондоне одновременно, он сказал:

— В следующем году, Фрэнк, их может идти уже четыре-пять. Я с легкостью мог бы писать по пьесе каждые два месяца. Всё зависит от денег. Если мне будут нужны деньги, в следующем году я напишу полдюжины пьес.

Слова Оскара напомнили мне слова Гете о себе: за десять лет, пока он писал «Теорию света», он мог бы писать по несколько превосхоных пьес в год. Страна Могляндия населена этими великолепными тенями.

Оскар нашел свою публику, которая могла оценить его самые лучшие творения. Когда пьесу «Как важно быть серьезным» поставили на сцене, она имела невероятный успех, успех наилучшего рода. Даже журналисты-критики перестали демонстрировать свою ограниченность глупого выискивания блох, и теперь изо всех сил расточали фальшивые панегирики.

Оскар принимал хвалу так же, как принимал клевету и скандалы — с чувством благодушного превосходства. Он очень изменился к худшему, год от года становился всё грубее и тяжелее в общении. Все его друзья это заметили. Месье Андре Жид, который был большим поклонником Оскара и вскоре после его смерти написал самую лучшую статью о нем, которая когда-либо появлялась в печати, предпочел умолчать об этих ухудшениях. Он пишет:

"Чувствовалось, что в его взгляде стало меньше нежности, в его смехе появилось что-то суровое, его радость была полна какого-то дикого безумия. Кажется, он всё больше был уверен в своем умении нравиться и всё меньше старался этого добиться. Он стал безрассудным, непримеримым и кичливым. Как ни странно, он больше не рассказывал притчи…».

Брат Оскара Вилли высказал примерно такую же жалобу сэру Эдварду Салливану. Сэр Эдвард пишет:

— Когда Оскар был в тюрьме, Вилли Уайльд сказал мне, что проблемы у них с братом возникли исключительно из-за тщеславия, которое обуяло Оскара незадолго до вынесения приговора. «Он окружил себя, — сказал Вилли, — толпой паразитов, которые весь день его расхваливали, а он раздавал им портсигары, булавки для галстуков и тому подобные вещи за их мерзкое пресмыкательство. Никто, даже я, его брат, не решался как-то критиковать его произведения, чтобы его не обидеть.

Если нужны доказательства безрассудного пренебрежения Оскара общественным мнением и пагубности неверных суждений о нем, расскажу о случае, произошедшем в конце 1894- года. Студенты Оксфорда издавали журнал "The Chameleon". Оскар написал для него собрание афоризмов, которое озаглавил «Фразы и философия для юношества». Его афоризмы были довольно безобидны, но в том же номере вышел рассказ под названием «Священник и ученик», которому уже сложно было найти оправдание. Сам факт, что произведение Оскара вышло в этом же журнале, вызвало бурю осуждения, хотя Оскар не видел рассказ до публикации и не имел никакого отношения к его включению в номер.

Немезида следовала за Оскаром неотступно. В том же году он сам завел со мной разговор о маркизе Куинсберри. Оскар хотел получить совет.

— Маркиз Куинсберри меня раздражает, — сказал он. — Я сделал всё возможное, чтобы помирить его с Бози. Однажды, когда мы с Бози обедали в «Кафе-Рояль», пришел маркиз Куинсберри, я заставил Бози пойти и привести отца за наш столик. До недавного времени он был со мной почти дружелюбен, но написал Бози позорное письмо о нем и обо мне. Что мне делать?

Я спросил, что не нравится маркизу Куинсберри.

— Ему не нравится моя дружба с Бози.

— Так почему бы тебе не перестать видеться с Бози? — спросил я.

— Это невозможно, Фрэнк, и смешно: с чего я должен отказываться от друзей из-за Куинсберри?

— Мне хотелось бы увидеть письмо Куинсберри, — сказал я. — Это возможно?

— Я тебе его принесу, но там нет ничего интересного.

Через несколько дней Оскар показал мне письмо, а когда я его прочел, дал мне копию телеграммы, которую лорд Альфред Дуглас послал отцу в ответ. Привожу оба текста, они говорят сами за себя:

«Альфред,

Для меня мучительна необходимость писать тебе в таком ключе, но я вынужден это сделать: пожалуйста, пойми, я не желаю получать от тебя какие-либо письма в ответ. После недавних твоих истерически наглых писем я не хочу получить то, что будет меня раздражать, и я отказываюсь читать новые письма. Если тебе есть что мне сказать, приедь сюда и скажи мне это лично. Во-первых, правильно ли я понимаю, что, бесславно покинув Оксфорд по причинам, о которых мне сообщил твой тьютор, теперь ты намерен шататься без дела, валяться на диване и бездельничать? Пока ты прохлаждался в Оксфорде, меня кормили обещаниями, что ты в конце концов поступишь на государственную службу или в Министерство иностранных дел, а потом начали уверять, что ты вступишь в коллегию адвокатов. А теперь выясняется, что ты ничего делать не собираешься. Я абсолютно не намерен снабжать тебя средствами для того, чтобы ты бил баклуши. Ты готовишь себе несчастное будущее, будет неправильно и жестоко с моей стороны поощрять тебя в этом. Во-вторых, перехожу к более болезненной части письма — твоей близости с мистером Уайльдом. Ты должен это прекратить, иначе я лишу тебя наследства и каких-либо средств к сушествованию. Я не собираюсь пытаться анализировать эту близость, но, по моему мнению, это выглядит столь же ужасно, сколь ужасным и является. Собственными глазами я видел вас в омерзительнейших отношениях, это выдавал ваш взгляд и манеры. Никогда в жизни я не видел то, что прочел у вас на лице. Не удивительно, что люди говорят то, что говорят. Кроме того, я узнал из надежного источника, хотя это может быть и неправдой, что его жена подала заявление на развод из-за содомии и других преступлений. Это правда, или тебе об этом ничего не известно? Если это правда, и об этом узнает широкая общественность, я буду иметь право пристрелить его без предупреждения. Эти христолюбивые английские трусы, мужчины, как они себя называют, наконец-то проснутся.

С отвращением,

твой. с позволения сказать. отец,

Куинсберри».

В ответ на это письмо лорд Альфред Дуглас послал телеграмму:

"Какой же вы смешной маленький человечек!

Альфред Дуглас".

Расчет был идеален — телеграмма должна была привести Куинсберри в ярость. В ней было женское коварство, которое ранило самолюбие.

Вскоре после этого Оскар сказал мне, что Куинсберри пришел к нему в сопровожденни друга.

— И что было дальше? — спросил я.

— Я сказал ему:

— Полагаю, маркиз Куинсберри, вы пришли, чтобы извиниться за клеветническое письмо, которое написали обо мне?

— Нет, — ответил он. — Письмо было конфиденциальным, оно адресовано моему сыну.

— Как вы посмели говорить такие вещи о своем сыне и обо мне?

— Вас с ним вышвырнули из отеля «Савой» за омерзительное поведение, — ответил он.

— Это неправда, — ответил я. — Полнейшая ложь.

— Кроме того, вас шантажировали мерзким письмом, которое вы написали моему сыну, — продолжил маркиз.

— Не знаю, кто вам рассказал все эти глупости, — ответил я, — но всё это — ложь, и довольно смехотворная.

В конце концов он сказал, что, если снова застукает меня со своим сыном, просто побьет.

— Мне неведомы ваши правила бокса, — парировал я, — но мое правило — стрелять без раздумий, если на меня нападут, — после чего попросил его покинуть мой дом.

— И после этого он, конечно же, не ушел? — спросил я.

— Фрэнк, он до конца вел себя грубо и нелепо.

Когда Оскар рассказывал мне эту историю, мне казалось, словно кто-то другой говорит его устами. Идея о том, что Оскар мог бы «постоять за себя» в стычке с Куинсберри или «выстрелить без раздумий», была слишком нелепой. Кто его поднчивал? Альфред Дуглас?

— А что было потом? — поинтересовался я.

— Ничего, — ответил Оскар. — Наверное, теперь он затихнет. Бози написал ему ужасное письмо, теперь маркиз должен понять, что, если продолжит в том же духе, только повредит своей родной кровиночке.

— Это его не остановит, — возразил я, — если я верно понял его письмо. Но если бы посмотреть, что написал Альфред Дуглас, я смог бы лучше судить об эффекте, который произвело его письмо на Куинсберри.

Вскоре я увидел это письмо — оно лучше, чем мои слова, расскажет о характере главных действующих лиц этой грязной истории:

«Поскольку мои письма вы отсылаете мне обратно нераспечатанными, я вынужден написать вам на открытке. Я пишу вам, дабы сообщить, что ваши абсурдные угрозы меня совсем не волнуют. После вашей эскапады в доме О. У. я начал бывать с ним во многих ресторанах, например, в «Беркли», «Уиллис Румз», «Кафе-Рояль» и т. д., и буду продолжать посещать эти заведения, когда захочу и с кем захочу. Я совершеннолетний и сам себе хозяин. Вы уже дюжину раз лишали меня наследства и очень подло оставляли без денег. Так что у вас нет никаких прав на меня — ни юридических, ни моральных. Если О. У. подаст на вас в Центральний уголовный суд иск за клевету, вы получите семь лет каторжных работ за свои возмутительные инсинуации. Несмотря на всю мою к вам ненависть, мне очень хотелось бы этого избежать ради семьи, но если вы попытаетесь на меня напасть, я буду защищаться с помощью заряженного револьвера, и если он или я вас застрелим, нас полностью оправдают, поскольку это будет самозащита против жестокого и опасного мерзавца, и, думаю, если вы умрете, мало кто будет по вам скорбеть.

А. Д.»

Это письмо меня ужаснуло. Моя догадка оказалась верна: это Альфред Дуглас говорил устами Оскара, угроза стрелять без раздумий исходила от него. Тогда я не понимал все обстоятельства, я не был знаком с леди Куинсберри. Я и представить себе не мог, как она страдала в плену у своего мужа — очаровательная, образованная женщина с тонким вкусом в литературе и искусстве, стройная, словно тополь, чувствительная и благородно великодушная, оказалась в лапах этого жестокого грубого животного с пылающим взором и задиристым нравом. Ее брак была мученичеством. Естественно, все дети встали на ее сторону в этой ссоре, а лорд Альфред Дуглас, ее любимец, практически отождествлял себя с нею, что в некоторой степени объясняет, хоть и не оправдывает, бессердечную враждебность его письма. Письмо показало мне, что эта ссора — намного глубже и острее, чем я думал — одна из тех ужасных семейных ссор, участники которых слишком хорошо друг друга знают, и это превращает гнев в безумие. Всё, что я мог сделать — это предупредить Оскара.

— Это — старая история, — сказал я. — Ты лезешь разнимать грызущихся собак, и ты из-за этого пострадаешь.

Но Оскар не хотел или не мог этого понять.

— Ну а что делать с таким безумцем? — спросил он несчастным голосом.

— Избегай его, — ответил я, — как избегал бы сумасшедшего, который хочет с тобой подраться. Или помирись с ним. Ничего иного не остается.

Увещевания на Оскара не действовали. Вскоре произошел новый инцидент. Маркиз явился на премьеру «Как важно быть серьезным» с букетом репы и моркови. Почему именно эти овощи, наверное, смог бы объяснить лишь сам маркиз и его приспешники. Я спросил Оскара об этом инциденте. Он, кажется, был встревожен, но в целом — ликовал.

— Куинсберри, — сказал Оскар, — снял ложу в театре «Сент-Джеймс», несомненно, для того, чтобы сорвать премьеру, но как только я об этом узнал, попросил Алека (Джорджа Александера) отослать ему деньги за ложу обратно. В вечер премьеры Куинсберри явился в театр с огромным пучком моркови. Его не пустили в кассу, а когда он попытался зайти в фойе, его отановила полиция. Он наверняка безумен, Фрэнк, как ты думаешь? Я рад, что его план сорвался.

— Он безумно жесток, — сказал я. — Он продолжит на тебя нападать.

— Но что же я могу поделать, Фрэнк?

— Не проси у меня совет, которому не последуешь, — ответил я. — Мне всегда нравилась одна французская поговорка: «В любви и на войне все средства хороши». Ради бога, не ввязывайся в это. Остановись, пока можешь.

Но чтобы остановиться, Оскар должен был принять такое решение и выполнить его, а ему не хватало на это энергии. Дикие кони Судьбы унесли прочь легкую колесницу его удачи, и чем это всё закончится, никто уже не мог предсказать. События развивались с ужасающей стремительностью.

Однажды вечером в феврале 1895-го года я узнал, что маркиз Куинсберри оставил для Оскара оскорбительную открытку в клубе «Альбермарл». Мой информатор радостно добавил, что теперь-то Оскару придется на это ответить, и мы посмотрим, есть ли у него порох в пороховницах. В его словах не было никакой злобы — просто любовь англичан к ожесточенной драке и любопытство по поводу ее исхода.

Вскоре я получил от Оскара записку, он спрашивал, можно ли зайти ко мне сегодня. Я был дома, и он пришел около пяти часов.

Сначала Оскар сохранял старую маску надменности, которую привык носить в последнее время.

— Фрэнк, я подаю иск против маркиза Куисберри, — мрачно начал Оскар, — за уголовную клевету. Он — просто дикое животное. Мои адвокаты говорят, что я наверняка выиграю. Но также они говорят, что некоторые написанные мною вещи могут быть использованы в суде против меня. Тебе известны все мои произведения, не мог бы ты, как редактор «The Fortnightly Review», явиться в суд в качестве свидетеля защиты, например, засвидетельствовать, что «Дориан Грей» — не аморальное произведение?

— Да, — ответил я, не раздумывая. — Я засвидетельствую это с радостью. Более того, я скажу, что ты — один из немногих людей, которых я знаю, беседы и произведения которого не содержат какой-либо грубости.

— О, Фрэнк, правда? Это было бы так чудесно с твоей стороны, — воскликнул Оскар. — Мои адвокаты посоветовали попросить тебя об этом, но они боялись, что ты откажешься: твое свидетельство поможет выиграть процесс. Это так чудесно с твоей стороны, — голос Оскара дрожал, он отвернулся, чтобы скрыть слёзы.

— Оскар, я сделаю для тебя всё, что в моих силах, — сказал я. — Я сделаю всё, что смогу, с удовольсьвием, но прошу тебя — обдумай всё тщательнейшим образом. Английский суд не дает мне никаких поводов верить в честное рассмотрение дела, и я уверен, что в вопросах искусства и морали английский суд — наихудший суд в цивилизованном мире.

Оскар нетерпеливо покачал головой.

— Я ничего не могу поделать, ничего не могу изменить, — сказал он.

— Выслушай меня, — настаивал я. — Ты ведь помнишь процесс Уистлера и Рескина. Ты ведь знаешь, что Уистлер должен был выиграть дело, Рескин был позорнейшим образом виновен, но британский суд присяжных и так называемые британские художники отнеслись к Уистлеру и его превосходному творчеству с презрением. Возьмем другой пример — дело Белта: все члены Академии честно засвидетельствовали в суде, что Белт — мошенник, но суд присяжных постановил выплатить ему 5 000 фунтов стерлингов, а через год его приговорили к каторжным работам за те самые мошенничества, которые, как решил суд во время первого процесса, он не совершал. Английский суд отлично подходит для двоих обычных мужчин, которые ведут тяжбу из-за обычного делового конфликта. Именно для этого он создан. Но судить Уистлера, судить о таланте или аморальности художника — значит просить суд сделать то, для чего он полностью непригоден. Там нет ни одного судьи, чье мнение по этому вопросу заслуживало бы хотя бы малейшего внимания, а присяжные отстали от судьи еще на тысячу лет.

— Фрэнк, возможно, ты прав, но я ничего не могу поделать.

— Оскар, не забывай, что все британские предрассудки будут против тебя, — настаивал я. — Дураки скажут, что отец просто пытается защитить юного сына. Если он совершил ошибку, то лишь от избытка отцовской любви; чтобы получить какой-то шанс его победить в Англии, тебе придется доказать, что ты — религиозный фанатик.

— Фрэнк, ты ужасен. Ты ведь знаешь, это Бози Дуглас хочет, чтобы я воевал, а мои адвокаты говорят, что я непременно выиграю процесс.

— Адвокаты живут за счет тяжб. Естественно, они хотят заполучить дело, которое принесет им сотни, если не тысячи фунтов в карман. Кроме того, они любят драку как таковую. Они получат удовольствие и почет, а тебе придется отвечать. Бога ради, не ввязывайся в это, это — безумие.

— Но Фрэнк, — слабо возразил Оскар, — как же я могу стерпеть такое оскорбление. Я должен что-то сделать.

— Это другая история, — ответил я. — Давай вместе рассудим, что делать. Но начнем с того, что суд вынесем за скобки. Не забывай, что тебя ждет смертельная битва. Давай подумаем, как встретить этот вызов, но по правилам Куинсберри мы драться не будем, поскольку Куинсберри оказался агрессором. Не забывай, если ты проиграешь и Куинсберри выйдет сухим из воды, все решат, что ты виновен в пороке, который нельзя называть. Суд выбрось из головы. Что бы ты ни делал, ты не должен подавать иск уголовной клеветы против Куинсберри. Ты точно проиграешь, у тебя нет ни малейшего шанса, а англичане презирают побежденных —"vae victis!". Не надо совершать самоубийство.

Пришло время прощаться, но мы так ни о чем и не договорились.

Этот разговор между нами произошел, кажется, в пятницу или субботу. Всё воскресенье я пытался выяснить, что известно про Оскара Уайльда, и что можно было бы вменить ему в вину. Кроме того, мне хотелось узнать, как к нему относятся в обычном доме английского среднего класса.

Мое расследование имело ужасающие результаты. Все считали, что Оскар Уайльд был виновен во всех самых ужасных прегрешениях, которые только вменяли ему в вину: те самые люди, которые принимали его у себя, обвиняли его безо всякой жалости, и по мере приближения к истоку родника информации обвинения обретали всё большую определенность: к моему ужасу, в прокуратуре мне сообщили, что вина Оскара известна и классифицирована.

Все «люди, стоящие внимания» согласились, что он должен проиграть дело против маркиза Куинсберри, «ни один суд присяжных в Англии не вынесет вердикт в пользу Оскара Уайльда против кого-либо» — таково было мнение эксперта.

— Но это несправедливо! — закричал я.

Мне в ответ лишь равнодушно пожали плечами.

После своих изысканий я вернулся домой поздно вечером в воскресенье, через несколько недель зашел Оскар, как мы и договаривались. Я сказал ему, что более, чем когда-либо, уверен, что ему не следует ввязываться в этот процесс: он наверняка проиграет. Сказал ему без обиняков, что у него нет ни малейшего шанса.

— Есть письма, — сказал я, — и они — намного хуже, чем твои изданные произведения, их предъявят в качестве доказательств против тебя.

— О каких письмах ты говоришь, Фрэнк? — спросил Оскар. — О письмах Вуда к лорду Альфреду Дугласу, о которых я тебе говорил? Я могу объяснить их все.

— Ты заплатил шантажисту Вуду за письма, которые писал Дугласу, — ответил я, — и ты не сможешь удовлетворительным образом объяснить этот факт присяжным. Мне сказали, что могут вызвать свидетелей, которые будут свидетельствовать против тебя. Послушай меня, Оскар, у тебя нет ни единого шанса.

— Бога ради, Фрэнк, о чем ты, — закричал Оскар.

— Могу объяснить в двух словах, — ответил я. — Ты проиграешь этот процесс. Я обещал объяснить в двух словах.

Я попытался воззвать к его тщеславию.

— Тебе следует помнить, — сказал я, — что ты — некий образец для будущих поколений. Если ты проиграешь, всем писателям Англии будет потом сложнее, хотя, видит Бог, им и сейчас не сладко: ты переведешь стрелки часов на пятьдесят лет назад.

Мне казалось, что я почти его убедил. Он спросил:

— Но какова альтернатива, Фрэнк, самое мудрое, что можно сделать, по-твоему? Скажи мне.

— Тебе следует уехать за границу, — ответил я. — Уезжай за границу с женой, пусть маркиз Куинсберри со своим сыном устраивают свои жалкие склоки, они для этого только и пригодны.

— Фрэнк, — воскликнул Оскар. — Как же я могу так поступить?

— Проснись завтра утром с этой мыслью, — сказал я. — Сейчас я уйду, поговорим через пару дней.

— Но мне нужно знать, — сказал Оскар с грустью, — завтра утром, Фрэнк.

— Бернард Шоу пригласил меня завтра на обед, — ответил я, — в «Кафе-Рояль».

Оскар нетерпеливо покачал головой.

— Он всегда приходит рано, — сказал я, — так что если ты придешь после трех, мы сможем поговорить и всё обсудить.

— Можно привести с собой Бози? — спросил он.

— Лучше не надо, — ответил я. — Но поступай, как знаешь. То, что я собираюсь сказать, я могу сказать в присутствии любого, — на этом мы попрощались.

На следующий день за обедом мы с Шоу увлеклись беседой, сидели за столом, и тут вошел Оскар. Я их познакомил, но оказалось, что они уже встречались ранее. Шоу встал и хотел сразу же уйти, но Оскар с присущей ему вежливостью заверил его, что ему будет приятно, если Шоу останется.

— Значит, Оскар, — сказал я, — вероятно, ты не будешь против, если Шоу услышит то, что я собираюсь тебе посоветовать?

— Нет, Фрэнк, вовсе не буду, — вздохнул Оскар угнетенно.

Не могу сказать точно, и в моих заметках не указано, когда пришел Бози Дуглас — с Оскаром или немного позже, но он слышал большую часть нашего разговора. Дело я изложил в простой форме.

— Во-первых, — сказал я, — примем за аксиому тот факт, что ты проиграешь процесс против маркиза Куинсберри. Ты должен от этого отказаться, сразу бросить это дело, но ты не можешь отказаться от процесса, и при этом остаться в Англии. Вероятно, Куинсберри будет нападать на тебя снова и снова. Я хорошо его знаю, он — полудикарь, и жалость он считает слабостью, о других он совсем не думает.

