Фрэнк Харрис

Оскар Уайльд, его жизнь и воззрения

Том 2

ГЛАВА XVII

Тюрьма — для Оскара Уайльда, английская тюрьма с ее скудной скверной пищей и убивающей душу рутиной для этого дружелюбного, веселого, красноречивого, изнеженного сибарита. Это — поистине испытание огнем. Что будет с ним после каторжных работ и заключения в одиночной камере?

Существует два способа принятия тюрьмы, так же, как принятия большинства вещей в этом мире, а между этими двумя крайностями — мириады вариаций: победит ли тюрьма Оскара, сломают ли его муки совести, позволит ли он ненависти отравить его душу, или же наоборот — он победит тюрьму, завладеет ею и использует в своих целях? Что победит — молот или наковальня?

Победа — это добродетель, она оправдана самой своей сутью, словно солнечный свет, а поражение несет в себе свое собственное осуждение. Но все мы попробовали на вкус горькую воду поражения, Шекспир говорит нам, что лишь «безграничная добродетель» может пройти по жизни победоносным шествием, а мы, простые смертные, не наделены безграничной добродетелью. Мириады превратностей в борьбе нащупывают наши слабости, проверяют нашу силу. Каждая победа показывает нам новую высоту, на которую еще сложнее взобраться, еще более крутую вершину божественных трудностей — таково вознаграждение за победу: она дарует герою всё новые поля битв, нет ему отдохновения по сию сторону могильной плиты.

А что же поражение? Что за сладость таится в ее горечи? Могу ответить: поражение — наша великая школа, наказание учит состраданию, так же, как страдания учат сочувствию. В поражении храбрые души учатся взаимодействию с другими людьми, испытуют свою дущу и ищут причину падения в своих собственных слабостях, никогда больше не берутся судить, а тем более — осуждать ближнего. Но, в конце концов, никто не может причинить нам столь много боли, сколь мы сами: тюрьма, каторжный труд и людская ненависть — что нам всё это, если мы становимся мудрее, добрее, подлиннее?

Охватывала ли вас скорбь после потакания своим прихотям и сладкой жизни? Много месяцев окружающие будут делать всё для того, чтобы вы плохо питались и лежали на жестких нарах. Вы не уважали окружающих? Вот люди не будут выказывать вам никакого уважения. Вы не переживали из-за чужих страданий? Вот вы будете мучиться, и никто не увидит ваши мучения: тюремщики и надзиратели, темные камеры станут вам наукой. Так что благодарите свою счастливую звезду за получаемый ежедневно опыт, потому что, когда вы усвоите урок и начнете применять его на практике, тюрьма превратится в убежище отшельника, каземат превратится в ваш дом, прогорклая баланда будет сладка на ваших устах, вы забудетесь на дощатых нарах сном без сновидений, словно малое дитя.

А если вы — художник, тюрьма станет для вас даже еще чем-то большим: невероятным опытом для жизни и романов, который дается лишь избранным. Как вы этим опытом воспользуетесь? Это — вопрос к вам. Это — прекрасная возможность. По правде говоря, тюрьма просторнее, чем дворец, богаче, а для нежной души это — гораздо более редкий опыт. Возблагодарите же духа, который направляет людей к этому божественному шансу, дарованному вам: отныне тюрьма станет вашей вотчиной, в грядущей памяти людей тюрьма будет неразрывно связана с вами. Остальные могут демонстрировать, что дарует человеку хорошая жизнь, а вы продемонстрируете, что с человеком могут сделать страдания, холодные и полные сожалений часы бессонницы и одиночества, горя и мучений. Другие будут преподавать уроки радости, а вся огромная преисподняя жалости, боли, страха, отвращения и несправедливости станет вашим королевством. Люди закрыли вас тьмой, словно занавесом, окутали вас самой темной ночью, но так ваш внутренний свет будет сиять лишь еще ярче. Конечно, при условии, что этот свет не погасили навеки.

Молот или наковальня? Как Оскар Уайльд примет наказание?

Мы не знали об этом несколько месяцев. Но он был по натуре художником, поэтому у нас оставался лучик надежды. Нам эта надежда была нужна. Снаружи сначала царил холод ненависти и презрения. Само упоминание его имени встречали отвращением или ледяным молчанием.

Один эпизод скажет о всеобщих настроениях больше, чем многие страницы инвектив или разъяснений. На следующий день после оглашения приговора Оскару мистер Чарльз Брукфилд, который, следует помнить, собрал свидетелей, что позволило лорду Куинсберри «обосновать» свои обвинения, при помощи мистера Чарльза Хоутрея, актера, устроил обед в честь лорда Куинсберри, чтобы отпраздновать триумф. На банкет пришли сорок англичан высокого социального статуса, пришли, чтобы отпраздновать крах и унижение гения.

Но остались еще в Англии настоящие люди — благородные, великодушные сердца. Помню ланч у миссис Джойн — кто-то сказал, что Уайльд наконец-то наслаждается своей пустыней, еще кто-то выразил сожаление из-за того, что наказание — слишком слабое, третий с видом знатока тонко и со спокойным самодовольством намекнул, что после двухлетнего заключения с каторжными работами человек обычно умирает или сходит с ума: оказывается, половина не выдерживает. Это во всех смыслах ужаснее, чем пять лет каторжных работ. «Понимаете, истощение и изоляция сломает и самого сильного из людей. Думаю, для нашего тщеславного говоруна этого будет достаточно». Мисс Мадлен Стэнли (сейчас — леди Мидлтон) сидела рядом со мной, ее утонченное чувствительное лицо омрачила печаль. Я не смог сдержаться, меня словно стегнули кнутом.

— Должно быть, так говорили в Иерусалиме после мировой трагедии, — заметил я.

— Вы ведь были его близким другом, не так ли? — многозначительно спросил деликатный гость.

— Другом и почитателем, — ответил я. — И навсегда им останусь.

За столом воцарилось ледяное молчание, а деликатный гость улыбнулся с осуждающим презрением и предложил соседу виноград, но тут ко мне пришли на помощь. Леди Дороти Невилл сидела немного дальше за столом, она не слышала разговор, но уловила тон беседы и догадалась об остальном.

— Вы говорите об Оскаре Уайльде? — воскликнула она. — Я очень рада, что вы назвали себя его другом. Я — тоже его друг, и всегда буду гордиться знакомством с этим самым блестящим и обаятельнейшим из людей.

— Леди Дороти, я хочу устроить обед в его честь, когда он выйдет из тюрьмы, — сказал я.

— Надеюсь, вы меня пригласите, — смело ответила леди Невилл. — Я с радостью приду. Я всегда восхищалась и любила его, мне ужасно его жаль.

Деликатный гость ловко сменил тему разговора, потом принесли кофе, и мисс Стэнли сказала мне:

— Жаль, что я не была с ним знакома: должно быть, он был очень хорошим человеком, если у него такие друзья.

— Во всяком случае, он был невероятно обаятелен, — ответил я, — а среди мужчин это встречается намного реже, чем хороший характер.

Первые новости. пришедшие к нам из тюрьмы, были не совсем плохи. Оскар упал и находился в больнице, но уже выздоравливал. Храбрый Стюарт Хедлэм, который внес за Оскара часть залога, проведал его в тюрьме — Стюарт Хедлэм, который, будучи английским священником, о диво дивное, при этом был истинным христианином. Немного позже мы узнали, что Шерард проведал Оскара в тюрьме и уговорил его помириться с женой. Миссис Уайльд была очень добра, она пришла в тюрьму и, несомненно, утешила Оскара. Всё это вселяло надежду…

Много месяцев все мои мысли были посвящены ситуации в Южной Африке.

В начале января 1896-го года приехал Джейсон Рэйд, и я уплыл в Южную Африку. Мне заказали материалы для «The Saturday Review», сутки напролет я был поглощен работой. Летом я вернулся в Англию, но необходимость защиты фермеров-буров становилась всё более насущной, я знал лишь, что Оскар чувствует себя настолько хорошо, насколько можно было бы надеяться в его положении.

Немного похзже, после перевода в Рэдингскую тюрьму, начали просачиваться дурные вести. Оскар был сломлен, его наказывали и преследовали. Его друзья приходили ко мне, спрашивали, можно ли что-нибудь сделать? Как всегда, вся моя надежда была на вышестоящие инстанции. Сэр Ивлин Рагллс Брайс возглавлял Тюремную комиссию — это был самый могущественный человек после министра внутренних дел, официальное лицо, пребывающее в тени парламентских говорящих голов, тот, кто всё знал и действовал за спиной людей, произносящих речи. Я сел и написал ему письмо с просьбой об интервью: по возвращении я нашел вежливую записку, в которой мне назначили встречу.

Я рассказал ему то, что узнал об Оскаре: его здоровье ухудшается, разум его покидает. Подчеркнул, как было бы ужасно превратить тюрьму в камеру пыток. К моему величайшему удивлению, сэр Рагглс Брайс со мной согласился, даже признал, что к исключительному человеку должно быть исключительное отношение, никаких признаков педантизма — хорошие мозги, доброе сердце. Он зашел даже настолько далеко, что сказал, что к Оскару Уайльду необходимо относиться со всем возможным уважением, и тюремные правила, применяемые по отношению к нему с невероятной жестокостью, необходимо смягчить, насколько это возможно. Он признал, что Оскара наказали намного более жестоко, чем могли бы наказать обычного преступника, и выразил исключительное восхищение его блестящими талантами.

— Невероятно жаль, — сказал он, — что Уайльд вообще попал в тюрьму. Невероятно жаль.

Я ломился в открытую дверь: с момента вынесения приговора прошел почти год, было время для размышлений. Но всё же отношение сэра Рагглса Брайса было исключением — он был полон сочувствия и благородных мыслей, еще один истинный англичанин в руководстве страны. Этот факт меня невероятно утешал и внушал надежду.

В письме я написал, что необходимо незамедлительно что-то сделать, чтобы придать Оскару смелости и подарить надежду. Нельзя допустить, чтобы его убили или ввергли в отчаяние.

В конце нашего разговора сэр Рагглс Брайс спросил, не хочу ли я поехать в Рэдингскую тюрьму, чтобы написать отчет об условиях заключения Оскара Уайльда и включить в него предложения, которые придут мне в голову. Он не знал, можно ли это организовать, но встретится с министром иностранных дел и порекомендует такое решение, если я желаю туда поехать. Через два-три дня я получил от него письмо, в котором он назначил мне новую встречу, я снова пошел к нему. Он принял меня с очаровательным добродушием. Министр иностранных дел будет рад, если я поеду в Рэдингскую тюрьму и напишу отчет о состоянии Оскара Уайльда.

— Все, — сказал сэр Рагглс Брайс, — говорят о его чудесных талантах с радостью и восхищением. Министр иностранных дел считает, что, если Уайльд действительно пострадает от тюремных порядков, это станет величайшей потерей для английской литературы. Вот вам разрешение встретиться с ним наедине, записка к смотрителю тюрьмы и запрос на предоставление вам всей требуемой информации.

Я утратил дар речи, мог лишь молча пожимать ему руку.

Англия — страна аномалий! Судья Верховного суда — самоуверенный фанатик, копошащийся в тлене, а высокопоставленный чиновник, отвечающий за состояние тюрем — человек высокой культуры и широких взглядов, смелый и благородный.

Я приехал в Рэдингскую тюрьму и передал письмо. Меня встретил начальник тюрьмы, он приказал препроводить Оскара Уайльда в комнату, где мы с ним сможем поговорить наедине. Я не могу пересказать свой разговор с начальникоа тюрьмы или врачом — это могут счесть нарушением конфиденциальности. Кроме того, подобные разговоры обычно — очень личные: некоторые люди пробуждают в нас самое лучшее, другие — самое худшее. Сам того не желая, я мог разбудить скрытые чувства. Могу лишь сказать, что тогда я впервые узнал в полной мере ужасное значение слов «бесчеловечное отношение к человеку».

Через пятнадцать минут меня отвели в пустую комнату, в которой уже стоял Оскар Уайльд возле пустого стола из сосновых досок. Охранник, который пришел с ним, оставил нас наедине. Мы пожали друг другу руки и сели друг напротив друга. Он очень сильно изменился. Очень постарел, в черных волосах появилась седина, особенно — на лбу и за ушами. Очень похудел — потерял минимум тридцать пять фунтов, возможно, даже сорок или того больше. Но в целом физическое его состояние казалось лучше, чем было до тюремного заключения: ясные глаза горели, овал лица больше не тонул в жире, голос звенел музыкальным колокольчиком, я подумал, что организм его работает лучше, но на неподвижном лице лежал отпечаток нервной угнетенности и тревоги.

— Ты ведь знаешь, как я рад тебя видеть, сердечно рад увидеть, что ты так хорошо выглядишь, — начал я, — но расскажи мне поскорее, на что ты жалуешься, чего бы тебе хотелось — возможно, я смогу тебе помочь.

Оскар долго молчал — он утратил надежду, был слишком напуган.

— Список моих скорбей, — сказал он, — был бы бесконечным. Самое плохое, что меня постоянно наказывают ни за что: этот тюремщик любит наказывать, он наказывает меня, отнимая мои книги. Это ужасно — позволять разуму перемалывать самого себя в жерновах угрызений совести и сожалений без какого-либо утешения, с книгами моя жизнь была бы виносима — любая жизнь, — с грустью добавил Оскар.

— Значит, жизнь тяжелая. Расскажи мне о ней.

— Не хотелось бы об этом говорить, — сказал Оскар. — Это всё — так ужасно, уродливо и болезненно, я бы предпочел об этом не думать, — и в отчаянии отвернулся.

— Ты должен мне рассказать, иначе я не смогу тебе помочь.

Постепенно я вытянул из него признания.

— Сначала это было дьявольским кошмаром, ужаснее всего, что я мог бы себе представить: в первый вечер они меня заставили раздеться перед ними, залезть в какую-то грязную воду, которую назвали ванной, вытереться влажной коричневой тряпкой и надеть эту позорную робу. Камера была ужасная — я в ней едва мог дышать, желудок выворачивало — запаха и вида этой камеры было довольно, я ничего не ел много дней. Не мог проглотить даже кусочек хлеба, а вся остальная еда была несъедобна, я лежал на так называемой кровати и всю ночь дрожал… Пожалуйста, не проси меня об этом рассказывать. Слова не в силах передать, как копились мириады неудобств, жестокое обращение и медленное истощение. Уверен, на моем лице, словно на лице Данте, было написано, что я пребываю в Аду. Но вот Данте и представить себе не мог тот Ад, каковым является английская тюрьма: в его последнем круге люди могли двигаться, видели друг друга и слышали стенания друг друга, там были какие-то изменения, какая-то человеческая общность в страданиях…

— Когда ты начал есть? — спросил я.

— Фрэнк, я не знаю, — ответил Оскар. — Через несколько дней я так проголодался, что мне пришлось немного поесть, пощипал немного хлеба и выпил какой-то жидкости: не знаю, что это было — чай, кофе или баланда. Как только я по-настоящему что-то съел, у меня началось жестокое расстройство желудка, мне было плохо весь день и всю ночь. С самого начала я не мог спать. Я слабел, у меня были ужасные галлюцинации…Не проси меня их описать. Это — словно попросить человека, пришедшего в себя после лихорадки, описать один из своих ужасающих снов. Я думал, что в Уондсворте сойду с ума: Уондсворт — самый ужасный, ни один каземат в мире с ним не сравнится, почему там такая плохая еда? Она даже пахла ужасно. Не годилась бы даже для собак.

— Именно еда там была хуже всего? — спросил я.

— Фрэнк, от голода человек слабеет, но хуже всего было бесчеловечное обращение: что за дьявольские отродья — люди. Я о них прежде ничего не знал, представить себе не мог такую жестокость. Во время прогулки со мной заговорил человек. А там, знаешь ли, запрещено разговаривать. Он шел передо мной, говорил шепотом, так что никто не видел, говорил, как ему меня жалко и как он надеется, что я всё выдержу. Я протянул к нему руки и воскликнул: «О, спасибо вам, спасибо». У него был такой добрый голос — у меня выступили слёзы на глазах. Конечно же, меня сразу наказали за то, что я разговаривал: ужасное наказание. Они невероятно изобретательны в своей злобе, Фрэнк, невероятно изобретательны в наказаниях…Давай не будем об этом, слишком болезненно, слишком ужасно — люди могут быть такими жестокими.

— Расскажи о чем-то менее болезненном, о чем-то, что можно улучшить, — попросил я.

Оскар вяло улыбнулся.

— Всё это, Фрэнк, всё нужно изменить. В тюрьме царит исключительно дух ненависти под маской унизительного формализма. Сначала они ломают твою волю и отнимают надежду, а потом управляют тобой с помощью страха. Однажды ко мне в камеру пришел охранник.

— Снимите ботинки, — велел он.

Конечно, я подчинился. Потом спросил:

— В чем дело? Зачем снимать ботинки?

Он не ответил. Забрал мои ботинки и сказал:

— Выйдите из камеры.

— Зачем? — снова спросил я. Фрэнк, мне было страшно. Что я такого сделал? Я не догадывался, но меня тогда часто наказывали ни за что, в чем же дело? Нет ответа. Как только мы вышли в коридор, охранник приказал мне встать лицом к стене и ушел. Так я стоял в чулках и ждал. Меня пробирал холод, я начал переминаться с ноги на ногу, изо всех сил пытался понять, почему со мной так обрашаются и как долго это будет продолжаться: ты ведь знаешь, как заражают разум эти мысли, полные страха… Казалось, прошла целая вечность, потом я услышал, что охранник возвращается. Я не решался пошевелиться или хотя бы поднять глаза. Он подошел ко мне, остановился на мгновение, мое сердце замерло, он бросил рядом со мной пару ботинок и сказал:

— Возвращайтесь в камеру и наденьте это, — и я пошел в камеру, весь дрожа. Фрэнк, вот так в тюрьме выдают новую пару ботинок: вот такая у них доброта.

— Сначала было хуже всего? — спросил я.

— Да, неизмеримо хуже! Со временем ко всему привыкаешь — к еде, кровати и тишине, узнаешь правила, понимаешь, чего ожидать и чего бояться…

— Как ты ведержал то время? — спросил я.

— Я умер, — тихо сказал Оскар, — и вновь воскрес, как святой.

Я уставился на него.

— Так и есть, Фрэнк. Из-за всех этих расстройств желудка, полуголода, бессонницы, и, хуже всего, из-за сожалений, терзавших мою душу, из-за непрерывного самобичевания я всё слабел, одежда на мне висела, я почти не мог двигаться. Однажды воскресным утром после очень тяжелой ночи я не мог встать с кровати. Пришел охранник, я сказал, что болен.

— Вам лучше встать, — сказал охранник, но я не мог воспользоваться его советом.

— Не могу, — ответил я. — Делайте со мной, что хотите.

Через полчаса в дверь заглянул врач. Ко мне он не приближался, просто крикнул:

— Поднимайтесь, довольно притворства, с вами всё в порядке. Вас накажут, если не встанете, — и ушел.

Я должен был встать, но я был очень слаб, я упал с кровати, когда одевался, и ударился, но как-то оделся, а потом мне пришлось пойти со всеми в часовню, там пели гимны, не попадая в ноты, ужасные гимны во славу их безжалостного Бога.

Я едва мог стоять, всё вокруг то исчезало, то возвращалось размытым, и вдруг я упал…, - Оскар прижал руку к голове. — Я очнулся и почувствовал боль в ухе. Меня положили в больницу, охранник был рядом. Мои руки лежали на чистой белой простыне, там было, как в Раю. Я не удержался и начал трогать простыню пальцами ног, чтобы ее почувствовать, она была такая гладкая, прохладная и чистая. Медсестра с добрыми глазами сказала:

— Съешьте хоть что-то, — и дала мне тонкий ломтик белого хлеба с маслом. Фрэнк, я никогда этого не забуду. У меня слюнки потекли — я так отчаянно проголодался, а это было так вкусно, я так ослаб, что расплакался, — Оскар закрыл глаза руками и начал глотать слёзы.

— Я никогда этого не забуду: охранник был так добр. Я не хотел ему говорить, что голодаю, но когда он ушел, я собрал крошки с простыни и съел их, а когда больше не мог найти крошки, перекатился к краю кровати, собрал крошки с пола и их тоже съел. Белый хлеб был так вкусен, а я был так голоден.

— А сейчас? — спросил я, больше не в силах это выносить.

— О, сейчас, — Оскар попытался изобразить веселье, — конечно, всё было бы хорошо, если бы не забирали мои книги. Если бы мне позволили писать. Если бы мне позволили писать, как мне того хочется, я был бы вполне доволен, но меня наказывают по любому поводу. Фрэнк, зачем они это делают? Почему они хотят превратить мою жизнь здесь в одно бесконечное мучение?

— Ты немного оглох с тех пор? — спросил я, стараясь уменьшить горечь невыносимой жалости.

— Да, — ответил Оскар, — на это ухо, на которое я упал в часовне. Должно быть, повредил барабанную перепонку — всю зиму болело, часто немного кровоточило.

— Но тебе могли бы дать вату или что-то, что можно засунуть в ухо? — спросил я.

Оскар вяло улыбнулся:

— Если ты думаешь, что кто-то решится беспокоить врача или охранника из-за боли в ухе, ты мало что знаешь о тюрьме: за это придется расплачиваться. Послушай, Фрэнк, сколь бы сильно ни был я болен, — тут Оскар перешел на шепот и осмотрелся по сторонам, словно боялся, что его подслушивают, — сколь бы сильно ни был я болен, мне никогда не приходило в голову попросить послать за врачом. И не помышлял об этом, — сказал Оскар в ужасе. — Я выучил тюремные правила.

— Я устрою бунт, — закричал я. — Почему ты позволяешь, чтобы твой дух сломили?

— Если будешь бунтовать, тебя тут быстро сломают. Кроме того, всё это присуще Системе. Система! Никто снаружи не знает, что это значит. Боюсь, это — старая история, история жестокости людей по отношению к ближним.

— Думаю, я могу тебе пообещать, что система немного изменится, — сказал я. — У тебя будут книги и письменные принадлежности, тебе не будет каждую секунду грозить наказание.

— Будь осторожен, — Оскара душил ужас, он положил руку на мою. — Будь осторожен, меня могут наказать еще серьезнее. Ты не знаешь, что они могут сделать, — моя душа пылала от возмущения.

— Пожалуйста, никому не говори, что я тебе рассказал. Пообещай, что никому ничего не скажешь. Пообещай мне. Я никогда не жаловался, — волнение Оскара вырвалось наружу.

— Хорошо, — ответил я, чтобы его успокоить.

— Нет, пообещай мне серьезно, — повторял Оскар. — Ты должен пообещать. Я тебе доверился, то, что я тебе рассказал — конфиденциальная информация, — Оскар был так испуган, что потерял самообладание.

— Хорошо, — сказал я, — никому не расскажу. Но я получу информацию от других, не от тебя.

— О Фрэнк, — сказал Оскар, — ты не знаешь, на что они способны. Тут есть наказание похуже, чем пытки, — Оскар лихорадочно шептал, закатывая глаза. — Фрэнк, тут могут лишить рассудка за неделю.

— Лишить рассудка! — воскликнул я, думая, что ослышался, но Оскар был бледен и дрожал.

— Ну а какие у тебя охранники? — спросил я, чтобы сменить тему разговора, я чувствовал, что этими ужасами уже сыт по горло.

— Некоторые добры, — вздохнул Оскар. — Тот, что сопроводил меня сюда, так добр ко мне, мне хотелось бы что-то для него сделать, когда отсюда выйду. Он человечен. Не гнушается говорить со мной, объяснять, но некоторые в Уондсворте были такими скотами…Не хочу о них больше думать. Я заклеил эти страницы, никогда больше не проси меня разрезать их снова, я не решусь открыть эту книгу, — жалостливо воскликнул Оскар.

— Но ты должен рассказать всё, — сказал я, — может быть, именно такова цель твоего пребывания здесь, самая главная цель.

— О нет, Фрэнк, никогда. Лишь человек безгранично сильный мог бы, попав сюда, написать честный отчет обо всем, что здесь с ним произошло. Не думаю, что ты смог бы, вряд ли кому-то хватило бы сил. Один лишь голод и расстройство желудка способны разрушить любой организм. Все знают, что у тебя расстройство и что ты голодаешь, ты при смерти. Вот что такое два года каторжных работ. Тяжелы не работы. Это условия существования делают работу каторжной, убивают тело и душу. А если будешь сопротивляться, тебя лишат рассудка… Но, прошу тебя, никому не рассказывай, что я тебе рассказал, помни — нельзя!

Меня терзало чувство вины: его настойчивость, его судорожный страх говорил о том, как он страдает. Он был вне себя от ужаса. Я должен был навестить его раньше. Я сменил тему разговора.

— Оскар, тебе нужны письменные принадлежности и книги. Заставь себя писать. Выглядишь ты сейчас лучше, чем раньше, глаза горят, кожа на лице чище.

В его взгляде вновь вспыхнула прежняя улыбка, проблеск бессмертного юмора.

— Фрэнк, я отдыхаю на курорте, — Оскар слабо улыбнулся.

— Ты должен вести заметки об этой жизни настолько подробно, насколько сможешь, о том, как это всё влияет на тебя. Да, тебя победили. Напиши у них на лбу медным купоросом, что они — бесчеловечные твари, как сделал когда-то Данте.

— Нет, не могу. Не буду. Я хочу просто жить и всё забыть. Не могу, не решаюсь, у меня нет силы Данте или его горечи обиды, я — древний грек, родившийся несвоевременно, — наконец-то Оскар произнес истину.

— Я снова тебя проведаю, — сказал я. — Могу ли я еще что-нибудь для тебя сделать? Я слышал, жена к тебе приходила. Надеюсь, ты с нею помирился?

— Фрэнк, она пыталась быть доброй ко мне, — мрачно сказал Оскар, — думаю, она была добра. Она, должно быть, страдала, мне так жаль…, - чувствовалось, что он не хочет ни с кем делиться своим горем.

— Неужели я больше ничего не могу для тебя сделать? — спросил я.

— Нет, Фрэнк, ничего. Если бы только ты принес мне письменные принадлежности и книги, если бы мне правда позволили ими пользоваться! Но никому не рассказывай, что я тебе сказал, ты ведь обещаешь не рассказывать?

— Обещаю, — ответил я. — Я скоро вернусь проведать тебя снова. Думаю, тебе уже будет лучше…

Не бойся того, что ждет тебя после выхода отсюда: у тебя есть друзья, которые будут трудиться для тебя, пылкие твои союзники…, - я рассказал ему о леди Дороти Невилл на ланче у миссис Джойн.

— Милая старушка! — воскликнул Оскар. — Очаровательное, блестящее, человечное создание! Она могла бы сойти со страниц романа Теккерея, но у Теккерея нет страниц столь чарующе изящных. Он приблизился к этому в «Эсмонде». О, помню, тебе эта книга не нравится, но она хорошо написана, Фрэнк, на красивом простом ритмичном английском языке. Музыка для слуха. Леди Дороти (как Оскару нравился этот титул!) всегда была ко мне добра, но Лондон ужасен. Я больше не смогу жить в Лондоне. Я должен уехать из Англии. Фрэнк, помнишь, ты говорил о Франции? — он положил руки мне на плечи, по щекам бежали слёзы, он горестно вздохнул. — Прекрасная Франция, единственная страна в мире, где заботятся об идеалах гуманизма и человеческой жизни. О, если бы я уехал с тобой во Францию, — слёзы потекли по его щекам рекой, мы сжали руки друг друга.

— Я рад был найти тебя в столь добром здравии, — снова начал я. — Книги у тебя будут, ради бога, не падай духом, я вернусь тебя проведать, и не забывай — на воле у тебя есть добрые друзья, нас много!

— Спасибо, Фрэнк, но будь осторожен, помни, что ты пообещал никому ничего не говорить.

Я согласно кивнул и направился к выходу. Зашел охранник.

— Разговор окончен, — сказал я. — Вы проведете меня вниз?

— Если подождете здесь минуту, сэр, — сказал охранник. — Я должен сначала его отвести.

— Я рассказал своему другу, — сказал Оскар охраннику, — как вы добры ко мне, — отвернулся и ушел, в моей памяти остался его взгляд и незабываемая улыбка, но когда он удалялся, я заметил, что он очень худ и сгорблен, в уродливой тюремной робе не по размеру. Я достал банкноту и спрятал ее в блокнот, который положили для меня на столе. Через две-три минуты вернулся охранник, и я вышел из комнаты, поблагодарив его за то, что он добр к моему другу, и рассказав, как отзывался о нем Оскар.

— Сэр, ему здесь не место, — сказал охранник. — Он похож на наших обычных сидельцев не больше, чем канарейка похожа на нахохлившихся воробьев. Тюрьма — не для таких, как он, и он — не для тюрьмы. Сэр, вы ведь видите, он такой нежный и волнительный, он — как женщина, их ведь обидишь, ничего такого и в виду не имея. Мне всё равно, что там говорят — мне он нравится. И говорит он красиво, правда, сэр?

— Да, правда, — сказал я. — Он — самый лучший собеседник в мире. Посмотрите в блокноте на столе, я оставил там для вас банкноту.

— Не для меня, сэр, я не могу ее взять, — в ужасе забормотал охранник. — Вы что-то забыли, сэр, вернитесь и заберите, пожалуйста. Я не решусь.

Невзирая на мои возражения, он заставил меня вернуться, и мне пришлось спрятать банкноту в карман.

— Сэр, вы ведь знаете, я не могу. Я был добр к нему не ради этого, — манера поведения охранника изменилась, кажется, он обиделся.

Я сказал ему, что, конечно же, был в этом уверен, и заверил, что, если когда-либо в любое время смогу что-то сделать для него, с радостью ему помогу, и дал ему свой адрес. Он даже слушать не хотел — честный добрый малый, взращенный на молоке человечной доброты. Добрые дела сияют, как звезды, в тюрьме нашего мира. Этот охранник и сэр Рагглс Брайс, каждый — на своем месте: эти люди — соль земли Англии, лучше них на земле никого не сыскать.

ГЛАВА XVIII

По возвращении в Лондон я встретился с сэром Рагглсом Брайсом. Никто не смог бы отнестись ко мне с более теплой симпатией или более полным пониманием. Я вручил ему свой отчет и со всем доверием передал это дело в его руки. Я описал друзьям Оскара условия его заключения и заверил их, что вскоре они улучшатся. Вскоре я узнал, что в тюрьме назначили нового начальника, Оскар получил книги и письменные принадлежности, ему разрешили газовое освещение допоздна — его нужно было приглушать, но можно было не выключать. Фактически с того момента с ним обращались со всей возможной добротой, вскоре мы узнали, что Оскар переносит тюремное заключение и тюремную дисциплину даже еще лучше, чем можно было бы ожидать. Сэр Ивлин Рагглс Брайс, очевидно, устранил трудности в истинно гуманном духе.

Позже мне сообщили, что Оскар начал писать в тюрьме "De Profundis", и это также внушило мне большие надежды: ни одна другая новость не смогла бы доставить мне больше удовольствия. Мне казалось, что Оскар определенно оправдает себя перед людьми. превратив наказание в промежуточный этап своего развития. И с этой верой, когда пришло время, я решился обратиться к сэру Рагглсу Брайсу с новой просьбой.

— Конечно же, — спросил я, — Оскар не будет отбывать полный срок заключения? Конечно же, ему скостят четыре-пять месяцев за хорошее поведение?

Сэр Рагглс Брайс выслушал мою просьбу с сочувствием, но сразу меня предупредил, что любое сокращение срока стало бы скорее исключением, Но он мне сообщит, что можно сделать, если я зайду к нему через неделю. К моему удивлению, он не был уверен даже насчет хорошего поведения.

Я вернулся в конце недели и долго с ним беседовал. Он сказал, что хорошее поведение на тюремном языке означает отсутствие наказаний, а Оскара наказывали довольно часто. Конечно, нарушения у него были незначительные, ничего серьезного, в основном — детские провинности, но он часто разговаривал, часто опаздывал по утрам, камеру свою содержал не в столь хорошем состоянии, как мог бы, и тому подобное: всё — пустячные проступки, но свидетельство о «хорошем поведении» зависит от соблюдения столь мелочных правил. Учитывая досье Оскара, сэр Рагглс Брайс не думал, что уменьшения срока можна будет добиться с легкостью. Но для меня священных правил не существует, поистине, их можно терпеть только благодаря исключениям. Я был столь высокого мнения о Рагглсе Брайсе, о его доброте и чувстве справедливости, что решился высказать ему свое мнение по этому поводу.

— Оскар Уайльд, — сказал я, — скоро снова вернется к жизни он почти помирился с женой, начал писать книгу, смиренно несет свою ношу. Если бы его сейчас немного подбродрить, я уверен, он сделал бы что-то намного лучшее, чем делал когда-либо прежде. Я уверен, в его душе таятся гораздо более грандиозные замыслы, чем то, что мы видели. Но он невероятно чувствителен и тщеславен. Существует опасность того, что он испугается, его сломит грубость и ненависть этого мира. Он может замкнуться в себе и ничего не создать, если не будет небольшого попутного ветра. Хоть немного его подбодрить, чтобы он почувствовал, что люди вроде вас считают его достойным и заслуживающим особо доброго обращения, и, я уверен, он создаст великие произведения. Я верю, что в ваших силах — спасти человека выдающегося таланта и помочь ему добиться величайших успехов, если вы только пожелаете.

— Конечно, я хочу это сделать, — воскликнул он. — Не сомневайтесь. Я понимаю, о чем вы, но сделать это будет непросто.

— Неужели вы не видите никакой возможности? — настаивал я. — Подумайте, что можно сделать, как министр иностранных дел мог бы вмешаться, чтобы Уайльда освободили на несколько месяцев раньше.

Немного подумав, он ответил:

— Поверьте, власти желают помочь в любом хорошем деле, более чем желают — я уверенно могу говорить не только за себя, но и за министра иностранных дел, но вы должны дать нам какое-то обоснование для действий, какую-то причину, о которой можно твердо заявить и которую можно отстаивать.

Я не понял, куда он клонит, так что упорствовал:

— Вы ведь признаете, что причина существует, что помочь Уайльду — благое дело, так почему бы этого не сделать?

— Мы живем, — ответил он, — в соответствии с парламентским уставом. Представим, что такой вопрос задатут в парламенте, а учитывая нынешнее состояние умов, думаю, его могут задать, и что мы ответим? Мы ведь не можем твердо заявить, что, надеемся, Уайльд напишет новые книги и пьесы, не так ли? Уверяю вас, этой причины было бы достаточно, но это не воспримут как достаточную причину.

— Похоже, вы правы, — пришлось признать мне. — Ну а если я вам принесу ходатайство от литераторов с просьбой освободить Уайльда по состоянию здоровья, это поможет?

Сэр Рагглс Брайс подскочил от радости, услышав мое предложение.

— Конечно, — воскликнул он, — если литераторы, люди высокого общественного статуса, напишут просьбу об уменьшении срока заключения Уайльда на три-четыре месяца по состоянию здоровья, думаю, это возымеет наилучшее действие.

— Я немедленно встречусь с Мередитом, — сказал я, — и с некоторыми другими писателями. Сколько имен нужно собрать?

— Если заручитесь поддержкой Мередита, — ответил он, — много других вам не понадобится. Дюжины имен хватит, или даже меньше, если это для вас много.

— Не думаю, что возникнут трудности, — ответил я, — но я вам сообщу.

— Будет сложнее, чем вы думаете, — заключил он, — но если добудете одну-две знаменитости, остальные сами подтянутся. В любом случае, если будет несколько известных имен, вам станет легче.

Конечно же, я поблагодарил его за доброту и ушел полностью довольный. Мне казалось, что проще задачи не придумать: вряд ли Мередит более бессердечен, чем Королевская комиссия. Я вернулся в свой офис в редакции »The Saturday Review» и достал отчет Королевской комиссии по поводу приговора сроком на два года с каторжными работами. Комиссия рекомендовала вычеркнуть этот приговор из «Свода законов» как слишком суровый. Я набросал черновик небольшой петиции, как можно более нейтральной:

«Учитывая тот факт, что Королевская комиссия считает тюремное заключение сроком на два года с каторжными работами слишком суровым приговором, а также тот факт, что мистер Уайльд — прославленный писатель, который, как нам сейчас известно, страдает из-за проблем со здоровьем, мы, нижеподписавшиеся, просим…., и так далее».

Я попросил это напечатать, потом написал письмо Мередиту, спросил, когда можно с ним встретиться по важному делу. Я хотел сначала получить его подпись, а уже потом опубликовать петицию. К моему удивлению, Мередит не ответил сразу, а когда я начал настаивать и изложил ему суть дела, он написал мне, что не может выполнить мою просьбу. Я написал еще раз, умолял встретиться со мной в связи с этим вопросом. Впервые за всю мою жизнь он отказался со мной встретиться, написал, что никакие мои доводы его не тронут, так что это лишь причини нам боль конфликта.

Ничто в жизни не смогло бы удивить меня сильнее, чем такое отношение Мередита. Я довольно хорошо знал его поэзию, и знал, сколь сурово он относился к чувственным слабостям, вероятно, потому, что его тоже подстерегали эти ловушки. Кроме того, я знал, что в душе он был воином и любил добродетели мужественности, но мне казалось, что я знаю этого человека, знаю его милосердие, источники жалости, бьюшие в его душе. Я был уверен, что смогу расчитывать на него в любых вопросах благотворительности или великодушия. Но нет, он был непоколебим. Много лет спустя он сказал мне, что был невысокого мнения о талантах Уайльда, испытывал инстинктивное, глубоко укоренившееся презрение к его позерству шоумена и полнейшее отвращение к его пороку.

— Это мерзкое потакание чувственным слабостям — просто деградация, — сказал Мередит, — такое нельзя прощать.

До конца жизни не прощу Мередита, отныне он стал для меня никем. Он всегда был для меня знаменосцем в вечной войне, полководцем в «Войне за освобождение человечества», а тут я понял, что он не испытывает жалости к ближнему, которого ранили по его сторону великой баррикады: это меня ужаснуло. Да, Уайльда ранили не за то, что он воевал за нас, он упал и его настигла беда так, как могла бы настичь беда пьяницу. Но в конце концов — он воевал на правильной стороне, оказывал животворное интеллектуальное влияние — было бы ужасно бросить его на обочине, бессердечно позволить истечь кровью. Наш выдающийся современник-англичанин не был способен даже постичь пример Христа, не то что подняться до его высот!

Этот отказ Мередита не просто ранил меня, но и почти уничтожил мою надежду, но цель моя осталась неизменной. Для моей петиции мне нужна была знаковая фигура, а ту знаковую фигуру, которую я выбрал, мне заполучить не удалось. Я начал думать и сомневаться. Следующим я обратился к совсем другому человеку — к покойному профессору Чартону Коллинзу, моему большому другу, который, несмотря на свой почти педантичный ригоризм, в глубине души таил родник эмпатии — маленькое озерцо чистой любви к поэтам и писателям, которыми он восхищался. Я пригласил его на обед и попросил подписать петицию. Он отказался, но по причинам иным, чем Мередит.

— Конечно, Уайльда должны освободить, — сказал он, — приговор был дикостью и свидетельством жесточайшего предубеждения, но у меня дети, у меня — своя жизнь, а если я подпишу петицию, меня вымажут тем же дегтем, что и Уайльда. Я не могу себе это позволить. Если бы он был действительно великим человеком, думаю, я бы все-таки подписал петицию, но я не согласен с вашей оценкой его личности. Вряд ли мне захочется ради его защиты дразнить британскую кошку: у нее много когтей, и все — острые.

Как только он понял, что такое мнение его не красит, начал выдвигать новые аргументы.

— Если бы был какой-то смысл ко мне с этим обращаться, я бы подписал, но я — никто, почему бы вам не пойти к Мередиту, Суинберну или Харди?

От профессора пришлось отказаться так же, как и от поэта. Потом я стучался еще во множество дверей, но всё тщетно. Никто не хотел опозориться. Кто-то, будучи знаменитостью, говорил, что у него нет положения в обществе и его имя для петиции не годится. Другие просто не ответили на мои письма. Кто-то рассыпался в извинениях, но общественное мнение — против мистера Уайльда, все, как один, придумали отговорку…

Однажды ко мне в колледж пришел профессор Тайрелл из дублинского Тринити-Колледжа — я как раз объяснял разницу между литераторами Франции и Ангглии на примере такого поведения. Во Франции существует общепризнанный "esprit de corps", корпоративный дух, который заставляет литераторов держаться вместе. Например, когда Эмилю Золя грозило судебное преследование за роман «Нана», дюжина писателей, среди них — Шербюлье, Фойе, Дюма-сын, которые ненавидели этот роман, считали его скандальным, безвкусным, даже аморальным, сразу же заступились за него: заявили, что полиция не может судить об искусстве и не должна вмешиваться в работу серьезного писателя. Все эти французы, которым не нравился роман Золя, которые считали, что популярности он добился благодаря обращению к низменным инстинктам, признали, что он — литературная величина, решительно встали на его защиту, несмотря на свое предубеждение. Но в Англии люди в целом эгоистичнее. Все преследуют лишь свои собственные интересы и скорее обрадуются, если какого-нибудь любимца публики постигнет несчастье: никто не протянет ему руку помощи. Тайрелл неожиданно прервал мои размышления.

— Не знаю, подходит ли для вашей петиции мое имя, — сказал он, — но я согласен со всем, что вы сказали, а мое имя можно поставить рядом с именем Чартона Коллинза, хотя, конечно, я не имею права рассуждать о литературе, — и он подписал петицию без лишнего шума, добавив «Королевский профессор греческой филологии в Тринити-Колледже, Дублин».

— Когда увидите Оскара в следующий раз, — продолжил он, — пожалуйста, передайте ему, что мы с женой о нем спрашивали. Мы храним благодарную память о нем как о самом блестяшем собеседнике и писателе, и к тому же — обаятельнейшем человеке. Весь их английский пуританизм — одно расстройство.

Жизнь в Ирландии делает людей более человечными, но одной фамилии было недостаточно, а мне удалось заручиться лишь поддержкой Тайрелла. В отчаянии, зная, что Джордж Уайндхэм очень любит Оскара и восхищается его великим талантом, я пригласил его пообедать в «Савое», изложил ему суть дела и умолял подписать петицию. Он отказался, и, увидев мое удивление, извинился, сказал, что до него дошли слухи о близости Оскара с Бози Дугласом, он спросил Оскара, есть ли в этих скандальных слухах доля правды.

— Понимаете, — продолжил он, — Бози — мой родственник, так что я имел право спросить. Оскар поклялся честью, что между ними нет ничего, кроме дружбы. Он мне солгал, и я не могу его простить.

Политик, который не может простить ложь — вот так насмешка богов! Я даже не нашелся, что ответить на столь жалкую показную чушь. Занимающийся политикой Уайндхэм показал мне, куда дует ветер общественного мнения, и мне пришлось признать, что усилия мои тщетны.

У английских литераторов нет никакого чувства общности. На самом деле они склонны держаться вместе даже еще менее, чем представители любого другого класса, никто из них не желает помочь раненому собрату. Мне пришлось собщить сэру Рагглсу Брайсу, что я потерпел неудачу.

Потом мне сообщили, что, если я попрошу Томаса Харди, могу добиться успеха. Я был знаком с Харди, но никогда особо не интересовался его творчеством. Должен сказать, если бы мне ничего иного не оставалось, я бы частично преуспел, но в течение этих двух лет я был очень занят и встревожен — грозовые облака в Южной Африке сгущались, а мое мнение о южно-африканских делах было очень непопулярно в Лондоне. Мне казалось жизненно важным предотвратить англо-бурскую войну. Мне пришлось отказаться от попыток добиться сокращения срока заключения Оскара и довольствоваться заверениями сэра Рагглса Брайса о том, что к Оскару будут относиться с величайшим возможным уважением.

Но мое заступничество всё равно возымело положительный эффект.

Оскар сам нам рассказал, как ему помогла доброта, проявленная к нему в последние полгода его заключения. В «De Profundis» он пишет, что в течение первой половины срока он мог лишь заламывать руки в бессильном отчаянии и плакать: «Какой конец, какой бесславный конец!». Но когда к нему снизошел новый дух доброты, он смог искренне сказать: «Какое начало, какое чудесноеt начало!». Он подвел такой итог:

— Если бы я вышел из тюрьмы через полгода, как надеялся, я покинул бы свое узилище с отвращением, ненавидя всех ее чиновников, горечь ненависти отравляла бы мне жизнь. У меня было еще полгода заключения, но человечность оставалась с нами в тюрьме всё это время, и теперь, выйдя на волю, я всегда буду помнить величайшую доброту, которую здесь проявляли ко мне почти все, и в день освобождения я горячо поблагодарю многих людей и попрошу их в свою очередь тоже помнить обо мне.

И этого человека судья Уиллс назвал нечувствительным к голосу возвышенного.

Я вновь проведал Оскара некоторое время спустя. Изменения с ним произошли разительные. Он был весел, воодушевлен, выглядел лучше, чем когда-либо: очевидно, строгий тюремный уклад ему подошел. Встретил он меня шуткой:

— Фрэнк, это ты! — воскликнул Оскар, словно удивившись. — Как всегда — оригинален! Ты вернулся в тюрьму по собственной воле!

Оскар сообщил, что новый начальник тюрьмы, майор Нельсон, добр к нему, насколько это возможно. Его не наказывали уже несколько месяцев, и «О, Фрэнк, как же это приятно — читать, когда захочешь, писать, когда есть вдохновение — радость жизни вернулась!». Состояние Оскара настолько улучшилось, что меня радовали его речи.

— Какие у тебя есть книги? — спросил я.

— Я думал, мне захочется перечитать «Царя Эдипа», — мрачно ответил Оскар, — но я не могу это читать. Всё это — какое-то ненастоящее. Потом я подумал о Святом Августине, но он — еще хуже. Отцы Церкви по-прежнему далеки от меня, все они с такой легкостью смогли раскаяться и изменить свою жизнь: мне это столь легким не кажется. В конце концов я остановил свой выбор на Данте. Данте — именно то, что нужно. Прочел всё «Чистилище», заставил себя прочесть его на итальянском, чтобы в полной мере прочувствовать вкус и значение поэмы. Данте тоже спустился в бездну, испил горький напиток отчаяния. Когда выйду, хочу составить маленькую библиотеку, избранные книги. Может быть, ты мне поможешь их достать. Хочу книги Флобера, Стивенсона, Бодлера, Метерлинка, Дюма-отца, Китса, Марлоу, Чаттертона, Анатоля Франса, Теофиля Готье, Данте, Гете, стихи Мередита и его «Эгоиста», «Песни царя Соломона», «Книгу Иова» и, конечно, Евангелие.

— Я с радостью достану для тебя эти книги, — сказал я, — если пришлешь мне список. Кстати, я слышал, ты помирился с женой, правда ли это? Мне будет приятно узнать, что это — правда.

— Надеюсь, всё будет в порядке, — мрачно ответил Оскар, — она очень хорошая и добрая. Думаю, ты слышал, — продолжил Оскар, — моя мать умерла после того, как меня посадили сюда, в моей жизни возникла огромная пустота…Я всегда относился к матери с величайшей любовью и восхищением. Она была великой женщиной, Фрэнк, идеальной идеалисткой. У моего отца когда-то были неприятности в Дублине, наверное, ты об этом слышал?

— О да, — ответил я. — Читал об этом деле. (О нем рассказано в первой главе этой книги).