Тебе следует уехать за границу, и, в качестве козырного туза, нужно взять с собой жену. А в качестве извинения я напишу под твою диктовку письмо, которое только ты можешь написать в "The Times". Ты должен рассказать, как тебя оскорбил маркиз Куинсберри, и, естественно, ты обратился в суд за возмещением морального ушерба, но вскоре понял, что это было ошибкой. Ни один суд присяжных не вынесет вердикт против отца, сколь сильно он ни ошибался бы. Следовательно, в такой ситуации тебе остается одно — уехать за границу, покинуть ринг, оставить канаты и перчатки, губки и ведра маркизу Куинсберри. Скажи, что ты — творец прекрасного, а не боец. А маркиз Куинсберри получает удовольствие только от драки. Ты отказываешься драться с отцом при таких обстоятельствах.

Оскар, кажется, был склонен последовать моему совету. Я воззвал к Шоу, он сказал, что, по его мнению, я прав: дело, очень вероятно, повернется против Оскара, суд присяжных вряд ли вынесет вердикт против отца, который пытается защитить сына. Оскар, кажется, был тронут. Кажется, именно тогда пришел Бози Дуглас. По просьбе Оскара я повторил свой совет, и, к моему удивлению, Дуглас сразу же вскочил, его бледное личико было перекошено от злости, он закричал:

— Судя по вашим советам, вы — вовсе не друзья Оскару!

— Что вы этим хотите сказать? — удивленно спросил я, но Дуглас развернулся и вышел из комнаты. К моему изумлению, Оскар тоже встал.

— Как-то не по-дружески с твоей стороны, Фрэнк, — сказал он слабым голосом. — Совсем не по-дружески.

Я уставился на Оскара: он, словно попугай, повторял дурацкие слова Дугласа.

— Не пори чушь, — сказал я, но он повторил:

— Нет, Фрэнк, совсем не по-дружески, — вышел из комнаты и исчез.

Словно вспышка в мозгу озарила часть правды. Это не Оскар вел Дугласа неверной дорогой, а лорд Альфред Дуглас вел Оскара туда, куда ему заблогорассудится.

Я обернулся к Шоу:

— Не сказал ли я в пылу спора что-нибудь, что могло бы обидеть Оскара или Дугласа?

— Ничего, — ответил Шоу, — ни слова: вам не в чем себя упрекнуть. (Мне очень приятно, что Бернард Шоу вспоследствии опубликовал воспоминания об этом разговоре: в 1911-м году Шоу напечатал их, но не опубликовал, а в 1914-м опубликовал воспоминания об этом совещании. Читатели имеют возможность убедиться, насколько заслуживает доверия мой рассказ об этом событии. Во вступлении к своей небольшой пьесе «Смуглая леди сонетов» Шоу пишет:

"Но он (Харрис) ценит юмор и знает в нем толк. Он был одним из немногих литераторов, которые действительно ценили Оскара Уайльда, хоть и не бросился его поддерживать, пока мир не покинул Оскара в его бедствии. Я присутствовал на любопытной встрече, где Харрис накануне процесса Куисберри предсказал Уайльду с невероятной точностью всё, что потом с ним произошло, и умолял его уехать из страны. Впервые на моей памяти такое пророчество сбылось. Уайльд, конечно, не питал никаких иллюзий по поводу судебного процесса, в который его пытались втянуть и в котором у него не было никакой личной занитересованности, но он недооценил степень мстительности социума, он настолько расслабился, что воображал, что его позиции укрепит заявление редактора «The Saturday Review» (им тогда был мистер Харрис) о том, что он считает «Дориана Грея» высокоморальным произведением, которым этот роман, безусловно, и является. Когда Харрис предсказал Уайльду, что его ждет на самом деле, Оскар обвинил его в трусости, сказал, что друг бросает его в беде, и вышел из комнаты в гневе. Идиосинкразическая способность Харриса жалеть людей не дела ему почувствовать или выказать малейшее возмущение, и дальнейшее развитие событий показало, что Уайльд был просто безумен, позволив втянуть себя в этот судебный процесс, а Харрис оценил ситуацию с поразительной точностью)».

Оставшись один, я терялся в догадках, пытаясь понять, какую цель преследовал лорд Альфред Дуглас, натравливая Оскара на своего отца. Меня еще больше удивило его бледное, обиженное лицо. Я не мог избавиться от впечатления, которое оно на меня произвело. Я блуждал в этом лабиринте отражений, и вдруг меня поразило некое сходство между лордом Альфредом Дугласом и его злосчастным отцом — у них было похожее выражений лица, сходный нрав. Я не мог выбросить это из головы — это маленькое личико, раскрасневшееся от ярости, эти дикие, горящие ненавистью глаза, этот голос — истинный Куинсберри.

ГЛАВА XIII

ОСКАР АТАКУЕТ МАРКИЗА КУИНСБЕРРИ, И ЕГО ПОЛОЖЕНИЕ УХУДШАЕТСЯ

Вовсе не сила, а слабость Оскара позволила лорду Альфреду Дугласу втянуть его в этот конфликт; также его слабость помешала ему прекратить судебный процесс, когда он начался. Такое решение повлекло бы за собой разрыв с друзьями и приятелями, для этого нужно было проявить силу воли, а Оскар был на это не способен. Он снова и снова отвечал на мои увещевания:

— Я не могу, Фрэнк, не могу.

Когда я указал ему на то, что защита осмелела — однажды утром в газетах сообщили, что лорд Куинсберри, вместо того, чтобы требовать признания отцовской власти и сведения обвинений к минимуму, намерен подтвердить свои утверждения и заявить, что это — правда во всех частностях, Оскар лишь смог сказать слабым голосом:

— Фрэнк, я ничего не могу с этим поделать, ничего не могу, ты меня лишь расстраиваешь, предрекая катастрофу.

Оскар никогда не отличался решительность, и все ее ростки погибли после многих лет потакания своим прихотям, а сила, которая его подстегивала, оказалась мощнее, чем я предполагал. Оскара гнали, как барана, на бойню.

Хотя все, кто взял на себя труд об этом задуматься, понимали, что Куинсберри выиграет процесс, многие верили, что Оскар проведет блестящую интеллектуальную схватку и завоюет почести, если уж не оправдательный вердикт.

Процесс начался в Центральном угловном суде 3-го апреля 1895-го года. Председательствовал судья Коллинз, сначала, казалось, дело рассматривали с чисто английской внешней опрятностью и благопристойностью. За час до начала прений здание суда было переполнено зрителями, свободное место нельзя было добыть ни по дружбе, ни за деньги. Битва шла даже за стоячие места.

В процессе участвовали самые лучшие юристы: сэр Эдвард Кларк, королевский адвокат, мистер Чарльз Мэтьюс и мистер Траверс Хамфрис со стороны обвинения, мистер Карсон, королевский адвокат, мистер Дж. С. Джилл и мистер А. Джилл со стороны защиты. Мистер Бисли, королевский адвокат, и мистер Монктон, как было заявлено, наблюдали за процессом от лица братьев — лорда Дугласа из Хоуика и лорда Альфреда Дугласа.

Пока ждали судью, гул голосов в зале суда становился всё громче, все сходились во мнении, что участие сэра Эдварда Кларка дает Оскару преимущество. Мистер Карсон тогда был не столь знаменит, как стал вспоследствии, его считали просто остроумным ирландцем. которому нужно бы поумерить свой пыл. Кое-кто знал, что он учился с Оскаром в школе, а в Тринити-Колледже был ниже его в рейтинге. Говорили, что он завидовал блестящим успехам Оскара.

Секретарь суда громко призвал всех к молчанию.

Когда появился судья, все встали, и в полной тишине судья Коллинз открыл заседание. Мрачное лицо, длинная верхняя губа, суровые бакенбарды — этот маленький человечек в точности походил на нонконформистского священника былых времен, но его тон и манеры были современными — он говорил тихо и просто. Судья сказал, что, по утверждению обвинения, ответчик распространял злостную клевету против мистера Оскара Уайльда. Клевета содержалась на карточке, которую лорд Куинсберри оставил в клубе, членом которого был мистер Оскар Уайльд: эту клевету невозможно оправдать, если утверждения, содержащиеся на карточке, не являются правдой. Эту карточку можно было бы оправдать сильным пристрастным отцовским чувством, но показания, которые ответчик дал в суде, подняли более серьезный вопрос. Он заявил, что это утверждение — правда, и оно было сделано ради общественного блага. В его заявлении был перечислен ряд имен (тут все затаили дыхание), утверждалось, что мистер Уайльд заставлял их совершать тяжкие злодеяния, и виновен в том, что занимался со всеми этими людьми непотребствами…». Мое сердце, кажется, остановилось. Мои наихудшие предсказания сбылись. Я едва слышал слова судьи Коллинза «тяжкая ответственность…серьезные обвинения…достойные доверия свидетели…мистер Оскар Уайльд — сын сэра Уильяма Уайльда…». Голос продолжал бубнить, я очнулся, осознав всё с лихорадочной ясностью. Куинсберри превратился из ответчика в обвинителя. Зачем он решил так рисковать? Кто предоставил ему новую точную информацию? Я чувствовал, что Оскара ждет лишь полный крах. Можно ли что-нибудь сделать? Даже еще сейчас он мог бы уехать за границу — даже сейчас. Я решил еще раз попытаться убедить его бежать.

От этих ярких картин мой разум вернулся к действительности. Продолжит ли сэр Эдвард Кларк вести дело, раз оно обернулось таким образом? Он начал рассказывать о дружбе Оскара Уайльда с лордом Альфредом Дугласом, о дружбе Оскара Уайльда с леди Куинсберри, которая сама подала на развод. Расскажет ли он об ужасной вражде между лордом Альфредом Дугласом и его отцом, объяснит ли, как Оскара втянули в эту жестокую семейную склоку? С точки зрения юриспруденции это имело мало отношения к делу.

Вместо этого мы услышали сухое изложение фактов, которые уже изложены в этой книге. В качестве свидетеля вызвали Райта, швейцара клуба «Альбермарл» — он заявил, что лорд Куинсберри вручил ему представленную здесь карточку. Свидетель посмотрел на карточку, не понял, что там, но положил в конверт и вручил мистеру Уайльду.

После этого в качестве свидетеля вызвали Оскара Уайльда. Он был слегка мрачен, но серьезен и собран. Сэр Эдвард Кларк кратко расспросил его о событиях его жизни, о его успехах в школе и университете, о попытках его шантажировать, об оскорблениях лорда Куинсберри, а затем сосредоточился на содержащихся в ходатайстве обвинениях в непотребном поведении с различными лицами. Оскар Уайльд заявил, что ни одно из этих утверждений не является истинным. После этого сэр Эдвард Кларк сел на место. Мистер Карсон встал, и началась смертельная дуэль.

Мистер Карсон сказал, что Оскару Уайльду — сорок лет, а лорду Альфреду Дугласу — двадцать четыре. До разговора на Тайт-Стрит лорд Куинсберри относился к мистеру Уайльду дружески.

— Публиковал ли мистер Уайльд свои тексты в издании под названием "The Chameleon"?"

— Да.

— Написал ли он для этого издания рассказ под названием «Священник и ученик»?

— Нет.

— Был ли этот рассказ аморальным?

Оскар развеселил всех ответом:

— Он был намного хуже, чем аморальным — он был плохо написан, — но, чувствуя, что эта острота слишком безобидна для столь серьезного повода, добавил:

— Кроме того, рассказ был оскорбительной и идеальной чушью.

Он сразу же признал, что не выразил неодобрения этим рассказом: это ниже его достоинства — «думать об излияниях безграмотного студента».

— Ставил ли когда-нибудь мистер Уайльд целью своих произведений призывы к аморальности?

Оскар заявил, что не ставил своей целью ни добро, ни зло, он просто пытался создавать красивые вещи. Когда его спросили об аморальности мыслей, изложенных в статье, опубликованной в "The Chameleon", он ответил, что «моральности или аморальности мыслей не сущесвует». В зале суда раздался гул понимания и одобрения: интеллект очень аморален.

Оскар продолжал отвечать мистеру Карсону в таком духе.

— Ни одно произведение не выражает непосредственно взгляды: взгляды — удел мещан, а не творцов….

— Что вы думаете об этих взглядах?

— Я не думаю ни о чьих взглядах, кроме своих собственных.

Всё это время мистер Карсон колол Оскара на своем собственном уровне, но Оскар Уайльд слишком превосходил его, так что ни один из уколов Карсона не достиг цели. Оскар всё больше расслаблялся, казалось, что исход битвы предрешен в его пользу. Но вот мистер Карсон взял том «Дориана Грея» и начал перекрестный допрос о пассажах из романа.

— Вы пишете о мужчине, который обожает другого мужчину. Вы когда-нибудь обожали другого мужчину?

— Нет, — спокойно ответил Оскар. — Я никогда не обожал никого, кроме себя.

Суд взорвался смехом. Оскар продолжил:

— С сожалением должен отметить, что в мире есть люди, не понимающие глубокой привязанности, которую художник может испытывать к другу с прекрасной душой.

Затем Оскару был задан вопрос о его письме (здесь уже процитированном) к лорду Альфреду Дугласу. Оскар ответил, что это — стихотворение в прозе, написанное в качестве ответа на сонет. Он никогда не писал никому другому в таком стиле, даже лорду Альфреду Дугласу он так не писал больше — он никогда не повторяется в стиле.

Мистер Карсон прочел еще одно письмо Оскара Уайльда лорду Альфреду Дугласу, с невероятной точностью отражавшее их отношения. Вот это письмо:

«Отель «Савой»,

Набережная Виктории, Лондон.

Любимейший из всех мальчиков,

Твое письмо — свет очей моих, красное и золотое вино, но я печален, я пал духом. Бози, не устраивай мне сцены. Они меня убивают, отнимают радость жизни. Мне невыносимо видеть твой греческий профиль перекошенным от ярости. Невыносимо слышать, как твои точеные уста говорят мне ужасные вещи. Я скорее соглашусь («Слово не читается, — сказал мистер Карсон, — но я спрошу у свидетеля») (слова, которые не смог прочесть мистер Карсон: «Я скорее соглашусь быть арендованным и т. д.». Аренда — сленговое слово для обозначения шантажа), чем буду выслушивать твои горькие упреки, полные ненависти…Мне необходимо поскорее тебя увидеть. Ты — божество, которое я хочу, воплощение красоты и гениальности, но я не знаю, как нам увидеться. Приехать ли мне в Солсбери? Сумма моих счетов здесь составляет 49 фунтов в неделю. Кроме того, у меня появилась новая гостиная…Почему ты не здесь, любимый, чудесный мой мальчик? Боюсь, мне придется уехать — ни денег, ни кредита, и сердце из свинца.

Навеки твой Оскар».

Оскар сказал, что выразил в письме свое нежное восхищение, которое испытывает к лорду Альфреду Дугласу.

— Вы сказали, — продолжил мистер Карсон, — что все утверждения, содержащиеся в ходатайстве о наличии оправдывающих обстоятельств, являются ложью. Продолжаете ли вы настаивать на этом утверждении?

— Да.

Мистер Карсон сделал паузу и посмотрел на судью. Судья Коллинз сложил бумаги и объявил, что перекрестный допрос продолжится завтра. Когда судья покинул зал, все принялись обсуждать ход процесса. Оскара окружили друзья, они радовались и поздравляли его.

А я не был так уж счастлив, я ушел, чтобы обдумать происходящее. Я пытался поддерживать свой боевой дух, вспоминая остроты, произнесенные Оскаром во время перекрестного допроса. Также вспоминал и унылые банальности Карсона. Я пытался убедить себя, что всё идет прекрасно. Но на переферии сознания таилась мысль, что ответы Оскара, сколь бы ни были они точны и остроумны, вовсе не впечатлили суд присяжных, а в действительности даже оттолкнули. Оскар избрал позицию творца чистого искусства, не попытался подняться выше и достичь синтеза, той точки, в которой сходятся во мнениях мещанин-присяжный, интеллектуал из публики и судья.

Мистер Карсон был ближе к суду присяжных, к их интеллектуальному уровню, и заключительные слова его речи прозвучали зловещей угрозой. Я сказал себе, что завтра он начнет спрашивать о людях, а не о книгах. Литературная карта у него не сыграла, но он был прав, когда попытался ее разыграть. Процитированные им пассажи, а особенно — письма Оскара к лорду Альфреду Дугласу — сформировали у присяжных стойкое предубеждение против Оскара. По моему мнению, это не должно было так подействовать, но подействовало именно так. Я начал презирать суд еще сильнее: эти двенадцать присяжных — ничем не лучше тех, кого обвиняют: как они могут судить Оскара?

. . . .

Второй день судебного процесса очень отличался от первого. В зале суда царило уныние. Оскар поднялся на трибуну свидетелей, словно подсудимый: он утратил весь свой задор. Мистер Карсон приступил к перекрестному допросу, явно затаив какой-то подвох. По его поведению было видно, что теперь он задействует то, что считает своим козырем в этом процессе. Карсон начал допрашивать Оскара о его близких отношениях с человеком по имени Тэйлор:

— Бывал ли Тэйлор в вашем доме и в ваших апартаментах?

— Да.

— Бывали ли вы в апартаментах Тэйлора на чайных вечеринках?

— Да.

— Показались ли вам апартаменты Тэйлора необычными?

— Апартаменты очаровательны.

— Видели ли вы эти апартаменты в каком-либо другом освещении, кроме света свечей, даже в дневное время?

— Думаю, да. Я не уверен.

— Встречали ли вы там когда-либо юношу по имени Вуд?

— Один раз.

— Встречали ли вы когда-либо за чаем Сидни Мэйвора?

— Возможно.

— Каким образом вы были связаны с Тэйлором?

— Тэйлор был моим другом, образованным молодым интеллектуалом: он учился в хорошей английской школе.

— Было ли вам известно, что Тэйлор находился под надзором полиции?

— Нет.

— Было ли вам известно, что Тэйлора арестовали с человеком по фамилии Паркер во время рейда в доме на Фицрой-Сквер в прошлом году?

— Я читал об этом в газете.

— Не по этой ли причине вы прекратили свое общение с Тэйлором?

— Нет. Тэйлор объяснил мне, что он пошел туда на танцы, и что мировой судья отклонил иск против него.

— Поручали ли вы Тэйлору организовывать для вас обеды, чтобы знакомиться с молодыми людьми?

— Нет, я обедал с Тэйлором в ресторане.

— Скольких молодых людей представил вам Тэйлор?

— Всего пятерых.

— Дарили ли вы этим пятерым юноши деньги или подарки?

— Возможно.

— Дарили ли они вам что-либо?

— Ничего.

— Был ли среди пятерых мужчин, которых представил вам Тэйлор, человек по фамилии Паркер?

— Да.

— Состояли ли вы с ним в дружеских отношениях?

— Да.

— Называли ли вы его «Чарли» и позволяли ли ему называть себя «Оскаром»?

— Да.

— Сколько лет было Паркеру?

— Я не интересуюсь чужим возрастом. Спрашивать у людей, сколько им лет — это вульгарно.

— Где вы впервые встретились с Паркером?

— Я пригласил Тэйлора к Кеттнеру (знаменитый итальянский ресторан в Сохо: там было несколько «приватных кабинетов») по случаю своего дня рождения, и сказал, чтобы он привел друзей, которых сочтет нужным привести. Он привел Паркера и своего брата.

— Было ли вам известно, что Паркер — лакей, оставшийся без места, а его брат — конюх?

— Нет, я об этом не знал.

— Но вы знали, что Паркер — не литератор и не художник, и культура не является его сильной стороной?

— Да, знал.

— Так что же у вас было общего с Чарли Паркером?

— Мне нравятся люди молодые, яркие, счастливые, беззаботные и оригинальные. Мне не нравятся люди чувствительные и старые. Я не признаю какие-либо социальные различия, сам факт молодости столь прекрасен для меня, что я предпочел бы полчаса побеседовать с юношей, а не подвергаться перекрестному допросу престарелого королевского адвоката.

Этот ответ вызвал у всех улыбку.

— Снимали ли вы апартаменты в Сент-Джеймс-Плейс?

— Да, с октября 93-го по апрель 94-го.

— Приходил ли к вам туда Чарли Паркер и пил ли с вами чай?

— Да.

— Давали ли вы ему деньги?

— Я дал ему три-четыре фунта, поскольку он испытывал денежные трудности.

— Что он вам дал взамен?

— Ничего.

— Подарили ли вы Чарли Паркеру на Рождество серебряный портсигар?

— Да.

— Посетили ли вы его однажды ночью в 12:30 на Парк-Уок, Челси?

— Нет.

— Писали ли вы ему красивые стихотворения в прозе?

— Не думаю.

— Известно ли вам о том, что Чарли Паркер поступил на военную службу?

— Я об этом слышал.

— Что вы сделали, когда узнали об аресте Тэйлора?

— Я очень расстроился и написал Паркеру письмо, чтобы сообщить об этом.

— Когда вы впервые встретились с Фредом Аткинсом?

— В октябре или ноябре 92-го.

— Говорил ли он вам о том, что устроился в букмекерскую контору?

— Возможно.

— Он не был художником или литератором, не так ли?

— Нет.

— Сколько ему было лет?

— Девятнадцать-двадцать.

— Приглашали ли вы его обедать у Кеттнера?

— Кажется, я встретил его за обедом у Кеттнера.

— Присутствовал ли Тэйлор за тем обедом?

— Возможно.

— Встречались ли вы с ним после этого?

— Да.

— Называли ли вы его «Фредом» и позволяли ли называть себя «Оскаром»?

— Да.

— Ездили ли вы с ним в Париж?

— Да.

— Давали ли вы ему деньги?

— Да.

— Были ли между вами какие-либо неподобающие отношения?

— Нет.

— Когда вы впервые встретились с Эрнстом Скарфом?

— В декабре 1893-го года.

— Кто вас с ним познакомил?

— Тэйлор.

— Скарф был безработным, не так ли?

— Возможно.

— Приводил ли Тэйлор Скарфа к вам в Сент-Джеймс-Плейс.

— Да.

— Подарили ли вы Скарфу портсигар?

— Да, у меня такой обычай — дарить портсигары людям, которые мне нравятся.

— Когда вы впервые встретились с Мэйвором?

— В 93-м.

— Давали ли вы ему деньги или подарили портсигар?

— Портсигар.

— Известен ли вам Уолтер Грейнджер?…и так далее, пока весь зал суда, кажется, не заполнили призраки.