— Так вот, Фрэнк, она поднялась на трибуну и давала показания с невероятным спокойстивем, с полным доверием, без тени обычной женской ревности. Она не могла поверить, что мужчина, которого она любит, может оказаться человеком недостойным, и ее уверенность была столь абсолютной, что передалась присяжным. Ее доверие было столь благородным, что присяжные тоже его испытали, признали моего отца невиновным. Невероятно, правда? Она была полностью уверена в том, какой будет вердикт. Лишь благородные души обладают такой уверенностью и спокойствием…

"Сперанца": леди Уайльд в юности

Когда мой отец умирал, было то же самое. Она всегда сидела у его изголовья в черной вуали, в безмолвном спокойствии. Ничто никогда не могло поколебать ее оптимизм. Когда смерть забрала мужчину, которого она любила, она приняла это столь же умиротворенно, и смерть моей сестры она перенесла столь же возвышенно. Моя сестра была чудесным созданием, такая веселая и резвая, я называл ее «солнечным светом во плоти».

Когда мы ее потеряли, мать просто приняла это, для ребенка так было лучше всего. У женщин мужества бесконечно больше, чем у мужчин, тебе так не кажется? Я никогда не встречал никого, обладающего столь безграничной верой, как моя мать. Она была одной из величайших личностей этого мира. Не решаюсь подумать, что она выстрадала после вынесения мне приговора — уверен, ее страдания были безграничны. Она возлагала на меня большие надежды. Когда ей сказали, что она умирает и не сможет меня увидеть, поскольку мне не позволили поехать к ней, она сказала: «Да поможет ему тюрьма» и отвернулась к стене.

Она относилась к тюрьме так же, как ты, Фрэнк, и на самом деле, думаю, вы оба правы: тюрьма мне помогла. Теперь я понимаю то, что не понимал раньше. Понимаю, что такое сострадание. Прежде я думал, что произведение искусства должно быть красивым и веселым. Но теперь я понимаю, что этого идеала недостаточно, это — просто поверхностно: в основе произведения искусства должно лежать сострадание, книгу или стихотворение, в котором нет сострадания, лучше вообще не писать…

— Я буду очень одинок, когда выйду отсюда, а я не могу выносить одиночество, это невыносимо, это мне ненавистно, с меня этого довольно…

Понимаешь, Фрэнк, я полностью порвал с прошлым. Собираюсь написать его историю. Хочу рассказать о своем искушении и падении: как человек, которого я любил, втянул меня в свою ужасную склоку, толкнул в драку со своим отцом, а потом бросил страдать в одиночестве…

Вот эту историю я собираюсь рассказать. Я пишу книгу сострадания и любви, ужасную книгу…

Фрэнк, ты ее опубликуешь? Мне хотелось бы, чтобы она вышла в «The Saturday».

— Я с радостью опубликую всё, что ты напишешь, — ответил я, — но с большей радостью опубликую что-то, что говорит о том, что ты, наконец, выбрал правильную сторону и начал новую жизнь. Я заплачу тебе ту сумму, в которую оценю это произведение — в любом случае, больше, чем я плачу Бернарду Шоу или кому-либо еще, — я сказал это, чтобы подбродрить Оскара.

— Я в этом уверен, — сказал Оскар. — Я пришлю тебе книгу, как только допишу. Думаю, она тебе понравится, — после этого разговор на мгновение угас.

Наконец я уверился, что с Оскаром всё будет хорошо. Откуда у меня взялась такая уверенность? Его разум был богаче и крепче, чем когда-либо прежде, и он порвал со всем своим темным прошлым. Мне было приятно думать, что он создаст произведения более великие, чем прежде. У Оскара тоже была эта вера и решимость, это было понятно из того, что он в то время писал в тюрьме:

«Мне предстоит столь многое сделать, что величайшей трагедией стала бы моя смерть прежде, чем мне будет позволено совершить хотя бы малую толику задуманного. Я вижу, как развивается искусство и жизнь, достигая нового совершенства. Я жажду жить, чтобы исследовать то, что является для меня ничем иным, как новым миром. Хотите знать, что это за новый мир? Думаю, вы можете догадаться. Это — мир, в котором я живу. Страдания и всё, чему они учат — вот мой новый мир…

Я привык жить лишь ради удовольствий. Я избегал скорби и страданий. Я их ненавидел…».

В тюрьме Оскар начал понимать, как сильно ошибался, насколько страдания важнее и благотворнее для души, чем удовольствия.

«Из страданий рождаются миры, рождение ребенка или звезды — это боль».

ГЛАВА XIX

Вскоре после выхода Оскара из тюрьмы один из его близких друзей сказал мне, что Оскар совсем обнищал, и умолял достать для него одежду. Я записал имя его портного и заказал два костюма. Портной отказался принять заказ — он не собирался шить одежду для Оскара Уайльда. Я боялся, что не сдержусь во время разговора с этим человеком, и отправил своего заместителя и друга, мистера Бланшана, чтобы тот договорился с портным. Душа торговца сдалась на уговоры и аванс наличными. Я послал Оскару одежду и чек, вскоре после выхода на свободу он написал мне благодарственное письмо.

Вскоре я узнал из авторитетного источника, и Оскар позже сам это подтвердил: когда он вышел из Рэдингской тюрьмы, корреспондент американской газеты предложил ему 1000 фунтов за интервью о его тюремной жизни и опыте, но Оскар счел ниже своего достоинства выставлять свои страдания на продажу. Он подумал, что лучше одолжить, чем заработать. Частично это его решение, наверное, можно оправдать, если вспомнить, что у него еще оставались какие-то фунты стерлингов от крупных сумм, которые он получил до вынесения приговора от мисс С…, Росса, Мора Эйди и других людей. Но всё равно — отказ Оскара от суммы, которую предложила ему нью-йоркская газета, говорит о том, насколько он презирал деньги, даже в тот момент, когда деньги, казалось, были его главной заботой. Он всегда жил одним днем, довольно беззаботно.

Как только Оскар вышел из тюрьмы, он уехал с друзьями во Францию, остановился в «Отель де ла Плаж» в Берневале, тихой деревушке под Дьеппом. Месье Андре Жид, навестивший Оскара там почти сразу же по его приезде, оставил честные воспоминания о нем в то время. Андре Жид пишет о том, как он был рад увидеть «Оскара Уайльда былых времен», не того сластолюбца, раздувающегося от гордыни и богатой жизни, а «нежного Уайльда», каким он был до 1891-го года. «Я словно перенесся не на два года назад, — пишет Андре Жид, — а на пять-шесть. Тот же мечтательный взгляд, та же веселая улыбка, тот же взгляд».

Оскар сказал месье Жиду, что тюрьма его полностью изменила, научила его состраданию. «Вам известно, — продолжил Оскар, — как я люблю «Мадам Бовари», но Флобер не допустил сострадание в свой роман, вот почему это произведение — мелкое и ограниченное. Именно благодаря состраданию произведение приобретает масштаб, открываются безграничные горизонты. Знаете ли, друг мой, именно сострадание удержало меня от самоубийства. Первые полгода в тюрьме я был ужасно несчастен, столь абсолютно несчастен, что мне хотелось убить себя, но от последнего шага меня удержало сострадание — я смотрел на других заключенных и видел, что они столь же несчастны, как и я, мне было их жаль. О боже, сколь прекрасно сострадание, а я прежде об этом не знал.

Оскар говорил тихо, без какого-либо волнения.

— Знали ли вы о том, как прекрасно сострадание? Что до меня, я благодарю Господа каждый вечер, да, на коленях благодарю Господа за то, что он преподал мне урок сострадания. Я отправился в тюрьму с каменным сердцем, думая лишь о своих удовольствиях, но теперь мое сердце абсолютно разбито — в мое сердце вошло сострадание. Я узнал, что сострадание — величайшая и самая прекрасная вещь в мире. Вот почему я не могу таить злобу против тех, кто заставил меня страдать, против тех, кто меня осудил: я не злюсь ни на кого, потому что без них я не узнал бы всё это. Альфред Дуглас пишет мне ужасные письма. Говорит, что он меня не понимает, не понимает, почему я никому не желаю зла, говорит, что все относятся ко мне ужасно. Нет, он меня не понимает. Он больше не способен меня понять. Но я продолжаю ему об этом писать в каждом письме: мы не можем идти одной дорогой. У него — своя дорога, она — прекрасна, у меня — своя. Его путь — путь Алкивиада, мой путь теперь — путь Святого Франциска Ассизского».

Сложно сказать, что из этого — правда, а что — воображение, декларация о создании нового идеала. Правда не столь проста, как пытается нас в том убедить новообращенный в христианство Оскар. Неопубликованные отрывки из "De Profundis", которые были зачитаны на процессе Дугласа против Рэнсома, доказывают, что Оскар Уайльд не считал возможным простить или забыть то, что воспринимал как плохое обращение с ним. В "De Profundis" есть прекрасные страницы, страницы смиреннейшего самоотречения и милосердия, несомненно, Оскар писал их в определенном настроении духа, он был искренен. Но у него бывало и другое настроение, настроение жизнелюбия — не столь приятное, но более устойчивое, в этом настроении он видел себя преданным, принесенным в жертву, покинутым, в своем крахе он тогда полностью винил своего друга, без раздумий называл его «Иудой», чей мелочный эгоизм, властное злонравие и невыполненные обещания о денежной помощи привели великого человека к катастрофе.

Эта неопубликованная часть "De Profundis", в сущности, от начала и до конца — одно длинное проклятие в адрес лорда Альфреда Дугласа, обвинительный акт, кажущийся беспристрастным, особенно — поначалу, но в действительности это — горькое и безжалостное обвинение, по нему видно, что Оскару Уайльду странным образом не хватало эмпатии даже по отношению к человеку, которого, по его словам, он любил. Те, кто знал Оскара Уайльда таким, каким он был на самом деле, прочтут этот перл красноречия достаточно внимательно, чтобы заметить, что Оскар снова и снова повторяет обвинения в мелочном эгоизме со столь ядовитой злобой, что сразу становится виден его собственный колоссальный эгоизм и ожесточение. Нам сказано: «Любовь долготерпит, милосердствует, не ревнует любовь, не кичится, не надмевается, Слово Жизни», — этой великодушной и всепрощающей любви не было у язычника Оскара Уайльда, так что даже в своей самой глубокой страсти он так и не смог обрести утешения, не смог ее утолить.

Во время этой же беседы с месье Жидом Оскар, как сообщается, сказал, что он знал заранее о том, что катастрофа неизебежна: «Возможен был лишь один исход…Так не могло больше продолжаться, это должно было чем-то закончиться».

Я думаю, это — взгляд Андре Жида, а не Оскара. Как бы то ни было, я уверен, что мое описание Оскара перед судебным процессом как человека надменного и самоуверенного намного ближе к истине. Конечно, у него должны были быть дурные предчувствия, его не раз предупреждали, как мне известно, но Оскар перенял черты характера своих приятелей, первые попытки маркиза Куинсберри его атаковать он воспринял с полнейшей брезгливостью. Оскар совершенно не понимал, в чем заключается опасность. Более точен Андре Жид в описании Оскара, когда добавляет:

— Тюрьма меня полностью изменила. Я благодарен ей за это. Дуглас ужасен, он не способен понять, что я больше не могу жить так, как раньше. Он винит других людей в том, что они меня изменили.

Приведу отрывок из письма тюремного охранника, которое Стюарт Мэйсон включил в свою превосходную небольшую книгу об Оскаре Уайльде. Охранник пишет:

«Ни один другой человек не жил более прекрасной жизнью, никто не смог бы жить более прекрасной жизнью, чем Оскар Уайльд в течение краткого периода нашего знакомства во время его заключения. На его лице всегда была улыбка, в его душе, должно быть, всегда сияло солнце. Его называли неискренним: когда я его знал, он являл собой воплощение искренности. Если он не продолжил жить такой жизнью после выхода из тюрьмы, значит, силы зла поработили его душу. Но он пытался, честно пытался, и в тюрьме ему это удалось».

Всё это в целом кажется мне верным. Веселое жизнелюбие Оскара поразило бы любого, кто его не знал. Кроме того, распорядок дня и простая тюремная пища способствовала улучшению его здоровья, а одиночество и страдания сделали его эмоциональную жизнь более глубокой. Но в его душе таилась острая горечь, глубоко укорененное чувство обиды, постоянно прорывавшееся в пылких инвективах. Как только он избавился он жалких мелочных гонений тюрьмы, веселая жизнерадостность его натуры взяла верх. В этой сложности нет никакого противоречия. В душе человека может таиться сотня конфликтующих друг с другом страстей и импульсов, которые не перемешиваются. В тот момент доминирующим аккордом в душе Оскара было сострадание к другим людям.

К моему удовольствию, мир очень скоро получил доказательства этих изменений в душе Оскара Уайльда. 28-го мая, через несколько дней после выхода Оскара из тюрьмы, в «The Daily Chronicle» было опубликовано письмо в две колонки с горячей просьбой об улучшении условий содержания маленьких детей в английских тюрьмах. Это письмо Оскар написал, потому что охранника Мартина из Рэдингской тюрьмы члены комиссии уволили за ужасное преступление — он «дал сладкие бисквиты маленькому голодному ребенку»…

Я должен процитировать несколько параграфов этого письма, поскольку это — свидетельство углубленности, достигнутой Оскаром Уайльдом в тюрьме, свидетельство того, как его собственные страдания, по выражению Шекспира, «сочувствие в нем зародили», а кроме того, из этого письма мы узнаем, какой была жизнь в английских тюрьмах. Оскар пишет:

«В понедельник накануне освобождения я увидел троих детей. Их только что осудили, они стояли в ряд в центральном зале в тюремных робах, с простынями под мышкой, ждали, когда их отправят в предназначенные им камеры…Это были маленькие дети, самый младший — тот, кому охранник дал бисквиты — совсем малыш, ему, очевидно, не нашлось достаточно маленькой робы. Конечно, я видел много маленьких детей в тюрьме за два года своего заключения. Особенно в тюрьме Уондсворт всегда было много детей. Но ребенок, которого я увидел в понедельник 17-го в Рэдинге, был младше их всех. Нет нужды говорить, как я расстроился, увидев этих детей в Рэдинге, потому что знал, как там с ними будут обращаться. Жестокость, с которой обращаются круглые сутки с детьми в английских тюрьмах, не кажется чем-то невероятным тем, кто был тому свидетелем и знает о жестокости системы.

В наше время люди не понимают, что такое жестокость… Обычная жестокость — это просто тупость.

С детьми в тюрьме обращаются ужасно, особенно — те. кто не понимает особую психологию детской натуры. Ребенок может понять наказание от родителей или опекунов, и принять его с определенным смирением. Что ребенок понять не способен — так это наказание от социума. Он не понимает, что такое социум…

Ужас, который ребенок испытывает в тюрьме, безграничен. Помню, однажды в Рэдингской тюрьме, отправляясь на прогулку, я увидел в тускло освещенной камере напротив моей маленького мальчика. Двое охранников — вовсе не плохие люди — говорили с ним с какой-то явной жесткостью, возможно, давали ему наставления по поводу его поведения. Один охранник был в камере с ним, другой — стоял в коридоре. Лицо ребенка являло собой белое полотно чистого ужаса. В его глазах был ужас загнанного животного. Следующим утром за завтраком я услышал, как он плачет и просит его выпустить. Он плакал о родителях. Время от времени я слышал зычный голос дежурного охранника, который велел ему замолчать. А ведь он еще даже не был осужден за то мелкое преступление, в котором его обвиняли. Он просто находился в камере предварительного заключения. Это я понял по тому, что ребенок был в своей одежде, достаточно опрятной. Но на нем были тюремные носки и ботинки. Значит, он был очень беден, его ботинки, если они у него были, были в плохом состоянии. Судьи, как правило — народ абсолютно невежественный, часто отправляют детей на неделю в камеру предварительного заключения, а потом, вероятнее всего, помилуют, какой бы приговор ни могли вынести. Это называется «не отправить ребенка в тюрьму». Конечно, это очень глупо с их стороны. Маленькому ребенку не понятно это тонкое различие между предварительным и тюремным заключением. Для него находиться в тюрьме — уже ужасно. Человечество должно ужаснуться от того, что ребенок там находится.

Этот ужас, который охватывает ребенка и завладевает всеми его чувствами так же, как чувствами взрослого, конечно, усиливается еще и из-за системы одиночных камер в наших тюрьмах. Каждый ребенок находится в своей камере двадцать три часа в сутки. Это ужасно. Запирать ребенка в тускло освещенной камере на двадцать три часа в сутки — верх жестокости и глупости. Если бы человек — родитель или опекун — обращался так с ребенком, его сурово наказали бы…

Во-вторых, ребенок в тюрьме страдает от голода. Обычно его рацион состоит из плохо пропеченного тюремного хлеба и кружки воды на завтрак в полседьмого. В двенадцать выдают обед — миску грубой кукурузной каши, а в полшестого ребенок получает кусок сухаря и кружку воды на ужин. Такой рацион и здорового человека доведет до болезни, в основном, конечно, вызовет расстройство желудка и сопутствующую ему слабость. На самом деле в больших тюрьмах в порядке вещей раздача надзирателями вяжущих средств заключенным. А ребенок, как правило, совсем не может есть. Любой, кто хоть что-то знает о детях, знает, как легко расстраивается детское пищеварение их-за плача, тревог или любого душевного расстройства. Ребенок, который плакал весь день и, вероятно, часть ночи в одиночной тускло освещенной камере, охвачен ужасом, просто не может есть эту грубую ужасную пищу. В этой истории с маленьким ребенком, которому надзиратель Мартин дал бисквиты, ребенок плакал от голода в четверг утром, совсем не мог есть хлеб с водой, который ему дали на завтрак.

После выдачи завтрака Мартин пошел и купил пару сладких бисквитов — он не мог смотреть, как ребенок голодает. Это был прекрасный поступок с его стороны, так его воспринял и ребенок, который, ничего не зная о правилах, установленных руководством тюрьмы, рассказал одному из старших надзирателей, как добр был к нему младший надзиратель. В результате, конечно, на младшего надзирателя написали рапорт и уволили его.

Я очень хорошо знаю Мартина, я находился под его надзором в течение последних семи недель своего заключения… Меня поразила невероятная доброта и человечность, то, как он разговаривал со мной и с другими заключенными. Доброе слово много значит в тюрьме, вежливое «доброе утро» или «добрый вечер» сделают человека настолько счастливым, насколько это возможно в тюремном заключении. Мартин всегда был вежлив и участлив…

В последнее время много говорят и пишут о разлагающем влиянии тюрьмы на маленьких детей. Всё это — довольно верно. Жизнь в тюрьме полностью разлагает ребенка. Но это разлагающее влияние исходит не от заключенных. Это — влияние всей тюремной системы в целом — начальника тюрьмы, капеллана, тюремщиков, одиночной камеры, изоляции, отвратительной еды, правил, придуманных тюремной комиссией, распорядка дисциплины, как это называют.

Конечно же, детей младше четырнадцати лет вообще нельзя отправлять в тюрьму. Это — абсурд, и, подобно многим видам абсурда, результаты его — трагичны…»

Как мне сообщили, благодаря этому письму в британских тюрьмах с детьми начали обращаться немного лучше. Но что касается взрослых, британская тюрьма — всё та же пыточная камера, какой она была во времена Уайльда, с заключенными там по-прежнему обращаются с большей жестокостью чем в какой-либо другой цивилизованной стране: еда — самая плохая в Европе, ее не хватает для поддержания здоровья, иногда заключенных спасает от голодной смерти лишь перевод в больницу. Хотя эти факты хорошо известны, «Punch», любимый журнал британской буржуазии, не постеснялся недавно высмеять предложенную реформу карикатурой: британский заключенный со злодейским лицом Билла Сайкса лежит на диване в своей камере, курит сигару, в руке — бокал шампанского. Всё это — результат вовсе не глупости, как верилось Оскару, а вполне осознанного эгоизма. «Punch» и класс, который он обслуживает, предпочитают верить, что многие осужденные просто не годятся для жизни, а правда в том, что многие из них превосходят своей человечностью тех, кто их наказывает и на них клевещет.

В ожидании жены, которая должна была к нему присоединиться, Оскар снял маленький домик, шале «Бурже», примерно в двухстах ярдах от отеля в Берневале, и обставил его. Здесь он провел лето — писал, купался и разговаривал с несколькими преданными друзьями, которые проведывали его время от времени. Никогда он не был столь счастлив и здоров. Он задумал множество литературных проектов, поистине, за всю жизнь у него не было прежде столь плодотворного в творческом плане периода. Он собрался писать пьесы на библейские сюжеты, одну назвал «Фараон», другую — «Ахав и Иезавель» — героиню он назвал Изабель. Волновали его и более глубокие проблемы: он начал работать над «Балладой Рэдингской тюрьмы», но, прежде чем перейти к этой теме, сначала показал мне, как счастлива певчая птица, как божественно она поет, если открыть ужасную клетку и позволить ей расправить крылья в озаренных солнцем небесах.

Вот письмо, которое я получил от Оскара вскоре после его освобождения, это — одна из самых очаровательных вещей, которые он написал в жизни. Конечно же, оно адресовано ближайшему другу Оскара Роберту Россу, и мне остается лишь сказать, что я очень признателен Россу за то, что он разрешил мне его опубликовать:

«Отель де ла Плаж», Берневаль близ Дьеппа,

ночь понедельника, 31 мая (1897).

«Мой дражайший Робби,

Я решил, что единственный способ получить туфли — поехать во Францию и забрать их там. На таможне взыскали три франка. Как ты мог так меня напугать? В следующий раз, когда закажешь туфли, пожалуйста, приедь в Дьепп, чтобы их туда тебе прислали Это — единственный способ, и будет повод с тобой увидеться.

Завтра отправляюсь в паломничество. Я всегда мечтал стать паломником, решил отправиться завтра утром в собор Нотр-Дам-де-Льес. Знаешь, что такое «льес»? Старинное слово, обозначающее радость. Думаю, «Летиция» значит то же самое. Узнал сегодня вечером о соборе или храме, сдучайно, как ты сказал бы, от нежнейшей женщины в трактире, которой хотелось бы, чтобы я остался в Берневале навсегда. По ее словам, Нотр-Дам-де-Льес — прекрасен, каждому он откроет тайну радости — не знаю, сколько мне понадобится времени, чтобы попасть в храм, если идти пешком. Но, по ее словам, идти туда минимум шесть-семь минут, и столько же — на обратную дорогу. На самом деле часовня Нотр-Дам-де-Льес находится на расстоянии пятидесяти ярдов от отеля. Разве не удивительно? Собираюсь выйти в путь, когда выпью кофе и искупаюсь. Это ведь — просто чудо, правда? Отправлюсь в паломничество, найду маленькую серую каменную часовню Богоматери Радости, приуготовленную специально для меня. Возможно, она ждала меня в течение всех этих багряных лет наслеждений, и теперь она встретит меня, Льес — ее послание. Даже не знаю, что сказать. Если бы ты не был столь суров к бедным еретикам и признал, что даже для заблужших овец без пастыря существует Звезда Морей, Стелла Марис, путеводная звезда к дому. Но ты и Мор, особенно — Мор, обращаетесь со мной как с сектантом. Очень больно и довольно-таки несправедливо.

Вчера в 10 часов я побывал на мессе, потом искупался. Так что в воду я вошел уже не язычником. В результате меня не искушали ни русалки, ни сирены, ни зеленовласые прислужницы Главка. Действительно, по-моему, чудесно. В дни моего язычества море всегда было полно тритонов, которые дули в раковину, и других неприятных созданий. Теперь всё иначе. А ты всё равно обращаешься со мной, как с директором Мэнсфилд-Колледжа, так что мне тоже пришлось тебя канонизировать.

Мальчик мой, хотелось бы мне знать, делает ли твоя религия тебя счастливым. Ты прячешь от меня свою религию ужасающим образом. Трактуешь ее так, словно пишешь в «Saturday Review» для Поллока, или обедаешь на Уордор-Стрит, прекрасное блюдо подано с томатом, сводит всех с ума. Знаю, спрашивать тебя бесполезно, так что не говори.

В часовне вчера я почувствовал себя изгоем — не совсем, но немного. Действительно, я — в изгнании. Встретил на кукурузном поле милейшего фермера, он одолжил мне свою скамейку в церкви, так что расположился я довольно удобно. Теперь он проведывает меня дважды в день, у него нет детей, и он богат, так что я пообещал ему усыновить троих — двоих мальчиков и девочку. Сказал ему, что, если он захочет, он их найдет. Он сказал, что боится, как бы это не вышло боком. Я ему сказал, что все так делают. Так что он действительно пообещал усыновить троих сирот. Теперь его переполняет энтузиазм этой идеи. Собирается пойти в Опекунский совет и поговорить с ними. Он сказал, что его родной отец однажды упал во время приступа, когда они разговаривали, он поймал его и уложил в постель, где тот умер, и теперь он боится, что у него тоже будет приступ, и никто его не поймает. Очевидно, нужно усыновить сирот, не так ли?

Я чувствую, что Берневаль должен стать мне домом. Так и есть. Часовня Нотр-Дам-де-Льес будет мне сладка, если я приползу к ней на коленях, и она меня наставит. Невероятно — чтобы тебя туда привезла белая лошадь, которая родилась в тех местах, знает дорогу и хочет увидеть родителей, теперь, столько лет спустя. Также невероятно и то, что я узнал о Берневале, который существовал, был создан именно для меня.

Месье Бонне хочет построить для меня шале площадью 1000 метров (не знаю, сколько это — думаю, 100 миль), шале со студией, с балконом, столовой, огромной кухней и тремя спальнями — вид на море и деревья, всё — за 12 000 франков, 480 фунтов стерлингов. Если я в состоянии написать пьесу, я ее начну. Только представь, собственный очаровательный домик с садом во Франции за 480 фунтов стерлингов. Никакой арендной платы. Прошу, подумай об этом, и одобри, если сочтешь это достойным. Конечно, не ранее, чем я допишу пьесу.

Тут в отеле живет старый господин. Обедает один в своем номере, потом сидит на солнце. Он приехал сюда на два дня, и остался на два года. Его единственная печаль — здесь нет театра. Месье Бонне несколько бессердечен, он говорит, что, поскольку старый господин ложится спать в 8 часов вечера, театр ему ни к чему. Старый господин возражает, что и ложится спать в 8 часов именно потому, что нет театра. Вчера они спорили об этом час. Я — на стороне старого господина, но Логика, боюсь, на стороне месье Бонне.

Я получил нежнейшее письмо от Сфинкса. Она так чудесно рассказала мне об Эрнсте, который подписался на «Romeike», пока рассматривался его иск о разводе, и ему не нравились некоторые статьи. Учитывая растущее восхищение Ибсеном, я удивлялся, почему статьи не получились получше, но в наши дни все друг другу завидуют, кроме, конечно же, мужей и жен. Думаю, эту реплику нужно сохранить для пьесы.

Забрал ли ты у Реджи мою серебряную ложку? Ты забрал у Хамфриса мои серебряные кисти, а они ведь — лысые, так что ты с легкостью мог бы забрать у Реджи мою ложку — у них их много, по крайней мере — должно быть. На ложке — мой герб. Немного ирландского серебра, не хочется ее потерять. Есть чудесный заменитель под названием «британский металл», его очень любят в «Аделфи» и повсюду. Уилсон Барретт пишет: «Я предпочитаю его серебру». Дорогому Реджи прекрасно полошел бы. Уолтер Безант пишет: «Я ничем другим и не пользуюсь». Мистер Бирбом Три пишет: «С тех пор, как я это попробовал, я стал совсем другим актером. мои друзья меня с трудом узнают». Так что, очевидно, на этот металл есть спрос.

В тяжелейшие мгновения жизни я собираюсь писать учебник по политэкономии. Перый закон гласит: «Если существует спрос, нет предложения». Это — единственный закон, который объясняет невероятный контраст между душой человека и его окружением. Цивилизации продолжают существовать, потому что люди их ненавидят. Современный город в точности противоречит тому, что все хотят видеть. Платье девятнадцатого века — результат нащего ужаса перед стилем. Высокая шляпа будет существовать, пока она будет не нравиться людям.

Дорогой Робби, хотелось бы, чтобы ты был немного благоразумнее и не заставлял меня разговаривать с тобой допоздна. Для меня это очень лестно и тому подобное, но тебе следует помнить, что мне нужен отдых. Спокойной ночи. У своего изголовья ты найдешь цветы и сигареты. Кофе подают внизу в 8 часов. Ты не возражаешь? Если для тебя это слишком рано, я вовсе не против провести лишний часок в кровати. Надеюсь, спать ты будешь хорошо. Ты должен выспаться, поскольку Ллойда на веранде нет.

Утро вторника, 9.30.

Море и небо — словно матовое стекло, без этой ужасной линии между ними, словно проведенной учителем рисования — лишь одна рыбацкая лодка медленно плывет, тянет за собой ветер. Собираюсь искупаться.

6 часов.

Купался, видел шале, которое мне хотелось бы снять на сезон — весьма очаровательно, чудесный вид: большой кабинет, столовая и три милейшие спальни, а еще — комнаты для слуг и огромный балкон.

[Здесь Оскар нарисовал план воображаемого шале]

Не знаю масштаб чертежа, но комнаты — больше, чем на плане.

1. Столовая,

2. Гостиная.

3. Балкон.

Всё — на первом этаже, ступеньки ведут с балкона во двор.

Сумма арендной платы на сезон или год составляет, сколько бы ты думал, 32 фунта.

Конечно, мне следует заполучить это шале: есть буду здесь — за отдельным зарезирвированным столом, идти тут две минуты. Скажи же мне, чтобы я снял это шале. Когда приедешь снова, твоя комната будет тебя ждать. Всё, что мне нужно — это домашний уют. Люди здесь невероятно добры.

Я совершил свое паломничество: внутри эта часовня, конечно же — современный кошмар, но там есть черный образ Богоматери Льесской. Часовня столь же крохотная, как комната первокурсника в Оксфорде. Надеюсь вскоре залучить кюре отслужить там мессу: как правило, мессу служат там лишь в июле и августе, но мне хочется, чтобы ее отслужили поскорее.

Есть и еше кое-что, о чем я должен тебе написать.

Я обожаю это место. Вся эта местность очаровательна, леса и широкие луга… Простая и здоровая природа. Если бы я жил в Париже, я был бы обречен терпеть то, что мне терпеть не хотелось бы. Я боюсь больших городов. Здесь я встаю в 7:30. Я счастлив весь день. Ложусь спать в 10. Я боюсь Парижа. Хочу жить здесь.

Я видел пейзаж. Самый лучший в этой местности, уникальный. Я должен построить дом. Если бы я смог построить шале за 12 000 франков — 500 фунтов — и жить в собственном доме, как был бы я счастлив. Мне надо как-то собрать деньги. Так я обрету дом — тихий, уединенный, здоровый, и возле Англии. Если бы я жил в Египте, я бы знал, какой должна быть моя жизнь. Если бы жил на юге Италии, я бы знал, что мне следует быть скверным и праздным. Но я хочу жить здесь. Обдумай это и пришли мне архитектора. Месье Бонне прекрасен и готов реализовать любую идею. Я хочу маленькое деревянное шале с оштукатуренными стенами, открытыми деревянными балками и белой штукатуркой на рамах, как, к сожалению признаюсь, в доме Шекспира, как в старинных фермерских домах шестнадцатого века. Так что я жду твоего архитектора так же, как он ждет меня.

Тебе эта идея кажется абсурдной?

Я получил «Хронику», огромное спасибо. Автор, написавший о «Счастливом принце», A.2.11, не упомянул мое имя, как глупо с ее стороны — это женщина.

Поскольку ты, поэма моих дней, далеко, я вынужден писать. Начал кое-что, что, думаю, получится прекрасно.

Завтра завтракаю у Стэннардов: что за страстный, чудесный писатель Джон Стрендж Уинтер! Сколь мало люди понимают его творчество! «Дитя Бутла» — поистине «шедевр символизма», только стиль и тема подкачали. Прошу, никогда не говори о творении «Дитя Бутла» легкомысленно — на самом деле, молю, вообще никогда о нем не говори, я вот никогда не говорю.

Твой,

оскар.

Пожалуйста, отправь «Хронику» моей жене»:

«Миссис с.м. холланд,

Мэзон-Бенжере,

Бево,

Прес-де-Невшатель»,

Просто поставь на письме штемпель, так же, как и на моем втором письме, когда оно придет.

Кроме того, возьми письмо и вложи его в конверт для:

М-ра артура гратендена,

До востребования, главное почтовое управление, Рэдинг,

со следующей припиской:

«Дорогой друг,

Прилагаемое письмо вас заинтересует. Кроме того, на почте вас ждет другое письмо и немного денег. Справьтесь о нем, если вы его не получили.

Искренне ваш,

C.3.3».

Только ты, дорогой Робби, можешь что-то для меня сделать. Конечно, письмо в Рэдинг должно уйти сразу же, как только мои друзья выедут ранним утром в среду».

Это письмо невероятно ярко демонстрирует радостное веселье Оскара и его утонченную чувствительность. Кто смог бы спокойно читать о часовенке Нотр-Дам-де-Льес и не улыбнуться при виде этих очаровательных образцов саморекламы: «Мистер Бирбом Три также пишет: «С тех пор, как я это попробовал, друзья с трудом меня узнают».

Это письмо — наиболее характерная вещь из написанных когда-либо Оскаром Уайльдом, вещь, написанная в идеальном состоянии здоровья, на пике счастья, даже более характерная, чем «Как важно быть серьезным», поскольку этому письму присущ не только юмор этой очаровательной фарсовой комедии, но и явный намек на более глубокие чувства, уже тогда начавшие воплощаться в шедевре, который навсегда останется творческим наследием человечества.

«Баллада Рэдингской тюрьмы» была написана именно тем летом 1897-го года. Счастливое стечение обстоятельств — тюремная дисциплина, исключавшая какое-либо потакание своим слабостям, доброта, развившаяся у Оскара к концу тюремного срока, и, конечно же, радость обретения свободы — всё это подарило Оскару идеальное здоровье, надежду и радость творчества, так что на несколько кратких месяцев ему удалось превзойти самого себя. Оскар заверил меня, и я ему поверил — замысел «Баллады» появился у него в тюрьме, а благодаря послаблению наказания и разрешению писать и читать божественный плод родился из сочувствия Оскара к другим людям и сочувствия людей к нему.

«Баллада Рэдингской тюрьмы» была опубликована в январе 1898-го года под псевдонимом «C.3.3.» — номер Оскара в тюрьме. За несколько недель появились десятки изданий в Англии и Америке, переводы почти на все европейские языки, что свидетельствовало не столько о великолепии поэмы, сколько о невероятном интересе к личности автора. В Англии поэму приняли с поразительным энтузиазмом. Один рецензент сравнил ее с лучшими творениями Софокла, другой написал, что «ничего равного этому произведению не появлялось в наше время». Ни одного слова критики, наиболее осторожные рецензенты называли поэму «острой» балладой…одной из величайших, написанных на английском языке». Похвала, конечно, не очень щедрая. Но дажи такие похвалы стали возможны только благодаря изменению отношения к Оскару, а не благодаря пониманию величия его произведения. Умнейшие читатели понимали, что Уайльд понес ужасающе чрезмерное наказание, из него сделали козла отпущения, чтобы отвлечь внимание от намного более ужасных преступников, и теперь все с радостью воспользовались возможностью исправить свою вину, излишне подчеркивая раскаяние Оскара и чрезмерно превознося то, что казалось им первыми плодами творчества раскаявшегося грешника.

"Баллада Рэдингской тюрьмы" — бесспорно, лучшее поэтическое произведение Оскара, нам следует попытаться оценить его так же, как его будут ценить в будущем. Нужно смело отыскать истоки поэмы, отметить заимствования и оригинальные находки. Когда всё будет классифицировано, поэма предстанет перед нами, как великое и блестящее достижение.

Незадолго до написания «Баллады» вышел небольшой поэтический сборник «Шропширский парень» А. Е. Хаусмана — сейчас он, кажется, профессор латыни в Кембридже. В книге всего сто с чем-то страниц, но она полна высокой поэзии — искреннего и страстного чувства, воплощенного в разнообразии мотивов. Друг Оскара Реджинальд Тернер послал ему экземпляр этого сборника, одно стихотворение особенно его поразило. Утверждают, что «фактической моделью для «Баллады Рэдингской тюрьмы» послужил «Сон Юджина Арама» в сочетании со «Старым моряком»», но я думаю, что основным источником вдохновения для Оскара послужил «Шропширский парень».

Вот строки стихотворения Хаусмана и строки «Баллады»:

«В свете луны берег одинокий,

Овечки щиплют рядом траву,

А кости висельников будут звенеть

На перекрестке четырех дорог.

Беззаботный пастух будет пасти

Стада в свете луны,

А в вышине, над зыбью овец

В воздухе болтается мертвец.

Нас повесили в Шрусбери в тюрьме,

Свисток свистит, покинут,

Поезда оплакивают всю ночь,

Тех, кто поутру умер.

Они спят в тюрьме Шрусбери этой ночью,

Или не спят, бог весть.

Если б жизнь другая, парень был бы получше

Тех, кто снаружи спит.

Обнажают шею для рук палача,

Утром звонок звенит,

Шея, созданная для другого,

С полосой от веревки висит.

И вот обрывается жизни нить,

И мертвец в воздухе встает,

Башмаки, державшие его на земле,

Теперь падают на землю.

Так вот наблюдаю теперь всю ночь,

Жду, пока забрезжит рассвет,

Когда восемь часов пробьет,

Только не девять, нет.

Желаю другу столь крепкого сна,

Как неведомым мне парням,

Что пасли овец при свете луны

Сотню лет назад.

«БАЛЛАДА РЭДИНГСКОЙ ТЮРЬМЫ»

Плясать под звуки скрипок сладко,

Мечта и Жизнь манят;

Под звуки флейт, под звуки лютен

Все радостно скользят.

Но над простором, в танце скором,

Плясать едва ль кто рад!

Как лики ужаса являет

Порой нам снов кристалл,-

Мы вдруг увидели веревку,

Нам черный крюк предстал,

Мы услыхали, как молитву

Палач в стон смерти сжал.

Весь ужас, так его потрясший,

Что крик он издал тот.

Вопль сожаленья, пот кровавый,

Их кто, как я, поймет?

Кто жил не жизнь одну, а больше,

Не раз один умрет.

В «Балладе Рэдингской тюрьмы» есть отрывки и получше тех, что вдохновлены Хаусманом. В конце третьей строфы, которую я цитирую, мы видим ясность мысли, которой едва ли достиг Хаусман.

«Кто жил не жизнь одну, а больше,

Не раз один умрет».

Кроме того, тут есть строки, написанные сердцем и оказывающие более божественный эффект, чем любое творение ума:

«Колен Священник не преклонит

Перед могилой той,

Пред ней не сделает, с молитвой,

Он знак креста святой,

Хоть ради грешников Спаситель

Сошел в наш мир земной».

* * * * * * * * * * * * * * *

Я также знаю, — и должны бы

О том все знать всегда,-

Что люди строят стены тюрем

Из кирпичей стыда

И запирают, чтоб Спаситель

Не заглянул туда.

Они свет Солнца запирают

И милый лик Луны,

Они свой Ад усердно прячут,

И в нем схоронены

Дела, что люди и Сын Божий

Увидеть не должны!

В тюрьме растет лишь Зло, как севы

Губительных стеблей.

Одно достойно в том, кто гибнет

И изнывает в ней:

Что в ней Отчаяние-сторож,

А Горе — спутник дней.

* * * * * * * * * * * * * * *

И тот, чье вздуто было горло,

Чист и недвижен взгляд.

Ждал рук Того, Кем был разбойник

С креста на Небо взят.

Сердцам разбитым и печальным

Христос являться рад.

«Баллада Рэдингской тюрьмы», несомненно — величайшая баллада на английском языке, одна из самых благородных. Вот как повлияла на Оскара Уайльда тюрьма.

Помню, обсуждая потом с Оскаром эту поэму, я предположил, что тюремный опыт, должно быть, помог ему прочувствовать страдания осужденного солдата и, конечно же, придал его стихам пылкость. Но Оскар и слышать об этом не хотел.

— Ох нет, Фрэнк, — закричал он, — даже не думай. Мой тюремный опыт был слишком ужасен, слишком болезненен, чтобы его использовать. Я просто стер его из памяти и забыл навсегда.

— А как же вот эта строфа? — спросил я:

«Мешки мы шили, камни били,

Таскали пыльный тёс,

Стуча по жести, пели песни, \

Потели у колес,

Но в каждом сердце скрыт был ужас

И ключ безвестных слёз».

— Характерные детали, Фрэнк, просто декорации тюремной жизни, а не ее реальность. Это никто не смог бы изобразить, даже Данте, которому пришлось отвернуться даже от меньших страданий.

Здесь стоит отметить, что из ненависти, питаемой к Оскару Уайльду и его творчеству, даже после того, как Оскар расплатился за свое преступление, издатели и редактора в Англии и Америке вовсе не торопились щедро заплатить за его самое лучшее произведение. Пьесу они купили бы с готовностью, потому что знали — это принесет им доход, а вот балладу из-под пера Оскара, похоже, никто покупать не хотел. Самая высокая цена, предложенная за «Балладу Рэдингской тюрьмы» в Америке — сто долларов. Оскар с трудом смог получить даже двадцать фунтов за права на английское издание у друга, который издал поэму, а с тех пор были проданы сотни тысяч экземпляров, и, конечно же, будут продаваться в будущем.

Привожу отрывок из еще одного письма Оскара Уайльда, которое было опубликовано в «The Daily Chronicle» 24-го марта 1898-го года, о жестокостях английской пенетициарной системы, озаглавленное: «Не читайте это, если не хотите испортить себе сегодня настроение», за подписью «Автор «Баллады Рэдингской тюрьмы». Очевидно, письмо было написано на основании непосредственного тюремного опыта Оскара. Письмо было простое и трогательное, но оно совсем не повлияло на сознание англичан, или повлияло очень мало. Министр внутренних дел собрался реформировать (!) пенетициарную систему, назначив больше инспекторов. Оскар Уайльд указал, что инспектора могут лишь следить за выполнением правил. Он считал, что нужно изменить правила. Его призыв был неотразим в своей простоте и скромности, но министр внутренних дел Англии, очевидно, его не понял, поскольку все нарушения, на которые указал Оскар Уайльд, процветают до сих пор. Не могу удержаться и не процитировать пассажи из этого незабываемого вердикта — незабываем он благодаря своей здравой сдержанности и полному отсутствию горечи:

"… Арестант, которому были позволены хотя бы малейшие послабления, страшится прибытия инспекторов. В день прибытия тюремной инспекции тюремные чиновники обращаются с заключенными более жестоко, чем когда-либо. Конечно же, их цель — показать, какую чудесную дисциплину они поддерживают.

Необходимые реформы крайне просты. Они касаются потребностей тела и разума всех несчастных узников.

Что касается первого пункта, закон дозволяет в английских тюрьмах три постоянных наказания:

"1. Голод.

"2. Бессонница.

"3. Болезнь.

Питание абсолютно не соответствует нуждам заключенных. В основном оно возмутительно. Его недостаточно. Все заключенные день и ночь страдают от голода…

Результатом потребления такой пищи (в большинстве случаев это — жидкая кашица, плохо пропеченный хлеб, нутряное сало и вода) становится непрерывная диарея. Эта болезнь, которая у большинства заключенных становится хронической, характерна для любой тюрьмы. Например, в тюрьме Уондсворт, где меня держали два месяца, пока не отправили в больницу, тюремщики два-три раза в день делали обход и раздавали вяжущие средства, как само собой разумеющееся. Нет нужды говорить о том, что после недели такого лечения лекарства переставали действовать.

Таким образом, несчастный арестант становится жертвой самой ослабляющей, гнетущей и унизительной болезни, какую только можно себе представить, и если из-за слабости, как часто бывает, он не может крутить ручку или колесо, его обвиняют в лени и наказывают с величайшей суровостью и жестокостью. И это еще не всё…

Ничего нет хуже, чем санитарные условия в английских тюрьмах…Спертый воздух тюремных камер, система вентиляции, которая совсем не работает — всё это столь нездорово, что тюремщиков часто начинает неудержимо тошнить, когда они заходят в камеру со свежего воздуха…

Что касается наказания бессонницей, она существует только в китайских и английских тюрьмах. В Китае арестанта сажают в маленькую бамбуковую клетку, а Англии — кладут на дощатые нары. Предназначение дощатых нар — вызывать бессонницу. У них нет никакого другого предназначения, и они всегда действуют эффективно. И даже если человеку во время отбывания тюремного срока разрешат жесткий матрас, он всё равно будет мучиться бессонницей. Это — возмутительное и невежественное наказание.

Позвольте воззвать к голосу разума.

Кажется, целью существующей пенетициарной системы является разрушение психики. Безумие — если не цель, то, во всяком случае, результат. Это — хорошо известный факт. Его причины очевидны. Отсутствие книг, какого-либо человеческого общения, изоляция от людей и человеческого влияния, обреченность на вечное молчание, отсутствие какого-либо взаимодействия с внешним миром, обращение, словно с неразумным животным, оскотинивание ниже любого животного уровня — несчастный, который осужден на пребывание в английской тюрьме, вряд ли сможет избежать безумия».

Письмо заканчивается утверждением, что, даже если все реформы будут реализованы, всё равно еще многое нужно будет сделать. Было бы прекрасно «сделать более гуманными начальников тюрем, более цивилизованными — тюремщиков, и более христинскими — капелланов».

Это письмо стало последней попыткой нового Оскара, Оскара, который мужественно попытался победить тюрьму, понять смысл страдания, выучить урок любви, который принес в мир Христос.

На чудесных страницах о Иисусе, которые являются величайшей частью «De Profundis» и также были написаны в последние исполненные надежд месяцы заключения в Рэдингской тюрьме, Оскар, мне кажется, демонстрирует, что смог бы создать намного более возвышенное творение, чем Толстой или Ренан, если бы решительно настроился воплотить свое новое мировоззрение в с помощью искусства. И вот Оскар постигает тайну Иисуса:

«Когда Он говорит: «Простите врагов своих», это не ради блага врага, а ради блага прощающего, потому что любовь — намного прекраснее ненависти. В наставлении юноше: «Продай всё, что имеешь, и раздай бедным», Он думает не о благе бедняков, а о душе юноши, о душе, которой богатство вредит».

На многих страницах Оскар Уайльд по-настоящему приближается к божественному Мастеру: «Образ Человека Скорби, — пишет Оскар, — очаровал, он преобладает в искусстве, это не удалось ни одному из греческих богов»… И далее:

«Из мастерской плотника в Назарете вышла личность, неизмеримо более великая, чем те, которые могли бы сотворить мифы и легенды. Странным образом, этому человеку было суждено открыть миру мистический смысл вина, истинную красоту полевых лилий, что не удалось Цицерону или Энне. Псалом пророка Исайи: «Он презираем и отвергнут людьми, человек скорби, познавший горе, и мы отвернули от него лица», кажется, предрек Его появление, и в Нем пророчество сбылось».

В таком настроении Оскар решил, что ему нужно написать о «Христе как о предтече романтизма в жизни» и о «Воплощении художественной жизни».

Горькие страдания помогли Оскару понять, что мгновение — это миг прощения и самоосознания, что слёзы могут смыть даже кровь. В «Балладе Рэдингской тюрьмы» он написал:

Омыли слёзы крови руку,

Что кровью залита.

Смывается кровь только кровью,

И влага слёз — чиста.

Знак Каина кровавый — белой

Печатью стал Христа.

Это — величайшая из вершин, достигнутая Оскаром Уайльдом, но увы — он поднялся на вершину лишь на мгновение. Но, как он сам говорит: «Чтобы понять это, наверное, нужно сесть в тюрьму. Если так, тюремное заключение, вероятно, стоит того». По природе своей Оскар был язычником, на несколько месяцев он превратился в христианина, но жить любовью к Христу для этого «древнего грека, рожденного несвоевременно» было невозможно, а о примиряющем синтезе он никогда даже не задумывался…

Остановившись в развитии, Оскар стал лучшим представителем своей эпохи: он воплотил с помощью художественных средств величайшие достижения английской мысли. Он — язычник и эпикуреец, его кодексом поведения был эгоистичный индивидуализм: «Разве страж я брату своему?». Такое отношение к жизни неумолимо влечет за собой ужасное возмездие, каждого четвертого британца такой образ мыслей приводит к нищенской могиле. Такой результат должен был бы убедить даже самых упрямых в том, что эгоизм — не то кредо, которое поможет человеческим созданиям жить в социуме.

Лето 1897-го года было плодотворным для Оскара Уайльда, за ним последовала золотая осень. Этому лету мы обязаны появлением "De Profundis", его лучшего прозаического произведения, и «Баллады Рэдингской тюрьмы», его единственной оригинальной поэмы, которая будет жива, пока жив английский язык, а также — нежного очаровательного письма Бобби Россу, рассказывающего о жизни Оскара в то время. Следует сказать несколько слов об Оскаре в то лето, чтобы показать, как работал его ум.

Год или два после освобождения Оскар называл себя Себастьяном Мельмотом. Но если осмеливался назваться Оскаром Уайльдом, никто не соглашался перемолвиться с ним и дюжиной слов. Помню, как он перебил какого-то человека — Оскара с ним познакомили, и он упорно называл Оскара мистером Мельмотом.

— Называйте меня Оскаром Уайльдом, — умолял Оскар. — Понимаете, мистер Мельмот никому не известен.

— Я думал, вы предпочитаете такое обращение, — извинился незнакомец.

— О боже, нет, — перебил его Оскар. — Я использую фамилию «Мельмот» лишь для того, чтобы не заставлять краснеть почтальнона, чтобы пощадить его скромность, — и Оскар рассмеялся, как в старые добрые времена.

Для меня было очень важно, что Оскар со столь беззаботной радостью отбросил новое имя и вернул старое, которое когда-то прославил.

Анекдот из жизни Оскара в шале показывает, что остроумный язычник в нем не умер.

Английская дама, написавшая очень много романов, как раз остановилась в Дьеппе, услышала об Оскаре, из доброты или любопытства, а возможно — руководствуясь обеими этими мотивами, пригласила его на обед. Оскар принял приглашение. Славная дама не знала, о чем разговаривать с мистером Себастьяном Мельмотом, ситуация была напряженная. В конце концов, она начала рассуждать о дешевизне жизни во Франции: мистер Мельмот знает, как дешево тут жить?

— Представьте лишь, — продолжила дама, — вы не поверите, сколько стоит кларет, который вы сейчас пьете.

— Неужели? — спросил Оскар с вежливой улыбкой.

— Конечно, я купила его оптом, — объяснила дама, — но он мне стоил всего шесть пенсов за кварту.

— О дражайшая леди, — воскликнул Оскар, — боюсь, вас обманули. — Дамам не следует покупать вина. Боюсь, вас печальным образом обсчитали.

Юмор реплики искупает ее невежливость, Оскар был столь вежлив со всеми, что этот инцидент — просто свидетельство того, сколь невыносимо ему было скучно.

Лето 1897-го года стало решающим периодом и поворотной точкой в карьере Оскара Уайльда. Пока погода была солнечной и Оскара время от времени проведывали друзья, он был решительно настроен жить в шале «Бурже», но когда дни начали становиться короче и погода испортилась, мрачная жизнь в одиночестве, в помещении без библиотеки стала для Оскара невыносимой. Его тянуло в две противоположные стороны. Я не знал об этом в то время, он рассказал мне об этом лишь через несколько месяцев, когда всё решилось бесповоротно, но в то время душа Оскара пребывала между молотом и наковальней добра и зла. Вопрос заключался в следующем: воссоединится ли Оскар с женой, или поддастся на уговоры лорда Альфреда Дугласа и переедет жить к нему.

Мистер Шерард рассказал в своей книге, как содействовал первому примирению Оскара с женой, и как сразу же после этого получил письмо от лорда Альфреда Дугласа, угрожавшего, что пристрелит Оскара, как собаку, если Уайльд отвернется от него, Дугласа, из-за каких-то советов Шерарда.

К сожалению, семья миссис Уайльд была против ее возвращения к мужу, они умоляли ее не ехать, говорили о ее долге перед детьми и перед собой, и несчастная женщина начала колебаться. В конце концов, эти советчики решили за нее, и миссис Уайльд написала о своем решении поверенным Оскара незадолго до его освобождения: испытательный срок Оскара должен был длиться минимум год. Мне мало что известно о миссис Уайльд и ее отношениях с семьей и мужем, чтобы я мог обсуждать ее бездействие. Я не решаюсь ее критиковать, но она не поехала к мужу, а если бы ей хватило смелости, она могла бы его спасти. Она знала, каково влияние лорда Альфреда Дугласа на ее мужа, знала, что он один раз уже принес Оскару несчастье. Андре Жид утверждает, и Оскар тоже говорил мне впоследствии, что, выйдя из тюрьмы, он быд полон решимости не возвращаться к лорду Альфреду Дугласу и старой жизни. Жаль, что жена Оскара не начала действовать сразу: она позволила убедить себя, что необходим испытательный срок. Эта отсрочка ранила чувства Оскара, но, тем не менее, как сазал он немного позже, он всё равно сопротивлялся влиянию, которое поработило его жизнь в прошлом.

— Фрэнк, я почти каждый день получал письма с мольбами приехать в Позилиппо, на виллу, которую снял лорд Альфред Дуглас. Каждый день я слышал его голос: «Приедь, приедь к солнцу и ко мне. Приедь в Неаполь с его чудесным музеем бронзовых статуэток, в Помпеи и Пестум, город Посейдона. Я жду тебя с нетерпением. Приезжай».

Фрэнк, кто смог бы такому сопротивляться? Любовный призыв, призыв с распростертыми объятиями: кто смог бы остаться в мрачном Берневале, смотреть на простыню бесконечного дождя, на обволакивающий серый туман, серое море, и думать о Неаполе, любви и солнце. Кто смог бы сопротивляться всему этому? Я не смог, Фрэнк, мне было так одиноко, а я ненавидел одиночество. Я сопротивлялся, сколько мог, но когда настал холодный октябрь, и Бози приехал ко мне в Руан, я перестал сопротивляться, я сдался.

Смог бы Оскар Уайльд победить, начать новую возвышенную жизнь? Большинство считает, что такая победа была для него невозможна. Всем известно, что он проиграл, но я, во всяком случае, верю, что он мог бы победить. Как мне говорили впоследствии, его жена готова была сдаться, готова была согласиться на полное примирение, но тут узнала, что Оскар вернулся в Неаполь, вернулся к прежнему образу жизни. Всё решили несколько дней.

Именно из-за подстрекательств лорда Альфреда Дугласа Оскар начал безумный судебный процесс против лорда Куинбсерри, на котором поставил под угрозу свой успех, положение в обществе, доброе имя и свободу, и всё потерял. Через два года, поддавшись тому же соблазну, он совершил самоубийство души.

Не только здоровье Оскара было лучше, чем когда-либо — его произведения и беселы также достигли невероятных высот, он задумал множество литературных проектов, которые, несомненно, принесли бы ему деньги, положение в обществе и какое-то счастье, а не просто улучшили бы его репутацию. Когда Оскар уехал в Неаполь, с ним было покончено, и он об этом знал. Он больше никогда ничего не написал — как он говорил впоследствии, он боялся взглянуть в лицо своей душе.

Мир говорит, что Оскар больше не смог бы добиться успеха, и беззаботно пожимает плечами. Низкий и недостойный вывод. Некоторые из нас всё равно верят, что Оскар Уайльд с легкостью мог бы победить, больше никогда не оказаться в плену этого ужасного вихря, который захватывает жертв чувственных наслаждений, неустанно швыряя их в разные стороны, не давая покоя, в этом средоточии ужаса: "Nulla speranza gli conforta mai." («Оставь надежду всяк, сюда входящий!).

ГЛАВА XX

"Non dispetto, ma doglia." — Данте.

Оскар Уайльд не задержался в Неаполе надолго, он провел там лишь несколько коротких месяцев: запретный плод быстро превратился на его устах в пепел.

Привожу отрывки из письма, которое Оскар написал Роберту Россу в декабре 1897-го года, вскоре после отъезда из Неаполя, потому что в нем описывается второй острейший кризис его жизни. Кроме того, это — горчайшие строки, когда-либо написанные им в жизни, поэтому они имеют особую ценность:

"Вот факты о жизни в Неаполе: Бози четыре месяца непрестанно врал, обещая мне дом. Он обещал мне любовь, привязанность и заботу, обещал, что я никогда ни в чем не буду нуждаться. Через четыре месяца я внял его обещаниям, но когда мы с ним встретились по пути в Неаполь, оказалось, что у него нет денег, нет никаких планов, и он забыл все свои обещания. У него была одна единственная идея: я должен зарабатывать для нас обоих. Я заработал только 120 фунтов. На эти деньги Бози жил довольно вольготно. Когда пришло время ему внести свою долю, он стал ужасно груб и жаден, кроме случаев, когда дело касалось его собственных удовольствий, а когда мне перестали высылать содержание, он уехал.

Что касается 500 фунтов, которые, по его словам, были долгом чести. он написал, что признает долг чести, но множество джентльменов не платят такие долги, это — обычное дело, и никто о них не думает из-за этого плохо.

Не знаю, что ты сказал Констанс, но факт в том, что я поверил обещанию о доме, а оказалось — от меня ждут, что я буду добывать деньги. Когда я больше не мог этого делать, меня бросили на произвол судьбы. Это — наигорчайший опыт горчайшей жизни. Ужасный удар. Это должно было произойти, я знаю, что мне лучше никогда больше с ним не видеться, я не хочу его видеть — мысль об этом наполняет меня ужасом.

Следует пояснить сказанное Оскаром в этом письме о своей жене Констанс: подписав документ о раздельном жительстве супругов, оформленный перед освобождением Оскара, миссис Уайльд обязалась выплачивать Оскару 150 фунтов на жизнь, при условии, что содержание будет отменено, если Оскар когда-либо начнет жить под одной крышей с лордом Альфредом Дугласом. После отмены содержания Оскар уговорил Роберта Росса попросить жену возобновить выплаты, и, несмотря на отмену содержания, миссис Уайльд продолжала высылать Оскару деньги через Роберта Росса, при условии, что ее муж не узнает, откуда эти деньги. Росс, который тоже высылал Оскару 150 фунтов в год, возобновил эти выплаты, как только Оскар бросил Дугласа.

Моя дружба с Оскаром Уайльдом, которая прервалась после его выхода из тюрьмы из-за глупой колкости, направленной скорее против посредника, которого он ко мне прислал, чем против него, возобновилась в Париже в начале 1898-го года. Я рассказываю об этом небольшом недоразумении в «Приложении». Я никогда не чувствовал по отношению к Оскару Уайльду ничего, кроме сердечной привязанности, и как только я приехал в Париж и с ним встретился, я объяснил ему то, что казалось ему недоброжелательностью. Когда я спросил Оскара, как он жил после освобождения, он сказал просто, что поссорился с Бози Дугласом.

Я не придал этому особого значения, но не мог не заметить невероятные изменения, которые произошли с Оскаром после жизни в Неаполе. Здоровье у него было практически столь же хорошее, как всегда. На самом деле, тюремная дисциплина и два года тяжелой жизни так пошли ему на пользу, что его здоровье оставалось прекрасным почти до самого конца.

Но его манера поведения и отношение к жизни снова изменились: теперь он напоминал успешного Оскара начала девяностых. Кроме того, я уловил в его речи отголоски более холодной и мелочной натуры: «Все разговоры о перерождении — просто чушь, Фрэнк. Никто никогда на самом деле не меняется и не перерождается. Я — тот, каким был всегда».

Оскар заблуждался: он вновь вернулся к прежнему языческому кредо, но он был прежним. Теперь он был безрассуден, но не бездумен, и, если немного углубиться в его душу, он был угнетен, почти в отчаянии. Он познал смысл страдания и сострадания, их ценность. Он отвернулся от этого, верно, но он не мог больше вернуться к языческой беззаботности и беспечной радости жизни. Он старался изо всех сил и почти преуспел, но усилия оказались тщетны. Теперь кредо Оскара звучало так же, как в 1892-м году: «Добудем столько удовольствий, сколько возможно, из быстротечных дней, потому что ночь придет, и нас окутает вечное молчание».

Старая доктрина первородного греха, которую мы теперь называем атавизмом: самая изысканная из садовых роз, если позволить ей расти без дисциплины и ухода, через несколько поколений снова станет обычным шиповником без запаха на нашей изгороди. Именно такой атавизм проявился у Оскара Уайльда. Наверное, следует принять тот факт, что древнегреческий язычник в нем оказался сильнее христианских добродетелей, которые проявились благодаря тюремной дисциплине и страданиям. Постепенно, поскольку Оскар вернулся к своей прежней жизни, уроки, выученные в тюрьме, кажется, забылись. Но на самом деле возвышенные мысли, с которыми он жил, не были утрачены: его уста опалил божественный огонь, его взор увидел мировое чудо сочувствия, жалости и любви, и, как ни странно, этот дар высшего зрения, как мы вскоре увидим, перевернул его личность, таким образом уничтожив его способность к творчеству и полностью разрушив его душу. Второе падение Оскара, на этот раз — с большойвысоты, оказалось смертельным, теперь он больше не мог писать. Теперь это очевидно в ретроспекции, но тогда я этого не понимал. Переехав к Бози Дугласу, Оскар отбросил христианскую доктрину, но впоследствии он признавал, что "De Profundis" и «Баллада Рэдингской тюрьмы» — лучше и глубже, чем его ранние произведения. Он вернулся на языческие позиции, внешне и на время он снова стал прежним Оскаром с его древнегреческой любовью к красоте, ненавистью к болезням и уродству, и, встречая родственную душу, он буквально упивался веселыми парадоксами и блестящими вспышками юмора. Но Оскар воевал сам с собой, словно мильтоновский Сатана, всегда помнящий о своем падении, всегда сожалеющий об утрате владений и из-за этого расщепления сознания неспособный писать. Вероятно, именно из-за этого Оскар более, чем когда-либо, погрузился в разговоры.

Оскар, несомненно, был самым интересным товарищем из всех, кого я когда-либо знал, самым блестящим собеседником — вряд ли второй такой когда-либо жил на свете. Несомненно, никто никогда не отдавался беседам столь в полной мере. Оскар снова и снова повторял, что свой талант он вложил в книги и пьесы, а свою гениальность — в жизнь. Это утверждение было бы истинным, если бы Оскар сказал, что вложил гениальность в разговоры.

Мнения людей о психологическом и физическом состоянии Оскара после выхода из тюрьмы очень разнились. Все, кто на самом деле его знал — Росс, Тернер, Мор Эйди, лорд Альфред Дуглас и я, сошлись во мнении, что, несмотря на легкую глухоту, его здоровье никогда не было столь крепким, никогда прежде не чувствовал он себя так хорошо. Но некоторые французские друзья были решительно настроены сделать из него мученика.

Описывая последние годы жизни Уайльда, Андре Жил рассказывает, что Оскар «невыносимо страдал в тюремном заключении…Его воля была сломлена… больно признать, но от его разибтой жизни остались лишь руины, останки его прежней личности. Иногда он пытался показать, что его мозг еще работает. Шутить он мог, но нереалистично, вымученно и вторично.

Несколько штрихов к французскому портрету социального изгоя. Они не просто неправдивы, когда речь идет об Оскаре Уайльде — они полностью противоречат правде: Оскар никогда не был столь остроумным и очаровательным собеседником, как в последние годы жизни.

В последний год жизни его беседы были исполнены более подлинного и яркого юмора, чем когда-либо прежде, мысли его были более глубоки и масштабны. Оскар был прирожденным импровизатором. Он просто затуманивал слушателям разум, они не в силах были судить объективно. Фонограф мог бы помочь восстановить истину: очарование Оскара было в основном физическим, его беседы в основном являли собой сумятицу парадоксов, пену мыслей, выражаемых с помощью блеска танцующих глаз, счастливых губ и мелодичного голоса.

Развлечение обычно начиналось с какой-нибудь юмористической игры слов. Кто-то в компании говорил что-нибудь очевидное или банальное, повторял пословицу или общее место, например «Гениями рождаются, а не становятся», и Оскар расплывался в улыбке: «Бесплатно, друг мой, бесплатно».

Засим следовал интересный комментарий о каком-нибудь событии дня, шутка по поводу какого-нибудь общепринятого убеждения или высмеивание какой-нибудь претенциозной напыщенности, крылатое слово о новой книге или новом авторе, и когда все начинали улыбаться от удовольствия, острый взгляд углублялся в себя, музыка голоса становилась серьезной, и Оскар начинал рассказывать историю — историю с символическим вторым значением или проблеском новой мысли, и когда все начинали внимательно слушать, глаза Оскара вдруг начинали танцевать, улыбка пробивалась вновь, словно солнечный свет, и какая-нибудь блестящая острота вызывала всеобщий смех.

Чары разрушены, но лишь на миг. Вскоре будет подброшена новая идея, Оскар с новыми силами бросится достигать еще более изощренных эффектов.

Беседа сама по себе невероятно смягчала Оскара и ускоряла ход его мыслей. Ему нравилось красоваться и поражать слушателей, обычно через час-два он говорил лучше, чем в начале. Его энергия была неистощима. Но его обаяние в огромной мере определялось быстрыми переходами от серьезности к веселью, от пафоса к намешке, от философии к радости.

В нем не было практически никакого актерства. Рассказывая историю, Оскар никогда не изображал своих героев мимически, драматизм его рассказов обычно обеспечивался мыслями, а не яркостью героев. Это была подлинная красота слов, ритмичная мелодия голоса, блеск глаз, который очаровывал слушателей, и главное — искристый, сверкающий юмор, благодаря которому монологи Оскара превращались в произведения искусства.

Как ни странно, Оскар редко говорил о себе или о событиях своей прежней жизни. После выхода из тюрьмы он считал себя неким Прометеем, а свою жизнь — символом, но опыт прежней жизни не казался ему особенно важным, события жизни после падения казались ему предрешенными и роковыми, но о них он говорил редко. Даже захваченный потоком своего остроумия, Оскар продолжал придерживаться тона хорошего общества.

Если попытаться вспомнить один из этих прекрасных вечеров, когда Оскар говорил часами почти без передышки, вспомнится лишь афоризм, летучая вспышка озарения, притча или милая очаровательно рассказанная история. Но поверх всего этого Оскар расбрасывал сияющие блестки своего кельтского веселья, словесного юмора и чувственного наслаждения жизнью. Это — словно шампанское: его нужно выпить быстро, а если оно немного постоит, вскоре вы поймете, что некоторые неигристые вина бывают и поизысканнее. Но Оскар владел магией богатой и могущественной личности: словно великий актер, он мог взять плохую роль и наполнить ее своей страстью и жизненной силой, сделать героя живым и запоминающимся.

Оскар производил впечатление человека с масштабным интеллектом, хотя на самом деле он не был выдающимся интеллектуалом — жизнь не была для него кабинетом для ученых штудий, жизненная драма не входила в сферу его интересов. Все его разговоры были лишь о литературе, искусстве и тщеславии, его царством была легкая салонная комедия на грани фарса — там он правил единолично.

Любой, кто прочтет пьесы Оскара Уайльда внимательно, особенно — «Как важно быть серьезным», наверняка заметит, что Оскару в добродушно-веселом настроении в литературе просто нет равных. Незабываемая сцена этой веселой фарсовой комедии — разговор городской девушки с приезжей из деревни. Когда жительница Лондона узнает, что девушка из деревни практически не имеет возможности завести друзей или встретить мужчину, она восклицает:

— О, теперь я понимаю, что имеют в виду, когда говорят о кризисе в сельском хозяйстве.

Этот добродушный юмор — особый вклад Уайльда в литературу: он вызывает улыбку, в то время как другие пытаются рассмешить. Но при этом Уайльд был столь же остроумен, как любые наши записные остроумцы, и некоторые лучшие афоризмы на английском языке принадлежат именно ему. «Циник всему знает цену и ничего не ценит» — это лучше самых лучших изречений Ларошфуко, столь же прекрасно, как лучшие афоризмы Вовенарга и Жубера. Уайльд был столь же остроумно вежлив, как Конгрив. Количество остроумных реплик, которые способен произнести человек, можно перечесть на пальцах одной руки. Именно благодаря своему юмору Уайльд царил в обществе. Именно благодаря юмору его беседы отличались столь уникальной привлекательностью. Это был единственный человек из встреченных мною, который мог заставить людей беззаботно улыбаться несколько часов подряд. Да, юмор был в основном устным, но всегда — веселый, добродушный: юмор летней молнии, как я это называл — неожиданный, головокружительный, полный красок, но безобидный.

Попытаюсь поймать отблески этой летучей радуги сияющего духа. За несколько лет до того сэр Чарльз Дилк познакомил меня с мадемуазель Мари-Анн де Бовэ. Мадемуазель де Бовэ была талантливой писательницей и невероятно хорошо знала английский, но, несмотря на копну белокурых волос и живой взгляд, внешность у нее была очень невыразительной. Узнав, что я — в Париже, она попросила меня познакомить ее с Оскаром Уайльдом. Он не возражал, так что я устроил их встречу. Увидев ее, Оскар на мгновение замер. она заметила его замешательство и воскликнула в присущей ей резкой манере:

"N'est-ce pas, M. Wilde, que je suis la femme la plus laide de France?" (Ну же, мистер Уайльд, признайтесь: я — самая уродливая женщина во Франции?).

Оскар отвесил поклон и вежливо улыбнулся:

"Du monde, Madame, du monde." (Во всем мире, мадам, во всем мире).

Никто не смог сдержать смех — ответ был неотразим. Правильно было бы сказать: "Au monde, madame, au monde", но смысл был ясен.

Иногда эту быстроту реакции и счастливое проворство приходилось применять для самозащиты. Жан Лорэн был самым остроумным собеседником из всех, кого мне доводилось слышать во Франции, и самым блестящим журналистом. Его жизнь была настолько беспутной, насколько это возможно: фактически, это была просто витрина изощренных пороков. Во времена превосходства Оскара он всегда притворялся его другом и почитателем. А сейчас Оскар захотел, чтобы я познакомился со Стефаном Малларме. Однажды он привел меня к Малларме, когда у того был прием. Гостей было невероятно много. Малларме стоял в другом конце комнаты, прислонившись к камину. Лорэн стоял возле дверей, мы направились к нему, Оскар — с распростертыми объятиями:

— Жан, рад тебя видеть.

По какой-то причине, вероятнее всего — из безвкусного тщеславия, Лорэн театральным жестом сложил руки на груди и ответил:

— Сожалею, мистер Уайльд, не мог ответить вам тем же — я больше не являюсь вашим другом.

Оскорбление было глупым и жестоким, но все буквально на цыпочки привстали, чтобы увидеть, как Оскар на него ответит.

— Как справедливо, — ответил Оскар тихо, столь поспешно, словно ожидал предательского удара, — как справедливо и как печально! В жизни всегда наступает момент, когда люди, делающие то, что делаем мы с вами, понимают, что у них больше нет друзей в этом мире — только любовники. (Plus d'amis, seulement des amants).

Все лица озарила улыбка одобрения.

— Хорошо сказано, хорошо, — восклицали все.

Юмор Оскара был неизменно добрым и великодушным.

Однажды в парижской студии разговор зашел о личности Марата: один француз сказал, что Марат был одержимым, другой видел в нем само воплощение революции, третий настаивал, что это был просто позврослевший гамен парижских улиц. Вдруг кто-то обернулся к Оскару, сидевшему молча, и спросил, каково его мнение. Оскар сразу же принял мяч, ответил мрачно:

— Ce malheureux! Il n'avait pas de veine — pour une fois qu'il a pris un bain…." (Бедняга, как ему не повезло! Его постигло такое несчастье, когда он принимал ванну).

На некоторое время Оскара заинтересовало «Дело Дрейфуса», и особенно — личность коменданта Эстерхази, который сыграл в нем столь большую роль с печально известным бордеро, из-за которого Дрейфуса осудили. Большинство французов теперь знают, что бордеро было фальшивкой и не имеет никакой реальной ценности.

Мне было любопытно увидеть Эстерхази, и Оскар однажды привел его на обед в «Дюран». Эстерхази был немного ниже среднего роста, невероятно худой и черноволосый, как все итальянцы, с огромным крючковатым носом и тяжелой челюстью. Он смотрел на меня, как хищная птица — на жертву: алчно и хитро, беспокойный взгляд узко посаженных карих глазок, сжатые челюсти и тяжелый подбородок выдают решимость, но, очевидно, у него нет никаких талантов, никакого ума — посредственность во всех смыслах. Он долго нагонял на нас скуку, настаивая на том, что Дрейфус был предателем, евреем и немцем: для него это было тройным доказательством вины, а вот он, Эстерхази, был абсолютно невиновен, а с ним так плохо поступили. В конце концов Оскар склонился над столом и сказал ему на французском, как ни странно — с легим ирландским акцентом, который не был заметен, когда он говорил по-английски:

— Невинные всегда страдают, месье комендант, таков их крест, metier. Кроме того, все мы невинны лишь до тех пор, пока нас не разоблачат: это — неблагодарная посредственная роль, из самых худших. Всё интересное, конечно же, должно быть виновно и потрепано, как ореол греховного соблазна.

Эстерхази на мгновение замер в замешательстве, а потом понял добродушное веселье ремарки и скрытый в ней намек. Тщеславие не позволяло ему надолго оставаться в роли второго плана, так что, к нашему удивлению, он вдруг разразился тирадой:

— Почему бы мне вам не признаться? Признаюсь. Именно я, Эстерхази, один виноват во всем. Я написал бордеро, я отправил Дрейфуса в тюрьму, и вся Франция не может его освободить. Я — создатель заговора, и главная роль — моя.

К его изумлению, мы расхохотались. Более масштабная натура повлияла на более мелкую неотразимо комичным образом. Тогда никто даже и не подозревал, что Эстерхази имеет какое-то отношение к бордеро.

Вот — еще один пример остроумия Оскара. Сэр Льюис Моррис был плодовитым рифмоплетом посредственного ума. Однажды он докучал Оскару жалобами на то, что его книги бойкотируют в прессе. Приведя несколько примеров несправедливого отношения, Моррис взорвался:

— Против меня существует заговор, заговор молчания. Но что можно сделать? Что я могу поделать?

— Присоединитись к нему, — улыбнулся Оскар.

Юмор Оскара был по большей части интеллектуальным, нечто похожее можно найти и у других, но счастливую плодовитость и яркое веселье даровал ему индивидуальный темперамент, всё это исчезло вместе с исчезновением живости характера. Однажды, помнится, мне пришла в голову идея показать другие стороны его юмора, просто чтобы узнать, в какой мере его можно воспроизвести.

Я думал, что встречу Оскара в Паддингтоне после его выхода из Редингской тюрьмы, но тюремщик отвез Оскара в его одежде в Пентонвиль 18-го мая, его выпустили ранним утром, через два года после начала судебной сессии, на которой он был осужден 25-го мая. Законодательство гласит, что человека должны выпустить из той тюрьмы, в которую его посадили первоначально. Но я всё равно сделал вид, что его встречаю. Поезд, как я уже сказал, прибыл на Паддингтонский вокзал ранним утром. Я подошел к Оскару, когда он выходил из экипажа. Серый рассвет заполнял отдающую эхом пустоту огромного здания вокзала, иногда мелькали носильщики. Было холодно и мрачно.

— Оскар, добро пожаловать! — закричал я, протягивая ему руки. — Прости, что я приехал один. Тебя должны были бы встречать толпы юношей и девушек в венках, но увы! Тебе придется довольствоваться одним почитателем средних лет.

— Да, Фрэнк, это — поистине ужасно, — мрачно ответил Оскар. — Если Англия продолжит обращаться со своими заключенными подобным образом, она их просто не заслуживает…

— О, — сказала Оскару однажды за обедом одна старая дама, — знаю я вас, вы — из тех, кто притворяется, что они — хуже, чем на самом деле. Я вас не боюсь.

— Конечно же, мы притворяемся плохими, дражайшая леди, — ответил Оскар. — Это — единственный способ вызвать ваш интерес. Мужчине, который притворяется хорошим, все верят, он так скучен. Но никто не верит мужчине, утверждающему, что он — воплощение зла. Благодаря этому он интересен.

— О, вы слишком умны для меня, — ответила старая дама, качая головой. — Видите ли, в мое время никто не учился в Гиртоне и Ньюхэме. Высшего образования для женщин не существовало.

— Но ведь эти школы — такой абсурд, не так ли? — воскликнул Оскар. — Если бы я был тираном, я бы незамедлительно открыл школы низшего образования для женщин. Вот что им на самом деле нужно. Для завершения образования женщине обычно достаточно десять лет прожить с мужчиной.

— Ну а как насчет низшего образования для мужчин? — спросил кто-то.

— Оно уже существует, друг мой, уже существует, широко предоставляется — это видно по нашим средним школам и университетам. Что нам надо — так это учреждения высшего образования для мужчин и учреждения низшего образования для женщин.

Оскар был особо силен в таком добродушном подшучивании — не знаю, насколько хорошо мне удалось его воспроизвести.

Оскар был добр от рождения. Я ни разу не слышал от него грубого или хотя бы вульгарного слова, ни одной резкости или злой реплики. Находился ли он в компании, или наедине с кем-то — его разум всегда занимали добродушные, позитивные мысли. Он ненавидел грубость, споры, настойчивость так же, как ненавидел уродство.

Однажды вечером тем летом из-за одного пустякового случая я понял, что Оскар всё глубже увязает в медовом болоте жизни.

В «Комеди-Франсез» поставили новую пьесу, Оскар выразил желание ее увидеть, я купил два билета. Пришли в театр, Оскар попросил меня поменяться с ним местами, чтобы он мог со мною разговаривать — он почти оглох на поврежденное ухо. После первого акта мы вышли покурить.

— Как глупо, — сказал Оскар. — Подумать только, мы пришли сюда послушать, что этот дурак-француз думает о любви. Он ничего о любви не знает, мы с тобой могли бы написать на эту тему пьесу намного получше. Давай ходить тут среди колонн и разговаривать.

Зрители начали возвращаться в зал. Когда все разошлись, я сказал:

— Жаль, если билеты пропадут — так много людей хотят посмотреть эту пьесу.

— Найдем кого-то и отдадим билеты, — равнодушно ответил Оскар, остановившись у колонны.

В это мгновение, словно из-под руки Оскара, выскочил паренек лет пятнадцати-шестнадцати, один из этих подпольных парижских маклеров. К моему изумлению, он сказал:

— Бон суар, месье Уайльд.

Оскар обернулся, улыбнулся парню.

— Vous etes Jules, n'est-ce pas?" (Ты ведь — Жюль, не так ли?) — спросил он.

— Да, месье Уайльд.

— Вот — парень, который тебе нужен, — воскликнул Оскар, — отдадим ему билеты, он их продаст, и что-то на них заработает, — Оскар повернулся к парню и начал ему объяснять, что я отдал за билеты две сотни франков, и даже сейчас они стоят один-два луидора.

— Des jaunets (соверены), — его заостренное лицо сияло от радости, он исчез с билетами в мгновение ока.

— Видишь. Фрэнк, он меня знает, — сказал Оскар с ребяческой радостью удовлетворенного самолюбия.

— Да, — сухо ответил я. — По-моему, вовсе не то знакомство, которым можно гордиться.

— Фрэнк, тут я с тобой не соглашусь, — ответил Оскар, заметив мой тон. — Ты заметил, какие у него глаза? Это — один из самых красивых мальчиков, которых я когда-либо встречал в жизни, точная копия Эмильены Д’Алансон. Я называю его «Жюль Д’Алансон», говорю ей, что это, должно быть, ее брат. Они однажды у меня обедали вместе, и парень оказался красивее, чем девушка — кожа у него намного лучше.

— Кстати, — продолжил Оскар, когда мы шли по проспекту Оперы, — почему бы нам не навестить Эмильену? Она с нами поужинает, и ты сможешь их сравнить. Она играет в «Олимпии», возле «Гранд-Отеля». Идем, сравним Аспазию и Агафона, я на сей раз буду Алкивиадом, а ты — моралистом Сократом.

— Я предпочел бы поговорить с тобой, — ответил я.

— Фрэнк, поговорить мы можем потом, когда все звезды соберутся нас слушать, а сейчас — время жить и веселиться.

— Как пожелаешь, — ответил я, мы пошли в варьете, сняли ложу, Оскар написал записку Эмильене Д'Алансон, и она после спектакля пошла с нами ужинать. Личико у нее было хорошенькое, но она была невероятно тупа и скучна, в ее птичьей головке не было и двух мыслей. Она являла собой воплощение жадности и тщеславия, не могла говорить ни о чем другом, кроме надежды получить ангажемент в Лондоне: может ли Оскар ей помочь, или месье-журналист (обращаясь ко мне), быть может, заранее сделает ей рекламу? Оскар с серьезным видом всё обещал.

Пока мы ужинали в зале, Оскар заметил, что по бульвару идет парень. Он тут же постучал в окно, достаточно громко, чтобы тот услышал. Парень охотно зашел в ресторан, и мы начали ужинать вчетвером — странный квартет.

— Ну же, Фрэнк, — сказал Оскар, — сравни эти два лица, и ты увидишь сходство.

Действительно, оба они были красивы одинаковой греческой красотой — та же правильность черт, низкий лоб и большие глаза, идеальный овал лица.

— Я говорю своему другу, — объяснил Оскар Эмильене на французском, — как вы двое похожи, поистине брат и сестра в красоте и в изящнейшем из искусств — в искусстве любви, — и они с Эмильеной рассмеялись.

— Мальчик — красивее, — сказал мне Оскар на английском. — У нее грубый рот и тяжелая челюсть, руки у нее обычные, а у мальчика — просто идеальные.

— Довольно чумазый, тебе так не кажется? — не удержался от замечания я.

— Конечно, чумазый, но нет ничего менее материального, чем цвет: форма — это всё, а у него — идеальная форма, он утонченный, как Давид Донателло. Вот на кого он похож, Фрэнк — на Давида Донателло, — и Оскар выпятил челюсть, радуясь этому живописному определению.

Как только Эмильена поняла, что мы обсуждаем парня, ее интерес к беседе испарился даже еще быстрее, чем ее аппетит. Она вдруг сказала, что ей пора идти, ей очень жаль, выражение недовольного недоумения вновь сменила улыбка показной вежливости.

— Au revoir, n'est-ce pas? a Charing Cross, n'est-ce-pas, Monsieur? Vous ne m'oublierez pas? До встречи на Чаринг-Кросс, месье, не так ли?

Когда мы собрались прогуляться по бульвару, я заметил, что парень тоже исчез. Лунный свет переливался на листьях и ветвях платанов, устраивая японский театр теней на тротуаре. Я погрузился в свои мысли. Оскар, по-видимому, решил, что я обиделся, и принялся расхваливать Париж.

— Самый чудесный город в мире, единственная цивилизованная столица, единственное место в мире, где абсолютно терпимы ко всем человеческим недостаткам, где страстно восхищаются всеми человеческими добродетелями и талантами.

— Фрэнк, помнишь Верлена? Его жизнь была ужасна и отвратительна — у него всё было чрезмерно, он был грязен, пил и дебоширил, но при этом он мог сидеть тут в кафе на Бульмиш, и все, кто заходил, ему кланялись и называли его мэтром, гордились любым знаком внимания, полученным от него, потому что он был великим поэтом.

В Англии Верлена просто убили бы, те, кто называет себя джентльменами, специально сворачивали бы с дороги, чтобы публично его оскорбить. Англия по-прежнему лишь наполовину цивилизована, англичане касаются жизни в одной-двух точках, не подозревая о ее сложности. Они грубы и суровы.

Не могу не думать всё время о Данте, о его проклятиях Флоренции, ее «жестоковыйным людям злым», в которых до сих пор осталось что-то «от гор и скал» их родной местности: —"E tiene ancor del monte e del macigno."

Фрэнк, ты ведь на меня не обиделся за то, что я тебя заставил встретиться с двумя кариатидами парижского храма наслаждений?

— Нет-нет, — воскликнул я. — Я думал о том, как Данте проклинал Флоренцию и ее жителей, ее неблагодарных злых жителей, а когда его учитель Брунетто Латини подошел к нему в Аду со своими спутниками, Данте почувствовал, что ему тоже надо броситься в адскую бездну. Осуществлению этого доброго намерения (buona voglia) помешал лишь страх зажариться так же, как они. Я думал о том, что великая любовь к Латини вдохновила Данте на бессмертные строки:

… "Non dispetto, ma dogliaLa vostra condizion dentro mi fisse.

"Не презренье, а скорбь…"

— О Фрэнк, — воскликнул Оскар, — какой прекрасный эпизод! Я всё помню. Я читал это нынешней зимой в Неаполе…Конечно, Данте был исполнен сочувствия, как все великие поэты, потому что им ведома слабость человеческой натуры.

Но даже «скорбь», о которой говорил Данте, кажется, таила в себе намек на осуждение, потому что после паузы Оскар продолжил:

— Не осуждай меня, Фрэнк, ты не знаешь, какие страдания я перенес. Не удивительно, что теперь я хватаю наслаждения двумя руками. Со мной творили ужасные вещи. Известно ли тебе, что, когда меня арестовали, полиция позволила репортерам зайти в камеру и смотреть на меня. Представь это унижение и стыд — словно я был монстром, которого показывают за деньги. А, ты об этом знал! Ну тогда тебе известно, что меня на самом деле осудили еще до начала судебного процесса, и что за фарсом был мой судебный процесс. Этот ужасный судья, осыпавший оскорблениями тех, кого не мог, к своему огромному сожалению, отправить на эшафот.

Я тебе не рассказывал о самом худшем, что со мной случилось. Когда меня везли из Уондсворта в Рэдинг, нам пришлось остановиться на узловой станции Клепэм. Там мы почти час ждали поезд. Сидели на платформе. На мне была ужасная арестантская роба, я сидел в наручниках между двумя охранниками. Ты ведь знаешь, поезда прибывают каждую минуту. Меня почти сразу же узнали, мимо меня бесконечным потоком шли мужчины и мальчики, каждый насмехался или отвешивал колкость. Они стояли передо мной, Фрэнк, называли меня по имени и плевали на землю — эта пытка длилась целую вечность.

Мое сердце обливалось кровью от жалости к Оскару.

— Интересно, способно ли какое-нибудь наказание преподать таким людям урок гуманности, заставить их понять, насколько сами они — низкие существа?

Пройдя несколько шагов, Оскар обернулся ко мне:

— Не осуждай меня, Фрэнк, даже в мыслях. Ты не имеешь на это права. Ты меня еще не знаешь. Однажды ты узнаешь больше, и тебе станет меня жаль, так жаль, что места для осуждений не останется. Если бы только я мог тебе рассказать, какие страдания перенес этой зимой!

— Этой зимой! — воскликнул я. — В Неаполе?

— Да, в веселом, счастливом Неаполе. Именно прошлой осенью я познал истинный крах. Я вышел из тюрьмы, полон добрых намерений, решительно настроен жить праведно. Жена обещала ко мне вернуться. Я надеялся, что она приедет очень скоро. Если бы она приехала сразу, если бы только приехала, всё было бы иначе. Но она не приехала. Несомненно, со своей точки зрения она была права. Она всегда права.

Но я жил один в Берневале, а Бози продолжал меня звать, звал и звал, и, как тебе известно, я поехал к нему. Сначала всё было прекрасно. Измятые листья начали распускаться в свете и тепле любви, чувство горечи начало таять в моей душе.

Но тут жена перестала выплачивать мне содержание. Да, Фрэнк, — сказал Оскар с оттенком прежнего своего юмора, — мне перестали выплачивать содержание, когда его сумму, наоборот, следовало удвоить. Я не переживал. Когда у меня были деньги, я отдавал их ему, не считая, так что, потеряв возможность платить, я думал, что платить будет Бози, и я был доволен. Но сразу выяснилось, что Бози ждет, что я найду деньги. Я делал, что мог, но когда мои средства истощились, настали черные дни. Он ждал, что я буду писать пьесы и зарабатывать для нас обоих, как прежде, но я не мог. Я просто не мог. Когда от нас начали требовать уплаты долгов, он пришел в ярость. Он ведь никогда не знал настоящей нужды. Ты не представляешь, в какой нужде мы оказались. У него ужасный, властный, раздражительный характер.

— Он — сын своего отца, — заметил я.

— Да, — согласился Оскар. — Боюсь, ты прав, Фрэнк. Он — сын своего отца: жестокий, раздражительный, с языком, как хлыст: как только мы ощутили стесненность в средствах, он загрустил и начал упрекать меня: почему я не пишу? Почему не зарабатываю? Какая от меня польза? Словно я мог писать в таких условиях. Фрэнк, никто в мире не познал более ужасный стыд и унижение.

В конце концов, нужно было оплатить счет из прачечной: Бози донимали этим счетом, когда я пришел, он разъярился и вылил на меня ведро словесных помоев. Это было ужасно — я сделал для него всё, дал ему всё, потерял всё, а теперь я мог лишь стоять и смотреть, как любовь превращается в ненависть, как крепость любовного зелья лишь усиливает его горечь. Фрэнк, потом он меня бросил, теперь для меня нет никакой надежды. Я потерян, со мной покончено, я — щепка, плывущая по воле волн, без плана и цели… И самое ужасное вот что: если люди обошлись со мной плохо, сам я обошелся с собой еще хуже, именно свои собственные грехи мы никогда себе не прощаем…Стоит ли удивляться, что я хватаюсь за любое удовольствие?

Оскар обернулся и посмотрел на меня, он весь дрожал. Я увидел, что по его щекам текут слёзы.

— Фрэнк, я больше не в силах говорить, — сказал Оскар, запинаясь. — Я должен идти.

Я остановил кэб. Мое сердце стало камнем в груди. так болело, что я не попытался остановить Оскара. Он поднял руки в знак прощания, я отвернулся и пошел домой один, впервые в жизни осознав в полной мере значение прекрасной строки, в которой Шекспир подвел итог своего отказа от мира и своего оправдания, единственного оправдания для нас, смертных.

«И человек опять грешней, чем грех».

ГЛАВА XXI

Чем больше я размышлял над этим вопросом, тем больше понимал, что единственной возможностью спасения для Оскара было его возвращение к работе, ему нужна была цель в жизни, и тут читателям следует помнить, что я к тому времени еще не прочел "De Profundis" и не знал, что Оскар и сам осознал уже в тюрьме эту необходимость. Я говорил себе, что, в конце концов, ничто не потеряно, если он только начнет писать. Человек должен свистать всех наверх для счастья и надежды, принимать отчаяние в свою постель и в свое сердце, перенимать храбрость своих суровых спутников. Счастье вовсе не является необходимостью для художника: счастье создает лишь воспоминания. Если бы Оскар писал, а не пережевывал свое прощлое и изучал себя, словно индийский факир, он мог бы исцелить свою душу и многого достичь.

Он мог бы отвоевать всё: самоуважение, уважение товарищей, если этого действительно стоило добиваться. Я знал, что у художника должно быть хотя бы самоотрицание героя, героическая решимость всегда стремиться вперед, иначе он никогда не достигнет многого даже в своем искусстве. Если бы только я смог заставить Оскара работать — мне казалось, что тогда всё наладится. Я провел с ним неделю — обедал с ним и ужинал, объяснял ситуацию на все лады.

Я заметил, что Оскар наслаждается изысканными блюдами и напитками так же, как прежде. Я даже подумал, что он пьет слишком много, он снова начал толстеть и опухать, но сладкая жизнь была ему необходима, и, конечно же, от этого его речь не становилась менее очаровательной. Но как только я начинал убеждать его писать, он качал головой:

— О Фрэнк, я не могу, ты ведь знаешь, какое у меня жилье: как бы я там смог писать? Ужасная спальня — как кладовка, крохотная гостиная, никакого вида за окном. Повсюду книги, а писать негде. По правде говоря, я там даже читать не могу. Я ничего не в состоянии делать в столь жалкой нищете.

Оскар возвращался к этому вновь и вновь. Постоянно твердил о своей нужде, так что я не мог не понять, какова его цель. Он уже поднаторел в искусстве выпрашивания денег без прямой просьбы. У меня сердце кровью обливалось: он летел под уклон с такой фатальной скоростью и легкостью, а грязь внизу была столь отвратительна. Я поспешно сказал:

— Я могу одолжить тебе небольшую сумму, но ты должен работать, Оскар. В конце концов, почему кто-то должен тебе помогать, если ты сам себе не поможешь? Если я не могу тебе помочь, чтобы ты себя спас, я лишь нанесу тебе вред.

— Плоский софизм, Фрэнк, чистая софистика. Как тебе известно, хороший обед лучше, чем плохой, для любого живого человека.

Я улыбнулся:

— Ты себя недооцениваешь: ты с легкостью смог бы заработать тысячи и снова жить, как принц. Почему бы не сделать усилие?

— Если бы у меня были приятные, солнечные комнаты, я бы попытался…Это сложнее, чем ты думаешь.

— Чушь, для тебя это — легко. Из-за твоего наказания твое имя стало известно по всему миру. Твои книги были бы нарасхват, твои пьесы ставили бы во всех столицах. Ты мог бы жить здесь, как принц. Шекспир потерял любовь и дружбу, надежду и здоровье впридачу — потерял всё, но всё равно заставил себя написать «Бурю». Почему ты не можешь?

— Фрэнк, я попытаюсь. Попытаюсь.

Здесь следует отметить, что любая похвала в адрес другогого человека, даже Шекспира, неизменно вызывала у Оскара раздражение. Он не терпел никакого превосходства над собой. В статьях в «The Saturday Review» я писал, что никто не описал себя столь полно, как Шекспир. «Мы знаем его лучше, чем любого из наших современников, — написал я, — и он более достоин того, чтобы его знать». Оскар сразу же написал мне возражение на эту фразу: «Конечно же, Фрэнк, ты забыл про меня. Ведь правда я более достоин того, чтобы меня знали, чем Шекспир?».

Этот вопрос застал меня врасплох, так что я не нашелся сразу, что ответить, но когда Оскар начал допытываться, мне пришлось ему сказать, что Шекспир достиг высочайших высот духа, недоступных современному человеку, хотя я, вероятно, был неправ, заявив, что Шекспира я знаю лучше, чем ныне живущих людей.

Мне пришлось вернуться в Англию, в Париж я смог приехать лишь некоторое время спустя, но я вновь пересек Ла-Манш в начале лета, и оказалось, что Оскар ничего не написал.

Я часто говорил с ним об этом, но сейчас он слегка изменил аргументацию.