В целом Оскар выдержал перекрестный допрос очень хорошо, но совершил одну ужасную оплошность.

Мистер Карсон настоятельно хотел узнать о его отношениях с юношей Грейнджером, который прислуживал лорду Альфреду Дугласу в Оксфорде.

— Вы когда-нибудь его целовали? — спросил Карсон.

Оскар ответил беззаботно:

— О боже, нет. Это был невероятно невзрачный мальчик. На самом деле он, к сожалению, был просто уродлив. Я его жалел.

— Именно поэтому вы его и не целовали?

— О, мистер Карсон, вы — просто наглец.

— Вы это сказали в подтверждение своих слов о том, что никогда его не целовали?

— Нет, этот вопрос — просто ребячество.

Но от Карсона нельзя было отделаться так просто. Словно терьер, он нападал снова и снова:

— Сэр, почему вы упомянули невероятную уродливость юноши?

— Именно поэтому. Если бы у меня спросили, почему я не целовал дверной коврик, я бы ответил, что не люблю целовать дверные коврики…

— Почему вы упомянули его уродливость?

— Смешно даже вообразить, что что-либо подобное могло бы произойти при каких-либо обстоятельствах.

— Так почему же вы упомянули его уродливость, я вас спрашиваю.

— Потому что вы оскорбили меня унизительным вопросом.

— Именно по этой причине вы сказали, что юноша был уродлив?

(Свидетель несколько раз пытался пробормотать ответ, но всякий раз умолкал. Его попыткам собраться с мыслями вовсе не способствовало острое стакатто повторений мистера Карсона: «Почему? Почему? Почему вы это сделали?). Наконец свидетель сказал:

— Вы меня жалите и оскорбляете, иногда люди говорят, просто не подумав.

Потом сэр Эдвард Кларк начал повторное дознание, во время которого стало понятно, что лорд Альфред Дуглас ненавидел отца. Были зачитаны письма, в одном из писем Куинсберри утверждал, что Оскар явно смалодушничал, когда он к нему пришел. Чувствовалось, что это, вероятно, было правдой: в этом вопросе Куисберри можно было поверить.

Во время повторного дознания сэр Эдвард Кларк крепко уцепился за двух парней — Шелли и Конвэя, которых как бы невзначай обошел молчанием мистер Карсон. Оскар ответил на его вопрос, что Шелли — юноша, работающий в издательстве «Мэтьюз и Лэйн». Шелли обладает великолепным литературным вкусом и очень любит культуру. Шелли прочел все книги Уайльда и любит их. Шелли обедал у них с женой на Тайт-Стрит. Шелли во всех смыслах — джентльмен. Он никогда не ходил с Чарли Паркером в отель «Савой».

Тут один из присяжных спросил, был ли известен свидетелю характер статьи «Священник и ученик» в" The Chameleon".

— Мне ничего об этом не было известно, это стало для меня огромным шоком.

Этот ответ странным образом контрастировал с беззаботной легкостью его ответа на тот же вопрос накануне.

Повторное дознание не улучшило положение Оскара. Всё осталось так, как было, и, во всяком случае, у всех остались подозрения.

Сэр Эдвард Кларк объявил, что это — все доказательства обвинения, после чего мистер Карсон встал, чтобы провозгласить вступительную речь от имени защиты. Я дрожал от дурных предчувствий.

Карсон начал с заявления, что на лорде Куинсберри лежала огромная ответственность, и он ее принял в полной мере. Лорд Куинсберри имел полное право делать всё возможное для того, чтобы максимально ограничить знакомство, которое могло бы стать катастрофическим для его сына. Мистер Карсон хотел бы привлечь внимание присяжных к тому факту, что все эти мужчины, с которыми общался мистер Уайльд, были уволенными слугами и конюхами, и все — примерно одного возраста. Кроме того, он попросил присяжных обратить внимание на тот факт, что Тэйлора, который был главным пунктом этого дела, еще не вызвали для дачи показаний. Почему? Карсон указал присяжным на тот факт, что идея, выраженная в рассказе «Священник и ученик», содержалась в письмах Оскара Уайльда к лорду Альфреду Дугласу, и та же самая идея выражена в стихотворении лорда Альфреда Дугласа «Две любви» (Это раннее стихотворение лорда Альфреда Дугласа приведено в Приложении в конце данной книги вместе с другим стихотворением того же автора, которое также упоминалось во время судебного процесса), которое было опубликовано в "The Chameleon". Карсон продолжил, что в рассказе «Священник и ученик» мальчика обнаружили в постели священника (мистер Карсон здесь ошибся — в рассказе не было такого эпизода, эта ошибка показывает степень его предубежденности), и священник выдвигал в свою защиту те же самые аргументы, что и мистер Уайльд: что мир не понимает красоту этой любви. Ту же идею можно отыскать и в «Дориане Грее» — Карсон прочел два-три пассажа из книги в доказательство этого утверждения. Мистер Уайльд назвал свое письмо лорду Альфреду Дугласу сонетом в прозе. Он еще раз прочтет его суду. Карсон прочел оба письма.

— Мистер Уайльд утверждает, что они прекрасны, — продолжил Карсон, — а я называю их гнусным образцом отвратительной аморальности.

После этого судья снова сложил свои бумаги, тихо пробубнил, что суд снова соберется завтра, и вышел из зала.

Все лавры этого дня стяжал мистер Карсон. Оскар покинул свидетельскую трибуну угнетенным. К нему подошли несколько друзей, но большинство его чуралось, все выскользнули из зала суда, не проронив почти ни слова. Как ни странно, у меня вдруг появился какой-то луч надежды. Мистер Карсон по-прежнему упирал на статью в "The Chameleon", разрозненные пассажи из «Дориана Грея», письма Оскара к лорду Альфреду Дугласу и стихи лорда Альфреда Дугласа в "The Chameleon". По моему мнению, он не мог не понимать, что всё это — чрезвычайно слабые доказательства. Сэр Эдвард Кларк наверняка порвет все эти аргументы, основанные на литературном творчестве, в клочья. Всё это оставляет пространство для более чем обоснованных сомнений.

Почему мистер Карсон не вызвал в качестве свидетелей кого-нибудь из молодых людей, о которых он говорил? Он не может этого сделать? Он назвал Тэйлора «ключевым свидетелем по делу» и упрекнул представителей обвинения в том, что они не вызвали Тэйлора для дачи показаний. Вызовет ли Тэйлора Карсон? Если у него есть такие свидетели, которых можно вызвать по первому требованию, почему он упирает на эти слабые, как папиросная бумага, доказательства, основанные на пассажах из книг, письмах и стихотворениях? Одно было очевидно: если он сможет вызвать в суд кого-то из молодых людей, о которых он расспрашивал Оскара, Оскару конец. Даже если стратегия Карсона будет основываться только на письмах и стихотворениях, он всё равно выиграет, а Оскар будет дискредитирован, поскольку ни один суд присяжных не примет вердикт в пользу Оскара Уайльда против отца, который пытается защитить сына. Теперь вопрос стал до ужаса конкретным: потерпит ли Оскар полный крах, или всего лишь проиграет дело и потеряет репутацию? Нам осталось ждать всего лишь шестнадцать часов: мне казалось, что этот отрезок времени таит последнюю надежду.

Я поехал на Тайт-Стрит в надежде повидаться с Оскаром. Я был уверен, что у Карсона в распоряжении есть важные свидетели, и исход дела будет катастрофическим. Почему бы Оскару даже сейчас, сегодня вечером, не уплыть в Кале, оставить письмо своему адвокату и суду с отказом от дурацкого иска.

Дом на Тайт-Стрит казался безлюдной пустыней. Какое-то время никто не отвечал на мой стук и звонки в дверь, а потом слуга просто сказал мне, что мистерак Уайльда нет дома, он не знает, вернется ли мистер Уайльд, но не думает, что вернется. Я развернулся и пошел домой. Я подумал, что Оскар, вероятно, вновь сказал бы мне то же самое:

— Фрэнк, я ничего не могу поделать, ничего.

. . . .

На следующий день атмосфера в зале суда была добродушной, даже оживленной. Скамьи были заполнены молодыми адвокатами, все они были уверены, что показания будут, как один из них выразился, «стильными». Все считали, что процесс почти закончен.

— Но вызовет ли Карсон свидетелей? — спросил я.

— Конечно вызовет, — ответили юристы, — но в любом случае у Уайльда не было ни малейшего призрачного шанса добиться вердикта против Куинсберри: он был полным идиотом, подав этот иск.

— Вопрос в том, придет ли Уайльд выслушать вердикт? — сказал кто-то.

Мое сердце ёкнуло от радости. Может быть, Оскар уехал, бежал во Францию, чтобы избежать этой ужасной, бесполезной пытки. Я представил гончих с открытой пастью, белые клыки, с которых капала слюна, алчущие взгляды, пожирающие беззащитную дичь. Крикнет ли егерь «ату!»? Нас не долго мучили сомнения.

Мистер Карсон продолжил свое выступление от лица защиты. По его мнению, он уже в достаточной мере продемонстрировал присяжным, что лорд Куинсберри имел абсолютное право довести конфликт до кульминации таким образом из-за связи мистера Оскара Уайльда с его сыном. Драматическая пауза.

Мгновение спустя умный адвокат продолжил: но, к сожалению, теперь придется перейти к более болезненному аспекту этого дела. Прискорбный долг Карсона — представить присяжным по очереди молодых людей, о которых он спрашивал мистера Уайльда, и позволить им рассказать свою историю. Никто из этих молодых людей ни в малейшей степени не является ровней мистеру Уайльду. Мистер Уайльд утверждал, что в этих юношах была какая-то красота и очарование, из-за чего он с ними и знакомился. Это — пародия на факты. Мистер Уайльд предпочитал ничего не знать об этих молодых людях и их прошлом. Он ничего не знал о Вуде, ничего не знал о Паркере, ничего не знал о Скарфе, ничего не знал о Конвэе, и мало что знал о Тэйлоре. Правда заключается в том, что Тэйлор поставлял Уайльду юношей, и сейчас присяжные услышат от молодого Паркера его горькую историю — он был беден, лишился места, у него не было денег, и, к сожалению, он стал жертвой мистера Уайльда. (После этого сэр Эдвард Кларк покинул зал суда).

Вечером при первом знакомстве мистер Уайльд называл Паркера «Чарли», а Паркер называл мистера Уайльда «Оскар». Некоторые люди могут обладать благородным инстинктом, желая разрушить социальные барьеры, но поведение мистера Уайльда было вызвано вовсе не благородством. Роскошные обеды с шампанским — вовсе не то, что могло бы помочь бедняку. Паркер расскажет присяжным, что после первого ужина мистер Уайльд пригласил его поехать вместе с ним в отель «Савой». Мистер Уайльд не сказал, зачем снял апартаменты в отеле «Савой». Паркер расскажет, что произошло, когда они приехали в отель. Это был тот скандал, о котором лорд Куинсберри упоминает в письме за июнь или июль прошлого года. Присяжным следует удивляться не из-за слухов, которые достигли ушей лорда Куинсберри, а из-за того, что Оскара Уайльда так долго терпели в высшем обществе Лондона. С тех пор Паркер поступил на военную службу и остепенился. Мистер Уайльд и сам говорил, что Паркер стал человеком респектабельным. Паркер неохотно согласился явиться в суд, чтобы рассказать свою историю присяжным.

Все присутствующие слушали речь Карсона в ужасе, каждый спрашивал себя, что, черт возьми, заставило Уайльда начать это судебное разбирательство, какое безумие стало тому причиной, зачем он последовал безумным советам начать процесс, если знал, какого рода доказательства могут быть выдвинуты против него.

Пообещав представить суду Паркера и всех остальных, мистер Карсон замолчал и начал просматривать свои бумаги: когда он продолжил выступление, все затаили дыхание — что будет дальше? С той же серьезностью и обстоятельностью Карсон рассказал о молодом Конвэе. Конвэй, как выяснилось, знал мистера Уайльда и его семью в Уортинге. Конвэю было шестнадцать лет…Тут вернулся сэр Эдвард Кларк с мистером Чарльзом Мэтьюсом и попросил у судьи разрешения перемолвиться парой слов с мистером Карсоном. Поговорив с адвокатом несколько минут, сэр Эдвард Кларк встал и сказал судье, что после переговоров с мистером Оскаром Уайльдом он считает, что будет лучше отозвать иск и согласиться на вердикт «не виновен».

Он решил свести поражение к минимуму. Заявил, что, учитывая аспекты литературы и письма, не может возражать против вердикта о невиновности, учитывая тот факт, что лорд Куинсберри не прибегал к прямым обвинениям, а использовал слова «по-видимому» и т. д. Кроме того, он хочет избавить присяжных от необходимости изучения подробностей самого отталкивающего свойства. Ему хотелось бы прекратить процесс. После этого сэр Эдвард Кларк сел на место.

Почему, черт возьми, сэр Эдвард Кларк не посоветовал Оскару заявить это несколько недель назад? Почему не объяснил ему, что выиграть этот процесс невозможно?

Из надежного источника я узнал, что, прежде чем взяться за это дело, сэр Эдвард Кларк спросил Оскара Уайльда, виновен тот или нет, и поверил его заверениям, что он невиновен. Как только он осознал в суде всю тяжесть дела, тут же посоветовал Оскару отозвать иск. К его удивлению, Оскар жаждал это сделать. Сэр Эдвард Кларк продолжил защищать своего несчастного клиента из преданности и жалости. Оскар снова заверил его в своей невиновности.

Мистер Карсон встал и правомерно начал настаивать, что вердикт о невиновности можно понимать в том смысле, что ходатайство лорда Куинсберри удовлетворено.

Судья Коллинз сказал, что рассмотрение порочных подробностей, не имеющих отношения к существу дела, не входит в обязанности судьи и присяжных, поскольку сторона обвинения уже согласилась на вердикт о невиновности. Конечно, такой вердикт означал, что ходатайство удовлетворено. Присяжные посовещались несколько минут, затем помощник секретаря суда присяжных спросил:

— Считаете ли вы, что ходатайство удовлетворено?

Председатель жюри присяжных:

— Да.

— Вы заявляете, что ответчик не виновен, и таков ваш общий вердикт?

Председатель жюри присяжных:

— Да, и мы считаем, что этот вердикт способствует общественному благу.

Последний пинок туши мертвого льва. После оглашения вердикта публику в зале объяла бурная радость.

Мистер Карсон:

— Далее следует решение о судебных издержках защиты?

Судья Коллинз:

— Да.

Мистер С. Ф. Джилл:

— И лорда Куинсберри можно от них освободить?

Судья Коллинз:

— Конечно.

Судья Коллинз покинул свое место под радостные возгласы зрителей, его приветствовали даже на улице.

ГЛАВА XIV

КАК ПРЕСЛЕДУЮТ ГЕНИЯ В АНГЛИИ

Англичане очень гордятся своим чувством справедливости, своим римским правом и судопроизводством, в котором это право применяют. Они хвастаются своей честностью во всех вопросах так же, как французы хвастают своим легкомыслием, а если вы вздумаете в этом усомниться, потеряете их уважение, как человек невежественный или исполненный предрассудков. Англичане говорят, что английское правосудие нельзя подкупить, а если оно стоит слишком дорого, им приятно думать, что они заплатили непомерную цену за хорошую вещь. Но вполне возможно, что в этом вопросе, как и во многих других, они принимают внешнюю пристойность и декорум за сияние святости. Неподкупность суда не столь важна, как его мудрость и гуманность.

Английских журналистов и юристов очень занимал процесс Дрейфуса — в то время, когда дело Дрейфуса второй раз рассматривали во французском суде, в одной из лондонских газет была опубликована статья о двух-трех случаях схожей несправедливости, но никто не обратил на нее должного внимания. Если бы Дрейфуса обвинили в Англии, вероятно, ни один голос не прозвучал бы в его защиту: абсолютно точно можно сказать, что второго процесса не было бы. Острое чувство абстрактной справедливости хорошо лишь в сочетании с богатым источником симпатии, подпитываемой воображением. Англичане слишком сосредоточены на себе, чтобы интересоваться делами соседей, слишком заняты решением абстрактных вопросов добра и зла.

Перед началом процесса Оскара Уайльда я еще верил, что при рассмотрении уголовного дела в английском суде возобладает жесткая справедливость. Я говорил себе, что симпатии английского судьи — всегда на стороне обвиняемого. Благородная традиция английского судопроизводства — даже юристы Министерства финансов занижают сумму искового заявления против несчастного, против которого направлена вся сила и власть Государства. Но вскоре мне довелось убедиться в том, что все эти благородные и достойные уважения обычаи подобны соломе в костре английских предрассудков. Первое, что заронило в мою душу сомнение: судья не попытался прекратить бурные изъявления радости в зале суда после оглашения вердикта в пользу лорда Куинсберри. Английские судьи всегда негодуют и запрещают такие возгласы народного ликования, так почему же сейчас всё по-другому? В конце концов, ни один судья не счел бы Куинсберри героем: все слишком хорошо знали, что это за человек, но зрители продолжали радоваться, а судья просто молча собрал свои бумаги и ушел, словно оглох. В моей душе зародилось ужасное опасение: невольно я начал понимать, что моя вера в английское правосудие может оказаться полностью ошибочной. Чувство было такое, словно твердая почва под ногами превратилась в зыбучее болото, или словно ребенок вдруг узнал о непристойном поведении отца. Последующее рассмотрение дела — один из самых горьких опытов моей жизни. Попытаюсь честно рассказать, как это происходило.

Во время рассмотрения дела Оскара Уайльда и лорда Куинсберри меня поразила одна деталь, которую, кажется, не заметил ни один из бессчисленных журналистов и писаталей, комментировавших судебный процесс. На основании письма сыну (которое я привел в предыдущей главе) и визита лорда Куинсберри в дом Оскара Уайльда можно было сделать вывод, что он изначально не верил в справедливость своих обвинений: он швырнул их, как жестокий человек швыряет слухи и подозрения, зная, что может делать это безнаказанно — именно поэтому сначала он подал ходатайство о защите привилегий. Но в какой-то момент после начала процесса он получил огромное количество неожиданных доказательств. Тогда он доказал правоту своего навета и назвал имена людей, которых намеревался вызвать в суд, чтобы доказать свою правоту. Как он получил эти новые сведения?

В этой книге я не раз говорил о врагах Оскара, утверждая, что английский средний класс пуритан ненавидел его позицию и образ жизни, так что если бы какой-то фанатик или представитель секты нонконформистов добыл доказательства против Уайльда, что стало причиной краха Оскара. не было бы ничего необычного в том, что этот человек считал своим долгом мстить. Как ни странно, столь жгучую ненависть к Оскару Уайльду питал представитель высшего класса, который вовсе не был пуританином. Думаю, это Чарльз Брукфилд, вызвавшийся стать частным обвинителем по этому делу, прочесал Пикадилли в поисках свидетелей против Оскара Уайльда. Впоследствии мистера Брукфилда назначили театральным цензором, поскольку, оказывается, он написал одну из самых «рискованных» пьес того времени. Я не могу судить о мистере Брукфилде, поскольку не знаком с ним, но еще до того, как я узнал о его действиях против Уайльда, его назначение казалось мне удивительно характерным для английской жизни и того поверхностного презрения, с которым англичане правящих классов относятся к литературе. Таким же образом, будучи премьер-министром, лорд Солсбери назначил журналиста поэтом-лауреатом просто потому, что тот годами расхваливал его в колонках "The Standard." Лорд Солсбери, вероятно, не знал и не беспокоился из-за того, что Альфред Остин не написал ни одной строчки, которая могла бы его пережить. В точности свидетели мистера Брукфилда установили одно: все правонарушения, в которых обвиняли Оскара Уайльда, относились к периоду после 1892-го года — после его первой встречи с лордом Альфредом Дугласом.

Но в то время все эти вопросы для меня затмевал один главный вопрос: арестуют ли власти Оскара? Или позволят ему сбежать? Потребует ли полиция ордер на арест? Зная английскую привычку и желание обходить молчанием всех неприятных половых вопросов, я подумал, что Оскару намекнут, чтобы он уезжал за границу, и позволят сбежать. Это — обычная английская практика. Всем известно дело одного английского лорда, питавшего пристрастие к аналогичным половым практикам, которого полиция предупредила о выдаче ордера на его арест: лорд понял намек, и много лет живет в беззаботной праздности, как почетный гость, во Флоренции. Не только аристократы пользуются такой благосклонностью со стороны английской юстиции: все помнят дело каноника Вестминстерского аббатства, которого тоже предупредили, и который тоже сбежал. Мы можем спуститься на самые низкие ступени социальной лестницы, и там будет то же самое. Некий журналист невольно обидел высокопоставленное лицо. Полиция сразу же предупредила его, что ордер, выписанный на его арест в Индии семнадцать лет назад, будет незамедлительно использован, если он не уберется восвояси. Некоторое время журналист жил в почетной отставке в Бельгии. Кроме того, во всех этих случаях ордер был выписан на основании ходатайства пострадавших лиц, их родителей или опекунов, а на Оскара Уайльда никто не жаловался. Конечно, я подумал, что нежелание огласки, ставшее причиной такой мягкости по отношению к лорду, канонику и журналисту, проявится еще более явно в деле такого гения, как Оскар Уайльд. В некотором смысле по положению он был выше даже сына герцога: шокирующие подробности его судебного процесса ужаснут весь мир.

Кроме того, я говорил себе, что правящий класс Англии погряз в аристократических предрассудках, и когда речь идет об угрозе демократических инноваций, все, кто превосходит основную массу людей происхождением, богатством или талантом, понимают, что у них один и тот же «смысл жизни», общая выгода. У лорда, миллионера и гения — общие причины поддерживать друг друга, и обычно эти причины эффективны. Всем известно, что в Англии закон относится к уважаемым людям с подчеркнутым уважением. Он не способствует установлению равенства, еще менее — защищает беспомощных, слабых и бедных. Этот закон — оплот богачей и аристократов, кнут в руках сильных мира сего. Его всегда используют для усиления естественного и врожденного неравенства, и руководствуется он не возвышенным чувством справедливости, его извращают аристократические предрассудки и снобизм. Этот закон — не выше демократического равенства, а ниже, он — гнусен.

Это было как раз то дело, в котором аристократическое общество могло бы и должно было продемонстрировать свое превосходство над демократическим обществом с его грубыми правилами равенства. Поскольку равенство находится лишь на полпути к справедливости. Палата общин не единожды подтверждала эту основополагающую истину: она осудила Клива, но добавила, что он оказал «огромные и выдающиеся услуги своей стране», так что никто и не подумал вынести ему приговор за его преступления.

Наши времена даже еще более толерантны и коррумпированы. За преступление похуже, чем вымогательство, Сесила Родса даже не привлекли к суду, он успешен и почитаем, а его прихвостней, которых осудил комитет Палаты общин, правительство наградило.

Разве Уайльд не оказал также выдающиеся услуги своей стране? Финансирование войн против машонов и матабеле — сомнительное благо, а пьесы Оскара Уайльда уже подарили много часов невинного удовольствия тысячам людей, и очевидно должны будут принести удовольствие еще десяткам тысяч в будущем. Такой человек — благодетель человечества в самом лучшем и истинном смысле, он засдуживает особого отношения.

Для любимца общества бесславный исход процесса против лорда Куинсберри сам по себе стал более чем достаточным наказанием. Когда Оскар Уайльд покидал зал суда, все знали, что он погублен и в опале. Стоит ли снова поднимать этот придонный ил, чтобы побить побитого? Увы! Англичане — педанты, как заметил Гете: они мало ценят писателей или достижения духа. Они любят следовать правилам, исключение делают лишь для людей высокородных или обладающих несметным богатством, или же — для «людей, имеющих ценность» для правительства. Большинство людей слишком невежественны, чтобы понимать ценность книги, а поэзию они считают просто цветочным пухом речи. Англичанам не приходит в голову, что фраза может быть ценнее и иметь более долгосрочный эффект, чем длительная кампания и дюжина побед. Да, слова «Кто из вас без греха, пусть первый бросит камень», или вариация Шекспира на тему той же истины: «Если бы нам воздалось по заслугам, кто из нас избежал бы кнута?» — эти слова, скорее всего, переживут Британскую империю, и уж точно более ценны для человечества.

Гения в Британии боятся и ненавидят прямо пропорционально степени его оригинальности, а если так вышло, что он — писатель или музыкант, его к тому же еще и презирают. Язвительное предубеждение против Оскара Уайльда царило повсюду. Судья Коллинз не попытался умерить радость зрителей, приветствовавших победу лорда Куинсберри. Никто из полицейских возле дверей не попытался заставить замолчать толпу, которая освистывала Оскара Уайльда, провожала его мерзкими выкриками, когда он выходил из зала суда. Его осудили и признали виновным еще до начала судебного процесса.

Полиция тоже действовала против Уайльда с необычайной прытью. Мистер Шерард в своей книге «Жизнь» пишет, что полиция не пыталась получить ордер на арест Уайльда, «пока не ушел последний поезд в Дувр», и лишь упорное нежелание Оскара покинуть Лондон вынудило полицию его арестовать. Но это — дишь плод его воображения.

Необходимо рассказать, как развивались события на самом деле. Зная, как Оскар вел себя во время это кризиса, читатель сможет судить, верно ли он изображен на страницах этой книги. Я описываю здесь Оскара как дружелюбного, слабого человека милейшего нрава, который легко поддавался чужому влиянию в поступках, но не в мыслях: теперь посмотрим, насколько справедливло мое суждение, поскольку Оскар переживает один из тех моментов, которые испытуют душу. К счастью, все события того дня нам досконально известны: Оскар в целом сам рассказал мне, что произошло, а мельчайшие подробности картины впоследствии сообщил мне его лучший друг Роберт Росс.

Утром к Оскару пришел мистер Мэтьюс, один из его адвокатов, и сказал: «Если хотите, мы с Кларком затянем рассмотрение дела, и у вас будет время добраться в Кале».

Оскар отказался тронуться с места. «Я остаюсь», — вот всё, что он сказал. Роберт Росс умолял его принять предложение Мэтьюса, но он отказался: почему? Я уверен, что у него не было никакой причины, поскольку не раз спрашивал его об этом, и даже поразмыслив, он так и не смог объяснить. Он остался, потому что остаться было проще, чем немедленно принять решение и действовать столь энергично. Он никогда не был особо волевым человеком, а его образ жизни ослабил силу воли еще больше.

После оглашения вердикта в пользу Куинсберри Оскар поехал с Альфредом Дугласом в одноконном экипаже проконсультироваться со своим адвокатом Хамфрисом. Перед этим он выписал Россу чек на предъявителя в его банке на Сент-Джеймс-Стрит. В тот момент он намеревался сбежать.

Росс заметил, что за ним следит детектив. Он взял в банке примерно 200 фунтов и поспешил на встречу с Оскаром в отеле «Кэдоган» на Слоун-Стрит, где лорд Альфред Дуглас жил последние четыре-пять недель. Росс приехал в отель «Кэдоган» около 1:45 и встретился там с Оскаром и Реджи Тернером. Они с Тернером советовали Оскару сразу же ехать в Дувр и попытаться попасть во Францию, но он повторял лишь: «Поезд ушел, слишком поздно». Оскар вновь впал в апатию.

Он попросил Росса поехать к его жене и рассказать ей, что происходит. Росс так и сделал, сцена была болезненной. Миссис Уайльд плакала и говорила: «Я надеялась, что Оскар уже едет за границу».

Росс вернулся в отель «Кэдоган» и рассказал Оскару, что сказала его жена, но даже это не заставило его начать действовать.

Он сидел, словно приклеенный к креслу, пил белый рейнвейн с сельтерской в почти полной тишине. Около пяти часов пришел Джордж Уайндхэм, чтобы встретиться со своим кузеном Альфредом Дугласом. а не найдя его, захотел встретиться с Оскаром, но Оскар, боясь упреков, отправил вместо себя Росса. Уайндхэм сказал, что очень жаль, что Бози Дугласу вздумалось быть с Оскаром, на что Росс сразу же ответил, что друзья Уайльда много лет пытались их разлучить, и что если бы он, Уайндхэм, держал своего кузена подальше от Оскара, он оказал бы Оскару величайшую услугу. После этих слов Уайндхэм начал вести себя более вежливо, хотя по-прежнему был «ужасно обеспокоен», и умолял Росса уговорить Оскара уехать из страны, чтобы избежать скандала. Росс ответил, что они с Тернером уже несколько часов пытаются уговорить Оскара. Посреди разговора в комнату ввалился вернувшийся Бози и сказал: «Я хочу поговорить с кузеном», Росс вернулся к Оскару. Через пятнадцать минут пришел Бози и сказал, что он уезжает с Уайндхэмом, нужно встретиться с одним важным человеком.

Около пяти часов к Оскару пришел журналист из "Star" мистер Марлоу, сейчас — редактор "The Daily Mail", но Оскар отказался общаться и с ним, тоже послал вместо себя Росса. Мистер Марлоу ему симпатизировал и довольно хорошо понимал ситуацию: он сказал, что в газету уже пришло по телетайпу сообщение о выдаче ордера на арест Оскара Уайльда. Росс немедленно пошел в соседнюю комнату и рассказал об этом Оскару, который ничего не сказал, но «смертельно побледнел».

Мгновение спустя Оскар попросил Росса отдать ему деньги, которые тот взял в банке, хотя в течение дня несколько раз от этих денег отказывался. Росс отдал ему деньги, естественно, решив, что это — знак того, что Оскар наконец решился действовать, но сразу после этого Оскар сел обратно в кресло и сказал: «Я останусь и приму свой приговор, каким бы он ни был» — этот человек очевидно не был способен на активные действия.

Еще час они сидели втроем и ждали, когда грянет гром. Несколько раз Оскар раздраженно спрашивал, где Бози, но никто этого не знал.

В десять минут седьмого в дверь постучал портье, Росс открыл. За дверью стояли двое детективов. Старший из них вошел в номер и сказал: «У нас есть ордер на ваш арест, мистер Уайльд, по обвинению в совершении непристойных действий». Уайльд хотел знать, посадят ли его в тюрьму. Детектив ответил:

— Вопрос к мировому судье.

Тогда Оскар встал и спросил:

— Куда меня отвезут?

— На Боу-Стрит, — последовал ответ.

Оскар взял с собой экземпляр «Yellow Book» и начал ощупью искать плащ, все заметили, что он «очень пьян», но все же отлично осознает, что делает.

Оскар попросил Росса поехать на Тайт-Стрит, взять там для него смену одежды и привезти на Боу-Стрит. Двое детективов увезли Оскара в пролетке, Росс и Тернер остались на обочине.

Росс поспешил на Тайт-Стрит. Он обнаружил, что миссис Уайльд уехала к родственнице, и в доме — лишь лакей Уайльда Артур, который впоследствии сошел с ума и, говорят, до сих пор находится в психиатрической лечебнице. Он был невероятно привязан к Оскару. Росс обнаружил, что миссис Уайльд заперла спальню и кабинет Оскара. Он взломал дверь спальни и с помощью Артура упаковал смену одежды. Затем он поспешил на Боу-Стрит, там воющая толпа выкрикивала непристойности. Инспектор сообщил ему, что увидеть Уайльда или передать ему одежду невозможно.

Росс сразу же вернулся на Тайт-Стрит, взломал дверь библиотеки и вынес определенное количество писем и рукописей Уайльда, но, к сожеланию, не смог найти две рукописи, которые, как ему было известно, вернулись на Тайт-Стрит несколькими днями ранее — «Флорентийскую трагедию» и расширенную версию «Портрета господина У. Г.».

После этого Росс поехал к матери и свалился без сил. Миссис Росс настаивала, что ему нужно уехать за границу, и, чтобы убедить Роберта это сделать, дала ему 500 фунтов на защиту Оскара. Росс уехал в отель «Терминус» в Кале, вскоре к нему присоединился там Бози Дуглас. Они оба оставались там, пока судья Чарльз рассматривал дело Оскара, и один раз Джордж Уайндхэм пересек Ла-Манш, чтобы встретиться с Бози Дугласом.

Конечно, у главного действующего лица этой драмы есть оправдание. Оскар устал физически и был сломлен морально. Он свалил прекрасное здание своего успеха и репутации прямо себе на голову, и когда в его ушах еще звучал свист толпы, он, наверное, был в состоянии думать лишь об утраченном времени, когда мог бы благодаря своим деньгам оказаться вне досягаемости преследователей.

А вот враги Оскара действовали с невероятной скоростью. Адвокат лорда Куинсберри Чарльз Расселл утверждал, что его клиент вовсе не собирался инициировать уголовное преследование Оскара Уайльда, но в то утро, когда Уайльд отозвал свой иск, мистер Расселл послал письмо генеральному прокурору Гамильтону Каффу с копией заявлений «всех наших свидетелей», а также — копию заметок от руки о ходе процесса.

Министерство финансов действовало столь же рьяно. Покинув зал суда, С. Ф. Джилл, Ангус Льюис и Чарльз Расселл дождались сэра Джона Бриджа в его апартаментах на Боу-Стрит и добились выдачи ордера на арест Оскара Уайльда, который, как мы знаем, был выдан в конце того же дня.

Полиция не делала для Оскара никаких поблажек. Около восьми часов лорд Альфред Дуглас приехал на Боу-Стрит, чтобы узнать, могут ли Уайльда выпустить из тюрьмы, но ему ответили, что его заявление не может быть рассмотрено. Дуглас предложил оплатить более комфортные условия для узника, но инспектор полиции категорически отказал ему в этой просьбе так же, как отказался принять у Росса смену одежды. Все думают, что в Англии человека считают невиновным до тех пор, пока не будет доказана его вина, но те, кто верит в эту приятную сказку, никогда не оказывались в лапах английской полиции. Как только человека арестуют по какому-либо обвинению, к нему сразу начинают относиться, как к опасному преступнику: например, его подвергают унизительному обыску. До вынесения приговора ему разрешается ходить в своей одежде, но смену белья или одежды получить нельзя, могут нехотя позволить несколько предметов одежды, по одной причине — желание тюремщиков потешить свою злую волю.

В ордере на арест Оскар Уайльд обвинялся в совершении преступления, которое было предусмотрено Пунктом XI Закона о внесении уголовных поправок от 1885-го года. Иными словами, Оскара арестовали и судили за преступление, которое не являлось подсудным десять лет назад. Этот закон приняли после публикации ряда сочиненных мистером Стэдом позорно-сентиментальных историй (очевидно, в значительной мере — сфабрикованных) в "The Pall Mall Gazette" под общим заголовком «Современный Вавилон». Чтобы обелить своего пророка, некие «высокоморальные» личности лоббировали эту так называемую законодательную реформу, в соответствии с которой уголовным преступлением считались вольности с девушкой моложе тринадцати лет — даже с ее согласия. Интимные отношения с лицами младше шестнадцати лет карались законом, даже если эти лица были согласны или даже сами соблазняли. Говорили, что мистер Лабушер, член Радикальной партии, горя желанием сделать этот закон совсем уж смехотворным, серьезно предложил расширить этот пункт и применять его к лицам одного пола, которые позволяют себе фамильярные или непристойные отношения. У фракции пуритан не было обоснованных возражений против расширения поправки, так что ее утвердили в качестве закона этой страны. Из-за этого шедевра законодательной мудрости, у которого нет аналогов ни в одной цивилизованной стране, Уайльда арестовали и бросили в тюрьму.

Арест Оскара вызвал такой разгул мещанской злобы, которого прежде не ведал даже Лондон. Пуританский средний класс, который всегда не любил Уайльда как художника и интеллектуального насмешника, а особенно — как тунеядца аристократов, теперь в полной мере вылил на него свое отвращение и презрение, каждый пытался превзойти ближнего в выражении отвращения. Средний класс выказывал осуждение намного сильнее, чем низшие слои общества. Следует сказать, что обычные люди тоже питали естественное отвращение к пороку, который приписывали Уайльду — большинство людей осуждают грехи, о которых понятия не имеют, но их неприязнь была скорее поверхностной. Со свойственным им юмором вскоре они обратили это дело в скотскую непристойную шутку. «Оскар» — теперь это было их любимое слово, если речь шла о презрении, они кричали это повсюду: водители омнибусов, кэбмены и продавцы газет с величайшим удовольствием кричали это к месту и не к месту. К тому времени представители высших классов позволили буре улечься и играли в карты. Некоторые из них, конечно, были согласны с инвективами пуритан, а многие считали, что Оскар и его приятели слишком далеко зашли и их нужно бы окоротить.

Английская пресса была не более чем лавкой среднего класса, конечно, она встала на сторону своих покровителей. Все без исключения издания изо всех сил поливали грязью Оскара и его произведения. Читая их горькие диатрибы, вы можете подумать, что сами они ведут жизнь святых и шокированы чувственным пороком. Но тут вам придется в изумлении протереть глаза. Стрэнд и Флит-Стрит, улицы, которые фактически принадлежат этому классу и оформлены в соответствии с их вкусами, являются самым ужасным гнездом порока в Европе — публичные дома, в которые эти мужчины часто захаживают, питейные заведения самого низкого пошиба, и эти люди осыпали Оскара Уайльда всеми возможными оскорблениями, словно сами они — безукоризненны. Казалось, весь Лондон с цепи сорвался в пылу презрения и отвращения, который каждое утро подогревали лицемерные статьи «высокоморальных» — то в ежедневном, то в еженедельном издании. На улицах повсюду звучали громкие шутки вульгарных насмешников, перемежаемые грязными анекдотами и взрывами непристойного смеха, раздававшимися словно из Преисподней.

Несмотря на ненависть журналистов, которые потакали предрассудкам тех, кто им платил, всё же оставалась надежда, что мировой судья проявит какое-то уважение к принципам честной игры. Сколь бы ни были обоснованны эти надежды, им не суждено было сбыться. В субботу утром, 6-го числа, Оскар Уайльд, «представленный как джентльмен», как язвила пресса, был привезен в зал суда и предстал перед сэром Джоном Бриджем. Мистер С. Ф. Джилл, который участковал в процессе Куинсберри, получил инструкции от мистера Ангуса Льюиса из Министерства финансов, и вел процесс. Альфред Тэйлор был привлечен в качестве подсудимого, его обвиняли в сговоре с Оскаром Уайльдом. Свидетели уже были перечислены в связи с делом Куинсберри. Чарльз Паркер, Уильям Паркер, Альфред Вуд, Сидни Мэйвор и Шелли — все они дали показания.

Рассмотрение дела длилось весь день, затем было перенесено на следующий четверг.

Мистер Траверс Хамфрис подал ходатайство об освобождении мистера Уайльда под залог на том основании, что Уайльд знал о том, что в пятницу его арестуют, но не пытался покинуть Лондон. Сэр Джон Бридж ходатайство отклонил.

В четверг 11-го рассмотрение дела продолжилось под председательством сэра Джона Бриджа, в конце допросили обоих обвиняемых. Мистер Хамфрис снова подал ходатайство об освобождении под залог, мировой судья его снова отклонил.

Сейчас отклонение ходатайства в случае совершения серьезного преступления практикуется повсеместно, но в случае непристойного поведения обычно отпускают под залог. Тот, кто сбежит, признает свою вину, а чего же можно желать более, чем вечного изгнания развратного распутника, следовательно, отказывать в освобождении под залог нет смысла. Но в данном случае, несмотря на то, что сумма залога могла бы быть сколь угодно большой, в освобождении было категорически отказано, хотя все факты говорили в пользу человека, у которого уже была прекрасная возможность покинуть страну, но он отказался сдвинуться с места. Более того, Оскара Уайльда уже критиковали и осуждали в сотне газет. Все были настроены против него, удовлетворение ходатайства не принесло бы никакой угрозы общественности, а отказ в освобождении под залог наносил большой вред обвиняемому.

Его дела, конечно, были расстроены: все знали, что он не богат, но его лишили возможности собрать деньги и доказательства в то время, когда ему больше всего нужны были возможности, которые дарует свобода.

Мировой судья был предубежден против Оскара столь же сильно, сколь и общественность: представлений о честной игре и справедливости у него было не больше, чем у Понтия Пилата, на самом деле он, наверное, никогда и не утруждал себя мыслями о справедливости в этом деле. Мировым судьям в Лондоне платят большое жалованье — 1500 фунтов в год, но мало кто из них когда-либо поднимается над вульгарнейшими предрассудками. Сэр Джон Бридж не просто отказался отпустить Уайльда под залог, но еще и изволил объяснить свой отказ: он ни в коей мере не переживал из-за того, что принял решение, даже не выслушав речь зашитника. После выступления обвинителя судья сказал:

— Моей обязанностью является принятие решения об освобождении или отказе в освобождении под залог. Учитывая повлиявшие на принятие этого решения доводы — тяжесть преступления и весомость доказательств, я полностью отказываю в освобождении под залог и отправляю заключенных в тюрьму.

Эти доводы, которые судья высказал абсолютно добровольно, и особенно — использование слова «полностью» свидетельствовало не только о предубеждении со стороны сэра Джона Бриджа, но и о желании повредить несчастному узнику в общественном мнении, продолжив злое дело журналистов.

Влияние этого предубеждения и озлобление социума вызвало различные последствия.

Новость о том, что Оскара Уайльда арестовали и забрали в Холлоуэй, всколыхнула Лондон и дала сигнал к удивительному исходу. Все поезда в Дувр были переполнены, все пароходы в Кале были забиты представителями аристократии и праздных классов, которые, кажется, предпочитали Париж или даже Ниццу в несезон такому городу, как Лондон, где полиция может действовать с такой неожиданной прытью. Правда заключалась в том, что культурные эстеты, о которых я здесь уже говорил, были словно громом поражены теми фактами, которые обнажил процесс Куинсберри. Они узнали, что такие дома, как дом Тэйлора, находятся под надзором полиции, а за такими типами, как Вуд и Паркер, следят. Они-то воображали, что «в Доме Свобод» практикуемое ими распутство остается незамеченным. Они испытали шок, когда поняли, что полиция в Лондоне знает много такого, о чем они даже никогда не беспокоились, и этот нежданный прожектор заставил любителей порока спешно покинуть город.

Никогда прежде Париж не был столь наводнен представителями правящего класса Англии: здесь можно было увидеть знаменитого экс-министра, там — утонченное лицо президента королевского общества, за столиком в «Кафе де ля Пэ» — миллионера, которому недавно пожаловали дворянский титул и который славился тонким вкусом в искусстве, а напротив него сидел прославленный генерал. Поговаривали даже, что один знаменитый актер взял билет в Париж в оба конца на три-четыре дня, просто чтобы не отстать от моды. Фигляр быстро вернулся обратно, но большинство мигрантов оставались за границей некоторое время. Смерч террора, который перенес их через Ла-Манш, мешал им вернуться, они рассеялись по континенту от Неаполя до Монте-Карло, от Палермо до Севильи, используя различные отговорки.

Отказ мирового судьи отпустить Оскара под залог повлиял на него наитягчайшим образом. Ручей доходов Оскара высох до дна. Его книги изъяли из продажи. никто не ходил на его пьесы, все лавочники, которым он задолжал хотя бы пенни, немедленно взыскали долги. Были получены судебные постановления, судебные приставы явились в его дом на Тайт-Стрит. В течение месяца, когда Оскару больше всего нужны были деньги, чтобы заплатить адвокату и добыть доказательства, его обирали до нитки и распродавали имущество с торгов, а из-за того, что Оскар сидел в тюрьме, торги проходили на невыгоднейших условиях — в обычное время сумма, вырученная с торгов, трижды покрыла бы сумму претензий против Оскара, а сейчас все его вещи ушли с молотка за ничтожную сумму. Человек, который зарабатывал своими пьесами 4 000 — 5000 тысяч фунтов в год, был объявлен банкротом всего лишь из-за суммы в тысячу с чем-то фунтов. Из этой суммы 600 фунтов причитались лорду Куинсберри, и семья Куинсберри — лорд Дуглас из Хэвика, лорд Альфред Дуглас и его мать — в письменной форме обязались эту суму выплатить, но когда пришло время, платить категорически отказались. Самое печальное, что многие рукописи Оскара были украдены или потерялись в суматохе судебного расследования, проводившегося шерифом. Уайльд мог воскликнуть вслед за Шейлоком: «Отняв все средства к пропитанию, ты отнял жизнь мою». Но при этом девять из десяти англичан аплодировали тому, что являлось фактически гонениями.