— Я не могу писать, Фрэнк. Когда беру ручку в руки, всё мое прошлое вновь наваливается на меня: я не могу выносить эти мысли…сожаления и угрызения совести — два пса, которые поджижают, чтобы напасть на меня в момент безделья. Мне необходимо выходить, впитывать жизнь, находить что-то для себя интересное, иначе я сойду с ума. Ты не знаешь, как болит мое сердце, когда я остаюсь один. Я остаюсь с глазу на глаз со своей душой — с Оскаром, каким я был четыре года назад, с его прекрасной безопасной жизнью, с его славными легкими триумфами — эти картины встают у меня перед глазами, и контраст с моей нынешней жизнью для меня невыносим…Мои глаза горят от слёз. Фрэнк, если я тебе дорог, пожалуйста, не проси меня писать.

— Ты обещал попытаться, — сказал я немного резко, — и я хочу, чтобы ты попытался. Ты страдал не больше, чем Данте в изгнании и нищете, но ты ведь знаешь — даже если бы Данте страдал в десять раз сильнее, он всё равно написал бы то, что написал. Слёзы, право слово! Огонь в его глазах иссушил бы любые слёзы.

— Фрэнк, ты прав, конечно, но Данте был цельной натурой, а меня тянет в две противоположные стороны. Я был рожден для того, чтобы воспевать радость и гордость жизни, наслаждения жизни, радость красоты в этом самом прекрасном из миров, а меня арестовали и начали терзать до тех пор, пока я не познал скорбь и сострадание. Теперь я не могу искренне воспевать радость, потому что я познал страдания, а я не был создан для того, чтобы воспевать красоту страданий. Я ненавижу страдания, я хочу петь любовные песни радости и наслаждения. Лишь радость близка моей душе: радость жизни, красоты и любви — я мог петь гимн Аполлону, Богу Солнца, а меня заставили петь песнь терзаемого Марсия.

Для меня эти слова стали истинной и окончательной исповедью Оскара. Его второе падение после выхода из тюрьмы заставило его «воевать с самим собой». Такова, я думаю, глубочайшая истина его души: песнь скорби, жалости и состражания не была ему присуща, а опыт страданий мешал ему воспевать радость жизни, которую ему дарила красота. Кажется, ему никогда не приходило в голову, что он мог бы обрести веру, которая сочетает в себе самоотречение и более всеобъемлющее приятие жизни.

Не смотря на всё добродушие натуры, Оскару была присуща толика ревности и зависти, проявлявшаяся в свете популярности и успеха тех, кого он знал и ценил. Помнится, однажды Оскар рассказал, что первую пьесу написал, потому что его раздражали похвалы в адрес Пинеро: «Пинеро, который совсем не умеет писать: он — всего лишь театральный плотник, не более. Его персонажи слерлены из теста, никогда не было столь плоского стиля, или скорее — столь полного отсутствия стиля: он пишет, как приказчик в бакалейной лавке».

Сейчас я заметил, что эта ревность проявилась в Оскаре сильнее, чем когда-либо прежде. Однажды я показал ему английскую иллюстрированную газету, которую купил по дороге на обед. Там была фотография Джорджа Керзона (да простит меня лорд Керзон), вице-короля Индии. Его сфотографировали в экипаже, рядом сидела жена: роскошный экипаж, запряженный четверкой лошадей, в сопровождении конницы и восторженных толп — все атрибуты и помпа имперской власти.

— Ты погляди, — со злостью воскликнул Оскар. — Подумать только, Джорджу Керзону воздают такие почести. Я прекрасно его знаю: более яркий пример вялойпосредственности в мире просто не сыскать. У него никогда не было мысли или фразы, превосхоящей средний уровень.

— Я тоже его довольно хорошо знаю, — ответил я. — Его неизлечимая посредственность — это секрет его успеха. Он «озвучивает» мнение среднестатистического человека по любому вопросу. Он мог бы стать ведущим автором «Mail» или «Times». Что тебе известно о среднестатистическом человеке и его мнениях? Но человек на улице, как это сейчас называют, может учиться лишь у того, кто на шаг впереди него — таким вот образом Джордж Керзон и добился в жизни успеха. Таков и секрет популярности того или иного писателя. Хэлл Кэйн — это Джордж Керзон в более крупных масштабах, более одаренная посредственность.

— Но почему у него должна быть слава, почет и власть? — воскликнул Оскар.

— Почет и власть, потому что он — Джордж Керзон, а вот славы у него никогда не будет, и, подозреваю, если бы мы знали правду, в те мгновения, когда он, как ты говоришь, остается наедине со своей душой, он готов отдать большую часть своего почета и власти за малую толику твоей славы.

— Возможно, это правда, Фрэнк, — возмущенно закричал Оскар. — и это — пустяковая неприятность его кучера, но как же невероятно его переоценивают и награждают сверх меры…Ты знаешь Уилфреда Бланта?

— Встречал, — ответил я. — Но я с ним не знаком. Мы встретились однажды, и он нелепо хвастался своими арабскими пони. Я тогда был редактором «The Evening News», и мистер Блант изо всех сил старался в разговоре снизойти до моего уровня.

— Он — в некотором роде поэт, и действительно обожает литературу.

— Знаю, — ответил я. — Действительно знаю его работу, много знаю о нем, исключительно с уважением отношусь к тому, как он борется за права египтян, и к его поэзии, когда ему больше нечего сказать.

— Так вот, Фрэнк, у него было нечто вроде клуба в Крабетт-Парке — клуб для поэтов, туда приглашали только поэтов, он был самым радушным, идеальным хозяином. Леди Блант никогда не понимала, чем он там занят. Он отводил нас всех в Крабетт, и поэт, которого приняли последним, должен был произнести речь о новом поэте — речь, в которой ему следовало сказать всю правду о новичке. Несомненно, Блант позаимствовал идею у Французской Академии. Так вот, он пригласил меня в Крабетт-Парк, и Джордж Керзон собственной персоной оказался именно тем поэтом, который должен был произнести обо мне речь.

— Боже правый, — воскликнул я. — Керзон — поэт. Как если бы Китченера считали великим капитаном, а Солсбери — государственным деятелем.

— Фрэнк, он пишет стихи, но, конечно же, там нет ни одной строки подлинной поэзии. Но, тем не менее, его стихи — довольно хороши, то есть — отточены, и остры, если не сказать — остроумны. Так вот, Керзон должен был произнести эту речь обо мне после обеда. У нас был прекрасный обед, просто превосходный, потом Керзон встал. Очевидно, свою речь он готовил тщательно — она состояла целиком из намеков, насмешливых намеков на странные грехи. Каждый из гостей смотрел на соседа и думал, что эта речь — вершина дурновкусия.

Посредственность всегда ненавидит талант и питает отвращение к гению: Керзон хотел доказать себе, что в моральном аспекте он во всех смыслах меня превосходит.

Когда он сел на место, я не нашелся с ответом. Такая вот была программа. Конечно, я не подготовил речь, не подумал о Керзоне и о том, что он может сказать, но я встал, Фрэнк, и сказал о нем истинную правду, и все приняли это, как горчайший сарказм, радовались и аплодировали, хотя то, что я сказал, было просто чистейшей правдой. Я рассказал, как тяжело было Керзону работать и учиться в Оксфорде. Все хотели с ним познакомиться из-за его положения в обществе, поскольку он собирался в Парламент, где наверняка стал бы видным деятелем, все перед ним заискивали, но он знал, что нельзя поддаваться такому соблазну, поэтому сидел в своей комнате, обвязав голову влажным полотенцем, работал и работал непрерывно.

На первых порах, сдавая экзамены, требующие лишь хорошей памяти, он получал наивысшие оценки. Но даже успех не мог заставить его расслабиться: дни его были наполнены трудами, к каждому экзамену в колледже он относился очень серьезно, он записывал даты красными чернилами и развешивал их по стенам, заучивал наизусть страницы описаний неинтересных событий и записывал их синими чернилами в своей памяти, и в конце концов получил выпускной аттестат вторым в классе. И теперь, заключаю я, «сей образцовый юноша выходит в жизнь, и, конечно же, он отнесется к жизни со своей серьезностью, конечно же, любой ценой станет вторым в классе, сделает великолепную и достойную всяческого восхищения карьеру».

Фрэнк, все расхохотались, и Керзон, следует воздать ему должное, потом подошел ко мне и извинился, он был очарователен. Меня буквально носили на руках, мы прекрасно провели ночь.

Помню, мы говорили всю ночь, или, вернее, я говорил, а все прочие слушали, поскольку в английском обществе наконец-то начали понимать важность великого принципа разделения труда. Хозяин подает превосходные блюда, превосходное вино, превосходные сигареты и превосходнейший кофе — такова его роль, а гости слушают: это — их роль, а я в это время — говорю, и звезды сияют от удовольствия.

Уайндхэм тоже там был, ты ведь знаешь Джорджа Уайндхэма с его прекрасным лицом и точеной фигурой: он бесконечно умнее Керзона, но у него нет напора Керзона, или, следуя твоей формулировке, он не так хорошо понимает среднестатистического человека, как Керзон. Со мной он был очарователен.

Утром мы все вместе отправились любоваться рассветом. Несколько юношей, опьяненных молодостью и весельем, в том числе, конечно же, и Керзон, разделись, бросились в озеро, начали плавать и нырять, словно школьники. Очень много от школьника есть в душе каждого англичанина — вот почему они такие милые. Выбравшись из озера, они бегали по траве, чтобы высохнуть, а потом начали играть в теннис, как были — абсолютно голые, будущие правители Англии. Никогда не забуду эту сцену. Уилфред Блант пошел в апартаменты жены и переоделся в какую-то фантастическую пижаму, внезапно открыл окно верхнего этажа, вышел на балкон, уселся, скрестив ноги, смотрел на безумную игру в лаун-теннис, точь-в-точь как розово-зеленый Будда, а я прогуливался с кем-то, заказывал горячий кофе, пока безмолвный рассвет не озарил серебром прекрасную зелень парка…

Теперь лорд Керзон играет в короля Индии, Уайндхэм — на пути к власти, а я скрываюсь в нищете и позоре здесь, в Париже, отверженный изгнанник. Что же тут странного, если я не могу писать, Фрэнк? Ужасная несправедливость жизни сводит меня с ума. В конце концов, что такое их достижения по сравнению с моими?

Если мы сейчас уснем, и проснемся через пятьдесят или сто лет, никто ничего не будет знать про Керзона, Уайндхэма или Бланта, всем будет всё равно, живы они или умерли, а мои комедии, рассказы и «Баллада Рэдингской тюрьмы» — все будут знать эти произведения, их будут читать миллионы, и даже моя несчастная судьба будет вызывать всеобщее сочувствие».

Всё это было довольно верно, и об этом нужно помнить, но даже когда Оскар говорил о людях более великих, чем он, подход у него был точно такой же: он ценил себя невероятно высоко. Он никогда не сравнивал свои произведения с чьими-либо другими, не переживал, стараясь найти свое подлинное место в литературе — а ведь это волновало даже Шекспира. С самого начала, с юных лет он был уверен, что он — великий человек и его ждут великие свершения. Многие из нас лелеют такую веру и столь же убеждены в этом, но не у всех эта вера сохраняется на всю жизнь, как у Оскара, определяя каждый их поступок. Например, однажды я заметил, что почерк Оскара очень характерен, незабываем. «Я вырабатывал его, — объяснил Оскар, — еще в детстве. Я хотел, чтобы у меня был особенный почерк — разборчивый, красивый и характерный именно для меня. В конце концов, мне удалось выработать такой почерк, но это потребовало времени и усилий. Мне всегда хотелось, чтобы у меня всё было особенным», — улыбнулся Оскар.

Он гордился своей внешностью, был чрезмерно доволен своим высоким ростом, даже тщеславно этому радовался. «Благодаря высокому росту можно выделиться», — заявлял Оскар, а однажлы даже сказал: «Наполеона невозможно представить коротышкой: всегда думаешь о его великолепной голове, и забываешь о его маленьком толстом тельце. Должно быть, он очень досадовал из-за этого — коротышки не внушают уважения».

При этом Оскар абсолютно не осознавал тот факт, что большинство высоких мужчин не носится со своим ростом как с преимуществом. В целом он соглашался с Монтенем, который утверждал, что высокий рост — главное украшение мужчины: это делает представительным.

Оскар ничего не вынес из критических замечаний, он был исполнен чувства собственного достоинства, несмотря на добродушие, и если в его произведении находили изъяны, он в ответ просто туманно улыбался или менял тему разговора, словно его это не интересовало.

Я продолжал давить на его самолюбие, чтобы заставить его писать, но в ответ всегда слышал одно и то же:

— О Фрэнк, я не могу писать в столь отвратительных условиях.

— Но ты можешь прямо сейчас улучшить свои условия, и получить много денег, если начнешь писать.

Оскар в отчаянии покачал головой. Я пытался вновь и вновь, но мне не удавалось его растормошить, даже когда я соблазнял его деньгами. Тогда я не знал, что он регулярно получает больше 300 фунтов в год. Я думал, что Оскар абсолютно беден, зависит от случайной помощи друзей. У меня сохранилось его письмо примерно тех времен — он просил у меня хотя бы 5 фунтов, словно находился в крайней нужде.

Во время одного из своих визитов в Париж, обсудив его положение, я не удержался и сказал:

— Оскар, единственное, что могло бы заставить тебя писать — абсолютная, беспросветная бедность. В конце концов, самый лучший стимул — необходимость.

— Ты меня не знаешь, — резко ответил Оскар. — Я покончу с собой. Я могу терпеть до конца, но в полной нищете самоубийство поманит меня открытой дверью.

Вдруг угнетенность исчезла, лицо его просветлело.

— Ну разве не смешно, Фрэнк: англичане говорят про «открытую дверь», в то время как их собственные двери всегда закрыты, завешаны замками, заколочены, даже двери их церквей? Но это не лицемерие говорит в них: они просто не способны увидеть себя такими, каковые они на самом деле, у них нет воображения.

Оскар надолго замолчал, потом сказал мрачно:

— Фрэнк, самоубийство — всегда соблазн для несчастного, огромный соблазн.

— Самоубийство — естественный выход для человека, уставшего от жизни, — ответил я, — но ты ведь невероятно наслаждаешься жизнью. Тебе говорить о самоубийстве просто смешно.

— Фрэнк, ты знаешь, что моя жена умерла?

— Да, слышал, — ответил я.

— Мой путь к надежде и новой жизни заканчивается на ее могиле, — продолжил Оскар. — Всё утрачено безвозвратно, Фрэнк.

Он говорил с мрачной искренностью.

— Все великие мировые трагедии — окончательны и совершенны: Сократ не мог избежать смерти, хотя Критон открыл дверь его темницы. Я не мог избежать тюрьмы, хотя ты показал мне путь к спасению. Мы обречены на страдания, тебе так не кажется? Как пример для человечества — «эхо и отблеск вечности».

— Мне кажется, было бы лучше, вместо того, чтобы склоняться перед страданиями, попирать их ногами, сделать их ступенью на пути к успеху.

— О Фрэнк, ты любую трагедию превратишь в триумф, ты — борец. А моя жизнь кончена.

— Ты любишь жизнь, — закричал я, — как любил ее всегда. Я не встречал человека, который любил бы жизнь столь же сильно, как ты.

— Это правда, — воскликнул Оскар, лицо его сразу просветлело. — Фрэнк, я люблю жизнь больше, чем кто-либо. Жизнь приносит мне удовольствие. Люди, прогуливающиеся по бульварам, отблески солнечного света в листве, шум, суета экипажей, костюмы «cochers» и «sergents-de-ville», рабочие и нищие, сутенеры и проститутки — всё это радует меня до глубины души, и если бы ты позволил мне говорить, вместо того, чтобы надоедать мне просьбами писать, я был бы вполне счастлив. Почему я должен еще писать? Я сделал достаточно для обретения славы.

— Я расскажу тебе одну историю, Фрэнк, — прервал молчание Оскар. Он рассказал одну вещицу про Иуду. Он рассказал эту маленькую притчу восхитительно, с выразительными модуляциями голоса и еще более красноречивыми паузами…

— Так что в итоге ты твердо решил, — спросил я перед возвращением в Лондон, — что больше писать не будешь?

— Нет-нет, Фрэнк, — возразил Оскар, — я решил, что не могу писать в таких условиях. Если бы у меня было достаточно денег, если бы я мог избавиться от Парижа, забыть эти мои ужасные комнаты, поехать на зиму на Ривьеру, жить в деревушке на берегу моря, основанной римлянами, чтобы синее море лежало у моих ног, синее небо над головой, божественный свет в моей душе и никаких забот о деньгах, я начал бы писать столь же естественно, как поет птица, потому что я был бы счастлив и не мог бы не писать… "

Основа твоего творчества — жизненная борьба, тебе всё равно, что тебя окружает. А я — поэт, я могу петь лишь в лучах солнца, когда я счастлив.

— Ладно, — я ухватился за это полуобещание. — Возможно, я смогу достать денег в течение следующих нескольких месяцев, и если мне это удастся, ты сможешь провести зиму на юге, будешь жить, как захочешь, не думая о деньгах. Если ты можешь петь, только когда клетка красивая и ее озаряет солнечный свет, я знаю для тебя подходящее местечко.

Ни о чем определенном не договорившись, мы расстались на несколько месяцев.

ГЛАВА XXII

"ВЕЛИКАЯ РОМАНТИЧЕСКАЯ СТРАСТЬ"

Не существует более сложной проблемы для писателя, более тяжелой задачи, чем необходимость решить, насколько далеко ему следует позволить себе зайти в изображении человеческих слабостей. Все мы произошли от животных, и безо всях книг легко можем себе представить, к чему способно привести неограниченное потакание своим слабостям. Но всё же это поучительно, это служит нам предостережением: как только спасительный якорь возвышенной решимости будет утерян, хрупкость человеческой личности превращается в порок. Вся наша цивилизация сотворена искусственно с помощью усилий, весь возвышенный гуманизм — это награда за постоянную борьбу с природными желаниями.

Осенью 1898 года я продал «The Saturday Review» лорду Хардвику и его друзьям, и сразу же после заключения сделки, в ноябре, сообщил Оскару телеграммой, что вскоре приеду в Париж и готов повезти его на каникулы на юг. Послал ему денег, чтобы он смог подготовиться к путешествию.

Через несколько дней я пересек Ла-Манш и телеграфировал ему из Кале, пригласил пообедать в ресторане «Дюран», попросил начинать без меня, если я опоздаю.

В ожидании блюд я сказал:

— Я хочу задержаться в Париже на два-три дня, посмотреть кое-какие картины. Ты готов выехать на юг в четверг?

Был, кажется, понедельник.

— В четверг? — переспросил Оскар. — Да, Фрэнк, думаю, да.

— Вот деньги, хватит на всё, что тебе может захотеться купить, — я вручил Оскару чек, который выписал на свое имя и подписал, чтобы Оскар знал, где его можно обналичить.

— Как мило с твоей стороны, Фрэнк. Не знаю, как тебя благодарить. Ты выезжаешь в четверг, — добавил он, словно размышляя.

— Если хочешь немного задержаться, так и скажи, я с удовольствием задержусь, — сказал я.

— Нет, Фрэнк, думаю, четверг подойдет. Неужели мы на самом деле едем на юг на целую зиму. Как чудесно, как великолепно там будет.

Мы чудесно пообедали, просто не могли наговориться. Оскар рассказывал о новых французских литераторах, подробного говорил о Пьере Луисе, которого назвал своим учеником:

— Фрэнк, это под моим влиянием он написал свою «Афродиту» прозой.

Кроме того, Оскар говорил о театре «Гран-Гиньоль».

— «Гран-Гиньоль» — первый театр Парижа. Он похож на церковь нонконформистов — зал-сарай с галереей позади и маленькая деревянная сцена. На сцене представляют примитивные трагедии из реальной жизни. Они столь же отвратительно-очаровательны, как сама жизнь. Ты должен это увидеть, а кроме того, мы пойдем на спектакль Антуана, ты должен увидеть новое творение Антуана, он делает большое дело.

Наш обед невообразимо затянулся. Мне нужно было так много рассказать о Лондоне и услышать о Париже, мы разговаривали и пили кофе до часу ночи, и когда я предложил поужинать, Оскар принял эту идею с энтузиазмом.

— Фрэнк, я часто обедал с тобой с двух до девяти часов, а сейчас буду обедать с тобой с девяти часов до завтрашнего завтрака.

— Что мы будем пить? — спросил я.

— То же самое шампанское, Фрэнк, как ты на это смотришь? — потеребил подбородок Оскар. — Не существует вина столь же вдохновляющего, как это сухое шампанское со столь изысканным букетом. Ты первый сказал, что мои пьесы — шампанское литературы.

Мы вышли из ресторана в три часа ночи, я устал и хотел спать после путешествия, а Оскар выпил, похоже, больше, чем следовало. Зная, что он ненавидит ходить пешком, я остановил «voiture de cercle» и сказал, чтобы Оскар садился, а я пойду в свой отель пешком. Он поблагодарил меня, но, кажется, пребывал в нерешительности.

— Ну что еще? — спросил я, мне хотело поскорее лечь спать.

— Нужно сказать тебе пару слов, — сказал Оскар и оттащил меня от экипажа, в котором ждал chasseur с ковриком. Отведя меня на три-четыре шага, Оскар спросил, запинаясь:

— Фрэнк, не мог бы ты…одолжить мне несколько фунтов? Я в очень тяжелом положении.

Я уставился на Оскара: я ведь вручил ему чек в начале обеда, неужели он забыл? Или, быть может, он хочет сохранить эти сто фунтов нетронутыми для каких-то целей? Мне вдруг пришло в голову, что у него, может быть, нет денег даже на экипаж. Я достал стофранковую банкноту и вручил ее Оскару.

— Спасибо тебе огромное, — сказал Оскар, засовывая банкноту в карман жилета. — Так мило с твоей стороны.

— Ты придешь завтра на ланч в час дня? — спросил я, усаживая Оскара в маленький экипаж.

— Да, конечно, воскликнул Оскар, и я ушел.

— На следующий день за ланчем Оскар встретил меня с каким-то смущением:

— Фрэнк, я хочу кое о чем у тебя спросить. Я поистине в замешательстве из-за событий прошлой ночи. Мы обедали очень благоразумно, даже слишком хорошо. Сегодня утром я обнаружил, что ты вручил мне чек, а кроме того, нашел в кармане жилета стофранковую банкноту. Я попросил ее у тебя в конце? Выклячил, как говорят французы, — добавил Оскар, делано рассмеявшись.

Я кивнул.

— Это ужасно! — воскликнул Оскар. — Как ужасна бедность! Я забыл, что ты вручил мне чек, я был в такой нужде, так боялся, что ты уйдешь и ничего мне не дашь, что попросил у тебя деньги. Ну разве бедность не ужасна?

Я кивнул, не в силах что-либо ответить. Факты были столь красноречивы.

Оскар не мог долго испытывать отрезвляющую жажду самобичевания, она не была глубокой. Вскоре он уже говорил столь же весело и беззаботно, как всегда.

После окончания ланча я спросил:

— Ты ведь не забыл, что выезжаешь в четверг вечером?

— А ведь верно! — воскликнул Оскар, к моему удивлению. — Четверг очень скоро, я не знаю, смогу ли поехать.

— Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать? — спросил я.

— Знаешь, по правде говоря, у меня долги, мне не хватает денег на их выплату.

— Но я дам тебе еще денег, — закричал я, — сколько тебе нужно, чтобы расплатиться с долгами?

— Думаю, еще пятьдесят. Как мило с твоей стороны!

— Принесу деньги завтра утром.

— Пожалуйста, банкноты, сможешь? Французские. Некоторые мелкие долги нужно заплатить сразу, а время поджимает.

Я счел это пустяком. На следующий день за ланчем вручил Оскару деньги, французские банкноты. Вечером я сказал ему:

— Ты ведь знаешь, мы выезжаем завтра вечером. Надеюсь, ты будешь готов? Я купил билеты на «Train de Luxe».

— О, мне так жаль! — воскликнул Оскар. — Я не смогу собраться.

— Что на этот раз? — спросил я.

— Снова деньги. Новые долги всплыли.

— Почему ты не можешь мне честно сказать, сколько ты должен? Я выпишу тебе чек на эту сумму. Не хочу вытягивать из тебя информацию по крупицам. Назови сумму, которая тебя освободит, и я тебе ее выдам. Я хочу, чтобы ты идеально провел полгода, а как ты сможешь это сделать, если тебя беспокоят долги?

— Как ты добр ко мне! Неужели правда?

— Конечно.

— На самом деле? — переспросил Оскар.

— Да, — сказал я. — Назови сумму.

— Думаю, наверное…еще пятьдесят — не слишком много?

— Отдам тебе деньги завтра. Ты уверен, что этого хватит?

— О да, Фрэнк, но давай выедем в воскресенье. Воскресенье — прекрасный день для путешествий, везде так скучно, что этот день можно провести и в поезде. Кроме того, по воскресеньям во Франции никто не путешествует, так что мы сможем разместиться в поезде с комфортом. Фрэнк, тебе подойдет воскресенье?

— Конечно, подойдет, — рассмеялся я, но через день-два Оскара охватило смущение, он снова сказал мне, что это — из-за денег, потом признался, что сначала боялся, что я не захочу заплатить все его долги, когда узнаю сумму, так что решил сообщать мне о них постепенно, чтобы я точно заплатил хотя бы что-то. Это жалкое, плачевное признание внушило мне страх за Оскара. Было видно, что он поднаторел в подобных мелочных трюках, и у него слишком мало гордости. Конечно, из-за этого я не стал меньше восхищаться его качествами, был столь же полон решимости дать ему заслуженный шанс. Если его можно было спасти, я был решительно настроен это сделать.

Мы встретились на Лионском вокзале в воскресенье вечером. Я нашел его за обедом в кафетерии: на столе было как-то на удивление много пустых бутылок. Оскар выглядел ужасно угнетенным.

— Фрэнк, со мной кое-кто обедал, друг, — попытался объяснить Оскар.

— Почему он не подождал? Мне хотелось бы на него взглянуть.

— О, это — не тот человек, который мог бы тебя заинтересовать, Фрэнк, — ответил Оскар.

Я сел за его столик и заказал чашку кофе в ожидании поезда. Оскар был ужасно мрачен, с трудом говорил, я не мог разобрать ни слова. Время от времени он тяжело вздыхал, и я замечал, что глаза у него красные, словно он плакал.

— В чем дело? — спросил я.

— Расскажу позже, наверное. Очень тяжело, расставание — словно смерть, — и глаза Оскара наполнились слезами.

Вскоре мы сели в поезд и поехали в ночь. Я был настолько беззаботен, насколько это было возможно. Я думал о том, что наконец-то освободился от журналистики, и теперь еду на юг, чтобы писать книгу о Шекспире, и Оскар тоже будет работать в столь приятных условиях. Но мне не удавалось добиться от него ни единой улыбки, он сидел угнетенный, время от времени безнадежно вздыхал.

— Ради всего святого, скажи, в чем дело? — закричал я. — Вот ты едешь к солнечному свету, к голубым небесам и Средиземному морю винного цвета, и при этом ты недоволен. Мы остановимся в гостинице возле маленькой пропеченной солнцем долины, ведущей к морю. Ты будешь ходить из гостиницы по ковру сосновых игл, в долине у твоих ног будут цвести фиалки и анемоны, тебя будет услаждать аромат розмарина и мирта, а птица, вместо того, чтобы петь от радости, сложила крылья и повесила голову в хандре.

— О, не надо, — воскликнул Оскар и посмотрел на меня глазами, полными слёз. — Фрэнк, тебе не ведома великая романтическая страсть.

— Именно из-за нее ты сейчас страдаешь?

— Да, из-за великой романтической страсти.

— Боже правый! — рассмеялся я. — И кто же стал предметом этой новой привязанности?

— Не смейся надо мной, Фрэнк, иначе я тебе не расскажу. А если будешь слушать, я попытаюсь рассказать тебе об этом всё, думаю, тебе следует знать, и кроме того, наверное, если я тебе расскажу, это облегчит мою боль, так что зайди в купе и слушай.

Помнишь, как-то летом ты телеграфировал мне из Кале, назначил встречу в ресторане «Мэйр» с тем, чтобы потом мы пошли в «Театр Антуана», и я очень сильно опоздал? Помнишь вечер, когда за соседним столиком обедал Ростан? Это было именно в тот вечер. Я подъехал к ресторану «Мэйр» вовремя, как раз собирался выйти из «виктории», и тут увидел солдатика, проходящего мимо, наши взгляды встретились. Мое сердце замерло — у него были огромные темные глаза и утонченное лицо оливкового цвета — флорентийская бронза, Фрэнк, творение великого мастера. Он был похож на Наполеона в его бытность консулом, но — не столь императорская внешность, красивее…

Я был словно под гипнозом, пошел за ним по бульвару, как во сне: помню, возница побежал за мной, я дал ему монету в пять франков, я понятия не имел, сколько ему должен. Я не хотел слышать его голос — это могло разрушить чары, я молча шел за своей судьбой. Вскоре я обогнал парня, пригласил пойти выпить со мной, и он ответил в колоритном французском стиле:

— Ce n'est pas de refus! (Слишком хорошо, чтобы отказаться).

— Мы пошли в кафе, я что-то заказал. Забыл, что. Завязался разговор. Я сказал, что мне понравилось его лицо, когда-то у меня был друг, похожий на него, и мне хотелось всё о нем знать. Я торопился поскорее встетиться с тобой, но сначала нужно было подружиться с ним. Он начал рассказывать мне всё о своей матери, Фрэнк, да, о матери, — тут Оскар невольно улыбнулся.

— Но в конце концов я у него выпытал, что он всегда свободен по четвергам и будет очень рад меня видеть, хоть и не понимает, что мне могло в нем понравиться. Я выяснил, что больше всего в жизни он мечтает получить велосипед: он говорил о никелированных рулях и цепях, и в конце концов я сказал ему, что это можно устроить. Он был очень благодарен, так что мы назначили рандеву на следующий четверг, и я сразу же пошел обедать с тобой.

— О боже! — рассмеялся я. — Солдат, никелированный велосипед и великая романтическая страсть!

— Если бы я сказал о броши, ожерельи или брелке, которые стоят в десять раз дороже, ты счел бы это вполне естественным.

— Да, — признал я, — но не думаю, что я вручил бы ожерелье в первый же вечер, если бы в отношениях присутствовали какие-то романтические чувства, а никелированный велосипед мне кажется невыносимо комичным.

— Фрэнк, — укоризненно воскликнул Оскар, — я не могу с тобой разговаривать, когда ты смеешься. Я — вполне серьезен. Не верю, что тебе ведома великая романтическая страсть, и собираюсь убедить тебя в том, что ты не знаешь, что это такое.

— Валяй, — ответил я. — Я здесь для того, чтобы меня в этом убедили. Но вряд ли ты меня сможешь убедить в том, что возможна какая-либо иная романтическая привязанность, кроме любви к представителям противоположного пола.

— Не говори мне о противоположном поле, — воскликнул Оскар с отвращением в голосе и манерах. — Во-первых, что касается красоты, юношу и девушку даже сравнивать незачем. Подумай об этих огромных толстых бедрах, которые всем скульпторам приходится уменьшать и сглаживать, об этой груди-вымени, которую художник вынужден уменьшить, сделать округлой и твердой, а потом представь утонченные стройные очертания фигуры юноши. Ни один ценитель красоты не будет сомневаться ни минуты. Древние греки об этом знали: у них было чувство пластической красоты, и они понимали, что здесь — никакого сравнения.

— Не следует тебе так говорить, — ответил я. — Ты тут заходишь слишком далеко. Венера Милосская столь же прекрасна, как Аполлон, подлинной красотой. Струящиеся изгибы нравятся мне больше, чем худосочные фигуры, о которых ты толкуешь.

— Может быть, и так, Фрэнк, — ответил Оскар, — но ты ведь должен видеть, что юноша намного красивее, чем девушка. Это твой половой инстинкт, неправедный половой инстинкт мешает тебе насладиться высшей формой красоты. Юноши более представительны благодаря росту и длине конечностей, легкость придает им грацию. Женщины — коренастые! Ты должен признать, что фигура юноши — красивее, она исполнена более возвышенной духовной красоты.

— Что в лоб, что по лбу, — рявкнул я. — Твоему скульптору известно, что юношу с идеальной фигурой отыскать столь же сложно, как и девушку, и если ему приходится преобразовывать даже самую идеальную девичью фигуру, точно так же ему приходится преобразовывать и самую идеальную фигуру юноши. Если он вынужден делать более утонченными грудь и бедра девушки, точно так же ему приходится смягчать ребра и огромные выпирающие коленные чашечки юноши, неприятные большие лодыжки. Но, пожалуйста, продолжай, Меня забавляет твоя предвзятость, и твоя романтическая страсть мне интересна, хотя ты еще не дошел до романтики — пока рассказал только о страсти.

— О Фрэнк, — воскликнул Оскар, — эта история полна романтики, каждая наша встреча была для меня событием. Ты не представляешь, какой он умный: каждый вечер, который мы проводили вместе, он был другим, он рос и развивался. Я одалживал ему книги, и он их читал, его разум раскрывался с каждой неделей, словно цветок, вскоре, через несколько месяцев, он стал для меня утонченным товарищем и учеником. Фрэнк, ни одна девушка не вырастет таким вот образом: у них нет ума, все его зачатки они тратят на порочное тщеславие и зависть. С ними невозможна интеллектуальная дружба. Они хотят говорить о платьях, а не об идеях, о том, как люди выглядят, а не о том, кем люди являются. Как цветок романтики может расцвести без братства душ?

— Сестринство душ кажется мне намного более привлекательным, — сказал я. — Но продолжай.

— Я тебя переубежу, — заявил Оскар. — У меня непременно должно получиться, потому что правда — на моей стороне. Приведу лишь один пример. Конечно, мой мальчик получил свой велосипед, он приезжал ко мне на нем, ездил из казарм и обратно. Когда ты приехал в Париж, ты пригласил меня пообедать однажды вечером в четверг, когда он должен был ко мне приехать. Я сказал ему, что должен пойти пообедать с тобой. Он не возражал, наоборот — обрадовался, когда я рассказал, что у меня друг — редактор английской газеты, обрадовался, что у меня есть кто-то, с кем я могу поговорить о Лондоне, о своих знакомых. Если бы я говорил это возлюбленной, пришлось бы врать: она ревновала бы к моему прошлому. А ему я рассказал правду, и когда рассказывал о тебе, ему становилось всё интереснее, он воодушевился, в конце концов, у него возникло одно желание. Он спросил, можно ли приехать, оставить велосипед снаружи и просто заглянуть в окно ресторана, как мы обедаем. Я сказал, что, возможно, будут гостьи женского пола. Он ответил, что будет рад увидеть меня в парадном одеянии за разговором с дамами и джентльменами.

— Можно ли прийти? — настаивал он.

_ Конечно, я разрешил ему прийти, но я его не заметил.

Во время следующей нашей встречи он мне всё рассказал: как узнал тебя по моему описанию, как узнал Бауэра, потому что я говорил, что он похож на Дюма-отца, и в каком он от этого всего был восторге.

Ну а теперь, Фрэнк, скажи, радовалась бы так какая-нибудь девушка, увидев тебя с другими людьми? Смотрела бы какая-нибудь девушка в окно и радовалась, что ты развлекаешься с другими мужчинами и женщинами? Ты ведь знаешь, в мире нет девушек столь преданных и лишенных эгоизма. Говорю тебе, юношей и девушек невозможно сравнивать. Еще раз решительно повторяю: ты не знаешь, что такое великая романтическая страсть или возвышенное бескорыстие настоящей любви.

— Ты всё это описал необычайно талантливо, — сказал я. — Конечно, я знал, что ты это можешь. Думаю, я могу понять очарование такой дружбы, но — лишь с точки зрения юноши, а не с твоей точки зрения. Я понимаю, что ты открываешь ему новые небеса и новую землю, но что он дает тебе? Ничего. С другой стороны, любая одаренная девушка что-то тебе дала бы. Если бы ты действительно тронул ее сердце, ты нашел бы в ней инстинктивную нежность, доказательство бескорыстной, утонченной преданности — ты преисполнился бы чувства неполноценности, твой взгляд стал бы колюч.

Ведь сама суть любви, этого тончайшего товарищества, о котором ты говоришь, родства душ — то, что другой человек тоже тебя обогащает, открывает тебе новые горизонты, новые возможности, а как этот твой юноша-солдат в этом тебе может помочь? Он не приносит тебе никаких новых идей, никаких новых чувств, не может сообщить тебе новые мысли. Я не вижу в этой связи романтики, развития души. А девушка отличается от юноши во всех смыслах. Ты научишься от нее столь же многому, сколь она — от тебя, и никто из вас иначе не сможет развить свою идеальную сущность. Вы оба — половинки человека, части одного целого, которые нуждаются друг в друге.

— Фрэнк, ты очень искусно это сформулировал — иного я от тебя и не ожидал, (возврашаю тебе твой комплимент). Но ты должен признать, что юноша, как бы то ни было, лишен ревности, низменной зависти, глупости и поверхностности. Такие-то дела, Фрэнк, некоторые из нас ненавидят «кошек». Я могу объяснить причины, по которым я их не люблю, и для меня эти причины — решающие.

— Юноша, который клянчит велосипед, вовсе не похож на человека, лишенного низменной зависти, — возразил я.

Затем продолжил:

— Вот ты говорил о романтике и товариществе, а способен ли ты испытывать подлинную страсть?

— Фрэнк, что за глупый вопрос! Помнишь, что сказал Сократ о чувствах, которые он испытал, когда ветер поднял хламиду, и он увидел ноги Хармида? Помнишь, как кровь закипела в его жилах, как его ослепило желание — сцена более волшебная, чем страстные любовные строки Сафо?

Никакая другая страсть не сравнится с этой. Страсть женщины разрушает. Она постоянно искушает тебя. Она жаждет твоего желания — это тешит ее тщеславие более, чем что-либо иное, а ее тщеславие тем ненасытнее, чем слабее ее страсть, так что она постоянно искушает тебя излишествами, а потом винит за физическое пресыщение и отвращение, которое сама же и внушила. В отношениях с юношей нет тщеславия, нет ревности, следовательно — никакого искушения, ни малейшей толики вульгарности — следовательно, страсть всегда свежа и остра. О Фрэнк, поверь, ты не знаешь, что такое великая романтическая страсть.

— Твои слова лишь доказывают, сколь плохо ты знаешь женщин, — ответил я. — Если бы ты объяснил всё это влюбленной в тебя девушке, она сразу тебя поняла бы, и ее нежность возросла бы вместе с ее самопожертвованием: все мы растем, отдавая. Если женщин больше, чем мужчин, волнует доброта и ласка, это — потому, что они испытывают больше нежности и способны на более глубокую преданность.

— Фрэнк, ты не знаешь, о чем говоришь, — резко возразил Оскар. — Ты повторяешь старые общие места. Юноша пришел сегодня вечером со мной на вокзал, он знал, что я уезжаю на полгода. Его сердце налилось свинцом, в глазах вновь и вновь появлялись слёзы, как он их ни сдерживал, но все равно он пытался быть веселым и беззаботным ради меня. Он хотел показать, как он рад, что я буду счастлив, как он благодарен мне за всё, что я для него сделал, за новую жизнь разума, которую я ему подарил. Он делал всё, что мог, чтобы меня подбодрить. Я расплакался, а он стряхнул слёзы.

— Полгода минут быстро, — сказал он. — Может быть, ты вернешься ко мне, и я снова буду счастлив.

А пока он будет писать мне очаровательные письма, я уверен.

Разве какая-нибудь девушка согласилась бы на такое расставание? Нет, она бы завидовала и ревновала, и спрашивала бы, почему это я собираюсь наслаждаться жизнью, пока она будет прозябать на дождливом, холодном севере. Разве не будет она расспрашивать тебя о всех красавицах, которых ты встретил, о том, были ли они яркими и чарующими, так же, как юноша просил рассказать обо всех интересных людях, которых я встретил, чтобы он тоже мог узнать о них что-то интересное? Девушка на его месте заболела бы от зависти, ревности и злобы. Повторяю, ты не знаешь, что такое великая романтическая страсть.

— Твои аргументы нелогичны, — воскликнул я. — Если девушка ревнива, это потому, что она отдает себя более полно: ее исключительность — оборотная сторона ее преданности и ревности, она хочет сделать для тебя всё, быть с тобой и помогать тебе во всем. В случае болезни, бедности или опасности ты поймешь, что она может дать тебе намного больше, чем этот твой солдат в красных бриджах.

— Фрэнк, это — просто грубая колкость, а не аргумент.

— Аргумент столь же веский, как твои «кошки», — ответил я. — Твой солдатик с никелированным велосипедом вызывает у меня лишь улыбку, — и я улыбнулся.

— Ты невыносим, — воскликнул Оскар, — просто невыносим, и в глубине души ты знаешь, что все аргументы — на моей стороне. В глубине души ты должен об этом знать. Фрэнк, что же питает страсть, если не красота, одна лишь красота, всегда красота, А в красоте форм и жизненной силе девушек не сравнить с юношами. Если бы ты любил красоту столь же сильно, как я, ты бы чувствовал то же, что и я. Красота дарит мне наслаждение, пьянит, словно вино, ослепляет ненасытным желанием…

ГЛАВА XXIII

Оскар был несравненным спутником — дружелюбным, ярким, ищущим новизны, как ребенок, всегда всем интересовался и был интересен. Мы проснулись в Авиньоне, вышли в пальто поверх пижам размять ноги и взять по чашке кофе на платформе в жемчужном сумрачном свете раннего утра. После кофе он направился к противоположному краю платформы, ему хотелось взглянуть со мной на городскую стену, отреставрированную ужасным образом, но даже посмотрев на нее издалека, мы словно перенеслись на пятьсот лет назад, в век рыцарства.

— Фрэнк, как бы мне хотелось быть трубадуром или трувером. Вот мое истинное metier, призвание — странствовать от одного замка к другому, петь любовные песни и рассказывать романтические истории, чтобы помочь сильным мира сего скрасить скуку их жизни. Представь, какой прием мне оказывали бы за то, что я приношу радость в изоляцию их замков, новые идеи, новые страсти — дыхание сплетен и скандала из внешнего мира, дабы облегчить невыносимую скуку Средневековья. Думаю, меня оставили бы при дворе в Эксе, привязали бы меня цепями из цветов, и моя слава распространилась бы по всем залитым солнцем виноградникам и серым, усеянным оливковыми рощами холмам Прованса.

Когда мы вернулись в поезд, Оскар сказал:

— Следующая остановка — в Марселе, да, Фрэнк? Великий исторический город, которому почти три тысячи лет. В сравнении с ним поистине чувствуешь себя варваром, но при этом я знаю о Марселе лишь то, что он славится буайбесом. Может быть, во время остановки попробуем его?

— Буайбес, — ответил я, — есть не только в Марселе или на Рю Канабьер. Его можно заказать по всему побережью. Лишь один ингредиент для него необходим — окунь, которого можно поймать только среди скал. Там, куда мы едем, получишь на обед превосходный буайбес.

— А куда мы едем? Ты мне еще не рассказал.

— На твое усмотрение, — ответил я. — Если хочешь идеальное спокойствие, есть два тихих местечка в горах Эстерель — Агай и Ла-Напуль. Агай — в центре Эстерель. Там ты будешь абсолютно один — разве что какой-то французский художник случайно забредет. Ла-Напуль — в восьми-десяти милях от Канн, так что ты будешь недалеко от города и его развлечений. Есть еще и третье место, еще более спокойное — в горах за Ниццей.

— Ницца — звучит чудесно, Фрэнк, но я там встречу слишком много знакомых англичан, а они — ужасно грубы. Думаю, выберем Ла-Напуль.

В десять часов мы вышли в Ла-Напуле и поселились в маленькой гостинице, сняли три самые лучшие комнаты на третьем, верхнем этаже, к вящей радости хозяина гостиницы. В двенадцать позавтракали под большим зонтом на открытом воздухе, смотрели на море. Я подстегнул прыть хозяина гостиницы, он поджарил для нас маленькую барабульку, попробовав которую, мы поняли, как пресна молодая рыба. Затем подал незатейливый бифштекс с картофелем, кусок сыра и сладкий омлет. Мы с Оскаром сошлись во мнении, что нам подали прекраснейший завтрак. Кофе оставлял желать лучшего, и шампанского, которое можно было пить, в меню тоже не оказалось, но оба эти недостатка можно было устранить до завтра, и их устранили.

Потом мы весь день гуляли по берегу моря и заросшим соснами холмам. Следущее утро я посвятил работе, но днем был свободен, мог гулять и исследовать местность. Во время одного из первых своих странствий я нашел монастырь среди холмов, на высоте сотен футов над уровнем моря, его построил и настоятелем был итальянский монах. Я познакомился с отцом Вержилем и отлично с ним побеседовал. Он был человеком мудрым и сильным, с приятными мягкими манерами. Если бы он в юности уехал из своей итальянской рыбацкой деревушки в Нью-Йорк или Париж, он определенно добился бы величия и почета. Однажды я привел Оскара с ним повидаться — из нашей гостиницы до монастыря было минут сорок пять ходу, но Оскар всю дорогу ворчал, что тут идти много миль, дорога в колдобинах, палит солнце. Правда заключалась в том, что Оскар был невероятно ленив. Но его очаровали учтивые манеры итальянца и его яркая речь, а когда мы с аббатом остались наедине, он спросил у меня, кто это.

— Должно быть, он — великий человек, — сказал аббат. — На нем — печать величия, должно быть, он жил при дворе. Ему присуща очаровательная, грациозная, улыбчивая учтивость величия.

— Да, — загадочно кивнул я. — Великий человек инкогнито.

Аббат оставил нас на обед, заставил попробовать его старейшие вина, специальную настойку собственного изготовления. Рассказал нам, как он построил этот монастырь без денег, а когда мы начали восклицать от удивления, мягко нас урезонил:

— Все великие строения возводят с помощью веры, а не денег. Зачем же удивляться, что это крошечное здание прочно стоит на столь незыблемом фундаменте?

Когда мы вышли из монастыря, была уже ночь, фантастические тени от листвы лежали на залитой лунным светом тропинке, когда мы шли по лесной дороге к морскому побережью.

— Помнишь эти слова Вергилия, Фрэнк? «Подруга молчаливая луна»? Они всегда мне казались неописуемо прекрасными. Самая волшебная строка, которая когда-либо была написана о луне, кроме строки Браунинга в стихотворении, в котором он упоминает Китса — «даже его». Люблю эту «подругу молчаливую». Какая прекрасная душа, должно быть, была у человека, который был способен почувствовать «дружелюбное молчание луны».

Когда мы спустились с холма, Оскар заявил, что устал.

— Устал, пройдя всего милю? — удивился я.

— До смерти устал, изможден, — сказал Оскар, смеясь над своей ленью.

— Может быть, возьмем лодку и переправимся через залив?

— Прекрасно! Конечно, так и сделаем, — и мы пошли на пристань. Никогда я не видел столь спокойных вод: половину залива скрывала гора, он был матовым, словно неотшлифованная сталь. Немного дальше вода скрывалась под пурпурным щитом с гербами из игристого серебра. Мы позвали рыбака и объяснили, чего хотим. Когда мы сели в лодку, к моему удивлению Оскар назвал мальчика-рыбака по имени: очевидно, он хорошо его знал. Когда мы пристали к берегу, я вышел из лодки и пошел в гостиницу, оставив Оскара наедине с мальчиком…

За две недели я многое узнал об Оскаре в то время: он был исполнен праздности, решительно настроен убивать время, часами разговаривая с рыбаками, или же брал экипаж, ехал в Канны и развлекался в каком-нибудь придорожном кафе.