Следует добавить и кое-что похуже. Свобода слова, которой так гордятся англичане, полностью испарилась, как обычно бывает в Англии, когда она больше всего нужна. Невозможно было произнести ни слова в защиту Уайльда или хотя бы в оправдание его греха в печати. В то время я владел контрольным пакетом акций "Saturday Review" и редактировал это издание. На основании этого можно было бы решить, что мне было разрешено высказать в христианской стране здравые и либеральные взгляды. Я не собирался умалять тяжесть преступления Оскара. Никто не осуждал противоестественный порок более, чем я, но Оскар Уайльд был выдающимся писателем, он создал прекрасные вещи, и его произведениям нужно было разрешить говорить самим за себя. Я написал статью, в которой рассказал о его взглядах. В типографии мне сказали, что эту статью считают нежелательной, а когда я начал настаивать, заявили, что предпочитают ее не печатать. В этой статье не было ничего, кроме призыва держать свое мнение при себе и отложить оскорбления до оглашения приговора. Знаменитая книготорговая фирма «Смит и сыновья», как-то об этом узнавшая (думаю, от моего издателя), прислала курьера с сообщением, что они не будут продавать газеты, в которых пытаются защищать Оскара Уайльда. Они добавили, что будет лучше вообще не упоминать его имя. Английские лавочники-цензоры решили, что Уайльда следует судить по уставу аббатства Джедбург. Одна лишь моя попытка честного рассмотрения этого дела может погубить "Saturday Review".

В отчаянии я обратился к знаменитому лидеру общественного мнения Англии, мистеру Артуру Уолтеру, управляющему "The Times". Он всегда был добр ко мне, он был человеком здравомыслящим, в юности достиг больших успехов в Оксфорде и двадцать лет тесно общался с ведущими представителями всех сфер жизни. Я поехал к нему в Беркшир и рассказал, каковы, по моему мнению, взгляды аристократов по этому вопросу. В Англии было очевидно, что при данных обстоятельствах справедливый судебный процесс невозможен, и мне казалось, что долг "The Times" — четко объяснить, что Уайльда не следует осуждать заранее, а если его осудят, при назначении наказания его заслуги следует принять во внимание так же, как и недостатки.

Мистер Уолтер охотно меня выслушал, но мои взгляды он не разделял. В его глазах человек, который написал великое стихотворение или великую пьесу, вовсе не был равен человеку, который победил горстку невооруженных дикарей или украл у варваров кусок земли и присоединил его к Империи. В глубине души он разделял мнение английской землевладельческой аристократии, которая считала, что обычный успешный генерал, адмирал или государственный деятель намного важнее, чем Шекспир или Браунинг. Его невозможно было убедить, что имена Гладстона, Дизраэли, Уолсли, Робертса и Вуда будут терять значение и тускнеть день ото дня, так что через сотню лет никто о них и не вспомнит, даже люди образованные, а слава Браунинга, Суинберна, Мередита или даже Оскара Уайльда будет со временем лишь расти и становиться всё ярче, так что через сто или пятьсот лет никому даже в голову не придет сравнивать напористых политиков вроде Гладстона или Биконсфильда с гениями вроде Суинберна или Уайльда. Он этого просто не понимал, а когда понял весомость моих доводов, заявил, что, если это правда, тогда тем хуже для человечества. По его мнению, любой человек, ведущий добропорядочную жизнь, стоит намного большего, чем автор любовных песенок или остроумных комедий — мистер Джон Смит стоит большего, чем Шекспир!

Он был глух к призывам абстрактной справедливости настолько, насколько может быть глух англичанин.

— Вы даже не утверждаете, что Уайльд невиновен, — бросил мне в тот раз Уолтер.

— Я верю, что он невиновен, — честно заявил я, — но лучше освободить сотню виновных, чем лишить этого человека права на справедливый суд. А как суд может быть справедливым, если в прессе уже много недель подряд печатают жестокие диатрибы против него и его произведений?

Уолтер снова и снова прибегал к одному и тому же чисто английскому аргументу.

— Пока осуществляется реальное правосудие — сказал он, — это — единственное, о чем нам следует думать.

— Реальное правосудие никогда не будет осуществлено, — закричал я, — это — всего лишь ваш идеал. Ваша стрела никогда не взлетит столь высоко, как вы метите.

Но тут я запнулся.

Если бы Оскар Уайльд был генералом или так называемым строителем империи, "The Times" взбудоражила бы общественное мнение и привлекла бы всеобщее внимание к его добродетелям, объявив, что их следует принять во внимание и простить его преступления, но поскольку он был всего лишь писателем, кажется, никто ему не был ничем обязан и никого не волновала его судьба.

А мистер Уолтер еще отличался широтой взглядов по сравнению с большинством представителей своего класса. В это время у него как раз гостил один ирландский джентльмен, который слушал мои мольбы в защиту Уайльда с плохо скрываемым возмущением. Упорство Артура Уолтера заставляло меня искать новые аргументы, я указал на то, что преступление Уайльда имеет патологический, а не уголовный характер, и в нормальном конституционном государстве его бы за это не наказали.

— Вы признаете, — сказал я, — что мы наказываем преступление, чтобы предотвратить его распространение: вычеркните этот грех из свода законов, и ряды грешников не пополнит больше ни один человек — так зачем же их наказывать?

— Я бы этих грешников стегал кнутом до смерти, — завопил ирландец. — На них жалко тратить веревку.

— Прокаженных наказывали в Средние века, — продолжил я, — потому что верили, что проказа заразна, а этот недуг даже не заразен.

— Уж поверьте, я бы их уничтожил, — вопил ирландец.

Меня раздражало то, что этот дурацкий предрассудок вредит моему другу, так что я, наконец, сказал с улыбкой:

— Вы реагируете слишком остро, в отличие от меня. Меня не воспламеняет сексуальная ревность.

Тут мистеру Уолтеру пришлось вмешаться, чтобы восстановить мир между нами, но вред уже был нанесен: мое заступничество не возымело эффекта.

Удивительно, насколько глубоко укоренены и долговечны предубеждения против писателей в Англии. Никто не только не пытается оценить их по их истинной значимости, которую смогут оценить лишь потомки, но и постоянно третируют как отверженных, которые не имеют права даже на самую обычную справедливость. Судебный процесс против Оскара Уайльда для мыслителя — наглядный пример, который подтверждает силу этого предубеждения, но некоторые могут объяснить предубеждение против Уайльда отвращением, с которым к этому преступлению относятся в Англии.

Позвольте привести пример из сегодняшних газет — я пишу это в январе 1910-го года. Читаю в "Daily Mail", что в полицейском суде на Боу-Стрит мировой судья Лондона А. де Ратцен постановил уничтожить 272 экземпляра "Les Contes Drolatiques" Бальзака в английском переводе на том основании, что книга непристойна. "Les Contes Drolatiques" — прославленный шедевр, не столь откровенный, как «Король Лир», «Гамлет», «Том Джонс» или «Антоний и Клеопатра». Что подумали бы о французском или немецком мировом судье, который постановил бы сжечь хороший перевод «Гамлета» или «Короля Лира» на том основании, что книга непристойна? Такого судью сочли бы слабоумным. Такое постановление можно понять только лишь как единичный факт. Но в Англии такая ужасающая тупость является правилом. Сэр А. де Ратцен не удовлетворился тем, что постановил сжечь книги и оштрафовать книготорговца: он решил обосновать свой приговор и похвалить полицию:

— По моему мнению, совершенно ясно, что уже давно в Лондоне не находили столь грязное пятно, и полиция сработала невероятно хорошо, выведя их на чистую воду. Я считаю, что эти книги могли принести много вреда.

Оцените состояние ума человека, который способен нести столь ядовитую чушь, который, зная, что собой являет ночью Пикадилли, способен назвать перевод шедевра «самым грязным пятном», которое когда-либо было обнаружено в Лондоне. Назвать этого человека сумасшедшим, думаю, было бы слишком, но сказать, что он не понимает значение слов, которые произносит, что он руководствуется самыми необычайно глупыми предрассудками — это, конечно, скромная правда.

Именно такая извращенность сэра А. де Ратцена и девять из десяти англичан заставляет французов, немцев и итальянцев считать их лицемерами до мозга костей. Но они не столько лицемерны, сколько глупы и необразованны, восстают против гуманизирующего внимания искусства и литературы. Средний англичанин предпочел бы, чтобы его считали спортсменом, а не поэтом. Пуратанский республиканский парламент постановил продать картины, прежде принадлежавшие Карлу I, а те из них, которые сочли непристойными, просто сожгли, так что полдюжины картин Тициана торжественно сожгли, и ядро знаменитой национальной галереи разрушили. Можно себе представить, как сэр А. де Ратцен торжественно явился на эту бойню и торжественно постановил, что все шедевры, на которых изображена соблазнительная женская грудь, являются грязными пятнами, и их следует сжечь как тлетворные. Или, скорее, мы видим, что через два с половиной столетия сэр А. де Ратцен смог немного подняться над этой примитивной пуританской точкой зрения: сегодня он может позволить не сжигать шедевры живописи, а вот литературный шедевр для него по-прежнему — анафема.

Частично такое предубеждение можно объяснить тем, что англичане испытывают особую неприязнь к любым формам сексуальных излишеств. Это не соответствует их идеалу мужественности, и, подобно бедному глупому мировому судье, они еше не поняли истину, которую на примере японцев могли бы понять уже и самые глупые люди: нация может быть невероятно храброй, энергичной и готовой к самопожертвованию, и при этом обладать чрезвычайной чувственностью и чувствительностью ко всем оттенкам страсти. Если бы прославленный английский средний класс был столь же хорошо образован, как средний класс Германии, такое постановление, как постановление сэра А. де Ратцена, сочли бы абсурдным и смехотворным, или, скорее, его просто нельзя было бы себе представить.

В англо-саксонских странах и художники, и сексуальная страсть находится под запретом. Эта нация больше интересуется войной, чем любовью, свой непреодолимый боевой дух они считают добродетелью, а то, что называют «томной любовью», склонны презирать. Поэт Мидлтон не поместил бы свой город мечты, город чистых небес и еще более чистых улиц, в Англию:

«И радость царила там, во всем городе

Ни одна рука не тянулась к клинку,

И при этом они лелеяли силу тела,

Чтобы стать еще сильнее. Любовь была их Богом».

И Америка, и Англия в наши дни являют ужасающие примеры деспотизма непросвещенного и вульгарного общественного мнения во всех высших аспектах человеческой деятельности — в искусстве, в литературе и в религии. В мире не существует деспотизма, сильнее разрушающего душу художника: он низменнее и оскорбительнее, чем любые известные проявления деспотизма в России. Последствия этой тирании необразованного среднего класса и варварской аристократии во всех подробностях проявились во время процесса Оскара Уайльда в той дикости, с которой к нему относились представители судебной власти Англии.

ГЛАВА XV

КОРОЛЕВА ПРОТИВ УАЙЛЬДА: ПЕРВЫЙ ПРОЦЕСС

Как только я узнал, что Оскара Уайльда арестовали и не выпустили под залог, я попытался получить разрешение на посещение его в Холлоуэе. Мне сказали, что я увижу его в железной клетке, и буду разговаривать с ним на расстоянии не менее ярда. Я решил, что это причинит нам обоим слишком сильную боль, так что обратился к вышестоящим властям и получил разрешение увидеться с ним в отдельной комнате. Смотритель тюрьмы встретил меня у входа: к моему удивлению, он был невероятно вежлив, обаятельно добр и полон сочувствия.

— Мы все надеемся, — сказал смотритель, — что его скоро освободят, тут ему не место. Его все любят, все. Невероятно его жаль.

Очевидно, чувства надзирателя были еще сильнее, чем он говорил, и я преисполнился симпатии к нему. Он оставил меня в почти пустой комнате — там был только квадратный стол из сосновых досок и два кухонных стула. Мгновение спустя пришел Оскар в сопровождении надзирателя. Мы молча пожали друг другу руки. Он выглядел несчастным, встревоженным и опустошенным, я чувствовал, что мне необходимо его подбодрить.

— Как я рад тебя видеть, — воскликнул я. — Надеюсь, надзиратели добры к тебе?

— Да, Фрэнк, — без надежды в голосе ответил Оскар. — Но все остальные — против меня, это тяжело.

— Не зацикливайся на этой мысли, — сказал я. — Многие, кого ты не знаешь и никогда не узнаешь, на твой стороне. Держись ради них и ради несметного количества тех, кто придет потом, борись во имя них.

— Фрэнк, боюсь — я не боец, как ты однажды сказал, — грустно ответил Оскар, — и меня не выпустят на поруки. Как я могу собирать доказательства или думать в этом пыточном мешке? Только подумай, меня отказались выпустить под залог, — продолжил он, — хотя я остался в Лондоне, а мог ведь уехать за границу.

— Ты должен был уехать, — возмущенно крикнул я на французском. — Почему ты не уехал сразу после того, как вышел из зала суда?

— Сначала я не мог ни о чем думать, — ответил Оскар на том же языке, — я совсем не мог думать, я впал в оцепенение.

— Твоим друзьям следовало об этом подумать, — настаивал я, не зная тогда, что они сделали всё возможное.

В это мгновение вернулся надзиратель, который до того стоял, отвернувшись к двери.

— Сэр, вам запрещено говорить на иностранном языке, — спокойно сказал он. — Вы ведь понимаете, мы должны следовать правилам. Кроме того, заключенный не должен называть эту тюрьму пыточным мешком. Я буду вынужден об этом доложить, простите.

Это зрелише вызывало жалость, у меня слёзы навернулись на глаза: даже тюремщикам жаль Оскара. Я поблагодарил тюремщика и снова обернулся к Оскару.

— Не позволяй страху поработить тебя, — воскликнул я. — У тебя появится еще один шанс, и ты должен им воспользоваться: только в следующий раз не надо отчаиваться и острить в суде. Присяжные это ненавидят. Они это воспринимают как интеллектуальное превосходство и наглость. Защищай себя так, как Давид защищал бы свою любовь к Ионафану. Заставь их тебя слушать. Имея хотя бы половину твоего таланта, я попытался бы освободиться, даже если бы был виновен: решимость не потерпеть поражение — уже половина победы в битве…Сделай свой процесс незабываемым — с момента твоего появления в суде до оглашшения вердикта присяжных. Используй любую возможность и дай своему истинному характеру шанс воевать за тебя.

Я говорил со слезами на глазах и с яростью в душе.

— Фрэнк, я сделаю всё, что в моих силах, — уныло сказал Оскар. — Сделаю всё, что смогу. Если бы я не сидел здесь, наверное, что-нибудь придумал бы, но здесь ужасно. Ложиться спать нужно засветло, а ночи здесь бесконечны.

— У тебя нет часов? — закричал я.

— В тюрьме иметь часы запрещено, — ответил Оскар.

— Но почему? — удивился я. Я не знал, что все правила английской тюрьмы составлены таким образом, чтобы причинять страдания несчастному узнику и заставить его деградировать.

Оскар безнадежно поднял руки:

— Здесь запрещено курить, даже сигареты, поэтому я не могу уснуть. Всё время вспоминаю прошлое, золотые дни — июньские дни в Лондоне, солнечный свет золотит траву, шелковистый шелест ветра в ветвях. Помнишь строки Вордсворта о «ветре в ветвях?». Как бы мне хотелось сейчас его снова услышать, снова вдохнуть его свежесть. Тогда у меня появились бы силы для борьбы.

— Кормят здесь хорошо? — спросил я.

— Всё в порядке, еду я получаю извне. Еда не имеет значения. Я скучаю по сигаретам, по свободе и обществу друзей. Мой ум не работает, когда я один. Я могу только думать о былом и мучить себя. Я уже достаточно наказан за грехи своей жизни.

— Неужели я ничего не могу для тебя сделать, ничего, что тебе хотелось бы? — спросил я.

— Нет, Фрэнк, — ответил Оскар. — Очень мило с твоей стороны прийти проведать меня, даже выразить не могу, как я тронут твоей добротой.

— Не думай об этом, — сказал я. — Если смогу чем-то тебе пригодиться, пошли за мной немедленно в любое время: мне передадут весточку. Тебе ведь разрешены книги?

— Да, Фрэнк.

— Мне хотелось бы, чтобы у тебя была «Апология Платона», — сказал я, — и поддержка Сократа, исполненного бессмертного смеющегося мужества.

— О, Фрэнк, насколько более гуманными были греки. Его друзьям позволили увидеться и поговорить с ним в течение часа, хотя его приговорили к смертной казни. Никакие надзиратели их не подслушивали, никаких унизительных условий.

— Да, так и есть, — воскликнул я, вдруг осознав, насколько лучше с Оскаром Уайльдом обращались бы в Афинах две тысячи лет назад. — Наш прогресс — лишь изменения, не можем избавиться от своей жестокости, даже Ристу не удалось сделать нас более гуманными.

Оскар кивнул. Сначала он выглядел очень подавленным, но потом мне удалось вдохнуть в него немного мужества, и в конце нашего разговора он спросил:

— Фрэнк, ты правда думаешь, что я могу победить?

— Конечно же, ты победишь, — ответил я. — Ты должен победить, тебе нельзя думать о поражении. Убеди себя, что на самом деле они не хотят тебя осудить. Говори себе это в зале суда, ни минуты не позволяй себе бояться. Твои враги — просто тупые несчастные существа, которые ползают несколько жалких лет между землей и небом. Они обречены исчезнуть без следа, не оставят никакой памяти о себе. Помни, ты дерешься за всех нас, за всех художников и мыслителей, которым довелось родиться в английском мире…Лучше победить, как Галилей, чем быть сожженным, как Джордано Бруно. Не позволяй им создать еще одного мученика. Задействуй весь свой ум, красноречие и обаяние. Не бойся. Они тебя не осудят, если узнают получше.

— Я пытаюсь думать, — сказал Оскар. — Пытаюсь настроить свой ум, чтобы выдержать целый год такой жизни. Это ужасно, Фрэнк, я и не представлял, что тюрьма — это так ужасно.

Надзиратель снова нахмурился. Я поспешно сменил тему разговора.

— Именно поэтому тебе следует настроиться на то, что ты больше не будешь здесь находиться, — сказал я. — Мне хотелось с тобой пообщаться, когда ты вышел из зала суда, но я подумал, что ты не хочешь меня видеть, ты отвернулся.

— О Фрэнк, разве я мог бы так поступить? — закричал Оскар. — Я был бы тебе так благодарен.

— Я очень близорук, — объяснил я, — и подумал, что ты отвернулся. Наше маленькое глупое тщеславие мешает нам действовать так, как должно. Но дай мне знать, если я смогу что-нибудь сделать для тебя. Я приду по первому зову.

Я сказал это, потому что надзиратель уже подал мне знак. Теперь он сказал:

— Время истекло.

Мы с Оскаром вновь пожали друг другу руки.

— Ты должен победить, — сказал я. — Не думай о поражении. Даже твои враги — всего лишь люди. Заставь их перейти на твою сторону. Ты можешь это сделать, поверь, — и я ушел, меня душил ужас, жалость и возмущение.

«Успокойся, прошу, душа моя, это — всего лишь на время:

Давай продлим этом час и посмотрим, как свершится несправедливость».

Смотритель тюрьмы встретил меня почти у дверей.

— Это ужасно, — воскликнул я.

— Здесь ему не место, — сказал смотритель. — Ему тут у нас делать нечего. Его все любят и жалеют: надзиратели, все. Я сделаю всё возможное, чтобы облегчить его пребывание здесь.

Мы обменялись рукопожатиями. Кажется, когда я уходил, и у него, и у меня на глазах были слёзы. Этот гуманный смотритель тюрьмы показал мне, что мягкость и доброта Оскара, обаяние его натуры завоевывает все сердца, если у людей будет время узнать его получше. Но пока что Оскар — в тюрьме. Я снова и снова вспоминал его лицо, весь его облик: небритое лицо, грустный испуганный взгляд, монотонный голос без надежды. Даже сама опрятность этой пустой мрачной комнаты ужасала: англичанам хватает глупости унижать тех, кого они наказывают. В моей душе зрел протест.

Уходя, я поднял глаза на средневековые зубчатые ворота тюрьмы и подумал о том, как идеально архитектура соответствует духу учреждения. Оно принадлежало Средневековью, а не современности. Вобразите, тюрьма и больница бок о бок, действительно, больница — даже в тюрьме, пытки и милосердие, наказание и жалость под одной крышей. Что за дурацкое противоречие и глупость. Неужели цивилизация никогда не достигнет идеалов гуманности? Неужели люди всегда наиболее сурово будут наказывать за грехи, которые они не понимают и которые не являются для них соблазном? Неужели Иисус страдал зря?

. . . .

Оскара Уайльда посадили в тюрьму 19-го апреля, большой суд присяжных принял «правильный иск» против него 24-го апреля, и, поскольку дело передали в Олд-Бейли почти сразу же, было подано ходатайство о переносе слушаний на майскую судебную сессию сначала на основании того, что защита не успела подготовиться к процессу, а потом — на том основании, что, учитывая настроения, царящие в обществе, мистер Уайльд не сможет рассчитывать на справедливый и беспристрастный суд. Судья Чарльз, который председательствовал на процессе, выслушал ходатайство и категорически отверг его. «Любые предположения, что ответчик не может рассчитывать на справедливый суд, безосновательны», — объявил судья, кому же лучше знать, как не ему. В резюме по делу, которое судья огласил 1-го мая, говорилось, что «несколько недель невозможно было раскрыть газету и не прочесть какое-нибудь сообщение об этом деле», и когда он попросил присяжных не допускать «давления на них этой предубежденности», этим он признал, что все газетные сообщения были полны неприязни и презрения к Оскару Уайльду. Поистине справедливый суд!

Процесс начался в Олд-Бейли через три дня, 27-го апреля 1895-го года, под председательством судьи Чарльза. С. Ф. Джилл и Орас Айвори представляли Генеральную прокуратуру. Уайльда снова защищали сэр Эдвард Кларк, Чарльз Мэтьюз и Траверс Хамфрис, а Дж. П. Грэйн и Пол Тейлор были адвокатами другого обвиняемого. Процесс начался в субботу, судебные прения продолжались весь день. Я отмечу лишь основные черты процесса и способ отравления правосудия.

Сэр Эдвард Кларк указал на то, что выдвинуты обвинения в соответствии с Законом о внесении поправок в Уголовный кодекс и обвинения в преступном сговоре. Он заявил, что обвинения в сговоре следует снять. В соответствии с поправкой о предполагаемом сговоре ответчика нельзя вызвать в качестве свидетеля, если защита осуществляется в неблагоприятных условиях. В итоге судья решил, что неудобства существуют, но не удовлетворил ходатайство сэра Эдварда Кларка. Впоследствии в ходе процесса мистер Джилл сам отозвал обвинения в преступном сговоре, и в своем резюме судья в развернутой форме признал, что, знай он, какие будут представлены доказательства, он отклонил бы обвинения в преступном сговоре. Этим признанием судья, по-видимому, очистил свою совесть, как Понтий Пилат умыл руки. Но несправедливость уже свершилась. Это обвинение в преступном сговоре не просто беспокоило защиту — если бы его не выдвинули, как и следовало поступить, сэр Эдвард Кларк настаивал бы и смог бы настоять должным образом на том, чтобы этих мужчин судили отдельно, и Уайльда не дискредитировал бы Тэйлор, который был печально известен и уже побывал в руках полиции по аналогичному делу.

Это — не единственный пример несправедливости во время процесса. Министерство финансов вызвало для дачи показаний юношу по фамилии Аткинс, утверждая, что это — надежный свидетель, но сэр Эдвард Кларк доказал, что Аткинс самым наглым образом лжесвидетельствовал. Фактически все свидетели против Уайльда, которых вызвало Министерство финансов, были шантажистами и подлецами, были лишь два исключения — мальчик по фамилии Мэйвор и юноша по фамилии Шелли. Касательно Мэйвора судья признал, что нет доказательств того, что его можно вызвать на суд присяжных, но на выводы очень повлияли свидетельские показания Шелли. Шелли — молодой человек, страдавший чем-то вроде религиозной одержимости. Судья Чарльз отнесся к его показаниям с величайшим вниманием. Он призвал присяжных отметить, что, «хотя в письмах Шелли, которые были зачитаны, присутствуют признаки возбудимости, говорить о нем как о молодом человеке, который не понимает, что говорит — значит преувеличивать эффект от его писем». Затем судья спросил с величайшей торжественностью: «Зачем этому молодому человеку понадобилось бы придумывать небелицы, которые представили бы его на свидетельской трибуне в невыгодном свете?».

На следующем процессе под председательством судьи Уиллса судье пришлось отклонить свидетельства Шелли по существу, поскольку они были абсолютно недоказуемы. Если бы дело под председательством судьи Чарльза не объединили с обвинениями в преступном сговоре, несомненно, он тоже отклонил бы свидетельство Шелли, и тогда принял бы решение полностью в пользу Уайльда.

О необычайной злонамеренности обвинителей также говорит тот факт, что они апеллировали к так называемому «литературному аргументу». Уайльд писал для журнала «The Chameleon». В «Chameleon» опубликовали аморальный рассказ, к которому Уайльд не имел никакого отношения и который он отверг как оскорбительный. Но обвинение попыталось заставить его отвечать за аморальность текста, о котором он ничего не знал.

Уайльд назвал два стихотворения лорда Альфреда Дугласа «прекрасными». Обвинение заявило, что по существу эти стихи являют собой оправдание порочнейшей аморальности, но разве даже самое страстное и самое порочное стихотворение не может быть «прекрасным»? Не существует ничего более страстного, чем одно из стихотворений Сафо. Но этот фрагмент был избран и сохранен благодаря восхищению сотен поколений мужчин. Обвинители походили на людей, которые заявляют, что те, кто хвалит обнаженную натуру на картине, непременно — люди аморальные. Такое утверждение вызвало бы удивление в любой другой цивилизованной стране. Даже судья это понял. Он признал, что «было бы несправедливо осуждать поэта или драматурга за его произведения», затем продолжил:

— С сожалением следует признать, что, хотя некоторые наши величайшие писатели много лет пишут лишь произведения благонравные, творения возвышенного гения, которые может читать любой, например — сэр Вальтер Скотт и Чарльз Диккенс, так же верно и то, что есть и другие великие писатели, особенно — жившие в восемнадцатом веке, сами по себе — люди благородного ума, которые каким-то образом позволяли себе писать тома, являющие собой болезненное чтение для людей, придерживающихся норм общепринятой нравственности и морали.

Было бы честнее и либеральнее вычеркнуть из приговора эту бессмысленную фразу. Неужели Министерство финансов привлекло бы Шекспира к суду за «Гамлета» или «Лира», неужели они осудили бы автора «Песней царя Соломона» за аморальность, или упекли бы Святого Павла в тюрьму за «Послание к Коринфянам»?

Буржуазные предрассудки, лицемерная чушь судьи и адвоката лилась непрерывным потоком день за днем. В среду сэр Эдвард Кларк провозгасил речь в зашиту обвиняемого. Он указал на несправедливость обвинений в преступном сговоре, эти обвинения неохотно сняли. Затем сэр Эдвард Кларк сказал, что самой яркой характерной чертой процесса оказались некоторые публикации в прессе, постыдные и мешавшие правосудию, они в высшей степени повредили клиенту, которого он, сэр Эдвард Кларк, защищает. Заключение: следовательно, невозможно представить что-либо более несправедливое, чем то, как мистера Уайльда несколько недель критиковали в прессе. Но ни один судья не вмешался и не встал на его защиту.

Очевидно, сэр Эдвард Кларк не думал, что доказательство нечестности процесса каким-то образом повлияет на мнение лондонского суда присяжных. Он довольствовался бы тем, чтобы присяжные отказались судить мистера Уайльда по его книгам, по статье, которую ему приписывали, и по стихотворениям, которые он не писал. Он акцентировал внимание на том, что мистер Уайльд сам инициировал судебное преследование лорда Куинсберри, которое спровоцировало всё это расследование. «30-го марта, — сказал сэр Эдвард Кларк, — мистер Уайльд уже знал список обвинений», затем спросил: неужели присяжные думают, что, если бы мистер Уайльд был виновен, он остался бы в Англии и выдержал бы первый процесс? Безумие для такого поведения — слишком слабое слово, если мистер Уайльд действительно был виновен. Более того, мистер Уайльд поднялся на свидетельскую трибуну, чтобы опровергнуть специфические обвинения, еще до того, как их услышал.

Речь Кларка была хороша, но ничего выдающегося: ни одного нового аргумента, ни одной поразительной подробности. Нужно ли говорить, что, учитывае его желание завоевать симпатии присяжных, всё это бросалось в глаза.

Интересной частью процесса вновь стал перекрестный допрос Оскара Уайльда.

Мистер Джилл наконец допросил его по поводу двух стихотворений лорда Альфреда Дугласа, которые тот послал в "The Chameleon", и которые мистер Уайльд назвал «прекрасными». Первое стихотворение называлось «Похвала стыду», второе — «Две любви». Сэр Эдвард Кларк вмешался:

— Мистер Джилл, это написал не мистер Уайльд.

Мистер Джилл:

— Мне кажется, я этого и не утверждал.

Сэр Эдвард Кларк:

— Я подумал, что вы были бы рады сказать, что автор — не мистер Уайльд.

Мистер Джилл настаивал, что мистер Уайльд должен объяснить стихотворение «Похвала стыду».

Мистер Уайльд сказал, что смысл первого стихотворения кажется непонятным, но, когда дело дошло до слова «любовь» во втором стихотворении, он позволил себе высказаться первый и, наверное, единственный раз за всё время процесса. Оскар сказал:

— «Любовь, что таит своё имя» — это в нашем столетии такая же величественная привязанность старшего мужчины к младшему, какую Ионафан испытывал к Давиду, какую Платон положил в основу своей философии, какую мы находим в сонетах Микеланджело и Шекспира. Это всё та же глубокая духовная страсть, отличающаяся чистотой и совершенством. Ею продиктованы, ею наполнены как великие произведения, подобные сонетам Шекспира и Микеланджело, так и мои два письма, которые были вам прочитаны. В нашем столетии эту любовь понимают превратно, настолько превратно, что воистину она теперь вынуждена таить своё имя. Именно она, эта любовь, привела меня туда, где я нахожусь сейчас. Она светла, она прекрасна, благородством своим она превосходит все иные формы человеческой привязанности. В ней нет ничего противоестественного. Она интеллектуальна, и раз за разом она вспыхивает между старшим и младшим мужчинами, из которых старший обладает развитым умом, а младший переполнен радостью, ожиданием и волшебством лежащей впереди жизни. Так и должно быть, но мир этого не понимает. Мир издевается над этой привязанностью и порой ставит за неё человека к позорному столбу».

После этого в галерее зала суда раздались громкие аплодисменты, и просвещенный судья сразу же сказал:

— Я попрошу очистить зал суда при малейшем проявлении эмоций. В зале суда следует сохранять полную тишину.

Мистер Чарльз с величайшей суровостью пресек радость, вызванную ответом Оскара Уайльда, а вот судья Коллинз не попытался ограничить проявления радости, которые наполнили зал суда и передались разрозненной толпе на улице после того, как лорд Куинсберри выиграл процесс.

Но, несмотря на несправедливую критику в прессе, несмотря на нечестное проведение процесса, несмотря на явное предубеждение и мещанское невежество судьи, присяжные не пришли к единому мнению.

Затем произошел наиболее драматичный ицнидент за всё время процесса. Сэр Эдвард Кларк еще раз подал ходатайство об освобождении под залог от имени Оскара Уайльда. «После всего, что произошло, — сказал сэр Эдвард Кларк, — мне кажется, у Короны не будет никаких возражений против этого ходатайства». Корона оставила решение этого вопроса на усмотрение судьи, несомненно, ничем не рискуя, поскольку судья сразу же ходатайство отклонил. Сэр Эдвард Клрк заявил, что во время повторного судебного разбирательства ходатайство нельзя отклонять сразу. Затем он продолжил:

— Ноша участников этого процесса очень тяжела, и мне кажется, что у Министерства финансов должна быть возможность обдумать в промежутке между этим и следующим судебными заседаниями то, как будет представлено это дело, если будет представлено вообще.

Мистер Джилл незамедлительно ответил на вызов.

— Дело, конечно же, будет рассматриваться снова, — заявил он, — сразу же или на следующем судебном заседании — как будет удобнее. Вероятно, наиболее желательным вариантом будет перенос рассмотрения дела на следующее заседание. Это — обычная практика.

Мистер Чарльз:

— Если это — обычная практика, быть по сему.

Следующее заседание Центрального уголовного суда открылась 20-го числа того же месяца.

Не передышка в три недели, хотя этого могло бы быть достаточно: никто не знал, отклонит ли судья в камере ходатайство об освобождении под залог. К счастью, закон не оставил ему выбора.

. . .

Ходатайство об освобождении было подано должным образом судье в камере, и, несмотря на дурной пример мирового судьи и судьи Чарльза, ходатайство удовлетворили, Уайльда выпустили: его собственное обязательство составляло 2500 фунтов стерлингов, двое других поручителей внесли 1250 фунтов каждый. Люди сочли возможным взять на себя обременительное обязательство — это очень много говорит о шарме и обаянии Оскара. Их имена заслуживают того, чтобы здесь их упомянуть: лорд Дуглас из Хоуика и священник — преподобный Стюарт Хедлэм. Я предлагал внести залог, но в то время я не был домовладельцем, и, следовательно, моя кандидатура была неприемлема. Думаю, воспротивилось Министерство финансов — я склонен думать, что это свидетельствует о некоей нестабильности их сознания.

Как только был внесен залог, я сразу же начал думать о приготовлениях к побегу Оскара. Было давно пора спасти его от волков. На следующий день после его освобождения лондонская утренняя газета не постыдилась опубликовать то, что они объявили точным анализом голосования присяжных по графствам. По данным этого издания, десятеро присяжных в деле Уайльда в целом были за осуждение, двое — против.

Это сообщение широко разошлось, поскольку там добавлялось, что по делу Тэйлора голосование было более благоприятным. Это было столь неожиданно и бессмысленно, что даже как-то правдоподобно: "Credo quia incredible" — «Верую, ибо абсурдно».

Я слишком хорошо знал английское правосудие, судий и прессу, чтобы понимать: у Оскара Уайльда шансов на справедливый судебный процесс не больше, чем у ирландского фения. Все уже всё решили, и не будут слушать никакие доводы: он фактически наверняка будет осужден, а если его осудят, фактически наверняка наказание будет дичайше жестоким. Судья, наверное, решит, что проявляет беспристрастность, наказывая Оскара за его очарование и высокий интеллект. Впервые в жизни я в полной мере понял признание Монтеня о том, что, если бы его обвинили в краже башен собора Нотр-Дам, он лучше бы сбежал из страны, чем рискнул предстать перед судом, а ведь Монтень был юристом. Я сразу же принялся за работу, чтобы побыстрее всё приготовить к побегу.

Я вовсе не считал, что рискую, помогая Оскару сбежать. Газеты ухватились за такую возможность: описывая судебные процессы под председательством мирового судьи, затем — судьи Чарльза, они вылили на публику максимальное количество тошнотворной грязи, которую способны выдержать ноздри жителей благонравной Англии. Я подумал, что всех уже тошнит от этих свидетельств, и когда всё закончится, все просто вздохнут с облегчением. В этом я, похоже, ошибся. Ненависть к Уайльду была повсеместна и необычайно сильна.

Я хотел арендовать паровую яхту. Как ни странно, именно в тот день, когда я собирался поехать в Коус и арендовать ее, один джентльмен за обедом упомянул, что у него есть яхта на Темзе. Я спросил, можно ли ее арендовать.

— Конечно, — ответил он. — Я вам ее сдам по себестоимости на месяц-два.

— Мне одного месяца хватит, — сказал я.

— Куда вы собираетесь плыть? — спросил он.

Не знаю, почему, но мне в голову пришла вот какая мысль: рассказать ему правду и посмотреть, что он на это ответит. Я отвел его в сторону и изложил факты. Узнав правду, он сразу же сказал, что для такого дела отдает яхту в мое распоряжение бесплатно, очень рад одолжить мне яхту, ужасно, что с таким человеком, как Уайльд, обращаются, словно с обычным преступником.

Чувства этого джентльмена были подобны чувствам Генриха VIII в одноименной пьесе Шекспира:

". . вот собрились вы, погляжу. Скорей из злобных чувств, чем из благих. Язвить его по полной. . "

В предложении моего друга меня удивила не щедрость, а забота об Уайльде, милосердие казалось мне столь не присущим Англии, что я чувствую необходимым пояснить ситуацию: мой друг родился и вырос в Англии, но по национальности он — еврей, человек высочайшей культуры, вовсе не симпатизирующий пороку, в котором обвиняли Уайльда. Обретя утешение благодаря тому, что в мире нашлась хотя бы одна добрая, великодушная душа, на следующий день я пошел в дом Вилли Уайльда на Оукли-Стрит, чтобы повидаться с Оскаром. Накануне вечером я написал ему, что приду, чтобы сводить Оскара пообедать.

Вилли Уайльд встретил меня у дверей. Оказывается, его очень волновала дурная слава, свалившаяся на Оскара, ему очень хотелось мне об этом поведать, хотя мы с ним вовсе не были друзьями. Но Оскару я оказывал всяческую дружескую поддержку, поэтому Вилли хотелось заключить со мной пакт. Он меня никогда не интересовал, меня не интересовал никакой с ним пакт, мне было всё равно, что Вилли обо всём этом думает. Я сухо повторил, что пришел, чтобы сводить Оскара на обед.

— Знаю, вы собирались, — сказал Вилли, — и это — очень мило с вашей стороны, но Оскар пойти на обед не сможет.

— Почему? — спросил я, зайдя в дом.

Оскар был мрачен, подавлен, и явно страдал. Театральная неискренность Вилли меня слегка раздражала, мне хотелось поскорее уйти. Вдруг я увидел Шерарда, который с тех пор очень много сделал для увековечивания памяти Уайльда. В своей книге он пишет об этом моем визите. Он молча стоял у стены.

— Я пришел, чтобы сводить тебя на обед, — сказал я Оскару.

— Но он не может выйти из дома, — закричал Вилли.

— Конечно же может, — настаивал я. — Я пришел, чтобы его забрать.

— Но куда? — спросил Вилли.

— Да, Фрэнк, куда? — повторил Оскар кротко.

— Куда захочешь, — ответил я. — В «Савой», если хочешь, или в «Кафе-Рояль» — выбирай.

— О Фрэнк, я не решусь, — воскликнул Оскар.

— Нет-нет, — закричал Вилли, — будет скандал, его кто-нибудь оскорбит, это ему навредит, ему нужно избегать людных мест.

— О Фрэнк, я не решусь, — повторил эхом Оскар.

— Никто его не оскорбит, не будет скандала, — возразил я. — Выход в свет принесет ему пользу.

— Но что люди скажут? — закричал Вилли.

— Никогда не знаешь, что люди скажут, — ответил я. — Люди всегда говорят лучше всего о тех, кому абсолютно плевать, что о них говорят.

— Но Фрэнк, я не могу пойти в такое заведение, как «Савой» — там меня слишком хорошо знают, — возразил Оскар.

— Ладно, — согласился я. — Пойдем, куда скажешь. Весь Лондон в нашем распоряжении. Мне нужно с тобой поговорить, а тебе будет полезно выйти проветриться, погреться в лучах солнца и почувствовать дуновение ветра в лицо. Идем же, у дверей нас ждет двуколка.

Вскоре я преодолел все возражения Оскара и абсурдные предположения Вилли, они пошли со мной. Едва мы вышли из дома, настроение Оскара начало улучшаться, он даже начал посмеиваться.

— И правда, Фрэнк, странно, но я не боюсь, я больше не подавлен, люди при виде меня больше не свистят. Разве не ужасно с их стороны так унижать поверженного?

— Не будем об этом, — сказал я. — Мы будем говорить о победах, а не о поражениях.

— О Фрэнк, у меня больше не будет никаких побед.

— Чушь, — закричал я. — Ну а теперь — куда мы пойдем?

— В какое-нибудь тихое место, где меня никто не знает.

— Ты правда не хочешь в «Кафе-Рояль»? — спросил я. — С тобой там ничего не случится, думаю, там несколько человек даже пожелают тебе удачи. Ты сейчас переживаешь на редкость тяжелые времена, так что должен же кто-нибудь понимать, через что ты прошел, за твой грех тебя уже достаточно наказали.

— Нет, Фрэнк, — настаивал Оскар. — Я не могу. Не могу.

В конце концов мы решили пойти в ресторан на Грейт-Портленд-Стрит. Приехали туда и взяли приватный кабинет.

У меня было две цели, в их основе лежала одна причина — я очень хотел помочь Оскару. Я был уверен: если дело вновь дойдет до суда, его осудят просто на основании того, что я мог бы назвать честными показаниями. Присяжные с их английскими предрассудками, или, сказал бы я, со здоровыми английскими инстинктами, не примут во внимание свидетельства порочных шантажистов против Оскара — его могут осудить лишь на основании свидетельств — например, свидетельства горничных отеля «Савой», показания они давали два года назад, их фактологическая база слишком слаба, и показания не заверили управляющие отеля. Но всё же их показания — очень точные и четкие, а если их рассмотреть вместе с показаниями шантажистов, этого будет достаточно для верного осуждения. После ланча я изложил Оскару свою точку зрения. Он согласился, что, наверное, именно показания горничных более всего способствовали его осуждению. Показания горничных и показания Шелли звучали наиболее губительно, если вспомнить заключительную речь судьи. Даже сам судья это признал.

— Показания горничных неверны, — заявил Оскар — Они ошиблись. Это не обо мне они говорили в отеле «Савой». Это был…Я никогда не был столь дерзок. Я просто пришел проведать…утром в его номере.

— Хвала Господу, — сказал я, — но почему сэр Эдвард Кларк об этом не заявил?

— Он хотел, но я ему не позволил. Я ему запретил. Другу я должен сказать правду. Я бы ему не позволил.

— Но он должен об этом рассказать, — сказал я. — В любом случае — если он не расскажет, я расскажу. У меня есть три недели, за эти три недели я попробую разыскать этих горничных. Мне нужен план твоего номера и номера твоего друга, я попробую убедить горничных, что они ошиблись. Тебя, наверное, запомнили из-за твоей корпулентности, ошибочно приняли за виновного — тебя всегда все принимают за главаря, а не за последователя.

— Но толку-то от этого, Фрэнк, толку-то? — закричал Оскар. — Даже если ты переубедишь горничную, и она откажется от своих показаний, остается еще Шелли, а судья особо подчеркнул, что показания Шелли — неоспоримы.

— Шелли — сообщник, — закричал я. — Его показания нуждаются в подтверждении. Ты не понимаешь эти юридические софизмы, но в показаниях не должно быть ни ни малейших признаков преступного сговора. Сэр Эдвард Кларк должен был исключить любую возможность обвинения в сговоре. Всё это усложняет процесс. Показания Шелли на следующем процессе исключат, вот увидишь.

— Ох, Фрэнк, — сказал Оскар. — Ты говоришь с такой страстью и уверенностью, словно я невиновен.

— Но ты действительно невиновен, — изумленно воскликнул я. — Разве нет?

— Нет, Фрэнк, — сказал Оскар. — Я думал, ты всё это время об этом знал.

Я тупо уставился на Оскара.

— Нет, — сказал я непонимающе. — Я не знал. Я не верил обвинениям. Ни секунды не верил.

Думаю, мой изменившийся голос и манеры его поразили, он протянул мне руку и робко спросил:

— Фрэнк, для тебя это очень важно?

— Нет, — я взял себя в руки и ответил на его рукопожатие, а после паузы продолжил:

— Нет. Как ни странно, для меня это не имеет значения, совсем. Не знаю, почему: наверное, во мне больше симпатии, чем морали. Меня это удивило, оглушило. Это всегда мне казалось невероятным и фантастическим, а теперь, благодаря тебе, это для меня существует, но это никак не повлияло на нашу дружбу и на мою решимость тебе помочь. Но теперь я понимаю, что битва будет намного тяжелее, чем я думал. На самом деле теперь я думаю, что у нас вряд ли есть шанс выиграть процесс. Я пришел сюда, надеясь, несмотря на страх, что мы могли бы выиграть, хотя всегда чувствовал, что при нынешнем состоянии умов в Англии лучше уехать за границу и избежать процесса. А сейчас — без вопросов: ты будешь просто безумцем, как говорит Кларк, если останешься в Англии. Но почему, черт возьми, Альфред Дуглас, зная правду, заставил тебя атаковать Куинсберри?