Он никогда не любил ходить пешком, а я каждый день проходил пешком много миль, так что мы проводили вместе лишь один-два дня в неделю, встречались так редко, что почти все наши разговоры были важны. Не раз звучали имена современников, я впервые заметил, что Оскар на самом деле презирает почти всех. О многих, кто считался его друзьями, он высказывался очень резко. Однажды мы говорили о Рикеттсе и Шэнноне. Я сказал, что, если бы Рикеттс жил в Париже, он прославился бы: многие его полотна я считал выдающимися, а ум у него был чисто французский — даже язвительный. Оскар не хотел слушать похвалы ни в чей адрес.

— Знаешь, как я их называю, Фрэнк? Мне это определение нравится. Я их называю «Вспыльчивость и темперамент».

Из-за наказания ли Оскар несколько озлобился, или просто не устоял перед соблазном произнести остроумную фразу?

— А что ты думаешь об Артуре Саймонсе? — спросил я.

— О Фрэнк, я давно о нем сказал, что он являет собой печальный пример эгоиста, у которого нет «эго».

— А как насчет твоего соотечественника Джорджа Мура? Он довольно популярен, — продолжил я.

— Популярен, Фрэнк. Словно это имеет значение. Джордж Мур всё свое образование получил на публике. Он написал две или три книги, прежде чем понял, что существует такая вещь, как английская грамматика. Он тут же объявил о своем открытии, и этим завоевал восхищение необразованных людей. Еще через несколько лет он обнаружил, что литература — сродни архитектуре, что предложения надо соединять в параграфы, параграфы — в главы, и так далее. Естественно, он и об этом открытии начал кричать на всех перекрестках, чем завоевал восхищение журналистов, которые всю жизнь носили груды щебня и ничего об этом не знали. Фрэнк, боюсь, несмотря на все его усилия, он умрет прежде, чем достигнет уровня, на котором писатели начинают. Жаль, потому что у него, конечно, есть небольшой, но подлинный талант. От Саймонса он отличается тем, что у него есть «эго», но у этого «эго» — пять чувств, и нет души.

— А что насчет Бернарда Шоу? — дальше расспрашивал я. — Его-то нельзя сбрасывать со счетов.

— Да, Фрэнк, это — человек подлинного таланта, но мрачного ума. Вспышки юмора — словно зимний свет в суровом, лишенном растительности пейзаже. У него нет страсти, нет чувства, а без страстного чувства как можно быть художником? Он ни во что не верит, ничего не любит, даже самого Бернарда Шоу, и, честно говоря, в целом меня не удивляет его равнодушие, — Оскар зло рассмеялся.

— А Уэллс? — спросил я.

— Жюль Верн от науки, — пожал плечами Оскар.

— Тебя когда-нибудь интересовал Харди? — продолжил я.

— Не особо. Он просто узнал, что у женщин есть ноги под платьями, и это открытие фактически сломало ему жизнь. Думаю, в минуты отдохновения он пишет стихи, и это, должно быть, читать очень тяжело. Он ничего не знает о любви, страсть для него — детская болезнь вроде кори. Бедный несчастный дух!

— Быть может, опишешь миссис Хамфри Уорд, — воскликнул я.

— Боже упаси, Фрэнк, — завопил Оскар с таким комическим отвращением, что я не смог сдержать смех. — Харди — хотя бы писатель и великий пейзажист.

— Не знаю, почему, — продолжил Оскар, — но я всегда пытаюсь заняться сватовством, когда думаю об английских знаменитостях. Мне очень нравится представлять, как миссис Хамфри Уорд в свои восемнадцать-двадцать лет краснеет перед Суинберном, который, конечно же, искусал бы ее шею неистовыми поцелуями, а она убежала бы и подала бы на него иск, или молча страдала бы от смеси наслаждения и стыда.

А если бы можно было женить Томаса Харди на Виктории Кросс, он познал бы какие-то намеки на истинную страсть, которая оживила бы его маленькие альбомные портреты накрахмаленных леди. Думаю, очень многих писателей можно было бы спасти таким образом, но остаются еще Корелли и Холл Кейн, с ними ничего не поделать — лишь привязать их спиной друг к другу, что даже не доставит им никаких мучений, и бросить в реку — утопленники в современном духе. Думаю, Темза в районе Баркинга им как раз подойдет…

— Куда ты каждый день ездишь? — однажды спросил я.

— Фрэнк, я езжу в Канны, сижу в кафе и смотрю на другой берег моря, на Капри, где Тиберий сидел и наблюдал за всеми, словно паук. Представляю, что я — изгнанник, жертва его тайных подозрений, или что я сижу в Риме, смотрю на людей, которые танцуют обнаженными, но с позолоченными губами, на улицах во время «Флоралий». Ужинаю с арбитром вкуса и возвращаюсь в Ла-Напуль, Фрэнк, — Оскар оттопырил челюсть, — к простой жизни и очарованию спокойной дружбы.

Я всё яснее понимал, что усилия упорной работы писательства Оскару теперь чужды: он превратился в одного из этих гениев беседы, наполовину художников, наполовину — мечтателей, которых Бальзак презрительно описал следующим образом: «Оии говорят лишь для того, чтобы слушать свою речь». Они на самом деле способны на тонкое понимание, иногда им удается хорошая фраза, но они не способны на суровые усилия воплощения в жизнь: очаровательные спутники, в будущем обреченные на бедствия и нужду.

Постоянное созидание — первое условие искусства, так же, как и первое условие жизни.

Однажды я спросил у Оскара, помнит ли он этот ужасающий пассаж о «евнухах искусства» в «Кузине Бетте».

— Конечно, Фрэнк, — ответил Оскар, — но Бальзак, вероятно, завидовал художнику-собеседнику. Как бы то ни было, нас, мастеров беседы, не следует осуждать тем, кому мы дарим плоды своего таланта. Пусть нас судят потомки. Но, в конце концов, я ведь много написал. Помнишь, как защищал себя Сарто?

«Преданный сын

копирует мои двести картин —

желаю удачи».

Оскар не понимал, что Бальзак, один из величайших мастеров беседы, когда-либо живших на свете, если верить Теофилю Готье, осуждал соблазн, которому, несомненно, сам поддавался слишком часто. К моему удивлению, Оскар сейчас даже не очень много читал. Он не хотел узнавать новые мысли, слегка сопротивлялся любому новому интеллектуальному влиянию. Думаю, он достиг своего зенита и начал превращаться в окаменелость, как бывает с людьми, которые перестают расти.

Однажды за обедом я спросил у Оскара:

— Как-то раз ты сказал, что всегда представляешь себя на месте каждого исторического персонажа. Если бы ты был Иисусом, какую религию ты проповедовал бы?

— Прекрасный вопрос! — воскликнул Оскар. — Какова моя религия? Во что я верю?

Главным образом я верю в личную свободу для каждой человеческой души. Каждый человек должен делать то, что ему нравится, развиваться, как захочет. Англия, или, скорее, Лондон, потому что я плохо знал Англию за пределами Лондона, была для меня идеальным местом, пока меня не наказали за то, что я не разделяю их вкусы. Фрэнк, что это был за абсурд: как они посмели наказать меня за то, что с моей точки зрения было хорошо? Как они посмели? — Оскар погрузился в мрачные размышления… Идея новой проповеди на самом деле его не заинтересовала.

Примерно тогда он рассказал мне идею новой пьесы, которую вынашивал.

— Там есть великолепная сцена, Фрэнк, — сказал Оскар. — Представь сорокапятилетнего развратника, который женится. Он неисправим, конечно же, Фрэнк. Заставляет женщину, в которую влюблен, уехать и жить с ним в деревне. Однажды вечером его жена, которая ушла наверх, лежит в постели с головной болью, за ширмой в полусне, и тут ее будят — она слышит, что ее муж с кем-то любезничает. Не в силах пошевелиться, она лежит бездыханная на кушетке, всё слышит. Потом, Фрэнк, муж женщины, с которой любезничает супруг героини, подходит к двери и обнаруживает, что она заперта, знает, что его жена — в комнате с хозяином, стучит в дверь, хочет зайти, и пока виновные перешептываются — женщина обвиняет мужчину, мужчина пытается придумать оправдание, какой-то выход из ловушки, его жена очень тихо встает и включает свет, а двое трусов смотрят на нее в ужасе. Она идет к двери и открывает ее, муж женщины врывается в комнату, обнаруживает там еще и свою хозяйку, а не только хозяина и свою жену. Думаю, сцена великолепна, Фрэнк, великая сценическая картина.

— Так и есть, — сказал я. — Великолепная сцена. Почему бы тебе это не написать?

— Вероятно, на днях напишу, Фрэнк, но сейчас я думаю о поэзии, о «Балладе мальчика-рыбака» — некоем собрате «Баллады Рэдингской тюрьмы», в ней я воспою свободу вместо тюрьмы, радость вместо скорби, поцелуи вместо наказания. Эту песню радости я напишу намного лучше, чем песню скорби и отчаяния.

— Как «Баллада о монастырке» Дэвидсона, — сказал я, лишь бы что-то сказать.

— Конечно, Дэвидсон написал «Балладу о монастырке», Фрэнк, его талант — шотландский и суровый, а я предпочитаю написать «Балладу о мальчике-рыбаке», — и Оскар погрузился в мечты.

Мысли о понесенном наказании часто его преследовали. Это казалось ему ужасно неправильным и несправедливым. Но он никогда не ставил под сомнение право социума наказывать. Оскар не понимал: если признать это право, можно оправдать и несправедливость, которую совершили с ним.

— Я считал себя хозяином жизни, — сказал Оскар. — Как посмели эти мелкие плуты осуждать и наказывать меня? Все они запятнаны чувственностью, которая мне противна.

Дабы отвлечь его от горестных сожалений, я процитировал сонет Шекспира:

"Я собственным глазам внушаю ложь,

Клянусь им, что не светел свет дневной.

Так бесконечно обаянье зла,

Уверенность и власть греховных сил,

Что я, прощая черные дела,

Твой грех, как добродетель, полюбил.

Все, что вражду питало бы в другом,

Питает нежность у меня в груди.

Люблю я то, что все клянут кругом,

Но ты меня со всеми не суди».

— Оскар, жалобы у него — в точности как у тебя.

— Просто поразительно, Фрэнк, как хорошо ты его знаешь, и всё равно отрицаешь факт его интимной близости с Пемброком. Для тебя он — живой человек, ты всегда говоришь о нем так, словно он только что вышел из комнаты, но всё равно упорствуешь в убеждении о его невинности.

— Ты неверно меня понял, — сказал я. — Страстью его жизни была Мэри Фиттон — вот как ее звали. Я имею в виду «смуглую леди сонетов», которая была Беатриче, Крессидой и Клеопатрой, а ты ведь и сам признаешь, что мужчина, пылающий безумной страстью к женщине, имеет иммунитет — наверное, так это назвали бы врачи — против других влияний.

— Да, Фрэнк, конечно, но как мог Шекспир с его прекрасной душой столь безумно любить женщину?

— У Шекспира не было твоей всеобъемлющей страсти к пластической красоте, — ответил я. — Он влюбился в доминирующую личность, которая дополняла его уступчивую благожелательность.

— Вот именно, — перебил меня Оскар. — Нас непреодолимо притягивают наши противоположности — очарование неведомого!

— Сейчас ты говоришь так, словно никогда не любил женщину, — сказал я. — А ведь ты влюблялся в женщин, и не раз.

— Моя беззаботная юность, Фрэнк, — с улыбкой процитировал Оскар, — когда я был зелен в суждениях и с холодом в крови.

— Нет-нет, — настаивал я. — Не так уж много времени прошло с тех пор, как ты с энтузиазмом восхвалял леди Такую-То и Такую-то, Терри.

— Леди…., - серьезно начал Оскар (я не мог не заметить, что сам этот титул заставил его перейти на светский язык поэзии), — движется, словно лилия в воде. Я всегда думаю о ней, как о лилии. Точно так же я привык думать о Лили Лэнгтри как о тюльпане, с фигурой, словно греческая ваза, вырезанная из слоновой кости. — А вот Терри я всегда обожал: Мэрион — великая актриса с неуловимым, загадочным обаянием, она была моей «Женщиной, не стоящей внимания», искусственной и обворожительной. Она принадлежит моему театру..

Оскар, казалось, потерял нить беседы, так что я спросил:

— А Элен?

— О, Элен — подлинное чудо, — рассыпался в похвалах Оскар. — Великий характер. Знаешь ее историю?

Не дождавшись ответа, Оскар продолжил:

— Она начинала, как модель Уоттса, художника, когда ей было всего пятнадцать-шестнадцать лет. Уже через неделю она читала его, как открытую книгу. Он обращался с ней со снисходительной учтивостью, гранд-сеньор, и, естественно, она ему отомстила.

Однажды пришла ее мать и спросила Уоттса, что он собирается решать по-поводу Элен. Уоттс сказал, что ничего не понимает.

— Вы влюбили Элен в себя, — сказала мать, — а это было бы невозможно, если бы вы не оказывали ей знаки внимания.

Бедняга Уоттс протестовал изо всех сил, но мать потеряла самообладание и разрыдалась, говорила, что сердце девушки будет разбито, и в конце концов, отчаявшись, Уоттс спросил, что он может сделать. Мать ответила, что он может лишь жениться.

Так вот они и поженились.

— Не может быть, — воскликнул я. — Я не знал, что Уоттс был женат на Элен Терри.

— Ну да, — сказал Оскар. — Они были женаты чин чином. Мать за этим проследила, и Уоттс, следует воздать ему должное, содержал семью, как джентльмен. Но, как идеалист или, как назвали бы его в свете, дурак, он стыдился своей жены, обращался с ней с величайшей сдержанностью, и, когда устраивал обеды или приемы, приглашал только мужчин, а ее из осторожности отсылал прочь.

Однажды вечером он устроил обед, пришло очень много известных людей, по правую руку от него сидел епископ, и вдруг, между сыром и грушей, как сказали бы французы, появилась Элен Терри, кружилась в танце в розовом трико с корзиной роз на запястьи, начала осыпать розами гостей. Уоттс пришел в ужас, а вот все остальные были счастливы, особенно — епископ, говорят, сказал, что никогда не видел столь романтичной красоты. Уоттса едва удар не хватил, а Элен протанцевала прочь из комнаты, собрав в свою корзину сердца всех присутствующих вместо роз.

Для меня это — подлинная история жизни Элен Терри. Это может быть правдой или ложью, но я верю, что эта история правдива фактически так же, как символически: это — образ не только ее жизни, но и ее искусства. Никто не знает, как она встретила Ирвинга и как постигла актерское мастерство, но при этом, как тебе известно, она была одной из самых лучших актрис, которые когда-либо блистали грацией на английской сцене. Великая личность. Ее дети даже унаследовали толику ее таланта.

Оскар восхищался только великими актрисами — Элен Терри и Сарой Бернар, и знаменитыми дамами. Он был снобом по натуре: поистине, это его главным образом и роднило с английским социумом. А в целом он питал глубочайшее презрение к женщинам, и особенно — к их мозгам. Однажды он сказал о ком-то: «Он — словно женщина: обязательно запомнит банальное, и забудет важное».

Именно это презрение к женскому полу заставило Оскара вновь вернуться к этому спору.

— Я размышлял о нашем споре в поезде, — начал Оскар. — Было поистине абсурдно с моей стороны позволить тебе покинуть поле битвы без результата: тебя следует разгромить и заставить опустить флаг. Мы говорили о любви, и я позволил тебе сравнивать девушку с юношей, это нелепо. Девушка не создана для любви. Она даже вовсе не является хорошим инструментом любви.

— Некоторых из нас больше интересует личность, чем удовольствие, — ответил я, — а других… Вспомни строки Браунинга:

«Я верю, что мы ближе к Господу благому,

Чем к племенам его, исполненным алчбы».

— Да-да, — нетерпеливо ответил Оскар. — Но дело не в этом. Я хочу сказать, что женщина создана не для любви и страсти, а для того, чтобы быть матерью.

Когда я женился, моя жена была красивой девушкой с белоснежной кожей. Она была изящна, словно лилия, ее глаза танцевали, звонкий смех звучал, как музыка. Примерно через год грация цветка увяла, она стала тяжелой и бесформенной, тащила свое тело по дому, неуклюжая и несчастная, с отекшим лицом в пятнах, с ужасным деформированным телом, с больным сердцем, и всё это — из-за нашей с нею любви. Это было ужасно. Я пытался окружать ее добротой, заставлял себя к ней прикасаться и целовать ее, но ее постоянно тошнило, и — о! не могу об этом вспоминать, это всё так отвратительно…Я полоскал рот и открывал окно, чтобы проветрить губы на свежем воздухе. О, природа омерзительна: она отнимает красоту и оскверняет ее, покрывает тело цвета слоновой кости, которое мы обожали, мерзкими рубцами материнства, марает алтарь души.

Как можешь ты говорить о столь интимной вещи, как любовь? Как можешь ты ее идеализировать? Любовь для художника возможна лишь при условии отсутствия детей.

— И все ее страдания не внушили тебе никакой любви к ней? — спросил я в замешательстве. — Не вызвали в твоей душе жалость, которую ты так любишь называть божественной?

— Жалость, Фрэнк, — нетерпеливо воскликнул Оскар, — не имеет никакого отношения к любви. Как можно желать нечто бесформенное, деформированное, уродливое? Материнство убивает желание, зачатие хоронит страсть, — и Оскар отодвинулся от стола.

Наконец-то я понял его лейтмотив: trahit sua quemque voluptas (каждого влечет его страсть), его древнегреческую любовь к форме, его лишенный терпимости культ физической красоты, равнодушие к счастью или здоровью любимого человека.

— Не буду с тобой об этом говорить, Фрэнк. Я — словно перс, который живет благодаря теплу и поклоняется солнцу, разговариваю с каким-то эскимосом, который в ответ расхваливает ворвань, ночи, проведенные в ледяных домах, и ванны из мерзкого пара. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

ГЛАВА XXIV

Вскоре меня вызвали в Монте-Карло, я уехал на несколько дней, оставив Оскара, по его словам, абсолютно счастливым, с хорошей едой, превосходным шампанским, абсентом и кофе, и с его простыми друзьями-рыбаками.

Когда я вернулся в Ла-Напуль, оказалось, что всё изменилось, и изменилось к худшему. В гостинице остановился благородный англичанин М. С ним жил юноша лет семнадцати-восемнадцати, которого он называл своим слугой. Оскар спросил, не возражаю ли я против встречи с ним.

— Фрэнк, он очарователен, и так начитан, и восхищается мною. Ты ведь не против, чтобы он с нами пообедал?

— Конечно, нет, — ответил я.

Но когда я увидел М, понял, что это — незначительное, глупое существо, которое демонстрировало восхищение перед Оскаром и впитывало каждое его слово с открытым ртом. Это было правильно с его стороны, поскольку собственные мозги у него вряд ли были. Впрочем, он питал некоторое пристрастие к поэзии и прозе о любви.

К моему удивлению, Оскар был просто очарован этим человеком, думаю, главным образом потому, что он был человеком состоятельным и уговорил Оскара провести лето в его поместьи в Швейцарии. Эта поддержка сделала Оскара нечувствительным к какому-либо влиянию, которое я мог бы на него оказать. Когда я спросил, написал ли он что-нибудь, пока я был в отъезде, он ответил с деланой беззаботностью:

— Нет, Фрэнк, вряд ли я еще что-нибудь когда-нибудь напишу. Какой в этом прок? Я не могу себя заставлять писать.

— Ну а твоя «Баллада о мальчике-рыбаке»?

— Я сочинил три-четыре строфы, — улыбнулся Оскар. — Они — у меня в голове, — и прочел две или три строфы, одна была довольно хороша, но ничего выдающегося.

Я не видел Оскара несколько дней, заметил, что он снова располнел: хорошая жизнь и постоянное употребление алкоголя явно на него повлияли, он снова выглядел так, как ы старые времена в Лондоне, до катастрофы.

Однажды утром я попросил Оскара записать на бумаге стихи, которые он мне прочел наизусть, но он отказался, а когда я начал настаивать, закричал:

— Оставь меня в покое, Фрэнк, задания напоминают мне о тюрьме. Ты не представляешь, как мне отвратительны даже воспоминания о ней. Это убивало, это было бесчеловечно!

— Тюрьма принесла тебе пользу, — не выдержал я, меня раздражало то, что казалось мне лишь отговоркой. — Выйдя из тюрьмы, ты был здороее и сильнее, чем когда-либо за всё время нашего знакомства. Тяжелая жизнь, строгий режим и принудительное целомудрие — это для тебя было лучше всего. Именно благодаря этому ты написал превосходные письма в «Daily Chronicle» и «Балладу Рэдингской тюрьмы». Государству поистине следует посадить тебя в тюрьму и держать там.

Впервые в жизни я увидел в глазах Оскара злость.

— Фрэнк, ты несешь ядовитую чушь, — ответил он. — Плохая еда плоха для всех, а воздержание от табака стало для меня сущей пыткой. Целомудрие столь же дьявольски противоестественно, как голод — ненавижу и то, и другое. Самоотречение — блестящая язва на изъеденном проказой теле христианства.

М. в ответ на это начал хихикать и аплодировать, что, естественно, пробудило во мне воинственные инстинкты, которые и так были всегда настороже.

— Все великие творцы, — ответил я, — должны соблюдать целомудрие, лишь целомудрие придает силу и тонус душе и телу, формируя запас невероятной прочности. Твои любимые древние греки не позволяли атлету пойти на палестру, если до того он не хранил целомудрие в течение года. Бальзак тоже хранил целомудрие и превозносил его достоинства, а ведь всем известно, как сильно он любил сладостные грехи Парижа.

— Ты безнадежно ошибаешься, Фрэнк, что за безумие ты начнешь проповедовать следом! Постоянно докучаешь, заставляешь писать, а теперь рекомендуешь целомудрие и тюремную баланду, хотя, должен признать, — добавил Оскар со смехом, — твоя «баланда» включает в себя все самые неделикатные ингредиенты сезона, а кроме того — шампанское, кофе мокко и абсент. Определенно, ты превращаешься в ужасного пуританина. Что за абсурд с твоей стороны: намедни ты доказывал преимущества общепринятой любви перед моей идеальной страстью.

Оскар меня провоцировал, говорил со мной тоном презрительного превосходства. Я молчал, не хотел отвечать так, как мог бы ответить, если бы тут не было М.

Но Оскар был полон решимости доказать свою правоту. Через пару дней он пришел взолнованный, раскрасневшийся, я никогда прежде не видел его таким злым.

— Фрэнк, что, по-твоему, случилось?

— Не знаю. Надеюсь, ничего серьезного.

— Я сидел в придорожном кафе на пути в Канны, у меня с собой был Вергилий, я начал читать. Сидел там и читал, потом случайно поднял глаза, и кого же я увидел. Я увидел Джорджа Александера на велосипеде. В былые дни я был с ним дружен, естественно, я встал, я был рад его видеть, пошел к нему. А он отвернулся и проехал мимо, решительно крутя педали. Сделал вид, что меня не узнал. Конечно, мне было известно, что перед началом моего процесса в Лондоне он убрал мое имя из афиш моей пьесы, хотя продолжал в ней играть. Но я не рассердился на него за это, хотя он мог бы по отношению ко мне повести себя, как Уайндхэм, который вовсе не был мне ничем обязан.

Здесь его никто не увидел бы, но он сделал вид, что меня не узнал. Что за Бруты мужчины! Меня не просто наказал социум — теперь отдельные люди пытаются меня наказать, а я ведь, в конце концов, не сделал ничего более ужасного, чем они. Какая разница между двумя видами сексуальных излишеств? Ненавижу лицемерие и лицемеров! Подумать только, Александер, который все свои деньги заработал на моем творчестве, сделал вид, что меня не узнал, Александер! Это слишком подло. Фрэнк, ты бы не разозлился?

— Признаю, разозлился бы, — ответил я холодно, надеясь, что этот ицидент станет для Оскара стимулом.

Я никогда не понимал, зачем ты отдал Александеру пьесу? Ты ведь не считаешь его актером?

— Нет-нет! — воскликнул Оскар, его лицо вдруг озарила улыбка. — Александер не играет на сцене — он лицедействует. Но разве это не подло с его стороны?

Я не смог сдержать улыбку — стрела была заслуженной.

— Начни другую пьесу, — сказал я, — и Александер сразу приползет к тебе на коленях. А если ничего не будешь делать, можешь ожидать чего-нибудь похуже, чем невежливость. Люди любят осуждать любимые пороки ближних. Тебе уже следовало к этому времени понять мир.

Оскар даже не заметил намек на требование работать и разразился гневной тирадой:

— Фрэнк, то, что ты называешь пороком, вовсе не порок. Это столь же хорошо для меня, сколь было хорошо для Цезаря, Александра Македонского, Микеланджело и Шекспира. Сначала это провозгласило грехом монашество, а недавно провозгласили преступленим наследники готов — немцы и англичане, которые с тех пор сделали очень мало или вовсе ничего не сделали, чтобы усовершенствовать или развить идеалы гуманизма. Все они просто проклинают грехи, о которых понятия не имеют — вот их мораль. Грубые нации — очень много едят и пьют, и при этом осуждают плотские страсти, упиваясь гнуснейшими грехами духа. Если бы они прочли 23-ю главу «От Матфея» и применили ее к себе, они научились бы чему-то большему, чем просто осуждению удовольствия, которое они не понимают. Ведь даже Бентам отказался включить то, что ты называешь «пороком», в свой криминальный кодекс, и сам ты признаешь, что это не следует карать, как преступление, поскольку тут нет никакого соблазна. Возможно, это — болезнь, но, если так, поражает она лишь самые возвышенные натуры. Наказывать за это — зазорно. Человеческий ум не может найти аргументы в пользу такого наказания.

— Не будь в этом столь уверен, — ответил я.

— Я никогда не слышал убедительных аргументов в пользу такого наказания, Фрэнк, и не верю, что обоснования для этого существуют.

— Не забывай, — возразил я, — что практику, которую ты защищаешь, осуждали сотни поколений самых цивилизованных народов человечества.

— Всего лишь предрассудки необразованных людей, Фрэнк.

— А что такое предрассудок? — спросил я. — Обоснование тысячи поколений, столь освященное светским опытом, что оно вошло в плоть и кровь, стало эмоцией, а не просто доводом. Я предпочту один такой предрассудок, которого придерживается десяток разных народов, мириаду обоснований. Такой предрассудок — врожденное обоснование, подтвержденное опытом незапамятных времен.

Какие у тебя аргументы против каннибализма, почему нельзя откармливать младенцев для вертела и есть их плоть? Путешественники, побывавшие в Африке, утверждают, что человеческая плоть слаще любого другого мяса, нежнее, и при этом — питательнее: все аргументы говорят в пользу каннибализма. Что удерживает нас от поедания этого аппетитного блюда, кроме предрассудка — священного предрассудка, инстинктивного отвращения к самой лишь идее?

Мне кажется, человечество с таким трудом поднимается по длинному склону от дикарства к Богу, снова и снова целые поколения, а иногда — целые народы скатываются обратно и исчезают в бездне. Каждое такое падение в бездну наполняет выживших ужасом, который за много веков стал инстинктивным, а теперь ты являешься и смеешься над их страхами, говоришь им, что человеческая плоть — прекрасная еда, а поцелуи, не ведущие к деторождению — самая благородная форма страсти. Они содрогаются от этих слов, ненавидят и наказывают тебя, а если будешь упорствовать, они тебя убьют. И кто скажет, что они неправы? Кто будет насмехаться над их инстинктивным отвращением, освященным веками успешных усилий?

— Хорошая риторика, согласен, — ответил Оскар, — но — лишь риторика. Никогда прежде не слышал таких аргументов в защиту предрассудков. Не ожидал от тебя такого. Ты признаешь, что не разделяешь предрассудки, но испытываешь ужас, инстинктивное отвращение, которое ты описал. Почему? Потому что ты образован, Фрэнк, ты знаешь, что страсть, которую испытывал Сократ, не была низменной. Ты знаешь, что слабость Цезаря, назовем это так, или слабость Микеланджело и Шекспира — вовсе не омерзительна. Если плотское желание не характерно для высших форм развития человечества, по крайней мере, оно и не запрещено.

— Не могу с этим согласиться, — ответил я. — Во-первых, Шекспира давай оставим под вопросом, иначе я попрошу тебя предоставить доказательства его вины, а их нет. Что касается остальных, вовсе не подражание слабостям и порокам великих людей поднимает нас на их уровень. А представь, что судьбою нам суждено подняться выше их — тогда их слабости приведут нас в ужас.

Я не пытался предоставить тебе сильнейшие аргументы, думал, что тебе хватит ума сформулировать их самостоятельно, но, конечно же, ты понимаешь, что исторические аргументы — против тебя. Порок, о котором ты говоришь, исчез из нашей жизни, высшие цивилизации больше его не практикуют. То, что казалось довольно естественным древним грекам, для нас — неестественно. Даже лучшие из афинян это осуждали, Сократ гордился тем, что никогда не поддавался этому пороку, все наши современники осуждают это с презрением. Ты не можешь не понимать, что весь мировой прогресс, весь поток образованной мысли — против тебя, ты — мутация, диковина, аномалия, человек с шестью пальцами, но мутация твоя ничего не сулит для будущего, это — мутация из мрачной бездны былых времен, задержка в развитии.

— Ты обижаешь меня, Фрэнк, ты почти груб.

— Прости, Оскар, прости, пожалуйста, я просто хочу, чтобы ты наконец открыл глаза и увидел вещи такими, каковы они на самом деле.

— Но я думал, что ты на нашей стороне, Фрэнк. Думал, что ты, по крайней мере, осуждаешь наказание, не веришь в эти варварские методы.

— Я не верю вообще ни в какие наказания, — ответил я. — Человека можно исправить лишь с помощью любви, а не ненависти. Кроме того, я верю, что настали времена, когда пора ввести в действие новый закон, и более всего я осуждаю наказание, которое поражает такого художника, как ты, который создавал прекрасные, чарующие творения, так, словно он не создал вовсе ничего. В конце концов, то хорошее, что ты сделал, должно было уравновесить чашу весов. Мне всегда казалось чудовищным, что тебя наказали так же, как Тейлора. Французы правильно относились к Верлену: осудили грех, но простили грешника за его гений. Суровость англичан — это пуратанское лицемерие, близорукость и свойственная этой нации завышенная самооценка.

— Фрэнк, могу лишь сказать, что я никоим образом не ограничивал бы желания личности. Какое право имеет социум нас наказывать, если он не доказал, что мы причинили кому-то вред против его воли? Если ты ограничишь страсть, ты сделаешь жизнь беднее, лишишь искусство стимула, отнимешь земли у королевства красоты.

— Любой социум, — ответил я, — и большинство людей — тоже, наказывает за то, что ему не нравится, правильно это или нет. Есть дурные запахи, которые никому не вредят, но тех, кто их производит, обвиняют в причинении неприятностей. Ты утверждаешь, что, ограничивая выбор страсти, я обедняю жизнь. Напротив, думаю, я мог бы доказать, что страсть, плотское желание мужчины к женщине и женщины к мужчине в наше время очень укрепились. Христианство создало, или, во всяком случае, культивировало скромность, а скромность обострила плотское желание. Христианство помогло возвысить женщину до равенства с мужчиной, и это современное интеллектуальное развитие невиданным образом усилило срасть. Женщина, которая больше не является рабыней, которая равна мужчине, отдается по велению своего собственного чувства, неизмеримо более желанна мужчине, чем любая покорная рабыня, всегда ждущая его повеления. И это движение, которое усиливает страсть, крепнет с каждым днем.

Любовь, которую испытываем мы, несоизмеримо выше той любви, которую испытывали древние греки, бесконечно возвышеннее и сильнее любви, которую знали древние римляне. Наша чувственность подобна реке, заключенной в каменные берега — воды ее вздымаются тем выше и сильнее, чем уже эти берега.

— Фрэнк, можешь говорить, что хочешь, но ты никогда не заставишь меня поверить, что то, что я считаю хорошим для себя, является злом. Представь, что мне нравится еда, которая для других является отравой, а вот меня она бодрит. Как они смеют наказывать меня за то, что я это ем?

— Тебе скажут, — ответил я, — что ты склоняешь других к потреблению этой пищи.

Оскар перебил меня:

— Это — невежественные предрассудки, Фрэнк. Мир мало-помалу становится более толерантным, и настанет день, когда им станет стыдно за то, как по-варварски они со мною поступили, как сейчас им стыдно за пытки Средневековья. Поток общественного мнения течет в нашу сторону а не против нас.

— Ты сам не веришь в то, что говоришь, — закричал я. — Если бы ты действительно думал, что человечество идет по твоему пути, ты был бы только рад сыграть роль Галилея. Вместо того, чтобы написать в тюрьме книгу, в которой ты осуждаешь своего товарища, толкнувшего тебя к разоблачению и позору, ты написал бы книгу, которая доказывала бы твою правоту.

«Я — мученик, — воскликнул бы ты, — а не преступник, и все, кто утверждает иное, неправы».

Ты сказал бы присяжным:

«Несмотря на ваши убеждения и лелеемые вами догмы, несмотря на вашу религию, ваши предрассудки и фанатичную ненависть ко мне, вы ошибаетесь, а я — прав: мир движется вперед».

Но ты этого не сказал, и ты так не думаешь. Если бы ты так думал, ты бы радовался, что тебя втянули в процесс Куинсберри, радовался бы своему осуждению, радовался бы тому, что тебя посадили в тюрьму и наказали, потому что всё это быстрее доказало бы правоту твоих взглядов. Но нет, ты обо всем этом жалеешь, потому что в глубине души знаешь, что был не прав. Этот старый мир в целом прав, а ошибаешься ты.

— Конечно, Фрэнк, оспорить можно что угодно, но я останусь при своем мнении: лучшие умы человечества даже сейчас нас не осуждают, и мир становится более толерантным. Я не оправдывался в суде, потому что мне сказали, что наказание будет более мягким, если я проявлю уважение к общепринятым предрассудкам, а когда я попытался что-то сказать после оглашения приговора, судья мне это сделать не позволил.

— А я уверен, — возразил я, — что ты потерпел безнадежное поражение и не смог драться, потому что чувствовал, что «Дух времени» — против тебя. Иначе как глупый и узколобый судья смог бы заставить тебя замолчать? Думаешь, меня он смог бы заставить молчать? Мне не заткнули бы рот все судьи христианского мира. Приведу пример. Вслед за Вольтером я считаю, что, когда скромность покидает нашу жизнь, она переходит в наш язык в форме ханжеского жеманства. Я уверен, что наша нынешняя привычка не обсуждать в книгах вопросы сексуальности обязательно исчезнет, свободная и исполненная чувства собственного достоинства речь заменит нынешние похотливые слюни. Я давно считаю возможным и даже вероятным, учитывая нынешнее состояние английского социума, в котором мы до сих пор пребываем под игом необразованного и ханжеского мещанства среднего класса, что мне придется отвечать на обвинения в издании непристойной книги. Как видишь, поток времени — против меня. В привольные времена Елизаветы, в модные времена Георгов свобода слова была обычным делом, а в наше время это — табу. Следовательно, наши истории в чем-то похожи. Думаешь, в такой ситуации я испугаюсь или позволю судье заткнуть мне рот? Я буду защищаться перед судьей и присяжными, абсолютно уверенный в победе! Я не буду умалять мною написанное, не попытаюсь это оправдать — я буду пытаться доказать свою правоту. Я буду доказывать правоту каждого написанного мною слова, а в конце заявлю судье и присяжным, что, если они осудят и накажут меня, они лишь сделают мой окончательный триумф более очевидным. «Все великие люди прошлого — на моей стороне, — воскликну я. — Все великие умы наших дней в других странах, и некоторые величайшие умы Англии. Осуждайте меня на свой страх и риск — вы осудите лишь себя. Вы плюете против ветра, и стыд прилипнет к вашим собственным лицам».

Думаешь, меня обрекли бы на страдания? Сомневаюсь на этот счет, даже в Англии наших дней. Если я прав, а я уверен, что прав, меня окутает невидимое облако свидетелей. Ты увидишь странное движение общественного мнения в мою пользу. Судья, вероятно, прочтет мне нотацию и назначит наказание, но если приговор будет исполнен злобной мстительности, к министру внутренних дел обратяться с петицией, возникнет общественное движение в мою пользу, в итоге оппозиция будет сметена. Я в этом глубоко убежден. Если бы я не верил всеми фибрами души в то, что этот несчастный глупый мир честно ищет наощупь дорогу к алтарю Господа, а не вниз, я бы отказался жить в этом мире даже час.

— Фрэнк, зачем ты со мною споришь? Это так грубо с твоей стороны.

— Чтобы заставить тебя хотя бы сейчас развернуться и вытащить себя за волосы из болота. Тебе за сорок, самые яркие ощущения жизни — позади. Одумайся, пока есть время, вернись к работе, напиши свою балладу и пьесы — тогда не только Александер, но все люди, имеющие вес, лучшие умы всех стран, соль земли, дадут тебе второй шанс. Начни работать, и все будут носить тебя на руках. Человек тонет в нечистотах только из-за своего собственного веса. Если ты не приносишь плодов, почему люди должны о тебе беспокоиться?

Оскар пожал плечами и отвернулся от меня с презрительным равнодушием.

— Фрэнк, я сделал достаточно для того, чтобы они меня уважали, а взамен получил лишь ненависть. Каждый страдает от своего изъяна. Хвала Господу, жизнь — не без благости. Прости, что не могу тебя порадовать, — и добавил беззаботно. — М. пригласил меня провести с ним лето в Гланде, в Швейцарии. Ему всё равно, пишу я или нет.

— Поверь, — закричал я, — я пекусь вовсе не о своем удовольствии. Какая мне разница, пишешь ты или нет? Я пекусь лишь о твоем благе.

— О, благие намерения! У человека такие друзья, каких он заслуживает: общественная ненависть или презрение — как пожелаешь.

— Ну, надеюсь, я всегда буду твоим другом, — ответил я. — Но ты всё равно должен понять, Оскар: кто угодно устанет нести пустой мешок.

— Фрэнк, ты меня оскорбляешь.

— Я не хотел, прости. Никогда больше не позволю себе столь грубую честность, но ты должен хотя бы однажды услышать правду.

— Значит, Фрэнк, ты печешься обо мне, лишь когда я с тобой согласен?

— О, так не честно, — ответил я. — Я изо всех сил пытаюсь помешать тебе совершить самоубийство души, но если ты полон решимости это сделать, не могу тебе помешать. Мне придется отойти в сторону. Я не могу тебе помочь.

— Значит, ты не будешь мне помогать до конца зимы?

— Конечно буду, — ответил я. — Я сделаю всё, что обещал, и даже больше, но это — предел, а до сих пор меня ограничивали лишь мои силы, а не моя воля.

Через несколько дней в Ла-Напуле произошел один случай, который в известной мере пролил новый свет на характер Оскара, показав, что он обо мне думает. Я вовсе не собираюсь подробно излагать здесь его мнение, но он сделал это признание после праздного вечера, когда произошел разговор с М. о великих домах Англии и о великих людях. которых он там встречал. М., очевидно, этот рассказ впечатлил столь же сильно, сколь на меня нагнал скуку. Сначала следует сказать, что спальню Оскара от моей спальни отделяля большая гостиная, которую мы с ним делили. Я, как правило, работал в спальне по утрам, а он большую часть времени проводил на улице. Но тем утром я рано пошел в гостиную, чтобы написать письма. Я слышал, что Оскар встал и плещется в ванной. Вскоре после этого он должен был пойти в соседнюю комнату, комнату М., но вдруг он начал громко переговариваться с М. через открытую дверь между комнатами, словно продолжая давно начатый разговор.

— Конечно, это просто абсурд — Фрэнк вообще не может рассуждать о социальном положении великих людей Англии. Он никогда не занимал социальное положение, сравнимое с моим! (раздраженный тон Оскара заставил меня улыбнуться, но я никогда и не претендовал на такое положение).

У него был дом на Парк-Лейн, ему принадлежала «The Saturday Review», и у него была определенная власть, но я был гвоздем любой вечеринки, самым желанным гостем повсюду — в Кливдене, в Тэплоу-Корт и в Кламбере. Разница вот в чем: Фрэнк гордился знакомством с Бальфуром, а Бальфур гордился знакомством со мной, понимаешь? (Я так заинтересовался, что не осознавал, что подслушивать — некрасиво: я улыбнулся, услыхав, что горжусь знакомством с Артуром Бальфуром, мне никогда не приходило в голову, что я должен этим гордиться, но, несомненно, Оскар в целом был прав).

Когда Фрэнк рассуждает о литературе, это просто смешно. Он претендует на то, чтобы привнести в литературу новые стандарты, он именно это и делает — позволяет Америке судить Оксфорд и Лондон, как если бы Македония или Беотия судили Афины — просто смешно! Что американцы могут знать об английской литературе?…

Но вот что интересно: он много читает, у него есть своя точка зрения. Он невероятно хорошо понимает Шекспира, но принимает искренность за стиль, а поэзия ради поэзии вовсе его не трогает. Ты слышал, как он сам это признал вчера вечером…

Он поистине смешон, курьезно провинциален, как все американцы. Оцени эти иеремиады из уст человека в меховой шубе! Фрэнк комичен. Но он поистине добр и дерется за своих друзей. Он очень помог мне, когда я был в тюрьме: симпатия для него — нечто вроде религии, вот почему мы можем встречаться без убийства и расставаться без суицида…

Разговаривать с ним о литературе — всё равно что играть в регби…Я никогда не играл в футбол, ты ведь знаешь. Но разговоры с Фрэнком о литературе очень похожи на игру в регби, где тебя в итоге жестоко зашвырнут в твои собственные ворота, — Оскар довольно рассмеялся.

Я бездумно слушал его речь, как слушал всегда, наслаждаясь самой музыкой высказывания. Во время паузы в монологе Оскара я вышел и направился в соседнюю комнату, чувствуя, что намеренно подслушивать — недостойно. В целом мнение Оскара обо мне не отличалось добротой: он не желал слушать мнения, отличающиеся от его собственного, и ему никогда не приходило в голову, что Оксфорд находится не ближе к меридиану правды, чем Лоуренс, штат Канзас, и, уж конечно, он столь же далек от Рая.

Через несколько недель я покинул Ла-Напуль, поехал проведать друзей. Оскар писал мне, жаловался, что без меня стало скучно. Я послал ему телеграмму и поехал в Ниццу, чтобы с ним встретиться, мы пообедали в «Кафе де ля Режанс». Оскар был ужасно угнетен, но в то же время — полон решимости бунтовать. По приезде в Ниццу он остановился в отеле «Терминус», гостинице нижайшего сорта возле вокзала, но через два-три дня хозяин гостиницы зашел к нему и сказал, что он должен покинуть отель, потому что его номер сдали другому постояльцу.

— Фрэнк, очевидно, кто-то сообщил ему, кто я такой. Что мне делать?

Вскоре я нашел для Оскара отель получше, где к нему хорошо относились, но, кажется, этот инцидент после случая с Александером его напугал.

— На побережье слишком много англичан, — сказал мне Оскар однажды. — И все они грубы со мной. Думаю, мне нужно поехать в Италию, если ты не против.

— Весь мир открыт перед тобой, — ответил я. — Я буду только рад, если ты найдешь для себя комфортное место, — и дал ему сумму, которую он хотел. Он задержался в Ницце почти на неделю. Я видел его несколько раз. Один раз он пообедал со мной в «Резерве» в Больо, наслаждался красотой залива и его спокойствием. Посреди обеда пришли какие-то англичане и грубо выказали Оскару свое недовольство. Оскар сразу скукожился и побыстрее нашел отговорку, чтобы уйти. Я, конечно же, ушел с ним. Мне было невероятно его жаль, но я чувствовал, что не могу его удержать, точно так же, как не смог бы его удержать, если бы он решил броситься в пропасть с обрыва.

ГЛАВА XXV

"Боги справедливы — с помощью сладостных нам пороков они нас карают».

Я вновь увидел Оскара лишь осенью: он вернулся в Париж и поселился в своем прежнем номере в дешевом отельчике на Улице Изящных Искусств. Обедал и ужинал он вместе со мной, как обычно. Его беседы были столь же очаровательны и исполнены юмора, как прежде, он был столь же интересным собеседником. Но впервые пожаловался на здоровье:

— Я наелся в Италии мидий и устриц, и, должно быть, отравился: руки, грудь и спина покрылись огромными красными пятнами, и чувствую себя неважно.

— Ты обращался к врачу?

— Да, но от врачей мало проку: они все советуют разное, самый большой плюс — в том, что все они слушают тебя с видом величайшей заинтересованности, когда ты рассказываешь о себе — это так бодрит.

— Иногда они говорят, в чем заключается проблема, дают название и определяют степень серьезности неизвестного, — заметил я.

— Они меня утомили — запретили пить и курить. Они хуже, чем М, который жалел для меня своего вина.

— Что ты хочешь этим сказать? — удивился я.

— Трагикомическая история, Фрэнк. Ты был прав насчет М, а я ошибался. Ты знаешь, что он хотел, чтобы я пожил у него в Гланде, Швейцария, умолял меня приехать, говорил, что сделает для меня всё. Когда в Генуе потеплело, я поехал к нему. Сначала, казалось, он был очень рад меня видеть и всячески приветствовал. Еда была не очень хорошая, напитки — так и вовсе плохи, но я всё равно не мог жаловаться и мирился с неудобствами. Но через неделю-две вино исчезло, вместо него появилось пиво, и я сказал, что, наверное, мне надо уехать. Он с такой сердечностью умолял меня не уезжать, что я остался, но вскоре заметил, что пива становится всё меньше и меньше, и однажды, когда я решился попросить вторую бутылку за обедом, он сказал, что пиво стоит дорого и ему не по карману. Конечно же, я придумал какую-то пристойную отговорку и как можно скорее покинул его дом. Если человек должен страдать от бедности, страдать лучше в одиночестве. Но испытывать неудобства, которые вам даруют нехотя в виде благодеяния — это крайняя степень позора. Я предпочитаю смотреть на это иначе: М., пожалевший для меня своего ничтожного пива — это просто фарс.

Оскар говорил с такой горечью и презрением, как никогда ни о ком не говорил прежде.

Я не мог ему не посочувствовать, хотя ткань, очевидно, протерлась. В этот раз он сразу же попросил у меня денег, а немного позже — просил еще и еще. Раньше он придумывал поводы — говорил, что не получил вовремя выплату, или нужно оплатить срочный счет, и тому подобное, а теперь он просто клянчил и клянчил, полагаясь на удачу. Это удручало. Он постоянно хотел денег, и всегда тратил их бездумно, как воду.

Однажды я спросил Оскара, часто ли он видится после возвращения в Париж со своим юношей-солдатом.

— Я с ним вижусь, Фрэнк, но не часто, — Оскар весело рассмеялся. — Это — комедийный фарс: чувство всегда начинается романтикой, а заканчивается — смехом, tabulae solvuntur risu, все письмена сотрет смех. Фрэнк, я столь многому его научил, что он получил звание капрала, и гувернантка влюбилась в его эполеты. Он ей верен, думаю, ему нравится в свою очередь тоже поиграть в учителя.

— Так что великая романтическая страсть пришла к столь плачевному концу?

— А ты как думал, Фрэнк? Всё, что когда-то началось, должно закончиться.

— Есть кто-то еще? — спросил я. — Или ты, наконец, стал бдагоразумен?

— Фрэнк, ну конечно же, всегда есть кто-то еще. Смена объекта — сущность страсти, благоразумие, о котором ты говоришь — всего лишь другое имя импотенции.

— Монтень утверждает, — сказал я, — что любовь возможна лишь в ранней молодости, «после окончания детства» — цитата, но это — лишь мнение француза по данному вопросу. Софокл был ближе к истине, когда назвал себя счастливым в том возрасте, который освободил его от хлыста страсти. Когда ты собираешься достичь этого умиротворения?

— Никогда, Фрэнк, надеюсь, никогда. Для меня жизнь без плотского желания не стоит того, чтобы ее жить. С возрастом человеку становится сложнее угодить, но жало наслаждения даже еще острее, чем в молодости, и намного более эгоистично.

Вот так начинаешь понимать маркиза де Сада и эту странную, кровавую историю де Реца — удовольствие, которое они получали, причиняя боль, любопытный, насыщенный адский мир жестокости…

— Как это не похоже на тебя, Оскар, — перебил его я. — Я думал, что ты никогда никому не причинил бы боль, для меня это — непростительный грех.

— Для меня — тоже, — поспешно сказал Оскар. — Умом это можно понять, но в реальности это ужасно. Я не хочу, чтобы мое удовольствие омрачила хотя бы капля боли. Это мне напомнило вот о чем: на днях я прочел ужасную книжицу, 'Le Jardin des Supplices' Октава Мирбо. Она просто ужасна, буквально пульсирует садистским наслаждением болью, но, несмотря на это, она прекрасна. Душа Мирбо, кажется, бродила в каких-то ужасающих дебрях. Ты, с твоим презрением к страху, встретишь эту книгу храбро…

— Я просто не смог ее читать, — ответил я. — Мне она показалась возмутительной, невозможной…

— Серая гадюка, — резюмировал Оскар, и я кивнул, полностью с ним соглашаясь.

Следующую зиму я провел на Ривьере. Там я ввязался в спекуляцию, которая принесла мне большие убытки и много тревог. Весной я вернулся в Париж и, конечно же, попросил Оскара со мною встретиться. Давно я не видел Оскара столь воодушевленным. Как выяснилось, лорд Альфред Дуглас получил большое наследство от отца и дал Оскару денег, так что Оскар заметно повеселел. Мы отлично отобедали у Дюрана, Оскар был в ударе. Я спросил, как его здоровье.

— Всё в порядке, Фрэнк, но сыпь постоянно возвращается, призрачный пришелец. Боюсь, врачи — в сговоре с дьяволом. Обычно она возвращается после хорошего обеда, как некая расплата за шампанское. Врачи говорят, что мне нельзя пить шампанское и нужно бросить курить — глупцы, считающие удовольствие своим естественным врагом. А ведь именно наши удовольствия дают им средства к существованию!

Я подумал, что Оскар выглядит довольно неплохо. Немного располнел, кожа слегка поблекла, и очень сильно оглох, но во всех остальных смыслах он находился в своей лучшей форме, хотя, конечно, он слишком свободно пил — выпивал между делом, кроме того — пил вино за обедом и ужином.

Зимой на Ривьере я слышал, что Смизерс пытался купить у него пьесу, так что однажды затронул эту тему.

— Кстати, Смизерс говорит, что ты работаешь над пьесой. Ты знаешь, что за пьесу я имею в виду — ту, в которой будет эта великолепная сцена с ширмой.

— Да, Фрэнк, — ответил Оскар равнодушно.

— Можешь рассказать, что ты уже написал? — попросил я. — Ты уже что-нибудь написал?

— Нет, Фрэнк, — ответил Оскар беззаботно. — Смизерс говорил лишь о сценарии пьесы.

Вскоре Оскар попросил у меня денег. Я ответил, что в данный момент ничего ему дать не могу, и начал уговаривать написать пьесу.

— Фрэнк, я больше никогда не буду писать, — сказал Оскар. — Не могу. Просто не могу посмотреть в лицо своим мыслям. Не проси меня об этом!

Потом вдруг добавил:

— Почему бы тебе не купить сценарий и не написать пьесу самому?

— Меня не интересует сцена, — ответил я. — Это — грубая работа обжига, которую я не люблю. Эффекты столь театральны!

— За пьесы платят лучше, чем за книги, ты ведь знаешь…

Но меня это предложение не заинтересовало. В тот вечер, обдумывая слова Оскара, я вдруг понял, что для рассказа, который я задумал, подошла бы «сцена с ширмой» из сценария пьесы Оскара. Почему бы вместо рассказа не написать пьесу? Когда мы встретились на следующий день, я рассказал Оскару о своей идее.

— Я задумал рассказ, — сказал я, — который подходит к твоему сценарию пьесы, как ты мне его описал. Я мог бы написать вместо рассказа пьесу, второй, третий и четвертый акты написал бы очень быстро — я вижу героев, как живых. Ты мог бы написать первый акт?

— Конечно мог бы, Фрэнк.

— И ты напишешь? — спросил я.

— Какой в этом прок, Фрэнк? Ты всё равно не сможешь ее продать.

— Как бы там ни было, — возразил я, — попытаюсь. Но я был бы неизмеримо более рад, если бы ты написал всю пьесу. Тогда я смогу продать ее довольно быстро.

— О нет, Фрэнк, не проси меня.

Идея сотрудничества была ошибкой, но в тот момент мне это показалось самым лучшим способом заставить его писать. Вдруг Оскар попросил у меня 50 фунтов за сценарий пьесы, и тогда я смогу делать с ним, что захочу.

После длительных препирательств я согласился дать ему 50 фунтов, если он пообещает написать первый акт. Оскар пообещал, и я дал ему деньги.

Вскоре я заметил, что в его отношениях с лордом Альфредом Дугласом возникло некоторое напряжение. Однажды Оскар рассказал, что лорд Альфред Дуглас получил наследство — 15–20 000 фунтов стерлингов, и добавил: «Конечно же, он всегда может получить деньги, он может жениться на американской миллионерше или на какой-нибудь богатой вдове. (У Оскара были очень условные пре дставления о жизни, он почерпнул их из романов и пьес). Я попросил его у него сумму, которой мне хватило бы для комфортной жизни, хватило бы на пристойную жизнь. Ему это обошлось бы всего в две-три тысячи фунтов, возможно — меньше. Я получал 150 фунтов в год, просто хотел, чтобы он повысил эту сумму до трехсот. Я потерял эти деньги, когда поехал к нему в Неаполь. Мне кажется, он мог бы выплачивать мне хотя бы эту сумму. Ты не мог бы с ним об этом поговорить, Фрэнк?

— Наверное, мне лучше не вмешиваться, — ответил я.

— Я дал ему всё, — угнетенно сказал Оскар. — Когда у меня были деньги, ему никогда не приходилось их просить: всё мое принадлежало ему. А теперь, когда он разбогател, мне приходится клянчить у него деньги, он дает мне небольшие суммы, как подачки. Это ужасно с его стороны, очень неправильно.

Я поскорее сменил тему разговора: тут звучала нота горечи, которая мне не понравилась и которую я уже прежде у него замечал.

Вскоре мне довелось выслушать и вторую сторону. Через день-два лорд Альфред Дуглас сообщил мне, что купил скаковых лошадей и тренирует их в Шантийи, не мог бы я приехать на них взглянуть?

— Я не особо разбираюсь в скаковых лошадях, — ответил я, — и мало что знаю о скачках, но не прочь приехать как-нибудь вечерком. Могу переночевать в гостинице, а утром посмотрю лошадей и вашу конюшню. Жизнь у англичанина-владельца конюшни во Франции, должно быть, особенная.

— Это фарс, — сказал лорд Дуглас. — Целая английская колония во Франции. Почти нет французских жокеев или тренеров, которые заслуженно ели бы свой хлеб, всё — английское: английский сленг, английские методы, даже английская еда и, конечно же, английские напитки. Похоже, французским юношам просто не хватает выдержки для того, чтобы стать хорошими наездниками.

Я договорился с лордом Дугласом и отправился в путь. Пропустил свой поезд и очень сильно опоздал, оказалось, что лорд Альфред Дуглас пообедал и уехал. Я съел свой обед, и около полуночи поднялся в свой номер. Через полчаса раздался стук в дверь. Я открыл, за дверью стоял лорд Альфред Дуглас.

— Можно войти? — спросил он. — Я рад, что вы еще не уснули.

— Конечно, — ответил я. — Что случилось?

Он был бледен и казался чрезмерно взволнованным.

— Вышел такой переполох с Оскаром, — отрывисто сказал лорд Дуглас, нервно расхаживая по комнате (я заметил, что лицо у него столь же бледное, как когда-то в «Кафе-Рояль»), такой переполох, я хочу с вами об этом поговорить. Конечно, вам известно, что в прежние времена, когда пьесы Оскара ставили в Лондоне, он был богат и давал мне деньги, а теперь он говорит, что я должен выплачивать ему крупную сумму. Я считаю, что это смешно, вам так не кажется?

— Я предпочел бы не высказываться на эту тему, — ответил я. — Я не очень хорошо осведомлен.

Лорда Дугласа переполняла обида, он был слишком взволнован, чтобы уловить мой тон или укор в моем ответе.

— Оскар поистине ужасен, — продолжил лорд Дуглас. — Он потерял всякий стыд, клянчит и клянчит у меня деньги, и, конечно же, я даю ему деньги, даю ему сотни фунтов, столько же, сколько он давал мне, но он ненасытен и при этом — сумасбродно расточителен. Конечно, я хочу поступать с ним справедливо, я уже вернул ему всё, что он мне дал. Не кажется ли вам, что от меня нельзя требовать большего?

Я воззрился на лорда Дугласа в замешательстве.

— Это решать вам с Оскаром, — сказал я. — Никто другой не может тут судить.

— Почему нет? — отрезал лорд Дуглас раздраженно. — Вы знаете нас обоих, знаете наши отношения.

— Нет, — ответил я. — Я ничего не знаю о ваших взаимных обязательствах и предоставленных друг другу услугах. Кроме того, я не могу судить ваши отношения беспристрастно.

Лорд Дуглас посмотрел на меня со злостью, хотя я говорил как можно добрее.

— А вот он, кажется, хочет, чтобы вы судили наши отношения, — закричал лорд Дуглас. — Мне всё равно, кто будет судить. Я считаю так: если вы вернули человеку всё, что он вам дал, больше требовать нечего. Это чертовски намного больше того, что есть у большинства людей в нашем мире.

После паузы лорд Дуглас переключился на другую мысль:

— Впервые я заметил в Оскаре изъян, когда закончил перевод «Саломеи». Он ужасно кичится собой. Вы ведь знаете, я перевел эту пьесу на английский. Я увидел, что его словарный запас очень беден, ничего хорошего. А проза у него — деревянная…

Конечно же, Оскар — не поэт, — возмущался лорд Дуглас с презрением. — Даже вы должны это признать.

— Я понимаю, о чем вы, — ответил я, — но всё же следует сделать крупную оговорку для человека, который написал «Балладу Рэдингской тюрьмы».

— Одна баллада не делает человека поэтом, — рявкнул лорд Дуглас. — Поэтом я называю того, кому стихи дают власть. В этом смысле он — не поэт, а я — поэт.

Лорд Дуглас произнес это с дерзким вызовом.

— Вы — определенно поэт, — ответил я.

— Так вот, я выполнил перевод «Саломеи» очень тщательно, так, как никто другой не смог бы, — лорд Дуглас побагровел от злости. — Но Оскар всё равно его исправил и всё испортил. В конце концов мне пришлось сказать ему правду, и вышла перепалка. Он воображает себя величайшим человеком в мире, единственным, с кем следует считаться. Его чванство — просто глупость…Я столько помогал ему с «Балладой Рэдингской тюрьмы», которую вы теперь превозносите. Полагаю, сейчас он это отрицает.

Он получил деньги обратно, чего еще можно желать? Когда он клянчит, он мне отвратителен.

Я больше не мог сдерживаться.

— Оскар, кажется, обвиняет вас в том, что вы втянули его в этот безумный процесс против вашего отца, который привел его к краху, — ответил я спокойно.

— Не сомневаюсь, что он нашел какой-то повод для того, чтобы меня обвинять, — ярился лорд Дуглас. — Откуда мне было знать, что всё так обернется?..Зачем он последовал моему совету, если не хотел затевать процес? Он, конечно, уже достаточно взрослый для того, чтобы понимать, в чем его интересы…Он сейчас просто отвратителен, растолстел и опух, и всё время требует денег, денег, денег, словно огромная пиявка, как будто у него есть право требовать.

Я больше не мог всё это выносить, попытался умиротворить лорда Дугласа.

— Иногда человек по своей воле отдает другому то, что от него не получал. Бедствия и нужда того, кого мы любим и кем восхищаемся — очень весомое основание для требований.

— Я тут не вижу вообше никаких оснований для требований, — воскликнул лорд Дуглас с горечью, словно обезумев лишь от одного этого слова. — И больше не собираюсь снабжать его деньгами. Он мог бы заработать все деньги, которые ему нужны, если бы захотел, но он не хочет ничего делать. Он ленив, и становится всё ленивее с каждым днем, и слишком много пьет. Он невыносим. Когда он начал просить у меня деньги сегодня вечером, он был похож на старую проститутку.

— Боже правый! — воскликнул я. — Боже правый! Неужели у вас уже до такого дошло?

— Да, — повторил лорд Дуглас, не обратив внимания на мои слова. — Он был похож на старую толстую проститутку, — он смаковал это слово, — и я сказал ему об этом.

Я посмотрел на него, но не смог вымолвить ни слова. Поистине, тут нечего было сказать. Я подумал, что вот сейчас Оскар Уайльд действительно достиг последнего дна. Я не мог думать ни о ком, кроме Оскара: глядя на этого мелочного обиженного человечка, я понял, как страдал Оскар.

— Поскольку я тут ничего поделать не могу, — сказал я, — вы не возражаете, если я лягу спать? Я просто до смерти устал.

— Простите, — лорд Дуглас начал искать шляпу. — Вы придете завтра утром посмотреть лошадей?

— Вряд ли, — ответил я. — Сейчас я не способен на какие-либо суждения, я так устал, что просто лягу спать. Думаю, утром уеду в Париж. У меня там неотложные дела.

Лорд Дуглас пожелал мне спокойной ночи и ушел.

Я лежал без сна, глаза кололо от скорби и сочувствия к бедному Оскару, терпящему такое унижение в нужде и бедствиях, оскорбленному и поруганному человеком, которого он любил, человеком, который вверг его в Ад…

Я решил немедленно пойти к Оскару и немного его утешить. Подумал, что пятьдесят фунтов или около того для меня, в конце концов, большой роли не сыграют, и начал вспоминать все те приятные часы, которые провел с ним, часы веселых бесед и невероятного интеллектуального наслаждения.

Я поехал на утреннем поезде в Париж и пересек реку, чтобы попасть в гостиницу Оскара.

У него было две комнаты — маленькая гостиная и еще меньшая спальня. Когда я вошел, он лежал на кровати полураздетый. Комнаты произвели на меня неприятное впечатление. Они были обычными: незначительные простые маленькие французские комнатушки, обставленные без вкуса — привычные стулья из красного дерева, позолоченные часы на камине и нелепые желтые обои на стенах. Что меня поразило — так это беспорядок повсюду: книги на круглом столе, книги на стульях, книги на полу, беспорядок — вот пара носков, вот — шляпа и трость, пальто валяется на полу. Любовь к порядку и аккуратность, которыми Оскар отличался на Тайт-Стрит, полностью его покинули. Он не жил тут, не был намерен обустроить всё наилучшим образом: он просто существовал без какого-либо плана и цели.

Я пригласил Оскара на ланч. Пока он одевался, я понял, что его одежду постигли те же метаморфозы, что и жилье. В золотые времена в Лондоне Оскар был истинным денди, по вечерам носил белые жилеты, обязательно вставлял цветы в бутоньерку, никогда не забывал про перчатки и трость. А сейчас он был одет просто пристойно — только и всего. Настолько ниже среднего уровня, насколько прежде он средний уровень превосходил. Очевидно, Оскар махнул на себя рукой и больше не получал удовольствия от тщеславия. Мне это показалось дурным знаком.

Я всегда считал, что у Оскара отличное здоровье, думал, что он проживет до шестидесяти-семидесяти лет, но он больше не заботился о себе, и это меня угнетало. Какой-то источник жизни в нем, кажется, иссяк. Второе предательство Бози Дугласа стало для Оскара последним ударом.

В экипаже Оскар был поглощен своими мыслями, удручен, и сразу начал извиняться.

— Из меня будет плохой спутник, Фрэнк, — предупредил меня Оскар дрожащими губами.

Кажется, напоенный ароматами летний воздух Елисейских полей немного его оживил, но он, очевидно, утонул в горьких размышлениях и почти не замечал, куда едет. Время от времени он тяжело вздыхал, словно его что-то угнетало. Я как можно более беззаботно перепрыгивал с одной темы на другую, пытался отвлечь его от ненавистного предмета его горестных дум, но тщетно. Под конец ланча Оскар мрачно сказал:

— Фрэнк, я хочу, чтобы ты мне кое-что сказал. Скажи честно, считаешь ли ты, что я ошибаюсь. К сожалению, сам я этого не понимаю…Ты ведь помнишь, на днях я говорил о Бози — он теперь разбогател и швыряет деньги на скачки горстями.

Я просил его дать мне 1500–2000 фунтов, купить мне ренту, или сделать что-то, что приносило бы мне 150 фунтов в год. Ты сказал, что просить его об этом не будешь, так что я сам попросил. Я сказал, что поступить так — это его долг, а он набросился на меня, жестоко облил помоями. Называл меня ужасными словами, говорил ужасные вещи, Фрэнк. Я не думал, что можно страдать сильнее, чем я страдал в тюрьме, но он бросил меня истекать кровью…, - ясные глаза Оскара наполнились слезами. Я молчал, и Оскар воскликнул:

— Фрэнк, ответь мне во имя нашей дружбы — это я во всем виноват? Кто неправ — Бози или я?

Оскар был жалок в своей слабости. Или это его любовь была по-прежнему столь велика, что он предпочитал винить во всем себя, а не своего друга?

— Конечно же, мне кажется, что не прав Бози, — ответил я. — Абсолютно не прав, — не удержался я, потом добавил:

Ты ведь знаешь — нрав у него безумный: если он даже себя восхваляет, как давеча передо мной, он для этого вгоняет себя в ярость, и ты, наверное, невольно вызвал его раздражение своим вопросом. Если бы ты воззвал к его великодушию и тщеславию, ты получил бы то, что тебе нужно, с большей легкостью, чем сейчас, когда ты взываешь к его чувству справедливости. Он мало что знает о нормах этики.

— О Фрэнк, — сказал Оскар серьезно, — я пытался донести это до него, как мог, очень спокойно и мягко. Я говорил о нашей прежней любви, о хороших и плохих временах, которые мы пережили вместе. Ты ведь знаешь — я никогда не смог бы быть с ним груб, никогда.

— Никогда не было в мире такого предательства, — злился Оскар в экзальтации. — Помнишь, ты мне как-то сказал, что единственный изъян, который ты смог найти в идеальной символике Евангелия — то, что Ииуса предал чужеземец — Иуда Искариот, а ведь его должен был предать Иоанн, любимый ученик, потому что предать нас может лишь тот, кого мы любим? Фрэнк, как верно, как трагически верно! Именно те, кого мы любим, предают нас поцелуем.

Какое-то время Оскар молчал, потом продолжил устало.

— Хотелось бы, чтобы ты поговорил с ним, Фрэнк, и объяснил, как несправедливо и зло он со мной поступил.

— Оскар, вряд ли я смогу это сделать, — сказал я. — Я не знаю ваши отношения, не знаю, какие мириады связей вас объединяют. Я принесу лишь вред, никакой пользы.

— Фрэнк, — закричал Оскар. — Ты ведь знаешь, что он виновен во всем, в моем падении и крахе. Это он втянул меня в драку со своим отцом. Я умолял этого не делать, но он меня подстегивал, говорил, что его отец не сможет ничего сделать, говорил с презрением, что его отец не сможет ничего доказать, говорил, что его отец — самое мерзкое и отвратительное существо на свете, и я просто обязан его остановить, а если я этого не сделаю, все будут надо мною смеяться, и он больше не сможет общаться с трусом. Вся его семья, брат и мать тоже умоляли меня атаковать Куинсберри, все обещали мне свою поддержку, а потом…

Ты ведь помнишь, Фрэнк, как Бози говорил с тобой в «Кафе-Рояль» перед началом процесса, когда ты предупреждал меня, умолял отказаться от безумного процесса, уехать за границу. Помнишь, как он тогда разозлился. Сказал, что ты мне не друг. Ты ведь знаешь, он вверг меня в крах, чтобы отомстить отцу, а потом бросил страдать.

И это еще — не самое худшее, Фрэнк. Я вышел из тюрьмы, исполненный решимости больше с ним не видеться. Я обещал своей несчастной жене, что больше никогда с ним не увижусь. Я его простил, но не хотел больше видеть. Я вынес слишком много страданий из-за него. Тогда он начал забрасывать меня письмами о своей любви, кричал о ней ежечасно, умолял меня приехать, говорил, что ему для счастья нужен только я, лишь один я в целом мире. Как я мог ему не поверить, как мог оставаться вдали от него? В конце концов я сдался и поехал к нему, а как только начались трудности, он набросился на меня в Неаполе, словно дикое животное, обвинял меня и оскорблял.

Мне пришлось сбежать в Париж, я потерял из-за него всё — жену и самоуважение, всё. Но я всегда думал, что он, по крайней мере, великодушен, как должно человеку с такой фамилией. Я понятия не имел, что он может быть язвительным и подлым, но теперь он стал сравнительно богат, он предпочитает транжирить деньги на жокеев, тренеров и лошадей, в которых совсем не разбирается, вместо того, чтобы вытащить меня из беды. Ведь это не слишком — попросить у него десятину, если я отдал ему всё? Почему бы тебе его не попросить?

— Я считаю, что он должен сделать то, что ты хочешь, безо всяких просьб, — признался я, — но я уверен, что мои слова не принесут никакой пользы. Когда я с ним не соглашаюсь, он начинает меня ненавидеть. Ненависть ему всегда ближе, чем сочувствие, он — сын своего отца, Оскар, и я тут ничего не могу поделать. Я не могу с ним даже поговорить об этом.

— О Фрэнк, ты должен, — сказал Оскар.

— Но, предположим, он ответит мне резко, что ты сбил его с пути истинного, и о чем тогда я смогу просить?

— Сбил с пути истинного! — возмутился Оскар. — Ты ведь в это не поверишь. Ты ведь прекрасно знаешь, что это неправда. Это он всегда вел меня, всегда доминировад, он властный, словно Цезарь. Это он был инициатором наших отношений, он пришел ко мне в Лондоне, когда я не хотел его видеть, или, точнее, хотел, но боялся. Сначала я боялся того, куда это может завести, избегал его: меня ужасала его отчаянная аристократическая спесь, страшная гордыня, властный характер. Но он приехал в Лондон и прислал мне записку с просьбой прийти, сказал, что сам придет ко мне, если я не приду к нему. Я начал думать, что смогу его урезонить, но это было невозможно. Когда я сказал ему, что нам следует быть очень осторожными, потому что боялся того, что может произойти, он просто посмеялся над моими страхами и начал меня подбадривать. Он знал, что его наказать никогда не посмеют — он состоит в родстве с половиной пэров Англии, а что будет со мной, ему было всё равно…

Это он повел меня на улицы, познакомил с мужчинами-проститутками Лондона. С начала до конца он толкал меня, словно Эструс, о котором писали древние греки — он толкал людей с несчастной судьбой к катастрофе.

А теперь он говорит, что ничего мне не должен, что я не имею права чего-то требовать — я, который отдавал ему, не считая. Он говорит, что все эти деньги нужны ему для себя — он хочет выигрывать скачки и писать стихи. Фрэнк, миленькие стишки, которые он считает поэзией.

Он разрушил мою душу и тело, а теперь ставит себя на чашу весов и заявляет, что весит больше, чем я. Да, Фрэнк, так и есть: намедни он сказал мне, что я — не поэт, не настоящий поэт, и что он, Альфред Дуглас, более велик, чем Оскар Уайльд.

— Я не очень много сделал в этом мире, — с жаром продолжил Оскар. — Мне это известно лучше, чем кому-либо другому. Я не сделал и четверти того, что должен был сделать, но всё же я создал произведения, которые мир не забудет, вряд ли забудет. Если весь род Дугласов от его основания и все их достижения собрать воедино и бросить на чашу весов, в сравнении с моими достижениями они будут весить, как пыль. Но всё равно, Фрэнк, он оскорблял меня, стыдил, поносил…Он сломал меня — меня сломал человек, которого я любил, мое сердце томится в груди хладным грузом…, - Оскар встал и отошел в сторону, по его щекам бежали слёзы.

— Не принимай это столь близко к сердцу, — сказал я, подойдя к нему через минуту-две. — В потере любви я помочь не в силах, но примерно сотня в год — это немного, я позабочусь, чтобы ты получал эту сумму ежегодно.

— О Фрэнк, дело не деньгах. Меня убивает его отвержение, оскорбления, ненависть, тот факт, что я разрушил свою жизнь ради человека, который никого не любит, который бросает мне подачки — я словно вымазался в грязи…

Когда-то я считал себя хозяином своей жизни, властелином своей судьбы, думал, что могу делать, что хочу, и всегда добьюсь успеха. Я был коронованным королем, пока не встретил его, а теперь я — изгнанник, презираемый изгой.

Я потерял путеводную нить в жизни, прохожие презирают меня, а человек, которого я любил, хлещет меня кнутом оскорблений и презрения. История не знает примеров такого предательства, никаких параллелей. Со мною покончено. Всё со мной теперь кончено — всё! Я надеюсь, что конец придет быстро, — и Оскар отошел к окну, слёзы лились рекой.

ГЛАВА XXVI

Но через день-два тучи рассеялись, и солнце сияло столь же ярко, как всегда. Оскар не мог долго пребывать в угнетенном настроении: он по-детски радовался жизни и всем ее событиям. Когда я оставил его в Париже примерно через неделю, в разгар лета, он был полон радости и юмора, говорил столь же ярко, как всегда, с оттенком цинизма, который придавал его остротам пикантности. Вскоре после моего прибытия в Лондон он написал мне письмо, сообщил, что заболел, написал, что я на самом деле должен выслать ему деньги. Я уже заплатил ему больше той суммы, которую по нашему уговору должен был заплатить за сценарий пьесы, я был в тяжелом положении, ничего хорошего. У меня был хронический бронхит, который тем летом свалил меня снова. Узнав от общих друзей, что болезнь Оскара не мешает ему обедать в ресторане и наслаждаться жизнью, я воспринял его жалобы и просьбы с долей нетерпения, и ответил ему коротко. Его болезнь казалась мне лишь отговоркой. Когда мою пьесу приняли к постановке, его требования стали столь же настойчивыми, сколь и чрезмерными.

В конце концов, я поехал в сентябре в Париж, чтобы повидаться с Оскаром, в уверенности, что смогу всё уладить миром после пяти минут беседы: он ведь должен помнить наш уговор.

Я нашел Оскара в добром здравии, но он был по-детски раздосадован тем, что мою пьесу поставят, и был решительно настроен вытянуть у меня все деньги, какие удастся вытянуть, не мытьем, так катанием. Я никогда не сталкивался с такой настойчивостью просьб. Я мог лишь пообещать, что заплачу ему еще, что я и сделал.

В процессе всех эти торгов и вымогательств я понял, что, несмотря на мое прежнее мнение, Оскар вовсе не был талантливым другом и не придавал дружбе никакого значения. Его любовь к Бози Дугласу превратилась в ненависть — поистине, его симпатия никогда не основывалась на понимании или восхищении, это был чистой воды снобизм — Оскару нравился титул, романтическое имя «лорд Альфред Дуглас». Роберт Росс был единственным другом, о котором Оскар всегда говорил с симпатией и восхищением. «Один из самых остроумных людей» — называл его Оскар, подшучивал над его почерком, который был очень неразборчив, всегда шутил добродушно: «Эти буквы явно свидетельствуют о том, что Робби есть что скрывать», но добавлял: «Какой он добрый, какой хороший», словно преданность Росса его удивляла — на самом деле так и было. Росс потом сказал мне, что Оскар никогда особо о нем не переживал. На самом деле Оскар так мало переживал о ком-либо, что лишенная эгоизма любовь его изумляла сверх всякой меры: он не мог найти объяснения такой любви в своей душе. Его тщеславие всегда было сильнее, чем благодарность — на самом деле это присуще большинству из нас. То и дело, когда Россу хотелось исполнить роль наставника или дать Оскару задание, Оскар становился язвительным и отвечал резко: «Поистине, Бобби, ты так хорошо ездишь на такой высокой лошади, с таким удовольствием — жаль, что ты никогда не пытался поездить на Пегасе» — не совсем насмешка, но строгая отповедь, дабы призвать своего ментора к порядку. Подобно большинству людей с очаровательными манерами, Оскар был эгоистичен и сосредоточен на себе, слишком уверен в свой собственной важности, чтобы особо думать о других, но при этом щедр к нуждающимся и добр ко всем.

После моего возвращения в Лондон он продолжал выпрашивать деньги почти в каждом письме. Как только мою пьесу начали рекламировать, меня бросились преследовать толпы людей, утверждавших, что Оскар продал им сценарий пьесы, который потом продал мне. Несколько человек угрожали, что подадут судебный иск, чтобы помешать мне поставить пьесу «Мистер и миссис Дэвентри», если я сначала им не заплачу. Естественно, я написал Оскару довольно резкое письмо, упрекнул его в том, что он втянул меня в это осиное гнездо.

В разгар всех этих неприятностей, кажется, в октябре, я узнал, что Оскар серьезно болен, и если я ему должен, как он утверждает, я очень ему помогу, если вышлю эти деньги, поскольку он находится в большой нужде. Письмо застало меня в кровати. Не помню, ответил я или нет: письмо меня разозлило — его друзьям следовало знать, что я ничего Оскару не должен. Но потом я получил телеграмму от Росса с сообщением о том, что врачи не надеются, что Оскар выживет. Я болел и не мог пошевелиться, но мне надо было немедленно выехать в Париж. Я послал за своим другом Беллом, дал ему денег и выписал чек, умолял его пересечь Ла-Манш и сообщить мне, действительно ли Оскар в опасности, во что мне верилось с трудом. Как нарочно, на следующий день, когда, как я надеялся, Белл выехал, его жена пришла сказать мне, что у Белла тяжелый приступ астмы, но он пересечет Ла-Манш, как только сможет.

Я слишком плохо себя чувствовал, чтобы перечислить деньги, которые могли понадобиться, а Оскар кричал «волк» по поводу своего здоровья слишком часто, чтобы я мог счесть его достойным доверия свидетелем. Но всё равно я был недоволен собой и волновался, хотел, чтобы Белл поскорее выехал.

Дни проходили в тяжелых сомнениях и страхах, но вскоре была поставлена точка. Я получил телеграмму о том, что Оскар умер. Я с трудом поверил своим глазам: это казалось невероятным — фонтан радости и веселья, ярчайший источник интеллекта и интереса к жизни замер навсегда. Из-за смерти Оскара Уайльда мир покрылся для меня серой пеленой.

Через несколько месяцев Роберт Росс сообщил мне подробности последней болезни Оскара.

Росс поехал в Париж в октябре: увидев Оскара, он был поражен изменениями в его облике, настаивал на том, чтобы отвести его к врачу, но, к его удивлению, врач не увидел причин для беспокойства. Если Оскар перестанет пить вино и прочие спиртные напитки, он сможет прожить еще много лет. Абсент полностью запрещен. Но Оскар не обратил внимания на эти предостережения, и Росс мог лишь возить его туда, куда позволяла погода, и пытаться обеспечивать безобидные развлечения.

Оскар почти напрочь утратил волю к жизни: пока он мог жить приятно и без усилий, он был доволен, но как только его здоровье портилось, он испытывал боль или хотя бы дискомфорт, он терял терпение и хотел поскорее от этого избавиться.

Но всё-таки Оскар до последнего часа сохранял свой искрометный юмор и очаровательную веселость. Из-за болезни у него появилось раздражение на коже, скорее неприятное, чем болезненное. Встретившись с Россом однажды утром, после того, как они не виделись день, он извинился за то, что расчесал кожу.

— Поистине, — воскликнул Оскар, — сейчас я более, чем когда-либо, похож на огромную обезьяну, но, надеюсь, Бобби, ты угостишь меня ланчем, а не орехом.

Во время одной из последних поездок с другом он попросил шампанского, и когда его принесли, заявил, что умирает так же, как жил, «не по средствам» — радостный юмор Оскара озарил даже его последние часы.

В начале ноября Росс покинул Париж, уехал с матерью на Ривьеру, а Реджи Тернер пообещал остаться с Оскаром. Он описывает, как Оскар всё больше слабел, но до конца блистал присущим ему юмором, поражая всех, кто приходил его проведать. Настойчиво повторял, что Реджи со своими вечными запретами мог бы получить диплом врача.

— Реджи, если ты можешь отказать голодному в куске хлеба, — говорил Оскар, — а страждущему от жажды — в глотке воды, можешь претендовать на получение диплома.

К концу ноябоя Реджи телеграфировал Россу, Росс бросил всё и на следующий день приехал в Париж.

Когда всё было кончено, Росс написал другу подробный отчет о последних часах Оскара Уайльда, и великодушно разрешает мне привести этот отчет в данной книге: он дословно воспроизведен в «Приложении». Отчет слишком длинен и подробен, чтобы приводить его здесь.

Письмо Росса следует читать студентам, но несколько подробностей в нем смазаны, некоторые сведения, которые следовало бы сообщить более ярко, приглушены. В разговоре со мной Росс сообщил больше, и сделал это более ярко.

Например, рассказывая о их поездках, Росс вскользь упоминает, что Оскар «настаивал на употреблении абсента». Правда заключается в том, что Оскар останавливал «викторию» практически у первого попавшегося кафе, выходил из экипажа и пил абсент. Через двести-триста ярдов он снова останавливал экипаж, и выпивал еще абсента. На следующей остановке, через несколько минут, Росс осмелился взбунтоваться.

— Оскар, ты себя этим убьешь! — закричал он. — Ты ведь знаешь, что сказали врачи: абсент для тебя — яд.

Оскар остановился на тротуаре.

— Бобби, а зачем мне жить? — спросил он мрачно. Росс посмотрел на него и понял, что Оскар потерпел крах — симптомы старости и надломленного здоровья. Он мог лишь склонить голову и молча пойти с ним. Действительно, зачем было жить человеку, который отверг всё прекрасное в жизни?

Вторая сцена ужасна, но, скажем так, естественным образом проистекает из первой и содержит страшную мораль. Росс рассказывает, как он пришел к смертному одру Оскара однажды утром и нашел его практически без чувств. Он описывает страшный предсмертный хрип, раздававшийся из уст Оскара, и говорит: «Следовало осуществить ужасные приготовления».

Истина еще более ужасающа. Оскар привычно ел и пил слишком много после катастрофы в Неаполе. Ужасная болезнь, от которой он страдал, или ее последствия ослабили прочность всех тканей его организма, а эту слабость тканий усиливает питье вина, и, особенно, крепких спиртных напитков. Вдруг, когда два друга сидели у его одра в скорби, раздался громкий взрыв: изо рта и носа Оскара полилась слизистая оболочка, и…

Даже постель придется сжечь.

Если правда, что тот, кто поднял мечь, от меча и погибнет, не менее справедливо и утверждение о том, что человека, жившего ради тела, тело предаст, и нет смерти более унизительной.

Еще один эпизод, последний, и на этом заканчиваю.

Когда Роберт Росс начал приготовления к похоронам Оскара в Баньо, он уже решил как можно скорее перевезти его тело на Пер-Лашез и воздвигнуть над его останками достойный памятник. Целью его жизни стала выплата долгов друга, ликвидация его банкротства и издание его книг достойным образом, и в конце концов он хотел очистить имя Оскара от позора, облечь его прекрасный дух в белые одежды бессмертия. За несколько лет Росс выполнил всё задуманное, кроме одного аспекта своей возвышенной миссии. Он не только выплатил все долги Оскара Уайльда, но еще и смог выплачивать сотни тысяч фунтов в год его детям, и укрепил популярность Оскара на широчайшем и надежнейшем фундаменте.

Он поехал в Париж с сыном Оскара Вивианом, чтобы оказать своему другу последнюю почесть. За несколько лет до того, готовя тело к погребению, Росс обратился за рекомендацией к врачам, спросил, что можно сделать для воплощения задуманного. Врачи посоветовали положить тело Уайльда в негашеную известь, подобно телу героя «Баллады Рэдингской тюрьмы». Они сказали, что известь съест плоть и оставит чистые кости — скелет — нетронутым, а это они смогут с легкостью переместить.

Когда могилу открыли, к своему ужасу Росс обнаружил, что известь, вместо того, чтобы уничтожить плоть, сохранила ее. Лицо Оскара можно было узнать, только выросли длинные волосы и борода. Росс сразу же отослал сына Оскара прочь, и когда кладбищенские сторожа взялись за лопаты, он велел им прекратить, спустился в могилу и с нежным почтением сам переложил тело в новый гроб.

Те, кто хранит в почитании наши бренные останки во имя души, знают, как благодарить Роберта Росса за невероятную преданность, которую он выказал к останкам друга. В его случае, по крайней мере, любовь оказалась сильнее смерти.

Кроме того, можно с уверенностью сказать, что человек, удостоившийся такой самозабвенной нежности, заслужил ее своим дружелюбным обаянием и магией нежной дружбы.

ГЛАВА XXVII

Оскара Уайльда убила бесчеловечность тюремного врача и английская пенетициарная система. Когда Оскар упал от слабости тем воскресным утром в тюремной церкви Уондсворта, у него в ухе образовался абсцесс — это и стало в конце концов причиной его смерти. «Операция», о которой Росс сообщает в письме — это удаление опухоли. Тюремное заключение и голод, и прежде всего — жестокость тюремщиков — сделали свое дело.

Как я уже сказал, локальный недуг усилился из-за более общего и более ужасного заболевания. Врачи утверждали, что красная сыпь, которая появилась на груди и спине Оскара, по его словам, от мидий, была вызвана другим, более серьезным недугом. Они сразу предупредили Оскара, что он должен перестать пить и курить, должен придерживаться величайшего воздержания, потому что они обнаружили у Оскара третичные симптомы той ужасной болезни, которой безмозглые ханжи-англичане позволяют выкашивать цвет английской нации, не ставя диагноз.

Оскар не внял их советам. У него осталось мало причин для того, чтобы жить. Удовольствия еды и питья в хорошей компании были почти единственными удовольствиями, которые у него остались. С чего ему было лишать себя немедленной радости ради смутных и сомнительных выгод в будущем?

Он никогда не верил ни в какие формы аскетизма или самоотречения, и в конце, когда он почувствовал, что жизнь больше ничего не может ему предложить, дух язычника в нем отказался продолжать существование, которое больше не приносило радости.

— Я пожил, — повторял он, и это была глубочайшая правда.

Красноречивый факт: Оскара похоронили на удаленном кладбище в Баньо при гнетущих обстоятельствах. В день похорон шел дождь, дорога была долгая и в грязи, и лишь с полдюжины друзей сопровождали гроб к месту упокоения. Но в конце концов, сколь бы ни были гнетущи такие обстоятельства, они не имеют значения. Мертвая глина ничего не знает о наших чувствах, ей абсолютно всё равно, привезли ее к могиле в напыщенной процессии и погребли в величественном аббатстве в величайшей скорби нации, или развеяли, как пыль по ветру.

Стихотворение Гейне дарует высшее утешение:

Immerhin mich wird umgebenGotteshimmel dort wie hierUnd wie Todtenlampen schwebenNachts die Sterne ueber mir.

Что ж, в какой земле ни буду,

небеса везде одни,

и мерцают звезд повсюду

поминальные огни.

Труды Оскара Уайльда были закончены, его дар миру был вручен за много лет до того. Даже друзья, которые любили его и восхищались очарованием его беседы, беззаботной веселостью и юмором, вряд ли стали бы настаивать на том, что ему следовало оставаться в этом мире, полном ненависти, объектом отвращения и презрения.

Добро, которое он принес, переживет его, а зло погребено вместе с ним в могиле. Кто в наши дни будет отрицать, что влияние Оскара было живительным и освобождающим? Если он слишком потворствовал своим слабостям, следует помнить, что его произведения и беседы были исключительно вежливы, дружелюбны и чисты. Ни одно резкое, грубое или горькое слово ни разу не сорвалось с этих красноречивых смеющихся уст. Если он служил красоте в несметном количестве ее форм, в своих произведениях он являл лишь красоту дружелюбную и благопристойную. Если лишь полдюжины человек шли за его гробом, скорбь их была глубока и искрення, и, вероятно, даже у величайших из людей при жизни не было полдюжины преданных почитателей и возлюбленных. Мы можем сказать, что для нашего друга так лучше: по крайней мере, ему не пришлось испить горький осадок страданий и унижений старости. Смерть явила ему свое милосердие.

Моя задача выполнена. Думаю, никто не усомнится в том, что я выполнил ее с почтительностью, рассказав правду так, как я ее вижу, от начала до конца, утаивая или пропуская как можно меньше из того, о чем следует рассказать. Но приближаясь к концу, я с болью осознаю, что я не воздал Оскару Уайльду должное: я слишком сосредоточился на его изъянах и проступках, пожалев похвал для его покоряющего очарования, несравненной нежности и веселости его натуры.

Позвольте исправиться. Когда на спиритических сеансах печальных воспоминаний я вызываю духов тех, кого я встречал в этом мире и кого любил, людей знаменитых и недостаточно известных, ни по ком из них я не скучаю столь сильно, как по Оскару Уайльду. Я лучше бы провел вечер с ним, чем с Карлейлем или Ренаном, Верленом, Диком Бартоном или Дэвидсоном. Я предочел бы вернуть его, а не практически любого из тех, кого встречал в жизни. Я знал людей более героических и более глубоких, более восприимчивых к идеям долга и великодушия, но не знал человека более яркого и очаровательного.

Возможно, это — мой недостаток. Возможно, я ценю юмор, остроумие, красноречие и поэтичность речи, качества художника выше, чем доброту, преданность или мужество, и придаю качествам, которые мне приятны, слишком большое значение. Но очарование и радость для меня бесценны, а самым очаровательным человеком из всех, кого я знал, несомненно, был Оскар Уайльд. Я не верю, что где-нибудь в подлунном мире можно отыскать друга более очаровательного, чем Оскар.

И еще одно, последнее слово о месте Оскара Уайльда в английской литературе. Думаю, в этой книге я достаточно рассказал о ценности и важности его творчества: он наравне с Конгривом и Шериданом останется самым остроумным и смешным нашим драматургом. Пьеса «Как важно быть серьезным» занимает уникальное место среди лучших английских комедий. Но Оскар Уайльд проделал более важную работу, чем Конгрив или Шеридан: он мастерски заставляет людей не только смеяться, но и плакать. «Баллада Рэдингской тюрьмы» — самая лучшая баллада в английской литературе. Более того, это — самое благородное высказывание, полученное нами из современной тюрьмы, на самом деле — единственное возвышенное высказывание, которое когда-либо попадало к нам из этого ада ненависти и бесчеловечности. Благодаря этой поэме и духу Иисуса, дышащему в ней, Уайльд много сделал не только для реформы английских тюрем, но и для полной их отмены, поскольку они были убийственны для разума столь же сильно, сколь вредны для души. Что, кроме зла, могли принести тюремщики и тюрьма автору этих строк:

«И знаю я, — и было б мудро,

Чтоб каждый знал о том, -

Что полон каждый камень тюрем

Позором и стыдом:

В них люди братьев искажают,

Замок в них — пред Христом».

Поистине, разве не очевидно, что человек, который, находясь в крайней нужде, написал письмо начальнику тюрьмы, которое я здесь привел, и хотел освободить маленького ребенка за свой счет, намного превосходит судью, который его осудил, или общество, которое санкционирует такие наказания? Еще раз повторю: «Баллада Рэдингской тюрьмы», некоторые страницы "De Profundis" и, главное, трагическая судьба, которая сподвигла автора на их написание, делает Оскара Уайльда намного более интересным для человечества, чем любого из его коллег.

Злоба и жестокость поистине оказали Оскару хорошую услугу: в этом смысле его слова в "De Profundis" о том, что он состоит в символических отношениях с искусством и жизнью своего времени, оправданы.

Англичане вынудили Байрона, Шелли и Китса удалиться в изгнание, позволили Чаттертону, Дэвидсону и Миддлтону умереть в нищете и забвении, но ни с кем из своих художников и визионеров они не поступили с такой злобной жестокостью, как с Оскаром Уайльдом. Его судьба в Англии символизирует судьбу всех художников: так или иначе всех их накажут ужасные материалисты, которые предпочитают носить шоры и следовать идиотским условностям, потому что не доверяют интеллекту и не имеют вкуса к интеллектуальным добродетелям.

Всех английских творцов осудят люди, которые ниже их, так же, как осудили провожатого Данте, за их добрые дела (per tuo ben far): не следует думать, что Оскара Уайльда наказали исключительно за зло, содержавшееся в его произведениях. Его наказали за популярность и превосходство, превосходство его ума и остроумия. Его наказала зависть журналистов и злосчастная педантичность полуцивилизованных судей. По отношению к Оскару зависть переросла саму себя, ненависть судей была столь дьявольской, что Оскар навсегда заслужил сочувствие человечества. Именно судьи сделали Оскара навсегда интересным для человечества, трагической фигурой с неувядающей славой.

Конец.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Приводим два стихотворения лорда Альфреда Дугласа, которые были зачитаны в суде и которые обвининение хотело инкриминировать Оскару Уайльду. Предоставляю читателям самим судить о правомочности таких выводов. Лично мне, должен признаться, эти стихи кажутся милыми и безобидными — я бы даже сказал, академичными и не имеющими значения.

ДВЕ ЛЮБВИ

«СФИНКСУ»

«Две любви у меня есть — отрада и разочарованье, как два духа, что мне сулят до сих пор юдоль».

Шекспир

Мечтал — что на холме я в чистом поле,

У ног земля стелилась, как сады

Пустынные, покрытые на воле

Бутонами. Задумчиво пруды

Чернели в тишине; средь белых лилий

Пылал шафран, фиалки в небеса

Пурпурные головки возносили,

И незабудок синие глаза

В сетях зелёных с робостью моргали.

Здесь были неизвестные цветы,

Что лунный свет, иль тень в себя вобрав

Природной нескончаемой печали,

Испили преходящие черты

Закатного мгновенья. Листья трав

Здесь каждою весною утончённо

Лелеял негой звёздный хоровод.

Купаясь в росной свежести ночной,

Тычинки лилий видели влюблённо

Лишь славу Божью в солнце, и восход

Не портил свет Небесный. За стеной,

Чей камень мох съедает бархатистый,

Глядел я в изумлении на край,

И сладостный, и странный, и прекрасный.

Глянь! Юноша сквозь сад прошёл душистый,

Прикрыв глаза от солнца невзначай,

И локоны в цветах его так страстно

Смял ветерок, в руке его кармин -

Гроздь лопнувшего разом винограда.