— Он очень гордый и упрямый, Фрэнк, — пробормотал Оскар.

— Ну ладно, сейчас я должен исполнить роль Критона, — я заставил себя улыбнуться, — и увести тебя отсюда — скоро прибудет корабль с Дилоса.

— Фрэнк, это было бы прекрасно, но — невозможно, никак. Меня арестуют прежде, чем я покину Лондон, и снова опозорят перед публикой: меня будут освистывать и кричать оскорбления…Нет, невозможно, я не могу так рисковать.

— Чушь, — ответил я. — Я уверен, власти будут лишь рады, если ты уедешь. Думаю, вызов Кларка Джиллу был плохой идеей. Не следует ему будить спящих собак. Боевитый Джилл, конечно же, поднимет перчатку. Если Кларк окажется повержен, никакого повторного рассмотрения дела уже не будет. Но с этим сейчас ничего не поделать. Не думай, что сбежать трудно — я ведь не предлагаю ехать через Фолкстон или Дувр.

— Но Фрэнк, а как же люди, которые внесли за меня залог? Я не могу оставить их страдать, они потеряют свои тысячи фунтов.

— Я не допущу, чтобы они потеряли деньги, — ответил я. — От своей доли я готов сразу отказаться, а оставшуюся тысячу или около того ты сможешь заплатить очень быстро, написав несколько пьес. Американские газеты будут только рады заплатить тебе за интервью. История твоего побега будет стоить тысячу фунтов, да тебе за нее любую цену дадут.

Предоставь это всё мне, а пока прошу лишь — как можно чаще бывай на свежем воздухе. Выглядишь ты неважно — просто сам не свой.

— Фрэнк, этот дом меня угнетает. Вилли так кичится тем, что меня приютил. Думаю, намерения у него добрые, но всё это — ужасно.

Мои заметки об этом разговоре здесь обрываются, но разговор произвел на меня глубокое впечатление — меня поразила необычайная слабость или, скорее, необычайная мягкость натуры Оскара, которую подчеркивало и в то же время искупало его великодушие. Он не мог бросить в затруднении друзей, которые внесли за него залог, не мог подвести друзей даже ради своего спасения, и не стал бы прилагать усилия для того, чтобы освободиться. Я с удивлением говорил себе, что Оскар — словно женщина, и жалел его еще больше. Он, кажется, впал в ступор из-за внезапного поражения, из-за того, что вдруг узнал, насколько сильно люди могут ненавидеть. Прежде он не видел в людях волков, которых жестокий инстинкт заставляет съесть упавшего. Он не верил, что столь торжествующая дикость существует, это находилось вне поля его зрения, а сейчас это открытие его шокировало. Так что теперь он просто стоял и ждал, чтобы узнать, что будет дальше, ему ни на что не хватало смелости — он мог лишь страдать. Мое сердце разрывалось от жалости к нему, но в то же время — я испытывал некое раздражение. Зачем вот так сдаваться? Бойцовская натура никогда не поймет того, кто не может или не хочет драться.

Прежде чем сесть в экипаж и вернуться в дом его брата, я убедился, что Оскар не нуждается в деньгах. Он сказал, что денег ему хватает даже на оплату расходов на второй судебный процесс: это меня очень удивило, потому что Оскар очень беззаботно относился к деньгам, но впоследствии он мне рассказал, что очень благородная и культурная женщина, наша общая подруга, мисс С…, еврейка по национальности, но не религиозная, написала ему письмо, спросила, может ли она помочь ему деньгами, поскольку ее очень опечалило сообщение о его банкротстве, она испугалась, что Уайльд, должно быть, в нужде. Если это так, она умоляет его позволить ей стать его банкиром, чтобы обеспечивать его должным образом. Оскар написал ей в ответ, что он, действительно, крайне угнетен, нуждается в деньгах, чтобы помочь матери, которой он всегда помогал, и что, по его расчетам, расходы на второй судебный процесс составят от 500 до 1000 фунтов. После этого мисс С…прислала ему чек на 1000 фунтов, заверив, что для нее это — вовсе не жертва, а скромная попытка отплатить за удовольствие, которое она получала благодаря чудесным беседам Уайльда. Такие жесты — выше всяких похвал: именно благоухание благородной сладкой человеческой симпатии помогает как-то выжить в этой клетке с дикими животными.

Собираясь попрошаться, мы условились встретиться послезавтра на ужине у миссис Леверсон, куда нас обоих пригласили. Я думал, что к тому времени все мои приготовления будут завршены.

Оглядываясь назад, я ясно вижу, что привязался к Оскару Уайльду именно после этого признания. Я был его другом много лет, но связывал нас только интеллект, общность литературных вкусов и амбиций. А сейчас его доверие и искренность разрушили барьеры между нами, я осознал необычайную женственность и нежную слабость его натуры, и, вместо того, чтобы осуждать его, как я всегда осуждал такого рода сексуальные излишества, я лишь почувствовал к нему жалость, я жаждал ему помочь. С этого дня мы стали близкими друзьями: я начал его обожествлять. Отныне я знал, что его слова всегда будут великодушнее и благороднее, чем его поступки. Также я знал, что очарование его манер и живость в общении следует считать истинными добродетелями, и воистину — они были столь же реальны, как красота цветов. И какое-то шестое чувство подсказывало мне, что в случае, если будет задето его тщеславие, от него можно ожидать любой несправедливости. Но я заранее был уверен, что всегда его прощу, или, скорее, всегда приму все его поступки, буду любить его за очарование, нежность и интеллект — что бы он ни совершил, всё это будет вознаграждено его очаровательным обществом.

ГЛАВА XVI

ОТКАЗ ОТ ПОБЕГА: ВТОРОЙ СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС И ПРИГОВОР

Несмотря на остроумие и изысканную сердечность хозяйки, наш обед у миссис Леверсон сложно назвать успешным. Оскар был сам не свой: против своего обыкновения, он сидел молча, был подавлен. Время от времени он тяжело вздыхал, и его свинцовое уныние постепенно заразило всех нас. Меня это не опечалило — я хотел увести его пораньше, к десяти часам мы вышли из дома, пришли на Кромвель-Роуд. Он предпочел идти пешком, я свернул в «Ворота Королевы» — он ничего не возразил. Десять минут мы шли молча, потом я сказал:

— Я хочу серьезно с тобой поговорить. Ты случайно не знаешь, где находится Эрит?

— Нет, Фрэнк.

— Это — маленькая посадочная станция на Темзе, — продолжил я. — В нескольких милях отсюда, поедем на одноколке — вмиг окажемся там. В Эрите нас ждет паровая яхта — она тронется по первому требованию. Она уже дымит, давление пара в котлах — сто фунтов на квадратный дюйм. Капитан ждет, экипаж готов — борзая рвется с привязи, скорость свободно может достигать пятнадцати узлов в час. Через час яхта покинет Темзу и выйдет в открытое море — (чудесная фраза, не так ли?) — открытое море и безграничная свобода.

— Если выедем сейчас, можно позавтракать во Франции, скажем — в Булони или в Дьеппе, пообедать можно в Сен-Мало или Сен-Энога, или в любом другом городке на побережье Нормандии, где захочешь. Поужинать можно с комфортом в Ле-Сабль-д'Олон, там не сыщется ни одного англичанина, солнце сияет там даже в мае, с утра до ночи.

Ну что скажешь, Оскар, поедешь, попробуешь уютный французский буржуазный обед завтра вечером в таверне, которую я знаю, почти у самой воды? Мы могли бы сидеть на маленькой террасе, пить кофе под широкими листьями виноградной лозы, любоваться серебряной лунной тропинкой на воде. Мы могли бы посмеяться над злосчастьями Лондона, над его волчьим судом, дрожащим от холодного серого тумана в сотнях миль отсюда. Разве такая перспектива тебя не прельщает?

Я говорил беззаботно, смаковал удовольствие, мне хотелось увидеть на лице Оскара радость.

— О Фрэнк, — воскликнул Оскар. — Как это чудесно, но, увы, невозможно!

— Невозможно?! Не пори чушь, — сказал я. — Видишь вон те огни? — я указал Оскару на огни у ворот парка, мерцавшие на холме перед нами.

— Да, Фрэнк.

— Это — одноколка, — сказал я, — запряженная парой быстрых гнедых. Она в мгновение ока доставит нас в полночь к паровой яхте. На борту есть небольшая библиотека французских и английских книг, я заказал ужин в каюту — лобстер «а-ля амэрикен» и бутылку «Поммэри». Ты ведь никогда не видел устье Темзы в полночь, правда? Это — пейзаж из Зазеркалья. Дома — словно пятна синей краски, судна проплывают мимо, словно призраки в тумане, пурпурные небеса никогда не бывают столь темны, как река, река с ее мелькающими огнями цвета рубина, изумруда и топаза. Эта река подобна маслянистой черной змее, извивающейся в какой-то своей странной жизни…Идем же, ты должен увидеть яхту.

Я оглянулся, но Оскара рядом не оказалось. Что случилось? Его скрыл туман, я пробежал десять ярдов назад, вот он — прислонился к ограде сада, склонил голову на дрожащие руки.

— Оскар, что случилось? — закричал я. — Черт возьми, что случилось?

— Фрэнк, я не могу уехать, — закричал Оскар. — Не могу. Это было бы слишком прекрасно, но невозможно. Меня наверняка арестуют. Ты не знаешь полицию.

— Чушь, — закричал я. — Полиция не сможет тебя остановить, ни одна их ищейка не сможет проследить за тобой от начала до конца путешествия. Кроме того, мне хватит денег на любого из них, никто из них не в силах отказаться от «чаевых». Ты просто выйдешь из экипажа, пройдешь пятьдесят ярдов, окажешься на яхте и будешь свободен. На самом деле, если захочешь, можешь даже не выходить из экипажа, пока моряки не окружат тебя почетной стражей. На борту яхты никто тебя не тронет. Никакие ордера на арест там не действуют. Ну же, поехали!

— О Фрэнк, — простонал Оскар, — это невозможно!

— Что невозможно? — настаивал я. — Давай завтра всё обсудим еще раз за завтраком во Франции. Если захочешь вернуться, это можно будет запросто сделать. Яхта доставит тебя обратно за сутки. Ты не нарушишь условия залога, ничего плохого не сделаешь. Ты можешь уехать во Францию, в Германию или хоть в Сибирь — главное, чтобы ты вернулся до двадцатого мая. Воспринимай это как отъезд во Францию в отпуск на десять дней. Конечно же, лучше провести неделю со мной, чем в этом мрачном доме на Окли-Стрит, где даже от дверей мороз по коже пробирает.

— О Фрэнк, я бы с радостью, — простонал Оскар. — Я понимаю все твои доводы, но не могу. Не решаюсь. Фрэнк, я в ловушке. Я могу лишь ждать конца.

Я начал терять терпение: Оскар оказался даже еще слабее, чем я думал, в сто раз слабее.

— Отправляемся в путь, дружище, — закричал я и протащил его двадцать ярдов к экипажу, но тут он остановился, словно твердо что-то решил.

— Нет, я не могу уехать. Не смогу жить во Франции с мыслью, что рука полицейского в любой момент может опуститься на мое плечо. Не смогу жить жизнью, полной страха и сомнений: это убьет меня за месяц, — Оскар произнес эту тираду очень решительным тоном.

— Почему бы не позволить твоему воображению сбежать вместе с тобой? — умолял я. — Хотя бы один раз прояви благоразумие. Страх и сомнения скоро испарятся. Если полиция не отыщет тебя во Франции в течение недели после даты, на которую назначен процесс, тебе больше не нужно будет бояться, они тебя больше не достанут, больше ты им не нужен. Ты просто делаешь из мухи слона своими нервными фантазиями.

— Меня арестуют.

— Чушь, — ответил я, — кто тебя арестует? Ни у кого нет на это полномочий. Ты вышел под залог, твои поручители отвечают за тебя до 20-го мая. Деньги говорят, дружище, англичане всегда прислушиваются к голосу денег. Если ты вернешься из Франции, чтобы предстать перед судом, это улучшит твое реноме в глазах публики и присяжных. Идем же, — я взял Оскара за руку, но он не сдвинулся с места. К моему удивлению, он посмотрел мне в глаза и спросил:

— А как же мои поручители?

— Ну, заплати им, — ответил я. — Им обоим, если нарушишь правила освобождения под залог. Идем, — но Оскар не шелохнулся.

— Фрэнк, если я сегодня ночью не явлюсь на Окли-Стрит, Вилли заявит в полицию.

— Твой родной брат? — закричал я.

— Да, — сказал Оскар. — Вилли.

— Боже правый, — воскликнул я, — да пусть заявляет. Я ни одной живой душе не обмолвился об Эрите или паровой яхте. Это — последнее место на земле, где полиции придет в голову тебя искать, а пока он заявит, мы уже будем вне досягаемости. Кроме того, полиция ничего не сможет сделать — ты ничего не нарушаешь. Пожалуйста, поверь, ты ничего сомнительного не совершишь, даже если не явишься в Олд-Бейли 20-го мая.

— Ты не знаешь Вилли, — настаивал Оскар. — Он заставлял моих адвокатов покупать мои письма, он меня шантажировал.

— Вот так раз! — присвистнул я. — Ну в таком случае ты можешь покинуть его дом, не попрощавшись, без зазрений совести. Идем, сядем в экипаж.

— Нет-нет, — повторял Оскар. — Ты не понимаешь. Я не могу, не могу.

— Ты серьезно? — спросил я. — Хочешь сказать, не уедешь и не проведешь со мной вместе неделю на яхте?

— Я не могу.

Я подвел Оскара к экипажу еще на несколько шагов, меня тронула опустошенность и отчаяние в его голосе. Я посмотрел на Оскара. Слёзы текли по его щекам, он являл собой воплощение скорби, но при этом я не мог сдвинуть его с места.

— Садись в экипаж, — сказал я, надеясь, что сильный ветер в лицо освежит Оскара, подарит ему мгновение радости жизни и обострит жажду свободы.

— Хорошо, Фрэнк, — согласился Оскар, — но только если ты отвезешь меня на Окли-Стрит.

— Тогда уж лучше сразу в тюрьму, — ответил я, — но впрочем — как пожелаешь.

Мгновение спустя мы сели в экипаж, который, покачиваясь, поехал к «Воротам Королевы». Из-за тумана атмосфера становилась еще более зловещей. Когда мы выехали из ворот, кучер резко повернул налево на Кромвель-Роуд. Оскар, кажется, очнулся от ступора.

— Нет, Фрэнк, — закричал он, нет-нет, — и начал наощупь искать ручку двери экипажа. — Я должен выйти, я не поеду. Не поеду.

— Сиди спокойно, — в отчаянии сказал я. — Я скажу вознице, — я высунулся из окна экипажа и закричал:

— Роберт, на Окли-Стрит, Челси.

Кажется, до Окли-Стрит мы ехали молча. Меня обуревала ярость и презрительное нетерпение. Я сделал всё, что мог, и проиграл. Почему? Я понятия не имел. Я так никогда и не узнал, почему он отказался уехать. Думаю, он и сам не знал. Такой покорности я никогда в жизни не видел. Для меня это было что-то совсем новое. О резинъяции у меня были смутные представления как о чем-то прекрасном, а с тех пор она начала меня раздражать: резинъяция — это мужество людей нерешительных. Упрямство Оскара было оборотной стороной медали его слабости. Удивительно, как некоторыми натурами управляет сила инерции. Ожидание и отказ от действий очень привлекательны для тех, кто живет в мире мыслей и ненавидит действия. Когда мы свернули на Окли-Стрит, Оскар спросил:

— Фрэнк, ты на меня не сердишься? — и протянул мне руку.

— Нет, что ты, — ответил я. — С чего мне на тебя сердиться? Ты — хозяин своей судьбы. Я могу лишь дать совет.

— Обязательно приходи ко мне завтра, — умолял Оскар.

— Времени у меня мало, — ответил я, — но приду через дня два-три, как только у меня появятся важные сведения…Не забывай, Оскар, яхта здесь, она будет ждать до 20-го мая. Яхта и экипаж всегда наготове.

— Доброй ночи, Фрэнк, — сказал Оскар. — Доброй ночи, и спасибо тебе.

Оскар вышел из экипажа и пошел в дом, мрачный подлый дом, в котором жил его брат, готовый продать Оскара с потрохами за тридцать серебреников!

. . . .

Через два-три дня мы встретились снова, но, к моему удивлению, Оскар свое мнение не изменил. Если сказать, что Оскар был подавлен, это будет чистейшей правдой: он напоминал мне человека, который упал с огромной высоты и лежит почти без сознания на земле неподвижно. Когда пытаешься заставить его пошевелиться, даже хотя бы поднять его голову, это доставляет ему боль, он кричит, чтобы его оставили в покое. Так он лежит без сил, и никто не может ему помочь. Больно было смотреть, как Оскар впадает в оцепенение скорби: его светлый ум, его яркое остроумие — кажется, всё это его покинуло.

Оскар еще раз ходил со мной обедать. Потом мы поехали через Риджентс-Парк — это была самая спокойная дорога в Хэмпстед, по дороге мы поговорили. Свежий воздух и движение подействовали на Оскара благотворно. Вид, открывавшийся из пустоши, кажется, вернул ему бодрость духа. Я пытался его приободрить.

— Тебе следует знать, — сказал я, — что ты можешь победить, если захочешь. Ты можешь заронить сомнения не только в душу присяжных — ты можешь заставить сомневаться даже судью. Я был уверен в твоей невиновности, несмотря на все свидетельства против тебя, а ведь я о тебе знаю больше, чем все они. Во время процесса под председательством судьи Чарльза тебя спасло то, что ты говорил о любви Давида и Ионафана, о нежной привязанности, которую обычный мир решительно не понимает. Есть еще одно обвинение против тебя, которое ты пока не опроверг: Джилл спросил, что у тебя общего с этими слугами и конюхами. Ты это не объяснил. Ты ответил, что любишь юность, ее яркость и веселье, но не объяснил то, что большинство людей не понимает: зачем тебе общаться со слугами и конюхами.

— Фрэнк, это сложно объяснить, если не сказать правду, не так ли? — очевидно, мозг Оскара не работал.

— Нет, — ответил я. — Это просто. Подумай о Шекспире. Откуда он знал Догберри и Пистоля, Бардольфа и Куколку Разорви-Рубашку? Наверняка, он с ними общался. Ты не общался с мальчиками из частных закрытых школ, представителями своего класса, потому что ты хорошо их знаешь, тебе нечему у них научиться. Но слугу или конюха ты не сможешь изобразить в своей пьесе, если не будешь их знать, а узнать ты его сможешь, лишь спустившись на его уровень, позволив ему называть тебя «Оскаром» и называя его «Чарли». Если ты это разъяснишь, судья поймет, что перед ним — художник, и хотя бы признает твое объяснение правдоподобным. Он начнет колебаться, можно ли тебя осудить, а если он начнет колебаться, ты победил.

Ты дерешься плохо, потому что недостаточно проявляешь свою натуру, не пользуешься своими мозгами, давая показания, и, увы…, - тут я замолчал, на самом деле меня душил страх. Я вдруг понял, что Оскар проявил больше мужества и самообладания в процессе против Куинсберри, чем в процессе под председательством судьи Чарльза, когда на кону стояло намного большее. Я почувствовал, что на следующем процессе Оскар будет еще более угнетен, еще менее склонен проявлять инициативу. Кроме того, я уже знал, что помочь ему не могу, не могу сдвинуть его с этого «сладкого пути отчаяния», который столь сильно влечет душу художника. Но всё равно я пытался изо всех сил.

— Ты меня понимаешь? — спросил я.

— Конечно, Фрэнк, понимаю, но ты даже не представляешь, как меня вымотала вся эта история, весь этот стыд, борьба и ненависть. Я просто болен от всех этих людей, которые являлись друг за другом на трибуну для дачи показаний. Самодовольные ухмылки юристов, напыщенный дурак-судья с тонким ртом, хитрыми глазенками и тяжелой челюстью. Это ужасно. Мне хочется протянуть руки и закричать им: «Делайте со мной, что хотите, ради бога, только сделайте это поскорее — разве вы не видите, как я измотан? Если ненависть доставляет вам столько удовольствия, не отказывайте себе в этом». Фрэнк, они разрывают меня своими хищными челюстями, как псы — кролика. И при этом называют себя людьми. Это ужасно.

День умирал, небо на западе закрыли пунцовые, шафрановые и розовые шторы: легкий туман над Лондоном, пурпурный на горизонте, ближе к нам — с голубым оттенком: то тут, то там шпиль колокольни пронзает туманную вуаль, словно перст, указующий в небо. Слева купол Собора Святого Павла висит над городом, словно серый мыльный пузырь. Справа — башни-близнецы Вестминстерского аббатства, река и мост, воспетые Вордсвортом. Повсюду царят мир и красота, а там, внизу, в тумане, таится крысиная яма, которую называют судом. Там судят ближнего, ошибочно принимая равнодушие за беспристрастность, словно кто-то имеет право судить своего ближнего без любви, но даже если в нас есть любовь, как мало в нас эмпатии, которая превыше прощения, которую радует помощь слабым и утешение страждуших.

. . . .

Дни проносились стремительно, из-за неспособности повлиять на Оскара я начал себя презирать. Я говорил себе, что, если бы знал его лучше, конечно же смог бы ему помочь. Что, если воззвать к его тщеславию? Это была основа натуры Оскара, нужно попробовать. Его может заставить действовать надежда на то, что англичане снова о нем заговорят, заговорят о нем как о человеке, который решился сбежать, всем станет интересно, что он сделает дальше. Я должен был попытаться, и попытался. Но его уныние меня удручало, его нежелание бороться, кажется, росло день ото дня.