Его глаза — кристалл, был голый он,

Белей, чем снег нехоженых вершин,

Губ алость — вин пролитая услада

На мраморе, чело — как халцедон.

Взяв за руку, меня он без презренья

Поцеловал с печальной лаской в рот,

И отдал гроздь, сказав: «О, милый друг,

Тебе я покажу мирские тени

И жизни лица. С Юга, глянь, идёт

К нам карнавал, как бесконечный круг».

Но вот, опять, в саду моих мечтаний

На поле золотистом я узрел

Двоих. Один был в полном ликованье.

Прекрасный и цветущий, сладко пел

О девах он, и о любви счастливой,

Что в юношах и девушках жива;

Был взгляд его в огне, внизу игриво

Цепляла ноги острая трава.

Струна златая будто волос девы -

Слоновой кости лютню он принёс.

Как флейты звук чисты его напевы,

Цвели на шее три гирлянды роз.

Его напарник шёл в сторонке дальней, -

Глаза раскрыты были широко,

Они казались ярче и печальней,

И он смотрел, вздыхая глубоко.

И были щёки бледны и унылы,

Как лилии, как мак — уста красны,

Ладони он сжимал с какой-то силой,

И разжимал; власы оплетены

Цветами, словно мёртвым лунным светом.

Он в тунике пурпурной, где змея

Блестела золотистым силуэтом.

Её дыханья огнь увидев, я

Упал в рыданьях: «Юноша прелестный,

Зачем ты бродишь, грустен вновь и вновь

Средь царства неги? О, скажи мне честно,

Как твоё имя?» Он сказал: «Любовь!»

Но первый обернулся, негодуя:

«Тебе он лжёт, его зовут все — Стыд,

Лишь я — Любовь, я был в саду, ликуя,

Один, теперь и он со мной стоит;

Сердца парней и дев я неизменно

Огнём взаимным полнил без обид».

Другой вздохнул: «Желания священны,

Я — та Любовь, что о себе молчит».

лорд альфред дуглас.

Сентябрь 1892 г.

ХВАЛА СТЫДУ

Минувшей ночью в мой альков пришла

Хозяйка наших странных сновидений,

В моих глазах пылало возбужденье

От пламени её. И без числа

Явились тени, и одна звала:

"Я Стыд Любви, верну я пробужденье

Губам холодным, пусть лишь в подтвержденье

Красе моей и мне идёт хвала".

В лучистых тогах (что за дивный вид),

Под звуки флейт, с улыбкой на устах,

Всю ночь мелькали страсти предо мною.

Лишь паруса на призрачных судах

Убрали, говорить я стал с одною:

""Из всех страстей прекраснейшая — Стыд".

ЛОРД АЛЬФРЕД ДУГЛАС

НЕОПУБЛИКОВАННАЯ ЧАСТЬ "DE PROFUNDIS"

Это не вся неопубликованная часть "De Profundis" — лишь та часть, которая была зачитана в суде для дискредитации лорда Альфреда Дугласа. Тем не менее, данный текст составляет более половины неопубликованной части, и его важность абсолютно превышает важность всего отрывка: ничто не пропущено, кроме повторений обвинений — такие повторы ослабляют эффект обвинений и усиливают впечатление ворчливой жалобы вместо бесстрастного осуждения. Если напечатать всё, Оскар Уайльд предстанет в более невыгодном свете — более эгоистичным и мстительным.

Я прокомментировал этот документ таким, каков он есть, в основном ради ясности, потому что он всеми подробностями и практически всеми эпитетами оттеняет портрет, который я попытался нарисовать в этой книге. Как ни странно, Оскар Уайльд неосознанно изобразил себя в этой части "De Profundis" в более невыгодном свете, чем я его запомнил. Я верю, что нарисованный мною портрет — более честный, но это предоставляю решать читателям.

ФРЭНК ХАРРИС,

НЬЮ-ЙОРК, декабрь 1915.

Тюрьма Ее Величества,

Рэдинг

ДОРОГОЙ БОЗИ,

После долгого и бесплодного ожидания я решился сам тебе написать, для твоего блага в той же мере, что и для моего, потому что не хочу думать о том, что провел два долгих года в тюрьме, не получив от тебя ни строчки, никаких вестей или сообщений, кроме тех, которые причиняли мне боль.

Наша злосчастная печальнейшая дружба закончилась для меня крахом и публичным позором, но воспоминания о нашей былой дружбе всегда со мной, меня печалит мысль о том, что отвращение, горечь и презрение займут в моем сердце то место, которое всегда принадлежало любви. Думаю, ты и сам в глубине души чувствуешь, что лучше написать мне письмо, когда я лежу тут в одиночестве на нарах, чем публиковать мои письма без моего разрешения или посвящать мне стихи, не спросив моего согласия, хотя мир не узнает, какие слова скорби, страсти, упрека или равнодушия ты решишь послать мне в качестве своего ответа или призыва.

Я не сомневаюсь, что в этом письме, в котором я должен написать о нашей с тобой жизни, о прошлом и будущем, о сладости, превратившейся в горечь, и о горечи, которая могла бы стать сладостью, будет много того, что сразу же ранит твое самолюбие. Если это произойдет, перечти письмо снова и снова, пока твое самолюбие не будет убито. Если ты найдешь в этом письме то, что сочтешь несправедливыми обвинениями в свой адрес, вспомни, что человек должен быть благодарен за то, что существует вина, которую ему можно несправедливо вменить. Если хоть один пассаж из этого письма заставит слёзы навернуться на твои глаза, плачь так, как плачем мы здесь, в тюрьме, где день посвящен слезам не менее, чем ночь. Это — единственное, что может тебя спасти. Если ты пойдешь жаловаться своей матери, как пожаловался на презрение, которое я выказал в твой адрес в своем письме Робби, чтобы она смогла тебе польстить, утащить обратно в трясину тщеславия и самодовольства, ты будешь полностью потерян. Если ты найдешь для себя одно фальшивое оправдание, вскоре ты найдешь их сотню, и снова станешь тем, кем был до этого. По-прежнему ли ты утверждаешь, как утверждал в своем ответе Робби, что я «приписываю тебе недостойные мотивы»? О! У тебя нет в жизни никаких мотивов. У тебя есть только аппетиты. Мотив — это интеллектуальная цель. Ты был «слишком молод», когда началась наша дружба? Твой недостаток заключался не в том, что ты знал о жизни слишком мало, а в том, что знал так много. Утренняя заря юности с ее нежным цветением, ее прозрачный чистый свет, ее радость невинности и надежд — всё это ты оставил позади. Очень быстро ты перешел от Романтики к Реализму. Тебя начали завораживать кишки и их содержимое. Именно из-за этого у тебя возникли неприятности, тебе понадобилась моя помощь, и я необдуманно, забыв о мирской мудрости, помог тебе из жалости и доброты. Ты должен внимательно прочесть это письмо, хотя каждое слово может стать для тебя огнем или скальпелем хирурга, из-за которых нежная плоть горит или кровоточит. Помни: глупец в глазах людей и глупец в глазах богов — совершенно разные вещи. Для того, кто совсем не разбирается в способах проявления Искусства и способах развития мысли, насыщенность латинского изречения, музыка богатой гласными греческой речи, тосканская скульптура или песня елизаветинских времен всё равно могут быть исполнены сладчайшей мудрости. Настоящий глупец, над которым посмеялись и которого обделили боги — это тот, кто не знает себя. Я был таким глупцом очень долго. Но больше таковым не являюсь. Не бойся. Величайший из пороков — ограниченность. Всё, что происходит, правильно. Также помни: сколь бы ни было тебе тяжело это читать, мне намного тяжелее писать об этом. Тебе позволили увидеть странные и трагические формы жизни так же, как человек видит тени в кристалле. Голову Медузы, которая превращает живого человека в камень, тебе позволили увидеть прямо в зеркале. Сам ты свободно гуляешь средь цветов. У меня же прекрасный мир цвета и движения отнят.

Сейчас я расскажу тебе, в чем ужасно себя виню. Когда сижу в этой темной камере в аренстантской робе, опозоренный и потерпевший крах, я виню во всем себя. Тревожными судорожными ночами, полными мучений, и в течение долгих монотонных дней, полных боли, я виню именно себя. Я виню себя в том, что позволил интеллектуальной дружбе, главной целью которой не было создание и созерцание прекрасных творений, поработить мою жизнь. Пропасть между нами с самого начала была слишком широкой. Ты лодырничал в школе, более чем лодырничал в университете. Ты не понимал, что художник, и особенно — такой художник, как я, художник, качество произведений которого зависит от напряжения личности, нуждается в интеллектуальной атмосфере, мире, спокойствии и одиночестве. Ты восхищался моими творениями, когда они были закончены, наслаждался блестящим успехом моих премьер и шикарными банкетами, которые следовали после. Ты гордился, вполне естественно, близким знакомством со столь выдающимся автором, но не понимал, какие условия необходимы мне для создания произведений. Это — не просто пустые фразы риторического преувеличения. Абсолютная правда факта: за то время, пока мы с тобой были вместе, я ни написал ни строчки. Куда бы мы с тобой ни поехали — в Торки, Горинг, Лондон, Флоренцию или куда-то еще, моя жизнь, когда ты был рядом, была абсолютно бесплодной и лишенной творчества. С сожалением следует сказать, что ты, с небольшими перерывами, был рядом со мною всегда.

Если выбрать один из множества примеров, помню, в сентябре 93-го я снял апартаменты, чтобы спокойно посвятить себя работе, потому что нарушал условия договора с Джоном Харом, которому пообещал написать пьесу и который давил на меня в связи с этим. На самом деле вовсе не странно, что мы разошлись во мнениях по вопросу художественной ценности твоего перевода «Саломеи». Так что ты довольствовался тем, что слал мне об этом дурацкие письма. За эту неделю я написал и подробно отшлифовал пьесу «Идеальный муж», так, как она потом была поставлена на сцене. Через неделю ты вернулся, и мне фактически пришлось отказаться от работы. Я приезжал в Сент-Джеймс-Плейс каждое утро в 11:30, чтобы иметь возможность думать и писать, не отвлекаясь на решение хозяйственных проблем, сколь бы ни было тихо и спокойно у меня дома. Но эта попытка была тщетной. Ты приезжал в полдень, стоял и курил, болтал до половины второго, а потом мне приходилось увести тебя на ланч в «Кафе-Рояль» или «Беркли». Ланч с его ликерами обычно длился до половины четвертого. На час ты уходил к Уайту. В пять часов являлся снова и оставался до тех пор, пока не приходило время одеваться к обеду. Ты обедал со мной в «Савое» или на Тайт-Стрит. Расставались мы с тобой, как правило, после полуночи, поскольку ужин у «Уиллиса» должен был завершить сей увлекательный день. Такова была моя жизнь в течение тех трех месяцев, каждый божий день, кроме тех четырех дней, когда ты уехал за границу. И мне, конечно же, пришлось переплыть в Кале, чтобы вернуть тебя обратно. Для человека моего характера и темперамента такое положение было одновременно гротескным и трагическим.

Ты, конечно же, должен это сейчас понимать. Ты должен понимать, что твоя неспособность находиться в одиночестве, твоя натура, столь настоятельно требующая внимания и времени других, твоя неспособность на длительную интеллектуальную концентрацию, несчастная случайность (мне хочется думать, что не нечто большее), из-за которой ты не смог обрести «Оксфордскую усидчивость» в интеллектуальных вопросах: ты никогда не умел грациозно играть идеями, лишь жестоко навязывая свое мнение — всё это, в сочетании с тем фактом, что твои интересы и желания лежали в области Жизни, а не Искусства, оказывало разрушительное воздействие на твои собственные достижения в культуре так же, как и на мое творчество. Когда я сравниваю свою дружбу с тобой и дружбу с юношами моложе тебя, например — с Джоном Греем и Пьером Луисом, мне становится стыдно. Моя истинная жизнь, моя возвышенная жизнь была связана с ними и людьми, подобными им.

О нынешних ужасных результатах своей дружбы с тобой я сейчас не говорю. Я думаю в основном о качестве этой дружбы в те времена, когда она существовала. Из-за нее я деградировал в интеллектуальном плане. В твоей душе есть зачатки, микроб артистического темперамента. Но я встретил тебя слишком поздно или слишком рано. Не знаю. Когда ты был далеко, у меня всё было отлично. В начале декабря того года, о котором речь, мне удалось уговорить твою мать отослать тебя прочь из Англии, я снова склеил разорванную и расплетенную паутину своего воображения, снова взял свою жизнь в свои руки, и не только дописал три остававшихся акта «Идеального мужа», но и задумал и почти дописал две пьесы совершенно другого рода — «Флорентийская трагедия» и «Святая блудница», но тут ты внезапно вернулся — непрошеный и незваный, вернулся при обстоятельствах, роковых для моего счастья. Я больше не смог вернуться к двум этим произведениям, и они остались незавершенными. Мне не удалось возродить настроение, в котором я их писал. Ты ведь и сам издал поэтический сборник, так что способен осознать истинность моих слов. Но неважно, способен ты на это или нет: это остается ужасной правдой в самом сердце нашей дружбы. Пока ты был рядом со мной, ты воздействовал на мое творчество абсолютно разрушительным образом, я в полной мере стыжусь и виню себя за то, что позволял тебе упорно стоять между мной и моим творчеством. Ты не мог это понять и оценить. Я вообще не имел права от тебя этого ожидать. Тебя интересовали только обеды и развлечения. Ты желал лишь удовольствий, более-менее обычных удовольствий. Именно их жаждал твой темперамент, или ты думал, что именно это нужно тебе в данный момент. Мне следовало запретить тебе являться в мой дом и мои комнаты без особого приглашения. Я виню себя за это, слабости, которую я проявил, нет оправдания. Полчаса наедине с Искусством всегда были для меня важнее, чем круговорот общения с тобой. На самом деле за всю мою жизнь ничто никогда ни в малейшей мере не было для меня столь же важно, как искусство. Но для художника слабость — это преступление, когда эта слабость парализует воображение.

Я виню себя за то, что ты вверг меня в полный и постыдный финансовый крах. Помню, однажды утром в октябре 92-го я сидел в пожелтевшей роще Бракнелла с твоей матерью. Тогда я еще очень мало знал о твоей истинной натуре. Ты прожил со мной в Кромере десять дней, играл в гольф. Разговор коснулся тебя, твоя мать начала рассказывать мне о твоем характере. Она рассказала мне о твоих двух главных недостатках: о твоем тщеславии и о том, что ты, как она выразилась, «совершенно неправильно относишься к деньгам». Прекрасно помню, как я тогда рассмеялся. Я понятия не имел, что первый из этих недостатков приведет меня в тюрьму, а второй — к банкротству. Я считал тщеславие неким изящным цветком, который к лицу юноше, так же, как экстравагантность — добродетели благоразумия и бережливости не были мне присущи. Но через месяц нашей дружбы я начал понимать, что на самом деле имела в виду твоя мать. Ты настаивал на том, чтобы безрассудно сорить деньгами, требовал, чтобы я оплачивал все твои удовольствия — неважно, был я с тобой в это время или нет. Со временем ты вверг меня в большие расходы, из-за тебя расточптельность стала казаться мне неинтересной и монотонной, но ты всё крепче сжимал мою жизнь в кулаке, деньги тратились в основнои на такие удовольствия, как еда, выпивка и тому подобное. Иногда бывает приятно, когда стол красен от вина и роз, но ты вышел за все пределы разумного. Ты требовал без изящества и брал, не благодаря. Ты начал думать, что имеешь право жить за мой счет в изобильной роскоши, к которой не привык, из-за чего твои аппетиты всё время росли, и в конце концов, проигравшись в каком-нибудь алжирском казино, ты просто на следующее утро телеграфировал мне в Лондон, чтобы я перечислил проигранную тобой сумму на твой банковский счет, и больше об этом не думал.

Если я скажу тебе, что с осени 1892-го года до того дня, когда меня отправили в тюрьму, я потратил с тобой и на тебя больше 5 000 фунтов наличными — а ведь мне еще и приходилось оплачивать счета — ты получишь какое-то представление о жизни, на которой ты настаивал. Думаешь, я преувеличиваю? Мои обычные расходы на тебя в обычный день в Лондоне — на ланч, обед, ужин, развлечения, экипажи и тому подобное — составляли 12–20 фунтов, а расходы за неделю возрастали, соответственно, пропорционально, и составляли 80-130 фунтов. За три месяца, которые мы с тобой провели в Горинге, мои расходы (включая, конечно же, аренду) составили 1340 фунтов. Шаг за шагом вместе с конкурсным управляющим мне пришлось вновь пройти через все этапы своей жизни. Это было ужасно. «Простая жизнь и возвышенные мысли» — в то время ты, конечно же, не мог оценить прелесть этого идеала, но такая расточительность позорила нас обоих. Один из самых прекрасных обедов в моей жизни — обед с Робби в маленьком кафе в Сохо, который стоил столько шиллингов, сколько я тратил на обеды с тобою фунтов. Благодаря этому обеду с Робби появился первый и самый лучший из моих диалогов. Идея, название, настроение, воплощение — всё это стоило всего лишь 3 франка 50 сантимов табльдота. А после безрассудных обедов с тобой оставались лишь воспоминания о том, что слишком много было съедено и выпито. То, что я выполнял твои требования, тебе вредило. Теперь ты об этом знаешь. Из-за этого ты зачастую становился жадным и бессовестным, постоянно вел себя по-хамски. Зачастую было вовсе не весело, в этом было мало чести. Ты забыл, не буду говорить — формальную вежливость и благодарность, поскольку формальная вежливость вредит крепкой дружбе, но просто прелесть нежного товарищества, очарование приятной беседы и весь этот благородный гуманизм, который делает жизнь приятной и становится для нее аккомпаниментом — так музыка поддерживает мелодию вещей, заполняет суровые или безмолвные пробелы. И хотя тебе может показаться странным, что человек, находящийся в столь ужасном положении, в котором нахожусь я, видит разницу между видами бесчестья, всё же я честно признаю, что безумие швыряния денег на тебя, то, что я позволил тебе промотать мое состояние, принесло тебе вред так же, как и мне — это придает моему банкротству оттенок совместного распутства, из-за которого мне стыдно вдвойне. Я был рожден для другого.

Но больше всего я виню себя за полную моральную деградацию, в которую я позволил тебе втянуть себя. Основа характера — сила воли, а ты полностью поработил мою волю. Звучит абсурдно, но тем не менее — правда. Ты постоянно устривал мне сцены — кажется, они были тебе необходимы почти физически, твой разум и твое тело искажались, ты превращался в чудовише, на тебя было столь же страшно смотреть, сколь и слушать тебя. Тебя обуревала ужасающая одержимость, которую ты унаследовал от отца — мания сочинения омерзительно тошнотворных писем. Ты абсолютно не контролировал свои эмоции — ты мог долго обижаться и замыкался в молчании, а потом внезапно тебя охватывала почти эпилептическая ярость. Всё это я описал в одном из писем, которое ты оставил в «Савое» или каком-то другом отеле, так что адвокат твоего отца представил это письмо в суде. Это письмо — мольба, не лишенная пафоса, если бы в то время ты был способен распознать пафос, его составляющие или выражение — таковы, повторяю, были истоки и причины моего рокового подчинения тебе, твоим ежедневно возраставшим потребностям. Ты меня вымотал. Это была триумфальная победа мелочной натуры над натурой более масштабной. Это был пример тиранического господства слабого над сильным, которое я описал в одной из своих пьес как «единственную тиранию», которая никогда не закончится. И это было неизбежно. Если хочешь жить в социуме, найди moyen de vivre, средства к существованию.

Я всегда думал, что уступить тебе в мелочах — не стращно, а в решающий момент я смогу вернуть себе силу воли в ее естественном превосходстве. Но этого не произошло. В решительный момент сила воли полностью меня покинула. В жизни на самом деле нет важнейших вещей или мелочей. Всё имеет одинаковую ценность и одинаковые масштабы. Я привык, сначала, главным образом, из-за равнодушия, уступать тебе во всём, и не заметил, как это стало частью моей натуры. Я не заметил, как мой характер свелся к неизменному роковому настроению. Именно поэтому в проницательном эпилоге к первому изданию сборника своих эссе Пейтер говорит: «Формировать привычки — ошибка». Когда он это написал, оксфордские тупицы решили, что это — лишь намеренный парафраз немного скучного текста «Этики» Аристотеля, но на самом деле в этой фразе таится прекрасная, ужасающая правда. Я позволил тебе истощить силу моего характера, а для меня формирование привычки оказалось не просто ошибкой, а крахом. С моральной точки зрения твое влияние на меня оказалось даже еще более разрушительным, чем с творческой.

Один раз получив карт-бланш, ты, конечно же, начал управлять всем. В то время, когда я должен был находиться в Лондоне, внять мудрому совету и спокойно обдумать ужасную ловушку, в которую я позволил себя загнать — ловушку-мину, как сейчас называет ее твой отец, ты настоял на том, чтобы я отвез тебя в Монте-Карло, в самое возмутительное место на белом свете, чтобы ты мог играть день и ночь напролет, пока казино открыто. А что касается меня — баккара меня не прельщала, я оставался снаружи, предоставленный сам себе. Ты отказывался обсудить хотя бы в течение пяти минут то положение, в которое вы с отцом меня загнали. Мое дело было — платить за твой отель и оплачивать твои расходы. Малейшее упоминание о ждущем меня суровом испытании ты считал невыносимой скукой. Новая марка шампанского, которое нам рекомендовали, интересовала тебя больше. После нашего возвращения в Лондон те мои друзья, которые действительно желали мне блага, умоляли меня уехать за границу, не ввязываться в судебный процесс. За такой их совет ты приписал им низменные мотивы, а меня обвинил в трусости за то, что я их слушаю. Ты заставлял меня нагло выкручиваться, насколько это возможно, на свидетельской трибуне, с помощью абсурдных и глупых лжесвидетельств. В конце концов, конечно же, меня арестовали, а твой отец стал калифом на час.

Насколько могу подсчитать, я прекращал нашу с тобой дружбу раз в квартал. Но всякий раз тебе удавалось с помощью молений, телеграмм, писем, посредничества друзей и тому подобного уговорить меня позволить тебе вернуться.

Но пена и безумие нашей жизни часто меня утомляли: мы всегда встречались только в грязи, это было очаровательно, ужасно очаровательно, но все твои разговоры неизменно вертелись вокруг одной темы, и в конце концов начали звучать для меня монотонно. Часто мне становилось скучно до смерти, я принимал это так же, как принимал твою страсть к мюзик-холлам, твою одержимость абсурдным расточительством в еде и питье, или другие, менее привлекательные твои свойства, как то, с чем, скажем так, нужно смириться, часть высокой цены, которую нужно заплатить за счастье знакомства с тобой.

Когда однажды вечером в понедельник ты пришел в мои апартамены в сопровождении двоих друзей, на следующее утро я буквально сбежал за границу, семье сообщил какую-то абсурдную причину своего отъезда, судье оставил выдуманный адрес, потому что боялся, что ты поедешь за мной следующим поездом…

Наша с тобой дружба всегда расстраивала мою жену: не только потому, что ты ей никогда не нравился, но и потому, что она видела, как я меняюсь из-за этой дружбы, и не в лучшую сторону.

Ты незамедлительно выехал в Париж, по пути слал мне страстные телеграммы, умолял позволить увидеться со мной еще раз, любой ценой. Я отказался. Ты приехал в Париж поздно ночью в субботу и нашел ожидавшее тебя в отеле короткое письмо, в котором я сообщал, что не встречусь с тобой. На следующее утро я получил на Тайт-Стрит телеграмму от тебя на десять или одиннадцать страниц. Ты заявлял вот что: несмотря на всё то зло, которое ты мне причинил, ты не можешь поверить, что я категорически отказываюсь тебя видеть. Ты напомнил, что ради встречи со мной хотя бы на час ты ехал шесть суток через всю Европу без единой остановки. Должен признать, это была очень трогательная мольба, и заканчивалась она плохо завуалированной угрозой суицида. Ты часто напоминал, сколь многие из твоих предков запятнали руки своей собственной кровью: твой дядя — наверняка, твой дед — возможно. И другие из рода безумцев, к которому ты принадлежишь. Жалость, моя былая привязанность к тебе, сочувствие к твоей матери, для которой твоя смерть при таких ужасных обстоятельствах стала бы ударом, который она не смогла бы пережить, ужасающая мысль о том, что столь юная жизнь, несмотря на все уродливые недостатки, дарящая обещание красоты, оборвется столь отвратительно, да и просто требования гуманности — всё это, если нужны оправдания, может служить оправданием того, что я согласился на один единственный, последний разговор с тобой. Когда я приехал в Париж, ты весь вечер плакал, слёзы бежали по твоим щекам, словно дождь, когда мы обедали у Вуазена, а потом ужинали у Пайара. Неподдельная радость, которую ты выказал, увидав меня, то, что ты при каждой возможности держал меня за руку, словно нежное раскаивающееся дитя, твое раскаяние, столь простое и искреннее в ту минуту — всё это заставило меня согласиться возобновить нашу дружбу. Через два дня мы вернулись в Лондон, твой отец увидел, что ты обедаешь со мной в «Кафе-Рояль», сел за мой столик, пил мое вино, и в тот же день написал тебе письмо, начав атаку на меня… Как ни странно, мне вновь навязали даже не шанс, а обязанность расстаться с тобой. Вряд ли нужно напоминать, что я имею в виду то, как ты обращался со мной в Брайтоне с 10-го по 13-е апреля 1894-го года. Три года — слишком долгий срок для того, чтобы ты вернулся. Но мы, живущие в тюрьме, можем измерять течение времени лишь уколами боли, вести дневник горьких мгновений. Нам больше не о чем думать. Мы существуем благодаря страданию, сколь тебе это ни покажется странным. Это — единственное, благодаря чему мы чувствуем, что существуем, и воспоминания о страданиях в прошлом необходимы нам, как гарантия, доказательство существования нашей личности. Между мной и воспоминаниями о радости лежит пропасть не менее глубокая, чем между мной и радостью в нынешней жизни. Если бы наша с тобой совместная жизнь действительно была такой, как думает мир — просто исполненной удовольствий, смеха и распутства, я не смог бы вспомнить из нее ни одного эпизода. Именно благодаря тому, что она была полна мгновений и дней трагических и горьких, зловещих предзнаменований, скучных или ужасающе монотонных сцен и бесчинства насилия, я вижу и слышу каждый отдельный эпизод во всех подробностях, когда практически ничего другого не вижу и не слышу. Здесь люди живут лишь благодаря боли, так что моя дружба с тобой, из-за того, каким образом меня заставляют ее вспоминать, видится мне прелюдией, созвучной меняющимся тональностям мучений, которые я каждый день должен понимать, даже более того — в них нуждаться, словно моя жизнь, что бы ни казалось мне и другим, всё это время была подлинной симфонией, которая двигалась ритмическими рывками к неизбежной кульминации — с этой неизбежностью Искусство трактует любую грандиозную тему… Я собрался обсудить то, как ты обращался со мной в течение трех дней три года назад, не так ли?

Конечно же, я развлекал тебя, выбора у меня не было — развлекать тебя можно было где угодно, только не у меня дома. На следующий день, в понедельник, твой спутник вернулся к выполнению своих профессиональных обязанностей, а ты остался со мной. Тебе наскучил Уортинг, и, уверен, еще больше тебе наскучили мои бесплодные усилия сосредоточиться на пьесе — на единственном, что меня действительно в тот момент интересовало. Ты настоял на том, чтобы я отвез тебя в «Гранд-Отель» в Брайтоне.

В ночь нашего приезда ты заболел — у тебя был тот ужасный жар, который глупцы называют гриппом, это был второй, если не третий приступ. Не нужно напоминать, как я ухаживал за тобой — не только с помощью роскоши фруктов, цветов, подарков, книг и тому подобных вещей, которые можно купить за деньги, но и с помощью любви и нежности, которые, что бы ты ни думал, купить нельзя. Я в течение часа прогуливался по утрам и на час выезжал днем, всё остальное время не покидал отель. Я заказывал для тебя особый виноград из Лондона, потому что ты не хотел есть виноград, который предоставляли в отеле. Всё время что-то придумывал, чтобы тебя порадовать, всегда был рядом с тобой или в соседней комнате, сидел с тобой каждый вечер, чтобы успокоить или развлечь.

Четыре-пять дней спустя ты выздоровел, и я снял квартиру, чтобы попытаться дописать пьесу. Ты, конечно же, последовал за мной. Мы разместились, на следующее утро я ужасно заболел.

Врач определил, что я заразился от тебя гриппом.

У меня нет камердинера, который мог бы мне прислуживать, никого, кто мог бы отправить письмо или купить лекарства, которые прописал врач. Но ты — со мной. Мне нечего бояться. На следующие два дня ты бросил меня совсем одного без какого-либо ухода, рядом со мной никого не было. Дело было не в винограде, цветах и очаровательных подарках: у меня не было даже самого необходимого.

Я остался на целый день один, мне нечего было читать, ты спокойно сказал, что купил книгу, которую я хотел, ее обещали прислать — потом я случайно узнал, что это было ложью от первого до последнего слова. Всё это время ты, конечно, жил за мой счет, разъезжал за мой счет, обедал в «Гранд-Отеле», в моей комнате появлялся только для того, чтобы взять у меня денег. В субботу вечером ты оставил меня совсем без ухода, оставил одного до утра. Я просил тебя вернуться после обеда, посидеть со мной немного. Ты пообещал это сделать, отвечал грубо и раздраженно. Я ждал до 11-ти часов, но ты так и не явился.

В три часа ночи, не в силах уснуть и мучаясь от жажды, я пробрался во тьме и холоде в гостиную, надеясь найти там воду. Там я нашел тебя. Ты в бешенстве обрушил на меня все ужасные слова, которые способен придумать распущенный и необразованный ум. В ужасной алхимической реторте самовлюбленности ты переплавил угрызения совести в ярость. Ты обвинял меня в эгоизме за то, что я надеялся, что ты будешь со мной во время болезни. Обвинял меня в том, что я мешаю тебе развлекаться, пытаюсь лишить тебя удовольствий.

Ты сказал, и я знал, что это — правда, что ты вернулся в полночь лишь для того, чтобы переодеться и снова уйти.

В конце концов я сказал, чтобы ты убирался прочь. Ты сделал вид, что выполнил мое требование, я зарылся головой в подушку, но когда поднял голову, оказалось, что ты — по-прежнему в комнате, и ты вдруг бросился на меня с жестоким смехом, в истерике ярости. Меня охватил ужас, я даже не понимал, почему. Я сразу выскочил из постели, босой, как был, через два лестничных пролета ринулся в гостиную.

Ты тихо вернулся за деньгами, взял всё, что смог найти, на туалетном столике и каминной полке, а потом ушел из дома с багажом. Нужно ли говорить, что я думал о тебе в течение двух одиноких, несчастных дней болезни, последовавших за этим? Нужно ли говорить, что я со всей очевидностью понял: продолжать даже хотя бы знакомство с тем человеком, которым ты себя проявил, для меня унизительно? Я понял, что чаша переполнена, и это стало для меня великим облегчением. Я знал, что в будущем мое искусство и моя жизнь будут неизмеримо лучше и свободнее. Несмотря на болезнь, я почувствовал облегчение. Разрыв был окончательным, и я ощутил умиротворение.

В среду был мой день рождения. Среди телеграмм и писем на моем столе лежало письмо, подписанное твоим почерком. Я открыл его с грустью. Я знал, что те времена, когда очаровательная фраза, выражение любви, слово печали могло бы заставить меня принять тебя обратно, остались в прошлом. Но тут я ошибался. Я тебя недооценил.

Ты поздравил меня с благоразумием, с которым я оставил одр болезни и внезапно ринулся вниз по лестнице. «Это было так отвратительно с твоей стороны, — написал ты. — Отвратительнее, чем ты воображаешь». О! Я понимал это даже слишком хорошо. Не знаю, что всё это значило на самом деле: был ли у тебя пистолет, который ты купил, чтобы напугать отца, а потом, думая, что он не заряжен, однажды выстрелил из него в ресторане, когда обедал со мной. Тянулась ли твоя рука к обычному столовому ножу, который по случайности оказался на столе между нами. А возможно — в ярости ты забыл, что ты ниже и слабее меня, и замыслил какое-то особое личное оскорбление, или даже нападение, когда я лежал больной. Я не знаю. Не знаю до сих пор. Знаю лишь то, что меня охватил всеобъемлющий ужас, я почувствовал, что, если не покину комнату, не сбегу немедленно, ты сделаешь или попытаешься сделать что-то, что даже тебя заставит всю оставшуюся жизнь мучиться от стыда…

Вернувшись в город с места трагедии, которую ты устроил, ты сразу же явился ко мне — очень нежный и очень простой, в своем траурном костюме, с глазами, тусклыми от слёз. Ты искал утешения и помощи, как мог бы искать их ребенок. Я распахнул перед тобой двери своего дома и свое сердце. Твое горе стало моим, я решил помочь тебе его нести. Ни единым словом я не намекал на твое поведение по отношению ко мне, на возмутительные сцены и возмутительное письмо.

Боги поступают странно. Они используют не только наши пороки, чтобы нами понукать. Они ведут нас к гибели и с помощью того, что есть в нашей душе хорошего — благородства, гуманности, любви. Но из жалости и любви к тебе в этом ужасном месте я плакать не буду.

Конечно, я узрел в наших отношениях не просто перст судьбы, а Рок — тот Рок, который всегда несется вперед стремительно, почуяв запах крови. Благодаря своему отцу ты принадлежишь к роду, вступать в брак с представителями которого — ужасно, дружба с ними — фатальна, они разрушают и свою жизнь, и жизнь других людей.

За всеми этими мельчайшими обстоятельствами, при которых пересеклись наши пути, обстоятельствами важными или будто бы банальными, при которых ты приходил ко мне за удовольствиями или деньгами, незначительными шансами, мелкими инцидентами, которые в масштабах жизни кажутся не более чем пылью, танцующей в солнечных лучах, или листком, дрожащим на дереве, последовал крах, словно эхо горького крика или тень хищника на охоте.

Наша дружба началась с того, что ты в невероятно трогательном и очаровательном письме умолял помочь тебе в ситуации, которая была бы ужасна для любого, а для юноши в Оксфорде она была ужасна вдвойне. Я помог тебе, в итоге ты сказал сэру Джорджу Льюису, что я — твой друг, и я начал терять его уважение и дружбу, а ведь наша дружба длилась пятнадцать лет. Лишившись советов, помощи и уважения сэра Льюиса, я лишился надежной опоры в жизни. Ты послал мне очаровательное стихотворение ученика начальной школы версификации, чтобы я его оценил. В ответном письме я пролил бальзам на твое самолюбие литератора: я сравнивал тебя с Гиласом, Гиацинтом, Жонкилем или Нарциссом, говорил, что тебя увенчал лаврами Бог Поэзии, даровав тебе свою любовь. Письмо напоминало отрывок из сонета Шекспира, транспонированный в минорном ключе.

Позволь сказать начистоту: такого рода письмо в мгновения счастья или упрямства я написал бы любому очаровательному юноше из университета, который прислал бы мне стихотворение собственного сочинения, конечно, при условии, что ему хватило бы культуры и остроумия, чтобы правильно истолковать эти фантастические сравнения. Какова история этого письма! От тебя оно попало в руки мерзкого сокурсника, а он передал письмо банде шантажистов, копии письма разослали моим друзьям по всему Лондону и администратору театра, в котором шли мои пьесы, это письмо толковали как угодно, лишь бы не верно, общество будоражили абсурдные слухи о том, что я должен заплатить огромную сумму за то, что написал тебе злосчастное письмо. Такова была основа худшего из обвинений твоего отца.

Я сам принес оригинал письма в суд, чтобы показать, что это на самом деле. Адвокат твоего отца назвал это возмутительно коварной попыткой развращения невинности. В конце концов письмо приобщили к делу по обвинению в уголовном преступлении. Корона принимает это доказательство. Судья ссылается на него, не изучив его толком, читает мораль. В итоге из-за этого письма меня отправляют в тюрьму. Таков результат того, что я написал тебе очаровательное письмо.

Иногда у меня возникает такое чувство, что ты — просто кукла, которой руководит тайная и невидимая рука кукловода для достижения кульминации ужасающих событий. Но у кукол тоже есть страсти. Они привносят новый сюжет в свое представление, меняют навязанные им перепетии в сооветствии со своими прихотями и аппетитами. Быть абсолютно свободным, и в то же время — полностью подчиняться закону: таков вечный парадокс человеческой жизни, который мы осознаем в каждое ее мгновение. Думаю, это — единственное возможное объяснение твоего характера, если у великой и ужасной тайны человеческой души есть какое-то объяснение, кроме того, благодаря которому эта тайна становится еще более непостижимой.

Я думал, что жизнь будет блестящей комедией, а ты будешь в ней одним из изящных персонажей. А она оказалась возмутительной, мерзкой трагедией, и зловещая катастрофа — зловешая в сосредоточенности целей и насыщенности узколобой целеустремленности, сняла маску радости и удвольствий — тебя эта маска обманула и сбила с пути истинного не менее, чем меня.

Воспоминания о нашей дружбе — это тень, которая следует за мной здесь, кажется, она никогда меня не покинет. Она будит меня здесь по ночам, чтобы снова и снова рассказывать одну и ту же историю, пока эти изнурительные повторы не лишат меня сна до рассвета. На рассвете она начинает снова: эта тень следует за мной на тюремный двор и заставляет разговаривать с самим собой, пока я бреду по кругу. Меня заставляют вспомнить каждую сопутствующую подробность, каждое ужасное мгновение. Нет ни одного мгновения за все эти несчастные годы, которое я не смог бы восстаеновить в том участке мозга, который отведен для скорби и отчаяния: каждая натянутая нота твоего голоса, каждый взмах и жест твоих нервных рук, каждое горькое слово, каждая ядовитая фраза возвращается ко мне. Я вспоминаю улицу или реку, вдоль которой мы шли, окружавшую нас стену леса, цифру на циферблате часов, на которую указывала стрелка, направление ветра, форму и цвет луны.

Я знаю, на всё, что я сказал тебе, есть один ответ: ты меня любил. В течение этих двух с половиной лет, на которые парки сплели в один пурпурный узор нити наших разрозненных жизней, ты действительно меня любил.

Хотя я довольно хорошо понимал, что мое положение в мире искусства, интерес, которы й всегда вызывала моя личность, мои деньги, роскошь, в которой я жил, тысяча и одна вещь, делающая жизнь столь очаровательной и дивной, как моя — всё это заворожило и заставило тебя в меня вцепиться. Но кроме всего этого было еще что-то, что-то еще тебя странным образом привлекало: ты любил меня намного больше, чем кого-либо в этом мире. Но, как и в моей жизни, у тебя в жизни была ужасная трагедия, правда — полностью противоположная моей. Хочешь узнать, что это была за трагедия? Вот что: ненависть в твоей душе всегда была сильнее, чем любовь. Твоя ненависть к отцу была столь сильна, что переросла и заслонила твою любовь ко мне. Между ними не было никакой борьбы, или совсем небольшая: столь чудовищных масштабов достигла твоя ненависть. Ты не понимал, что в человеческой душе нет места для обеих этих страстей — они не могут ужиться в этом доме с очаровательной резьбой. Любовь подпитывается воображением — благодаря этому мы становимся мудрее, чем позволили бы нам наши знания, лучше, чем могли бы почувствовать, благороднее, чем были в действительности. Благодаря этому мы можем увидеть жизнь в целом, лишь благодаря этому мы можем понять других в соотношении реального и идеального их облика. Питать любовь может лишь прекрасный и талантливый замысел. А вот ненависть может питать что угодно. За все эти годы ты не выпил ни одного бокала шампанского, не съел ни одного роскошного блюда, которое не подпитало бы твою ненависть, не добавило бы ей жира. Чтобы удовлетворить свою ненависть, ты решил поставить на кон мою жизнь так же, как ставил на кон мои деньги — беззаботно, безрассудно, не думая о последствиях. Ты считал, что, если проиграешь, это будет не твой проигрыш. А если выиграешь, тебе достанется упоение и все выгоды победы.

Ненависть ослепляет людей. Ты об этом не знал. Любовь способна прочесть послание самой далекой звезды, а ненависть так тебя ослепила, что ты не видел дальше узкого, окруженного стенами и уже засохшего от похоти сада своих пошлых желаний. Ужасное отсутствие у тебя воображения — единственный поистине роковой недостаток твоего характера — было исключительно результатом жившей в твоей душе ненависти. Ненависть незаметно, потихоньку, исподтишка подтачивала твою дущу, как лишайник точит корень растения — в итоге ты уже не был способен видеть что-либо, кроме самых низменных интересов и мелочных целей. Способность видеть, которую могла бы подарить тебе любовь, была отравлена и парализована ненавистью.

Кажется, тебе нравилось быть предметом спора между твоим отцом и человеком с моим положением.

Ты почуял возможность публичного скандала и полетел на этот запах. Тебя радовала перспектива битвы, во время которой ты будешь в безопасности.

Ты знал, что для меня значило мое искусство — это была великая, самая важная для меня нота, благодаря которой я сначала открыл себя для себя самого, а потом — открылся миру. Великая страсть моей жизни. Любовь, по сравнению с которой все остальные любови были — как болотная вода в сравнении с красным вином, или как болотный светлячок в сравнении с волшебным зеркалом луны… Теперь понимаешь, что полное отсутствие у тебя воображения было главным изъяном твоего характера? Легко можно было понять, что тебе следует делать — это было ясно, как на ладони, но твоя ненависть тебя ослепила, и ты ничего не видел.

Твоя жизнь прекрасна. Но если ты мудр и хочешь, чтобы твоя жизнь стала еще прекраснее, ты должен взглянуть на нее по-другому — пусть чтение этого ужасного письма (я знаю, что оно ужасно) станет для тебя таким же жизненным кризисом и поворотной точкой в жизни, как стало для меня его написание. Твое бледное лицо легко краснеет от вина или удовольствия. Если во время чтения этого письма твое лицо будет гореть от стыда, словно от печного жара, для тебя так будет лучше. Самый главный порок — ограниченность. Осознание — всегда во благо.

Нет нужды говорить тебе, что я понимал это тогда столь же ясно, как и сейчас. Но я говорил себе: «Любой ценой я должен сохранить в сердце любовь. Если я отправлюсь в тюрьму без любви, что станет с моей душой?». Письма, которые я писал тебе тогда из Холлоуэя, были моими попытками сохранить любовь как доминирующую ноту своей личности. Если бы я захотел, разорвал бы тебя на части горькими упреками. Мог бы осыпать тебя перлами злословия.

На меня повесили грехи другого человека. Если бы я захотел, я спасся бы на судебном процессе, пожертвовав им, спасся бы если не от позора, то от тюремного заключения. Если бы я потрудился доказать, что свидетелей обвинения — трех самых важных свидетелей — тщательно проинструктировал твой отец и его адвокаты — не только молчание, но и утверждения по умышленному сговору были задуманы и отрепетированы, действия другого человека приписали мне. Я мог бы опровергнуть все эти обвинения, и судья сразу же освободил бы меня — даже еще быстрее, чем несчастного клятвопреступника Аткинса. Я мог бы выйти из зала суда беззаботно, с руками в карманах, свободным человеком. На меня давили изо всех сил — настоятельно советовали, умоляли сделать так люди, единственной целью которых было мое благо и благо моих родных. Но я отказался. Выбрал другой путь. Я никогда, ни единой минуты не жалел о своем решении, даже в самые горькие времена тюремного заключения. Я не мог поступить так — это было ниже моего достоинства. Грехи плоти — ничто. Это — болезни, которые должны лечить врачи, если их нужно лечить. Постыдны лишь грехи души. Если бы я добился своего освобождения таким образом, это мучило бы меня до конца жизни. Но неужели ты правда думаешь, что ты был достоин любви, которую я тогда питал к тебе, или что я хотя бы на мгновение мог подумать, что ты этой любви достоин? Неужели ты правда думаешь, что были в нашей дружбе мгновения, когда ты был достоин любви, которую я к тебе питал? Я знал, что ты не достоин любви. Но любовь — это не торговля на рынке, не товар на весах барышника. Она дарит сладостную возможность почувствовать себя живым, так же, как дарит эту радость интеллект. Цель любви — любовь, не больше, но и не меньше. Ты был моим врагом: никогда ни у кого в этом мире не было такого врага. Я отдал тебе свою жизнь, а ты швырнул ее под ноги, чтобы потешить самые низменные и презренные из человеческих страстей — ненависть, тщеславие и алчность. Ты уничтожил меня во всех смыслах менее чем за три года.

После оглашения ужасного приговора, когда на меня надели тюремную робу и захлопнули за мной двери тюрьмы, я сидел среди руин своей прекрасной жизни — раздавленный страданиями, вне себя от ужаса, почти терял сознание от боли. Но я не чувствовал к тебе ненависти. Каждый день я повторял себе: «Сегодня я должен сохранить любовь в своем сердце, иначе как я проживу этот день?». Я напоминал себе, что, как бы там ни было, ты не желал мне зла…

Воспоминания вспыхивают в памяти, я вспоминаю, что в первый и последний раз за всё время своего тюремного заключения рассмеялся. В этом смехе воплотилось всё презрение этого мира. Принц Флер-де-Лис! Я понял, что, несмотря на всё произошедшее, ты не осознал одну единственную вещь. В своих собственных глазах ты оставался изящным принцем из комедии-фарса, а не мрачной фигурой в трагическом представлении.

Если ничто в твоей душе не восстало против столь вульгарного кощунства, ты мог бы хотя бы вспомнить сонет, автор которого со смесью скорби и презрения наблюдал, как письма Китса продавали в Лондоне с аукциона, и наконец-то понял бы подлинный смысл моих строк:

"… да вовсе и не любят те искусство,

кто сердца поэта разбил кристалл,

их глазки алчные горят огнем и пожирают".

Невозможно всегда держать у груди гадюку и кормить ее, невозможно вставать каждую ночь и пропалывать сорняки в саду чужой души.

Я не могу позволить тебе через всю жизнь пронести в сердце ношу угрызений совести из-за того, что ты уничтожил такого человека, как я.

Тебе когда-нибудь приходило в голову, в каком ужасном положении я нахожусь, если в течение последних двух лет, в кошмарном тюремном заключении, я зависел от твоей дружбы? Ты когда-нибудь об этом задумывался? Ты когда-нибудь испытывал хоть толику благодарности к тем, кто добротой без оговорок, преданностью без границ, радостью дара облегчал мою черную ношу, устраивал мою будущую жизнь, постоянно меня проведывал, писал мне прекрасные письма, полные сочувствия, устраивал мои дела, поддерживал перед лицом позора, подколок, насмешек или даже оскорблений? Я каждый день благодарю Господа за то, что он даровал мне друзей, не похожих на тебя. Я обязан им всем. Даже книги в моей камере купил Робби за свои карманные деньги. Он же оплатит и покупку одежды, когда меня освободят. Мне не стыдно принимать то, что дают с любовью. Я этим горжусь. Но ты когда-нибудь задумывался о том, что сделали для меня такие друзья, как Мор Эйди, Робби, Роберт Шерард, Фрэнк Харрис и Артур Клифтон, даря мне комфорт, помошь, любовь, сочувствие и тому подобные вещи?…

Я знаю, что твоя мать, леди Куинсберри, во всем винит меня. Я слышу об этом от людей — не от твоих знакомых, а от тех, кто тебя не знает и знать не желает. Часто об этом слышу. Например, она рассуждает о влиянии старшего мужчины на младшего. Это — один из ее самых любимых постулатов по данному вопросу, поскольку он всегда успешно аппелирует к популярным предрассудкам и невежеству. Мне нет нужды спрашивать у тебя, как я на тебя повлиял. Ты прекрасно знаешь, что никак.