Оскар меня почти не слушал. Он считал дни до начала процесса, он хотел принять обвинительный приговор: даже наказание, страдания и стыд казались лучше, чем сомнения и ожидание. Он удивил меня, спросив:

— Год, Фрэнк, мне могут дать год? Половина возможного срока, золотая середина, которую всегда выбирают английские судьи. Компромисс, который кажется им безопасным? — он посмотрел на меня, ища подтверждение своим словам.

Я был не столь уверен в английских судьях. Их компромисс обычно — сделка. Когда они судят художника, ими движет интуитивный страх и ненависть.

Но я не стал его разубеждать. Я повторил:

— Оскар, ты можешь победить, если захочешь…, - моя привычная литания.

При виде его изможденной унылой улыбки на глазах моих выступили слёзы.

. . . .

— Разве ты не хочешь, чтобы все снова заговорили о тебе, снова интересовались каждым твоим шагом? Если уедешь во Францию, все начнут спрашивать: он вернется или исчезнет совсем? Или проявит себя в новых комедиях, еще более смешных и варварских, чем прежде?

С таким же успехом я мог бы обращаться к мертвецу: Оскар пребывал в оцепенении, словно загипнотизирован отчаянием. Наказание уже было выше его сил. Я боялся, что тюрьма, если ему дадут срок, просто лишит его рассудка. Иногда я боялся, что разум уже его покидает — столь глубока была его депрессия, столь безнадежно было его отчаяние.

. . . .

Процесс под председательством судьи Уиллса начался 21-го мая 1895-го года. Министерство финансов прислало королевского адвоката сэра Фрэнка Локвуда, чтобы он руководил действиями С. Ф. Джилла, Ораса Эйвори и мистера Саттона. Интересы Оскара представлял тот же адвокат, что и на предыдущем процессе.

Этот судебный процесс стал для меня кошмаром, с самого начала он отличался несправедливостью и жестокостью предубеждений. Первосвященники в Храме Права устали от неудач и жаждали положить всему этому конец. Как только судья занял свое место, сэр Эдвард Кларк подал апелляцию о том, что подсудимых нужно судить отдельно. Поскольку обвинение в преступном сговоре было опровергнуто, нет причин для того, чтобы судить их вместе.

Судья вызвал заместителя генерального прокурора, чтобы тот ответил на это ходатайство.

Заместителю генерального прокурора сказать было нечего, но он считал, что общий суд — в интересах подсудимых, поскольку, если судить их отдельно, сначала нужно будет судить Тэйлора.

Сэр Эдвард Кларк разнес эту отговорку в щепки, мистер Уиллс постановил, что, поскольку в его распоряжении находятся все свидетельства, полученные во время предыдущих судебных процессов, он считает, что подсудимых следует судить отдельно.

После этого сэр Эдвард Кларк ходатайствовал о том, что дело мистера Уайльда следует рассматривать первым, поскольку его имя стоит первым в обвинительном акте, поскольку первоначально обвинения были выдвинуты против него и не имели никакого отношения к Тэйлору:

— Ваша светлость, я уверен, вы также учитываете эти соображения, по которым Уайльда не следует судить после другого обвиняемого.

Судья Уиллс отметил с мнимым равнодушием:

— Сэр Эдвард, всё это не имеет ни малейшего значения. Я уверен, что мы с присяжными сделаем всё возможное для того, чтобы предыдущий судебный процесс никак не повлиял на нынешний.

Сэр Эдвард Кларк настаивал на своем. Со всем уважением он настаивал на том, что, поскольку имя мистера Уайльда стоит первым в обвинительном акте, его следует судить первым.

Судья Уиллс сказал, что он не может влиять на прокуратуру и менять действующую процедуру. С одной стороны — справедливость и честная игра, с другой — прецедент: справедливость изгнали из зала суда с явным безразличием. После этого сэр Эдвард Кларк потребовал, чтобы рассмотрение дела мистера Оскара Уайльда перенесли на следующее заседание. Но судья Уиллс снова отказался. Прецедент сейчас молчал, а вот предубеждение было сильно, как всегда.

Рассмотрение дела Тэйлора продолжалось весь день и возобновилось следующим утром. Тэйлор занял место для дачи показаний и отклонил все обвинения. Судья был решительно настроен против него, в 3:30 присяжные удалились для принятия решения, через сорок пять минут они вернулись, у них был важный вопрос. В ответ на вопрос судьи председатель суда присяжных сказал, что «присяжные согласились. что Тэйлор познакомил Паркера с Уайльдом, но не уверены, что Уайльд виновен по этому пункту».

Судья Уиллс:

— Согласны ли вы с обвинениями по другим пунктам?

Председатель суда присяжных:

— Да, ваша светлость.

Судья Уиллс:

— Вероятно, вам следует также принять решение и по другим пунктам.

Через председателя присяжные передали судье, что считают Тэйлора виновным в пункте о Чарльзе и Уильяме Паркерах.

Отвечая на вопрос его светлости, сэр Ф. Локвуд сказал, что принимает вердикт присяжных «виновен» по двум пунктам.

Был оглашен запротоколированный вердикт, судья приказал заключенному вернуться в зал, оглашение приговора было отложено. Отложил ли судья оглашение приговора из-за того, что не хотел пугать следующих присяжных его суровостью? Другой причины я найти не могу.

После этого сэр Эдвард Кларк поднялся и сказал, что, поскольку уже поздно, возможно, учитывая, что второе жюри присяжных не приняло единогласное решение о виновности мистера Уайльда…

Сэр Ф. Локвуд с жаром вмешался:

— Ваша честь, я протестую против этих ремарок сэра Эдварда Кларка.

Судья Уиллс воспринял это таким же образом.

— Сэр Эдвард, это сложно назвать разногласиями, — хотя чем другим судья мог бы это назвать, я себе просто не представлял.

После этого судья перенес рассмотрение дела Оскара Уайльда на следующий день, когда будет назначено другое жюри присяжных. Но каких бы присяжных ни назначили, они, конечно же, слышали, что их предшественники признали Тэйлора виновным, и знают, что все без исключения лондонские газеты это решение одобрили. Какой справедливый суд ждал Уайльда! Всё равно что судить ирландского министра судом присяжных, состоящим из фениев.

Следующим утром, 23-го мая, Оскар Уайльд поднялся на трибуну для дачи показаний. Заместитель генерального прокурора открыл процесс, вызвал своих свидетелей. Одним из первых свидетелей был Эдвард Шелли, который во время перекрестного допроса признался, что был психически болен, когда писал мистеру Уайльду письма, предъявленные в качестве доказательств. Он заявил, что «его обуревало нервное возбуждение из-за чрезмерной учебы».

Альфред Вуд признал, что ему недавно заплатили, фактически деньги были получены за шантаж. Он был невероятно озлоблен. Он заявил, что, «уезжая в Америку, сказал Уайльду, что хочет убраться подальше, чтобы не якшаться с ним (Уайльдом) и Дугласом».

Затем Чарли Паркер повторил свои отвратительные показания с незамутненной наглостью и даже неким ликованием. Скотское бесчестье не могло бы пасть ниже — он признал, что после предыдущего судебного процесса жил за счет прокуратуры. После этого признания рассмотрение дела было отложено, и мы покинули здание суда.

Дойдя до Флит-Стрит, я с изумлением узнал о конфликте, который произошел в тот день на Пикадилли между лордом Дугласом из Хоуика и его отцом, маркизом Куинсберри. Как выяснилось, Куинсберри писал мерзостные письма о деле Уайльда жене лорда Дугласа. Встретив маркиза на Пикадилли, Перси Дуглас остановил его и попросил прекратить слать оскорбительные письма его жене. Маркиз на это ответил, что слать письма не прекратит, после этого отец и сын пустили в ход кулаки. Куисберри, похоже, раздражал тот факт, что Дуглас из Хоуика внес часть залога за Оскара Уайльда. Процитирую одну из телеграмм, которые маркиз Куинсберри слал леди Дуглас, чтобы продемонстрировать безумие человека, который ликовал на судебном процессе, разрушавшем репутацию его родного сына. Письмо, очевидно, было написано, когда стали известны итоги процесса над Тэйлором:

«Поздравляю с вердиктом, а вот насчет внешнего вида Перси ничего хорошего сказать не могу. Выглядит, как труп, вырытый из могилы. Боюсь, переборщил с безумием поцелуев. Тэйлор виновен. Завтра — очередь Уайльда.

Куинсберри».

На процессе под председательством мирового судьи мистера Ханни было установлено, что лорд Куисберри слал леди Дуглас аналогичные письма, «полные отвратительнейших обвинений против лорда Дугласа, его жены, а также — бывшей жены лорда Дугласа и ее семьи». Но мистер Ханни решил, что все эти провокации не имеют никакого значения, и обязал отца и сына помириться — непростительное решение, которое можно было объяснить только симпатией, которую все питали к Куинсберри после того, как он одержал победу над Уайльдом, в противном случае любой честный мировой судья осудил бы отца, который слал оскорбительные письма жене сына — даме, которая выше подозрений. Эти подлые письма и предубеждение судьи, кажется, добавили последний штрих к гротеску ужасающей подлости судебного процесса. Всё это было достойно седьмого круга дантова ада, но Данте представить себе не мог такого отца и таких судий!

. . . .

Следующим утром Оскар Уайльд снова поднялся на трибуну для дачи показаний. Свидительства, полученные на процессе против Куинсберри, были зачтены, для Короны дело было решено.

Сэр Эдвард Кларк поднялся и заявил, что нет смысла обращаться к жюри присяжных для принятия решения по общим обвинениям. После длительных прений судья Уиллс постановил, что оставляет этот вопрос на усмотрение апелляционного суда. По мнению судьи, «доказательства были очень хрупкими», но он считает, что решение остается за присяжными. Для этого судьи «очень хрупкие доказательства» были достойны внимания, поскольку свидетельствовали против обвиняемого.

Сэр Эдвард Кларк возразил, что показания Шелли, Паркера и Вуда не подтверждены. Судья Уиллс признал, что Шелли продемонстрировал «определенную экзальтацию», кроме того, в его роду были случаи умопомешательства, и, что хуже всего, его показания не были подтверждены. Соответствнно, несмотря на аргументы заместителя генерального прокурора, показания Шелли были изъяты из дела. Но присяжные уже выслушали и приняли показания Шелли, эти показания вызвали у них предубеждение против Уайльда. Действительно, именно эти показания повлияли во время предыдущего процесса на судью Чарльза и вызвали у него непреодолимое предубеждение против подсудимого: судья Чарльз назвал Шелли «единственным серьезным свидетелем».

А теперь оказалось, что у Шели вообще не надо было брать показания, присяжные не должны были их слышать, судья не должен был их принимать!

. . . .

Когда началось утреннее заседание, я знал, что теперь всё зависит от Оскара Уайльда, от того, как он проявит себя на трибуне для дачи показаний. Но увы — он пал духом, он был в оцепенении. Оскар не был бойцом, а столь долгий поединок лишил бы сил даже человека с бойцовским характером. Заместитель генерального прокурора начал допрашивать Оскара по поводу его писем к лорду Альфреду Дугласу, вновь мы услышали про «стихотворение в прозе» и все остальные бессмысленные предрассудки среднего класса относительно чувствительной страсти. Выяснилось, что лорд Альфред Дуглас сейчас находится в Кале. Его ненависть к отцу запустила маховик судебных процессов, он толкнул Оскара в драку, а Оскар, по-прежнему его выгораживая, заявил, что это он попросил Дугласа уехать за границу.

Сэр Эдвард Кларк снова сделал, что мог, в столь плачевной ситуации. Он указал, что процесс основывается лишь на показаниях шантажистов. Он не будет с этим спорить и обсуждать этот факт, но нельзя не понимать вот что: если шантажистов слушать и верить им, их профессия очень быстро станет гораздо более смртельным преступлением и опасностью для общества, чем является сейчас.

Речь была слабой, но зрители в зале суда встретили ее радостно. Судья немедленно пресек проявления радости.

Потом заместитель генерального прокурора до вечера со злостью отвечал на эту речь. Сэру Эдварду Кларку даже пришлось ему напомнить, что судебные чиновники Короны должны хотя бы пытаться быть беспристрастными. Вот лишь один из примеров предубеждения. Допрашивая Оскара о его письмах к лорду Альфреду Дугласу, сэр Фрэнк Локвуд поинтересовался, считает ли Оскар их «приличными»?

Свидетель ответил:

— Да.

— Сэр, вам вообще известно значение этого слова? — спросил Оскара сей джентльмен.

Я вышел из здания суда с уваренностью, что дело проиграно. Оскар совсем никак себя не проявил: в его речах не было даже той живости, с которой он выступал на процессе против Куинсберри. Кажется, он слишком глубоко отчаялся, чтобы отбить удар.

Постановление судьи от 25-го мая было изощренно глупым и злобным. Начал он с заявления о том, что проявляет «полную беспристрастность», хотя сэру Эдварду Кларку приходилось снова и снова корректировать точку зрения судьи на различные факты. Затем судья выразил сожаление из-за того, что были предъявлены обвинения в преступном сговоре, поскольку впоследствии их сняли. Затем судья указал на тот факт, что не может принять бесцветное постановление, поскольку «никому от этого не будет пользы». Уровень интеллекта судьи проявился во время переломного момента: он прицепился к тому факту, что Оскар сжег письма, которые выкупил у Вуда, утверждая, что они не имели значения и касались третьих лиц. Судья решил, что в этих письмах содержалось что-то неописуемо ужасное, очевидно, забыв, что Вуд и его подельники выбирали и оставляли у себя самые ужасные письма для шантажа, и что сам этот судья, прочтя эти письма, не обнаружил в них ничего важного. Но всё равно судья настаивал, что сжечь письма было безумием, хотя любому человеку, наделенному хотя бы малейшим воображением, было очевидно, что для невиновного сжечь эти письма — совершенно естественно. Когда Оскар сжег письма, он понятия не имел, что окажется под судом. Его письма истолковали превратно, наихудшие из них использовали против него, и, получив остальные, Оскар, естественно, бросил их в огонь. Судья настаивал, что это — безумие, и воздвиг на этих выводах пирамиду вины.

— Ничему из сказанного Вудом нельзя верить, поскольку он принадлежит к классу подлейших преступников: силу обвинений подтверждает исключительно характер знакомства Вуда с Уайльдом, а история с письмами и их сожжением лишь иллюстрирует и подкрепляет историю их знакомства.

Тщательно выстроенная пирамида! Если бы дурак-судья хотя бы прочел Шекспира! Реплику Генриха VI:

«Не надо доказательств нам искать против дядюшки Глостера -

Тогда на основаньи доказательств верных

Признать его смогли бы мы виновным».

«Верных доказательств» против Уайльда не было, но судья превратил безобидный поступок в признание вины.

Затем последовало вмешательство, проливающее свет на английскую концепцию правосудия. Председатель жюри присяжных хотел знать, учитывая интимные отношения между лордом Альфредом Дугласом и подсудимым, выписывали ли когда-нибудь ордер на арест лорда Альфреда Дугласа.

Судья Уиллс:

— Насколько мне известно, нет.

Председатель жюри присяжных:

— Этот вопрос когда-нибудь обсуждался?

Судья Уиллс:

— Я не могу ответить, мы не можем это обсуждать. Выдача ордера зависит не от показаний сторон, а от наличия доказательств таких действий. Писем, указывающих на такие отношения, было бы недостаточно. Лорд Альфред Дуглас к суду не привлекался, вы можете придавать этому факту то значение, какое пожелаете.

Председатель суда присяжных:

— Если мы собираемся сделать на основании этих писем вывод о вине подсудимого, эта вина в равной мере распространяется и на лорда Альфреда Дугласа.

Мистер Уиллс согласился с этой точкой зрения, но в конце концов решил, что это никак не связано с текущим судебным процессом, на котором рассматривается вопрос о вине обвиняемого.

В полчетвертого присяжные удалились для вынесения вердикта. Через два часа они вернулись, чтобы узнать, есть ли какие-то доказательства того, что Чарльз Паркер спал в «Сент-Джеймс-Плейс».

Судья ответил:

— Нет.

Вскоре после этого присяжные вернулись с вердиктом «виновен» по всем пунктам.

Следует еще раз отметить, что даже сам судья признал, что по некоторым пунктам доказательства «очень хрупкие», но после его постановления, основанного на предубеждении, этих доказательств присяжным вполне хватило.

Сэр Эдвард Кларк подал ходатайство о переносе рассмотрения дела на следующее заседание, когда будут выслушаны юридические доводы.

Судья Уиллс на это не согласился: он считал, что приговор нужно вынести незамедлительно. Затем он обратился к заключенным, привожу здесь его точные слова, дабы их не исказить:

— Оскар Уайльд и Альфред Тэйлор, преступление, за которое вас судят, столь велико, что сложно удержаться, дабы не описать словами, которые мне не хочется использовать, чувства, возникающие в душе любого благородного человека, узнавшего подробности этих двух ужасающих судебных процессов.

Хотя присяжные приняли правильный вердикт по этому делу, я не могу избавиться от тени сомнения, но, в любом случае, я надеюсь, что все, иногда воображащющие, что судья нерешителен в вопросах благопристойности и морали, поскольку старается избежать при рассмотрении дела предубеждений, увидят, что этот вердик во всяком случае воплощает то величайшее возмущение, которое внушают предъявленные вам двоим обвинения.

Обращаться к вам мне нет смысла. Люди, которые способны творить такие непотребства, наверняка глухи ко всем увещеваниям и не имеют стыда, так что невозможно надеяться как-либо на них повлиять. Это — нахудшее дело из всех, которые я когда-либо рассматривал…Не подлежит сомнению тот факт, что вы, Уайльд, были главным членом организации, осуществлявшей ужасающее развращение молодых людей.

При таких обстоятельствах можно ожидать, что приговор будет максимально суровым, насколько позволяет закон. По моему мнению, этот срок не соответствует тяжести преступления.

Оглашаю приговор суда: каждый из вас приговаривается к тюремному заключению и каторжным работам сроком на два года».

Приговор поразил всех присутствующих.

Уайльд встал и крикнул:

— Ваша честь, могу ли я что-то сказать?

Судья Уиллс осуждающе замахал рукой в ответ на крики «Позор» и свист с галереи для зрителей: некоторые крики и свист, несмоненно, были адресованы судье и были вполне заслуженны. Что имел в виду судья, когда назвал Оскара «главным членом организации по ужасающему развращению молодых людей»? Прокуратура не предоставила никаких доказательств этого факта. Даже не утверждалось, что хотя бы один невинный был развращен. Это обвинение сей «абсолютно беспристрастный» судья придумал, что оправдать свою свирепую жестокость. Такие незаслуженные оскорбления и ужасный приговор обесславили бы и наихудшего судью времен Инквизиции.

Судья Уиллс, очевидно, страдал от некой «экальтации рассудка», которую он распознал у Шелли. В меньшей мере эта особенность была присуща и нескольким другим судьям английского суда, когда дело касалось вопросов половой морали. Судья Уиллс среди них выделялся тем, что гордился своими предрассудками и с удовольствием ими руководствовался. Очевидно, он не знал или не беспокоился из-за того, что приговор, который он назвал «не соответствующим тяжести преступления», Королевская Комиссия осудила как «бесчеловечный». Он с удовольствием превратил бы «бесчеловечность» в дикость, поскольку являл собой наряженную в парик глупость, и то, что судья, вероятно, действовал исключительно из лучших побуждений, лишь усугубляло возмущение против столь глупого его злорадства.

Наигорчайшие строки Данте не могут в полной мере передать горечь моих чувств:

"Non ragioniam di lor ma guarda e passa." — «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Это судилище принесло мне невыносимую боль. Ненависть, рядящаяся в благочестие, делала эту рану лишь еще более оскорбительной. Гнусное судилище выставляло себя на всех площадях. Не успели мы покинуть здание суда, а ликование началось повсюду — когда мы вышли из здания суда, толпы самых непотребных женщин города танцевали, задирая ноги в ужасном исступлении, а окружавшие их зеваки и полисмены гоготали от радости. Я отвернулся от этого зрелища, столь же непристойного и осверняющего дущу, как безумства Французской революции, и тут заметил, что Паркер и Вуд садятся в кэб, смеются, ухмыляются зловеще.

И Оскара Уайльда осудили за то, что он развратил эти продажные душонки!

Content

Фрэнк Харрис
Оскар Уайльд, его жизнь и воззрения
Том 1

ВСТУПЛЕНИЕ

ГЛАВА I ОТЕЦ И МАТЬ ОСКАРА НА СКАМЬЕ ПОДСУДИМЫХ

ГЛАВА II ОСКАР УАЙЛЬД В ШКОЛЕ

ГЛАВА III ТРИНИТИ-КОЛЛЕДЖ, ДУБЛИН; КОЛЛЕДЖ МАГДАЛИНЫ, ОКСФОРД

ГЛАВА IV ФОРМИРУЮЩИЕ ВЛИЯНИЯ: СТИХИ ОСКАРА

ГЛАВА V ССОРА ОСКАРА С УИСТЛЕРОМ И БРАК

ГЛАВА VI СИМВОЛ ВЕРЫ И ОБРАЗ ЖИЗНИ ОСКАРА

ГЛАВА VII РЕПУТАЦИЯ И СТОРОННИКИ ОСКАРА

ГЛАВА VIII ОСКАР ПРЕВРАЩАЕТСЯ В ОРИГИНАЛА, 1890 г

ГЛАВА IX ЛЕТО УСПЕХА: ПЕРВАЯ ПЬЕСА ОСКАРА

ГЛАВА X ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ЛОРДОМ АЛЬФРЕДОМ ДУГЛАСОМ

ГЛАВА XI ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

ГЛАВА XII ЗНАКИ ОПАСНОСТИ: ВЫЗОВ

ГЛАВА XIII ОСКАР АТАКУЕТ МАРКИЗА КУИНСБЕРРИ, И ЕГО ПОЛОЖЕНИЕ УХУДШАЕТСЯ

ГЛАВА XIV КАК ПРЕСЛЕДУЮТ ГЕНИЯ В АНГЛИИ

ГЛАВА XV КОРОЛЕВА ПРОТИВ УАЙЛЬДА: ПЕРВЫЙ ПРОЦЕСС

ГЛАВА XVI ОТКАЗ ОТ ПОБЕГА: ВТОРОЙ СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС И ПРИГОВОР