Ты постоянно хвастался, что я никак на тебя не влияю — вот уж воистину единственный обоснованный повод для хвастовства. Что у тебя было такого, на что я мог бы повлиять? Твой мозг? Он был неразвит. Твое воображение? Оно было мертво. Твое сердце? Оно еще не родилось. Ты — единственный человек из встреченных мною в жизни, на которого я не смог повлиять никоим образом.

Я месяц за месяцем ждал от тебя весточку. Даже если бы я не ждал, а просто захлопнул перел тобой дверь, тебе следовало бы помнить, что никто не может навсегда захлопнуть дверь перед любовью. Неправедный судья из евангельской притчи в конце концов встает и оглашает справедливое решение, потому что справедливость день и ночь стучит в его дверь, и в темный час друг, в сердце которого нет подлинной дружбы, наконец сдается на уговоры друга «из-за его настойчивости». В мире не существует тюрьмы, в которую не смогла бы проникнуть любовь. Если ты этого не понимаешь, ты совсем ничего не понимаешь в любви…

Напиши мне со всей искренностью о себе: о своей жизни, о своих друзьях, о своих занятиях, о книгах, которые ты читаешь. Не пиши того, чего на самом деле нет у тебя на уме — вот и всё. Если в твоем письме будет какая-то ложь, я сразу это замечу. Не зря ведь я всю жизнь поклонялся культу литературы, так что теперь могу сказать о себе:

«Как царь Мидас ревниво в старину

хранил свой клад, беречь мы будем стих».

Кроме того, помни, что мне еще только предстоит тебя узнать. Вероятно, нам с тобой только предстоит узнать друг друга. Что касается меня, осталось сказать вот что. Не бойся прошлого. Если люди скажут тебе, что прошлое — необратимо, не верь им. Прошлое, настоящее и будущее — одно мгновение в глазах Господа, а мы должны пытаться жить так, как видит это Господь. Время и пространство, последовательность и расширение — лишь случайные условия мысли. Воображение может перенести их и многое другое в сферу идеального существования. Вещи, в сущности — то, чем мы решаем их сделать. Вещь определяется тем, как мы на нее смотрим. «Там, где люди видят рассвет, опускающийся на холм, я вижу Сынов Божьих, ликующих от радости», — пишет Блейк. То, что миру и мне самому казалось моим будущим, было безвозвратно утрачено, когда я позволил с помощью подначиваний втянуть себя в судебный процесс против твоего отца, но на самом деле, должен сказать, я потерял это будущее задолго до того. Передо мной лежит только прошлое. Я заставил себя посмотреть на свое прошлое другими глазами, заставил мир посмотреть на него другими глазами, заставил даже Господа посмотреть на мое прошлое другими глазами. Я не смог бы это сделать, если бы игнорировал свое прошлое, пренебрегал им, восхвалял его или от него отказывался. Это можно сделать лишь при условии полного принятия своего прошлого как непреложной составляющей эволюции моей жизни и моего характера: склонив голову перед всем, что я выстрадал.

Насколько далек я еще от самообладания на самом деле, вполне ясно продемонстрирует тебе это письмо с его изменчивым и неопределенным настроением, презрением и горечью, с его стремлением и неспособностью это стремление осознать. Но не забывай, в какой ужасной школе я выполняю свое задание. И сколь бы ни был я несовершенен, ты всё равно можешь много чего у меня получить. Ты пришел ко мне, чтобы научиться удовольствию жизни и удвольствию искусства. Возможно, я избран для того, чтобы научить тебя чему-то намного более прекрасному — смыслу скорби и ее красоте.

Твой любящий друг,

ОСКАР УАЙЛЬД»

Это письмо Оскара Уайльда лорду Альфреду Дугласу удивительным образом саморазоблачительно и красноречиво. Читая письмо, необходимо помнить о том, что побудило Оскара его написать. Лорд Альфред Дуглас втянул его в судебный процесс, а потом бросил, не использовав свое влияние для того, чтобы смягчить страдания друга, не написав ему ни строчки, чтобы подбодрить и утешить. Забвение было полным и бессердечным. Но письмо, тем не менее, было написано из мести: несмотря на все свои задушевные излияния, Оскар позаботился о том, чтобы этот его обвинительный акт стал достоянием общественности. Ужасный самообман этого крика души свидетельствует о его искренности: Оскар обвинил юного Альфреда Дугласа даже в том, что тот заставлял его слишком много есть и пить.

Ключевой мотив этого письма — всеобъемлющее тщеславие, горькая обида раненого эгоизма, фальшь, лицемерная поза святого превосходства сверхчеловека. Оскар отказывает Альфреду Дугласу в наличии у того воображения, учености и даже знаний о поэзии, столь многословно сообщает лорду Дугласу о том, что у него нет ни ума, ни сердца. Так зачем же Оскар поддался одержимости столь ничтожным существом, которая привела его к краху?

Это письмо — человеческое, слишком человеческое!

СЕРДЕЧНАЯ ДОБРОТА ОСКАРА УАЙЛЬДА

Привожу записку, которую Оскар Уайльд написал надзирателю Мартину в конце срока своего заключения в Рэдингской тюрьме. Напомню, что надзирателя Мартина уволили после того, как он дал сладкие бисквиты, которые купил за свои деньги, голодным маленьким детям, заключенным в тюрьму.

Уайльд случайно увидел детей и сразу же написал записку на клочке бумаги, засунул ее под дверь, чтобы она бросилась в глаза надзирателю Мартину, когда тот будет патрулировать коридор.

«Пожалуйста, узнайте для меня имя A.2.11. А также — имена детей, которых посадили из-за кроликов, и сумму штрафа.

Могу ли я заплатить штраф, чтобы их отпустили? Если да, я сделаю это завтра. Пожалуйста, дорогой друг, сделайте это для меня. Я должен добиться их освобождения.

Подумайте, как важна для меня возможность помочь трем маленьким детям. Я буду невероятно счастлив. Если я могу помочь им, заплатив штраф, пожалуйста, скажите детям, что завтра друг добьется их освобождения, попросите их не падать духом и никому об этом не говорить».

Вот — вторая записка, которая демонстрирует невероятную чувствительность Оскара: уродливое и ужасное, по его мнению, не может служить темой для искусства. Его коробит при виде всего, что приносит боль:

«Я надеюсь написать о тюремной жизни и попытаться изменить ее для других, но она слишком уродлива и ужасна для того, чтобы создать на ее основе произведение искусства. Я слишком сильно страдал в тюрьме, чтобы писать о ней пьесы».

В третьей записке Оскар просто благодарит надзирателя Мартина за его доброту. Она заканчивается словами:

«… Все говорят мне, что я выгляжу лучше, более счастливым.

Это потому, что у меня есть чудесный друг, который приносит мне «The Chronicle» и обещает принести имбирные пряники». О. У.

МОЯ ХОЛОДНОСТЬ ПО ОТНОШЕНИЮ К ОСКАРУ В 1897-м

Когда я разговаривал с Оскаром в Рэдингской тюрьме, он сказал мне, что единственная причина, по которой он не пишет — это то, что никто не примет его произведение. Я заверил Оскара, что опубликую его произведение в «The Saturday Review» и заплачу за него не просто по тарифу, по которому я платил Бернарду Шоу, но и, если это повысит продажи журнала, попытаюсь подсчитать прибыль и заплатить ему даже еще больше. Оскар сказал, что это — уж слишком большие привилегии, ему достаточно получить столько же, сколько я плачу Шоу, он боится, что никто другой в Англии никогда больше не опубликует его произведения.

Оскар пообещал мне прислать книгу "De Profundis", как только ее закончит. Как раз перед его освобождением его друг Мор Эйди зашел ко мне поинтересоваться, опубликую ли я произведение Оскара. Я ответил, что опубликую. Мор Эйди спросил, сколько я за него заплачу. Я ответил, что не хочу наживаться на Оскаре и заплачу ему, сколько смогу, повторив предложение, которое сделал Оскару. Потом Мор Эйди сообщил, что Оскар предпочел бы фиксированную цену. Меня очень удивил этот ответ, я неверно истолковал его, а благородные, вежливые манеры Мора Эйди, которого я в то время едва знал, меня раздражали. Я кратко ответил, что, прежде чем я смогу назначить цену, мне нужно увидеть произведение, и добавил, что хочу хорошо заплатить Оскару, но если он найдет другого издателя, буду только рад. Мор Эйди заверил меня, что в книге нет ничего такого, против чего могли бы возразить даже самые строгие поборники морали, никакой arriere pensee, никакой задней мысли. Я ответил шуткой, грустно обыграв его французскую фразу.

Так совпало, что вечером я обедал с Уистлером и рассказал ему о произошедшем, что вызвало с его стороны ядовитую насмешку в адрес Оскара. Остроту Уистлера опубликовать нельзя.

Через неделю-две Оскар попросил меня достать для него одежду, я выполнил его просьбу и послал ему одежду, когда его освободили. В ответ я получил благодарственное письмо, которое привожу далее.

Во время того же разговора с Оскаром в Рэдингской тюрьме мне так сильно хотелось ему помочь, что я предложил совершить турне по Франции. Я рассказал ему о турне, которое совершил за несколько лет до того — было столько приятных моментов, очаровательные каникукулы. Оскар загорелся этой идеей, сказал, что ничто не доставило бы ему больше радости, со мной он будет чувствовать себя в безопасности и так далее. Дабы осуществить эту идею наилучшим образом, я нанял американский почтовый фаэтон — для пары лошадей нагрузка будет просто мешной, даже с багажом. Я спросил Мора Эйди, говорил ли с ним Оскар о предложенном мною путешествии, он ответил, что ничего об этом не слышал.

В одном из писем ко мне Оскар попросил отложить путешествие, а потом больше так и не вернулся к этой теме. Я счел, что со мной поступили довольно бесцеремонно. Поскольку я понес расходы, чтобы всё подготовить и завершить все дела, я, конечно же, удивился молчанию Оскара в связи с этим вопросом. В итоге начали ходить слухи о том, что я разозлился на Оскара, и Оскар поверил этим слухам. Ничто не могло быть более далеким от истины. То, что я сделал и что ему предложил, было в его же интересах: я не ждал от этого никакой выгоды и, следовательно, не стал бы обижаться, но Оскар думал, что я на него злюсь, и написал мне это искреннее и трогательное письмо, которое, по моему мнению, характеризует его столь же точно, как даже еще более прекрасное письмо Роберту Россу, которое я привожу в Главе XIX.

«От Себастьяна Мельмота,

«Отель де ля Плаж»,

Берневаль-сюр-Мер,

Дьепп

13 июня 1897 года

ДОРОГОЙ ФРЭНК,

Я знаю, что ты не любишь писать письма, но всё-таки, думаю, ты мог бы написать мне хоть строчку в ответ, чтобы показать, что ты получил мое письмо из Дьеппа. Я обдумываю рассказ под названием «Молчание Фрэнка Харриса».

За последние несколько дней я узнал, что ты отзываешься обо мне не столь дружелюбно, как мне хотелось бы. Это очень меня расстраивает.

Мне сообщили, что ты обиделся на меня, потому что мое благодарственное письмо было недостаточно многословным. Мне сложно в это поверить. Это кажется недостойным столь сильной и масштабной личности, как ты, знающей жизненные реалии. Я написал, что я благодарен тебе за твою доброту ко мне. Сейчас слова обозначают для меня вещи, реальность, подлинные эмоции, осознанные мысли. В тюрьме я научился быть благодарным. Раньше благодарность казалась мне тяжкой ношей. Теперь я знаю, что благодарность делает жизнь человека легче и приятнее. Но я могу сказать лишь, что благодарен. Я не могу составлять красивые фразы об этом. Для меня использование слова «благодарность» стало знаком невероятного развития личности. Два года назад чувство, которое обозначается этим словом, было мне неведомо. Теперь я его узнал, и я благодарен за то, что узнал это слово, даже несмотря на то, что узнал я его в тюрьме. Но повторяю еще раз — я больше не буду рассыпаться в красочных руладах фраз о глубине своих чувств. Когда я пишу непосредственно тебе, я говорю прямо: скрипичные вариации меня не интересуют. Я тебе благодарен. Если тебе этого недостаточно, значит, ты не понимаешь то, что кому, как не тебе, следовало понять — как проявляется искреннее чувство. Но, полагаю, то, что о тебе говорят — неправда. Это донесли столь многие источники, что, вероятно, это точно неправда.

Кроме того, мне сообщили, что ты обиделся, потому что я не поехал с тобой в путешествие. Тебе следует понять: когда я сказал, что не могу этого сделать, я думал о тебе в той же мере, что и о себе. Беспокойство о чувствах и счастьи других людей — для меня вовсе не новая эмоция. Утверждать иное было бы несправедливо по отношению ко мне и моим друзьям. Но теперь я думаю об этом намного больше, чем раньше. Если бы я поехал с тобой, ты не был бы счастлив, не смог бы наслаждаться путешествием. И я — тоже. Ты должен попытаться понять, что такое — двухгодичное заключение, что значат два года полного молчания для человека моего интеллектуального масштаба. То, что я вообще выжил, вышел из тюрьмы, сохранив здоровье разума и тела, кажется мне столь невероятным, что иногда мне кажется: век чудес не только не закончился, а на самом деле лишь начинается, существуют Силы Господни и силы, таящиеся в человеке, о которых мы до сих знаем очень мало. Но хотя я бодр, счастлив и в полной мере испытываю жгучий интерес к жизни и искусству, который всегда был доминантным аккордом моей натуры, хотя меня абсолютно завораживают все пути жизни и все формы выражения, мне нужен отдых, спокойствие и полное одиночество. Друзья приезжали на день меня проведать и были рады встретить прежнего меня во всей полноте интеллектуальной энергии и восприимчивости к пьесе жизни, но потом оказалось, что мне не хватает душевных сил — они были подточены. Теперь у меня нет запаса душевных сил. Если я трачу то, что у меня есть, днем их уже не остается. Я хочу спокойной простой жизни, природы во всей бесконечности смыслов этого безграничного слова, чтобы восполнить запасы энергии. Каждый день, если я встречаюсь с другом или пишу письмо длиннее нескольких строк, или даже читаю книгу, которая, как всякая хорошая книга, взывает непосредственно к моей душе — любое прямое обращение, любое интеллектуальное усилие к вечеру полностью меня истощает, часто я плохо сплю. А ведь я вышел из тюрьмы три недели назад.

Если бы я поехал с тобой в путешествие, во время которого мы были бы вынуждены общаться от рассвета до заката, я наверняка прекратил бы путешествие на третий день, а сломлен был бы — уже на второй. Ты оказался бы в прискорбном положении: твое путешествие прервалось бы в самом начале, твой спутник, несомненно, заболел бы, возможно, ему понадобился бы уход в какой-нибудь далекой французской деревушке. Ты ухаживал бы за мной, я знаю. Но я чувствовал, что неправильно, глупо и безрассудно с моей стороны отправляться в экспедицию, которая обречена на скорый провал и, вероятно, сопряжена с несчастиями и бедствиями. Ты по натуре — лидер, я никогда не встречал человека столь требовательного ума. Твои требования к жизни — огромны, ты требуещь отклика или прекращаешь общение. Удовольствие общения с тобой — это битва характеров, интеллектуальная битва, война идей. Чтобы выжить рядом с тобой, человеку необходим крепкий разум, напористость, динамичный характер. На обедах, которые ты устраивал в былые дни, оставшихся гостей уносило обломками пиршества. Я часто обедал у тебя на Парк-Лейн и оказывался единственным выжившим. Я мог бы ездить по белым дорогам и тенистым аллеям Франции с дураком или, что было бы мудрее всего, с ребенком, но с тобой — невозможно. Ты должен от всей души поблагодарить меня за то, что я избавил тебя от опыта, о которым мы оба потом всю жизнь жалели бы.

Ты спросишь, почему же я, находясь в заключении, принял твое предложение с благодарностью? Дорогой Фрэнк, вряд ли ты задашь столь глупый вопрос. Заключенному кажется, что свобода немедленно вернет ему былые силы, еще и возросшие десятикратно, поскольку он долго их не растрачивал. Когда узник выходит на свободу, оказывается, что он всё равно продолжает страдать: его наказание не утрачивает свою силу, продолжается в ннтеллектуальном и физическом аспектах так же, как и в социальном. Он вынужден продолжать расплачиваться: выйдя на свободу, человек не получает квитанцию о расплате…

Весь воскресный день — первый настоящий день лета, который у нас есть — я потратил на то, чтобы написать тебе это длинное объяснительное письмо.

Я написал просто и прямо: мне нет нужды объяснять автору «Старика Конклина», что мягкость и простота выражения способны достичь большего, чем пустячные обертона на одной струне. Я счел своим долгом тебе написать, но это был печальный долг. Для меня было бы лучше лежать в коричневой траве или медленно идти к морю. Было бы лучше, если бы ты написал мне без обиняков о неприятных или оскорбленных чувствах, которые тебя обуревают. Это избавило бы меня от дня тягостных сомнений.

Но я должен сказать и кое-что еще. Сейчас мне приятнее писать о других, чем о себе.

К этому письму я прилагаю сообщение своего собрата по несчастью — заключенного, которого выпустили 4-го июня. Там указан его возраст, правонарушение и цель в жизни.

Если можешь поговорить с ним, пожалуйста, сделай это. Если сочтешь это доброе дело возможным и предложишь ему встретиться, вежливо укажи в письме, что речь пойдет о его положении. Иначе он может подумать, что ты хочешь поговорить о телесном наказании заключенного A.2.11. - тебя это не интересует, а он слегка побаивается говорить об этом.

Если благодаря этому длинному письму ты поможешь этому моему собрату по заключению найти работу, я сочту, что провел этот день лучше, чем любой другой день за последние два года и три недели.

Как бы то ни было, я не сообщил тебе в этом письме обо всём, что мне рассказали.

Еще раз заверяю тебя в своей благодарности за твою доброту ко мне во время моего заключения и после освобождения.

Всегда

твой искренний друг и почитатель

ОСКАР УАЙЛЬД.

По поводу Лоули

Все солдаты аккуратны, умны и отлично служат. Из него получился бы хороший грум — он, кажется, из Третьего гусарского полка, в Рэдинге он всегда был тихим парнем, отличался хорошим поведением».

Конечно же, я сразу ответил на это письмо, заверил Оскара, что его ввели в заблуждение, что я не злился на него, и если я могу что-нибудь для него сделать, сделаю это с радостью. Кроме того, я сделаю всё, что смогу, для Лоули.

Привожу письмо Оскара с благодарностью за то, что я помог ему, когда он вышел из тюрьмы.

«Сендвич-Отель,

Дьепп

ДОРОГОЙ ФРЭНК,

Пишу тебе несколько строк, дабы поблагодарить за твою величайшую доброту ко мне — за прекрасную одежду и щедрый чек.

Ты всегда был мне чудесным другом, и я никогда не забуду твою доброту. Помнить о таком долге, как мой долг перед тобой, долг нежной дружбы — удовольствие.

Что касается нашего путешествия, давай подумаем об этом позже. Мои друзья так добры ко мне здесь, что я уже счастлив.

Твой

ОСКАР УАЙЛЬД.

Если захочешь мне написать, пожалуйста, пиши на имя Р.Б. Росса, который сейчас здесь со мной».

В следующем письме, которое я сохранил, Оскар вновь идеально дружелюбен: он сообщает, что у него «совсем нет денег, он уже несколько месяцев ничего не получал от попечителей трастового фонда», и просит у меня хотя бы пять фунтов, добавляя: «Я просто в смешном безденежьи, у меня нет ни одного су».

ТАЙНА ЛИЧНОСТИ

Привожу здесь еще одно письмо Оскара, которое он написал мне через два года после выхода на свободу — письмо демонстрирует его интерес ко всем интеллектуальным новинкам, сияет присущим Оскару искрометным юмором в адрес парижской полиции. На конверте стоит дата «13 октября 1898 года».

«От Себастьяна Мельмота.

Отель «Эльзас»,

Улица Изящных Искусств, Париж

дорогой фрэнк,

Как ты поживаешь? Я с величайшим удовольствием прочел твои похвалы в адрес «Бальзака» Родена, и я жду еще Шекспира — ты, конечно же, соберешь все свои эссе о Шекспире в книгу, и, столь же верно, я должен получить экземпляр. Это — величайшая веха в развитии критической мысли о Шекспире — впервые кто-то разбирает пьесы не для того, чтобы найти в них философию — философии там нет, ты ищешь в этих пьесах чудо великой личности — нечто намного лучшее и намного более загадочное, чем любая философия, и ты совершил великое деяние. Помнится, когда-то я написал в «Замыслах»: «Чем более объективно произведение искусства по форме, тем более субъективно оно по содержанию», и поэт скажет тебе правду лишь в том случае, если ты наденешь на него маску. А ты продемонстрировал это в полной мере на примере творца, личность которого считали тайной глубоких морей, столь же непостижимой, как тайна луны.

В Париже ужасно жарко. Я хожу по улицам, раскаленным, как медь, на улицах пусто. Даже криминальные элементы уехали на море, а жандармы зевают и сожалеют о своей вынужденной праздности. Утешает их лишь возможность указать английским туристам неправильную дорогу.

В прошлом месяце ты был невероятно добр и щедр, выписав мне чек — теперь у меня есть средства к существованию. Можно ли получить такой чек и в этом месяце? Или золото твое улетучилось?

Навеки твой,

ОСКАР».

ДАРСТВЕННАЯ НАДПИСЬ НА ПЬЕСЕ «ИДЕАЛЬНЫЙ МУЖ»

Это письмо я получил от Оскара, кажется, в начале 1899-го года. Оно было написано весной, после того, как мы с ним провели зиму в Ла-Напуле.

«От Себастьяна Мельмота,

Глан, кантон Во, Швейцария.

ДОРОГОЙ ФРЭНК,

Как видишь по адресу отправки, я в Швейцарии с М. - довольно ужасное сочетание: вилла очаровательна, и по краям озера растут очаровательные сосны, а с другой стороны — горы Савой и Монблан. Мы живем в часе езды медленным поездом от Женевы. Но М. скучен и неразговорчив, кроме того, он угощает меня швейцарским вином — это ужасно, он занят мелочной экономией и низменными хозяйственными интересами, так что я очень страдаю. Скука — мой враг.

Хочу спросить, можно ли сделать для тебя дарственную надпись на следующей пьесе — «Идеальный муж». Смизерс издает ее в том же виде, что и все остальные, надеюсь, ты получил свой экземпляр. Мне так хочется написать твое имя и несколько слов на титульной странице.

С радостью и сожалением вспоминаю очаровательное солнце Ривьеры, очаровательную зиму, которую ты столь щедро и великодушно мне подарил. Это было так мило с твоей стороны. Я никогда об этом не забуду.

На следующей неделе сюда прибудет баркас — это немного меня утешит, потому что мне нравится плавать по озеру, а склоны Савоя покрыты зелеными долинами и усеяны очаровательными деревушками.

Конечно мы выиграли пари: фраза о Шелли — из предисловия Арнольда к изданию Байрона, но М. отказывается платить! Он трясется над каждым франком. Это раздражает, поскольку у меня совсем нет денег с тех пор, как я сюда приехал. Но я воспринимаю это место как швейцарский пансион, где не выставляют еженедельный счет за проживание…

Навеки твой,

Оскар».

Кажется, я ответил на это письмо, но я не уверен. Конечно же, я был очень рад получить издание «Идеального мужа» с дарственной надписью, потому что это я предложил Оскару сюжет пьесы, хотя нельзя сказать, что сюжет этот в подлинном смысле придумал я. Эту историю рассказал мне интересный и умный американец в Каире, Коуп Уайтхаус, о чем я уже писал в этой книге. Эта история могла оказаться неправдой, но я сразу ухватился за идею о том, как английского премьер-министра настигают грехи прошлого. Я рассказал эту историю Оскару, почти ее не приукрашивая, и Оскар почти сразу же написал на эту тему великолепную пьесу. Дарственные надписи почти столь же льстивы, как эпитафии. Дарственная надпись на издании «Идеального мужа»:

ФРЭНКУ ХАРРИСУ

скромная дань уважения

его творческой силе и выдающемуся таланту

его дружескому рыцарскому благородству

ЭПИТАФИЯ МИССИС УАЙЛЬД

Злая судьба, кажется, преследовала и жену Оскара. Она умерла в Генуе, ее похоронили на участке для протестантов на Кампо-Санто. Вот что написано на ее надгробии:

КОНСТАНС,

ДОЧЬ ПОКОЙНОГО

ГОРАЦИО ЛЛОЙДА, КОРОЛЕВСКОГО АДВОКАТА,

РОДИЛАСЬ — УМЕРЛА —

Никакого упоминания о ее браке со знаменитым человеком, который был отцом двоих ее сыновей.

Ирония судьбы заключалась в том, что покойного Горацио Ллойда, королевского адвоката, более чем обоснованно подозревали в половой распущенности: см. «Критику Роберта Росса» в конце «Приложения».

СОНЕТ

ОСКАРУ УАЙЛЬДУ

Ты прошлой ночью снился мне, и свет

Лица не затеняло горе.

Как прежде, в нарастающем мажоре

Звучал твой голос-самоцвет.

Ты чудо извлекал из пустоты,

Ты одевал предметы плоские в наряды Красоты,

Весь мир был этим очарован.

И так я понял, что теперь свободен ты, Во славе узник — ты покинул стены сей тюрьмы,

Протягивая руку мне из тьмы.

И дела больше нет тебе до этих толп осоловелых.

(Теперь возносишься на Столп ты Вечности).

Сколь мелким кажется здесь всё!

Любовь мне это помогла понять.

альфред дуглас

10 декабря 1900 г.

Если кому-то захочется сравнить этот первый вариант сонета 1900-го года с окончательным текстом, который был опубликован в 1910-м, мы заметим три бросающихся в глаза отличия.

Первый вариант назывался «Оскару Уайльду», окончательный вариант — «Мертвый поэт».

В ранней редакции первая строка «Ты прошлой ночью снился мне, и свет

Лица не затеняло горе» стала менее интимной «Он прошлой ночью снился мне, и свет его лица не затеняло горе».

И наконец — секстет, который в первом варианте был намного хуже остальных строк, оказался вовсе забракован ради шести строк, достойных октавы. Опубликованный сонет, безусловно, лучше первого варианта, сколь бы ни был тот хорош.

ИСТОРИЯ «МИСТЕРА И МИССИС ДЭВЕНТРИ»

Пьеса под названием «Мистер и миссис Дэвентри» и степень участия Оскара Уайльда в ее написании вызвала так много дискуссий, что я считаю нужным вкратце объяснить, что произошло.

Я думал, что купил у Оскара все права на сценарий пьесы, и, вернувшись в Лондон летом 1899-го года, сразу же написал второй, третий и четвертый акты, как и обещал Оскару. Я послал ему написанное мною и попросил написать первый акт, как он обещал, за пятьдесят фунтов.

Незадолго до этого я видел Форбса Робертсона и миссис Патрик Кэмпбелл в постановке «Гамлета». Миссис Патрик Кэмпбелл в роли Офелии произвела на меня даже более глубокое впечатление, чем Гамлет, которого играл Форбс Робертсон. Мне хотелось, чтобы она сыграла в моей пьесе, и мне повезло — она как раз взяла на себя руководство труппой и арендовала «Королевский театр».

В один прекрасный день я прочел ей свою пьесу, и она сказала, что берет ее, но я должен написать первый акт. Я ответил, что мне не очень хорошо удаются вводные сцены, но Оскар пообещал написать первый акт, что, конечно же, невероятно повысит ценность пьесы.

К моему удивлению, миссис Патрик Кэмпбелл и слышать об этом не захотела.

— Это совершенно невозможно, — сказала она. — Пьеса — не лоскутное одеяло, вы должны написать первый акт сами.

— Тогда мне нужно написать письмо Оскару, — ответил я. — Я узнаю, написал он уже первый акт, или еще нет.

Миссис Кэмпбелл настаивала, что примет пьесу лишь при условии, что она будет написана одним человеком. Я немедленно написал Оскару, спросил, написал ли он уже первый акт, добавив, что в случае, если не написал, пусть пришлет мне свой сценарий пьесы, и я сам всё напишу. Я был очень рад сообщить Оскару, что миссис Патрик Кэмпбелл, вероятно, возьмет пьесу.

К моему удивлению, Оскар ответил с явным раздражением, что он не может написать первый акт или сценарий пьесы, но при этом надеется, что я вышлю ему деньги за то, что он поспособствовал моему дебюту на сцене.

Я снова пошел к миссис Кэмпбелл, чтобы сообщить ей о своем разочаровании и спросить, есть ли у нее какие-то идеи насчет того, что ей хотелось бы видеть в первом акте. Ее обрадовали мои новости, она сказала, что мне нужно лишь написать акт, в котором будут представлены герои, и для контраста ее героине нужно придумать мать. Из какого-то озорства я решил сделать мать намного моложе дочери — то есть она будет очень легкомысленной простой женщиной, импульсивной и пустоголовой, одержимой манией посещения распродаж, коллекционирующей безделушки по выгодным ценам. Меня переполняли идеи, первый акт я написал экспромтом.

Миссис Патрик Кэмпбелл он не очень понравился — здесь, как и всегда, она продемонстрировала выдающуюся рассудительность и превосходное понимание требований сцены. Но, тем не менее, она приняла пьесу и назначила условия. Вскоре после этого я поехал в Лидс, где она играла, и прочел пьесу ей и ее труппе. Мы обсудили состав актеров, я предложил Керра на роль мистера Дэвентри. Миссис Патрик Кэмпбелл с радостью ухватилась за эту идею, и мы обо всем договорились.

Я написал Оскару письмо с хорошими новостями, в ответ получил письмо еще более желчное, чем первое. Он писал, что никогда не думал, что я возьму его сюжет, что я не имел права к нему прикасаться, но раз уж я его взял, должен заплатить Оскару по-настоящему значительную сумму.

Претензии были абсурдны, но мне не хотелось спорить или торговаться с Оскаром.

Я написал ему, что, если выручу за пьесу что-нибудь, вышлю ему еще денег. Он ответил, что уверен, что моя пьеса провалится, но я наверняка получу хорошую сумму роялти авансом от миссис Патрик Кэмпбелл, так что сразу же должен выслать ему половину. Письма Оскара были по-детски злыми и неразумными, но я поверил, что он находится в крайней нужде, и мне было его слишком жаль, чтобы спорить по этому поводу. Я столько раз ему помогал, мне казалось гнусным и глупым разрушать нашу старую дружбу из-за денег. Я не мог поверить, что он обвиняет меня в поступке, который я не совершил бы, если бы мы с ним встретились, так что как можно скорее поехал в Париж, чтобы с ним объясниться.

К моему удивлению я увидел, что Оскар упорствует в своих заблуждениях. Когда я спросил у него, что он продал мне за те 50 фунтов, которые я ему заплатил, он спокойно ответил, что не думал, что я говорю серьезно — ведь никто не стал бы писать пьесу по сценарию другого автора, это невозможно, просто абсурд. "C'est ridicule!" — повторял Оскар снова и снова. Когда я напомнил ему, что Шекспир так делал, он разозлился: тогда всё было совсем не так, как в наши дни, "C'est ridicule!". Мне надоело топтаться на месте, и я попытался заставить Оскара сказать мне, чего он хочет. Он долго не говорил, но в конце концов сказал, что хочет половину выручки за пьесу, и даже этого по справедливости было бы ему мало, поскольку он — драматург, а я — нет, и я не должен был прикасаться к его сюжету, и так далее, и тому подобное, снова и снова.

Я вернулся в гостиницу — смехотворные требования и постоянные жалобы Оскара утомили мой разум и душу. Спокойно всё обдумав, на следующий день я всё-таки согласился выдать ему 50 фунтов, и еще 50 — позже. Даже после этого Оскар притворялся, что ему очень жаль, что я забрал то, что он называл «своей пьесой», и уверял меня, что «Мистера и миссис Дэвентри» постигнет оглушительный провал: «Любители не могут писать пьесы: чтобы написать пьесу, нужно знать сцену. Это просто абсурд, Фрэнк, ты почти не ходишь в театр, и думаешь, что так вот сходу напишешь успешную пьесу. Я всегда любил театр, всегда ходил на все премьеры в Лондоне, для меня сцена — кровь в моих жилах», и тому подобное. Я невольно вспомнил, что Оскар рассказывал мне много лет назад: когда ему нужно было написать первую пьесу для Джорджа Александера, он заперся на две недели в комнате с самыми успешными современными французскими пьесами, и таким образом изучил свое ремесло.

На следующий день я вернулся в Лондон, теперь имея представление о неразумной настойчивости, с которой Оскар клянчил деньги и которая вызывала ярость у лорда Альфреда Дугласа.

Как только мою пьесу начали рекламировать, толпа народу неожиданно забросала меня жалобами. Миссис Браун Поттер написала мне письмо о том, что несколькими годами ранее она купила у Оскара Уайльда пьесу, которую он ей не предоставил, а теперь она узнала, что я довел эту пьесу до ума, и надеется, что я отдам пьесу ей для постановки. Я ответил ей, что Оскар не написал ни единого слова в моей пьесе. Она написала еще одно письмо, сообщила, что заплатила 100 фунтов за сценарий пьесы, и спросила, не могу ли я встретиться в связи с этим с мистером Кирлом Белью. Я встречался с ними обоими дюжину раз, но мы так ничего и не решили.

Пока продолжались эти переговоры, на авансцену вышли новые претенденты. Хорес Седжер, как оказалось, купил тот же сценарий пьесы, а затем выяснилось, что Три и Александер, и Ада Риган — все они заплатили за эту привилегию. Когда я написал Оскару письмо, выражая удивление по этому поводу, он спокойно ответил, что пытается продать эту пьесу французским театральным менеджерам, а потом попытается еще и немецким, если я не буду вмешиваться.

— Ты лишил меня верной прибыли, — таков был аргумент Оскара, — и ты мне должен не больше, чем получишь за эту пьесу, а она наверняка окажется провальной.

Вскоре явилась еще и мисс Незерсоул, и, поскольку я не уступил ее требованиям, она поехала в Париж, и Оскар написал мне, что пьесу должна поставить она — у нее это получится великолепно. Или, по крайней мере, я должен вернуть ей деньги, потому что она выдала Оскару аванс.

Благодаря этому письму я понял, что Оскар не только обманул меня, но и по какой-то причине, из-за какого-то укола тщеславия, который был мне непонятен, решил доставить мне как можно больше беспокойств без малейших зазрений совести.

В конце концов Смизерс, издатель трех книг Оскара, который, насколько мне было известно, был ему настоящим другом, пришел ко мне и рассказал историю даже еще более трогательную. Когда Оскар жил в Италии в крайней нужде. Смизерс уговорил человека по фамилии Робертс выдать ему 100 фунтов аванса за сценарий пьесы. Я узнал, что Оскар написал для него весь сценарий и набросал характеры персонажей драмы. Очевидно, это была самая обоснованная из предъявленных мне претензий. Кроме того, Смизерс доказал, что эта претензия — еще и самая ранняя. И сам Смизерс крайне нуждался. Я написал Оскару, что считаю претензии Смизерса наиболее обоснованными, потому что он — первый покупатель и, конечно же, должен что-то получить. Оскар в ответном письме умолял меня не быть дураком и выслать ему деньги, а Смизерса послать ко всем чертям. Так что я сказал Смизерсу, что не могу себе позволить заплатить ему в данный момент, но если пьеса будет иметь успех, я что-то ему выплачу из доходов.

Пьеса оказалась успешной. В январе постановку приостановили на неделю из-за смерти королевы Виктории, и, кажется, это была единственная пьеса, которая пережила испытание. Миссис Патрик Кэмпбелл была столь добра, что позволила мне переписать первый акт для пятидесятого представления, а всего было, насколько я помню, 130 представлений. Примерно после двадцатого представления я заплатил Смизерсу.

В первые недели постановки Оскар забрасывал меня письмами — он умолял выслать ему деньги, даже настоятельно требовал. Его никоим образом не волновал тот факт, что я заплатил ему уже три раза сверх оговоренной суммы, а кроме того — заплатил еще и Смизерсу, а из-за всех этих предыдущих продаж сценария потерял даже ту небольшую репутацию, которую могла бы мне принести постановка пьесы. Девять из десяти человек были уверены, что пьесу написал Оскар, а я просто позволил поставить на титульном листе свою фамилию, чтобы помочь ему, банкроту, заработать на постановке. Даже литераторы поддались этому заблуждению. Даже Джордж Мур сказал Бернарду Шоу, что повсюду узнает в тексте пьесы руку Оскара, хотя сам Шоу был слишком проницателен, чтобы так ошибаться. На самом деле Оскар не написал ни слова в этой пьесе, а персонажи, образы которых он набросал для Смизерса и Робертса, полностью отличались от моих, и я не знал о них, когда сочинял свою историю.

Я излагаю здесь факты, потому что Оскару почти удалось убедить Росса, Тернера и других друзей, что я должен ему деньги, которые не заплатил. Правда, Росс отказался от большинства своих претензий еще до того, как услышал мою версию событий.

Оскар уговорил меня приехать в Париж под тем предлогом, что он болен, но я нашел его в настолько добром здравии, насколько это было возможно, и он был полон решимости любой ценой вытянуть из меня еще денег. Я списал это на его бедность. Тогда я не знал, что Росс выплачивал ему 150 фунтов в год, что все друзья ему помогали с невероятной щедростью. Кроме того, я вспомнил, что, когда у Оскара водились деньги, он никогда не проявлял признаков жадности или желания разбогатеть чрезмерно. Нужда — страшный учитель, и я ни в коей мере не винил Оскара за его странное отношение лично ко мне.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ОСКАРА

ПИСЬМО РОБЕРТА РОССА К…

14 декабря 1900 г.

Во вторник, 9-го октября, я написал Оскару, от которого некоторое время не было вестей, что приеду в Париж в четверг 18-го октября, на несколько дней, и надеюсь с ним повидаться. В четверг 11-го октября я получил от Оскара телеграмму следующего содержания: «Вчера прооперировали, приезжай как можно скорее». Я телеграфировал, что постараюсь. В ответ пришла телеграмма: «Ужасно ослабел — пожалуйста, приезжай». Я выехал вечером во вторник, 16-го октября. В среду утром я пришел проведать Оскара примерно в 10:30. Он был в очень хорошем настроении, и хотя уверял меня, что его страдания ужасны, в то же время он хохотал и рассказывал множество историй о врачах и о себе. Я оставался до 12:30, потом вернулся примерно в 16:30 — Оскар повторял свои жалобы по поводу пьесы Харриса. Оскар, конечно же, обманул Харриса насчет всего этого дела, насколько я понял ситуацию. Харрис написал пьесу, думая, что только Седжер купил ее за 100 фунтов, которые Оскар получил авансом в качестве комиссионных. А на самом деле Кирл Белью, Луиза Незерсоул, Ада Риган и даже Смизерс — все они в разное время выплатили ему по 100 фунтов, и все они угрожали Харрису судебным преследованием, так что Харрис выплатил Оскару только 50 фунтов в счет будущих прибылей, поскольку сначала должен был удовлетворить претензии всех этих людей — на это Оскар и жаловался. Когда я указал Оскару, что сейчас его положение намного лучше, чем раньше, потому что Харрис, во всяком случае, в конце концов заплатит тем, кто выдал Оскару аванс, и Оскар тоже что-нибудь получит, он ответил в присущем ему стиле:

— Фрэнк лишил меня единственного источника дохода, забрав пьесу, за которую я всегда мог бы получить 100 фунтов.

Я проведывал Оскара каждый день, пока не уехал из Парижа. Мы с Реджи иногда обедали в спальне Оскара, он был очень разговорчив, но выглядел очень больным. 25-го октября мой брат Алек пришел проведать Оскара, когда тот был в особенно хорошей форме. Его свояченица, миссис Уилли, проезжала через Париж со своим мужем Тексейрой — они ехали в свадебное путешествие, и тоже пришли проведать Оскара. По этому поводу Оскар сказал, что «умирает не по средствам»…сказал, что не переживет девятнадцатый век — англичане его больше не выдержат. Это он виноват в провале Всемирной выставки — англичане уходили, когда видели его там так хорошо одетого и счастливого…Все французы тоже об этом знают, и не захотят его более терпеть…29-го октября Оскар впервые встал в полдень, а вечером, после обеда, настоял на том, чтобы выйти на улицу — он заверил меня, что врач разрешил ему это сделать, и не захотел слышать никаких возражений.

Несколькими днями ранее я уговаривал Оскара встать, потому что врач ему это разрешил, но Оскар тогда отказался. Сейчас мы пошли в маленькое кафе в Латинском квартале, Оскар настоял на том, что выпьет абсента. Туда и обратно он дошел с некоторым трудом, но, казалось, чувствовал себя довольно хорошо. Но я отметил про себя, что лицо Оскара вдруг постарело, и указал Реджи на следующий день, насколько по-другому Оскар выглядел, когда встал и оделся. В кровати Оскар выглядел относительно хорошо. (Я впервые заметил, что волосы Оскара покрылись патиной седины. Ранее я заметил, что волосы Оскара не поменяли цвет во время его пребывания в Рэдинге: они сохраняли мягкий коричневый оттенок. Вспомни, как шутил Оскар по этому поводу. Он постоянно развлекал надзирателей — говорил им, что его волосы — абсолютно белые). На следующий день я вовсе не удивился, обнаружив Оскара с простудой — у него ужасно болело ухо, но доктор Такер сказал, что Оскар снова может выйти на улицу, и на следующий день, в очень теплый день, мы поехали в Буа. Оскар чувствовал себя намного лучше, но жаловался на головокружение, мы вернулись примерно в 16:30. Субботним утром, 3-го ноября, я встретил Пансера Хенниона (Реджи называл его «Либр-Пансер»), он приходил каждый день, чтобы делать Оскару перевязки. Он спросил у меня, близкий ли я друг Оскара и знаю ли его родственников. Он заверил меня, что общее состояние Оскара — очень тяжелое, и он не проживет дольше трех-четырех месяцев, если не изменит свой образ жизни. Сказал, что я должен поговорить с доктором Такером, который не понимает всей серьезности ситуации — проблема с ухом не была особо важна сама по себе, это был зловещий симптом. Утром в воскресенье я встретился с доктором Такером, это — глупый добряк, прекрасный человек. Он сказал, что Оскару надо больше писать, что он чувствует себя намного лучше, и что состояние его ухудшается, только когда он встает с постели и ходит, как обычно. Я умолял врача сказать мне правду. Он пообещал спросить у Оскара, можно ли обсуждать со мной начистоту состояние его здоровья. Я встретился с врачом во вторник после осмотра, он говорил очень расплывчато, и, хотя в некоторой степени разделял мнение Хенниона, сказал, что сейчас Оскару намного лучше, хотя он долго не проживет, если не бросит пить. В тот же день я пошел проведать Оскара, он был очень взволнован. Он сказал, что не хочет знать, что сказал мне врач. Сказал, что ему всё равно, если жить осталось немного, и перешел к теме своих долгов, сумма которых, по моим подсчетам, превышала 400 фунтов. Оскар попросил меня в любом случае выплатить некоторые из этих долгов, если я буду в состоянии это сделать, после его смерти, потому что его терзали угрызения совести в отношении некоторых кредиторов. К моему огромному облегчению, вскоре пришел Реджи. Оскар рассказал нам, что прошлой ночью ему приснился ужасный сон — что он «ужинает с мертвецами». Реджи ответил в присущем ему стиле: «Милый Оскар, ты, вероятно, был душой компании». Этот востороженный Оскар — он снова воодушевился, был чуть ли не в истерике. Я был встревожен. Той ночью я написал Дугласу — сообщил, что дела вынуждают меня покинуть Париж, врачи говорят, что Оскар очень болен… должен оплатить некоторые его счета, потому что Оскара они очень тревожат, и это, по словам доктора Такера, очень замедляет его выздоровление. 2-го ноября, в День поминовения усопших, я поехал на Пер-Лашез с…, Оскар очень заинтересовался и спросил, выбрал ли я место для его могилы. Он абсолютно беззаботно обсуждал эпитафии, я и представить себе не мог, что он настолько близок к смерти.

В понедельник 12-го ноября я поехал с Реджи в отель «Эльзас», чтобы попрощаться с Оскаром, потому что на следующий день уезжал на Ривьеру. Я пришел после обеда, поздно вечером. Оскар обдумывал свои финансовые проблемы. Он только что получил письмо от Харриса о претензиях Смизерса, и был очень расстроен. Его язык слегка заплетался, но прошлой ночью ему кололи морфий, а в течение дня он всегда пил очень много шампанского. Оскар знал, что я приду попрощаться, но почти не обратил на меня внимания, когда я вошел в комнату, и в тот момент мне это показалось довольно странным: все свои наблюдения Оскар адресовал Реджи. Пока мы разговаривали, почтальон принес очень милое письмо от Альфреда Дугласа, к которому прилагался чек. Думаю, частично это был ответ на мое письмо. Оскар всплакнул, но вскоре успокоился. Потом у нас был дружеский разговор, во время которого Оскар расхаживал по комнате и взволнованно разглагольствовал. Примерно в 10:30 я встал, собираясь уйти. Вдруг Оскар попросил Реджи и сиделку на минуту выйти из комнаты, потому что хотел со мной попрощаться. Сначала он завел речь о своих парижских долгах, а потом начал умолять меня не уезжать, потому что чувствовал, что в последние несколько дней с ним произошли кардинальные перемены. Я занял непреклонную позицию, потому что думал, что у Оскара просто истерика, хотя знал, что он действительно расстроен из-за моего отъезда. Вдруг Оскар разрыдался и сказал, что больше никогда меня не увидит, потому что чувствует, что всё кончено — эта невероятно болезненная сцена длилась почти сорок пять минут.

Оскар говорил о разных вещах, которые я вряд ли здесь смогу перечислить. Хотя всё это было очень тревожно, на самом деле я не придал никакого значения этому прощанию и не отреагировал на эмоции бедного Оскара, а должен был бы, особенно учитывая, что он сказал, когда я выходил из комнаты: «Присмотр и домик на холмах возле Ниццы, куда я мог бы переехать, когда мне станет лучше, и где ты смог бы часто меня навещать». Это были последние связные слова, которые я услышал от Оскара в этой жизни.

Я уехал в Ниццу следующим вечером, 13-го ноября.

Во время моего отсутствия Реджи каждый день проведывал Оскара и писал мне краткие бюллетени о состоянии его здоровья. Оскар выезжал с ним несколько раз, и казалось, что ему намного лучше. Во вторник 27-го ноябоя я получил первое из писем Реджи, которое прилагаю (остальные пришли после моего отъезда), и я поехал обратно в Париж. Я высылаю тебе эти письма, потому что они дадут тебе отличное представление о том, как обстояли дела. Я решил, что в следующую пятницу отвезу мать в Ментону, а в субботу поеду в Париж, но в среду вечером, в полшестого. я получил телеграмму от Реджи: «Надежды почти нет». Я сел в экспресс и приехал в Париж в 10:20 утра. Рядом с Оскаром были доктор Такер и доктор Кляйсс — специалист, которого вызвал Реджи. Они сообщили мне, что Оскар проживет не больше двух дней. Вид у него был очень болезненный, он очень исхудал, кожа была мертвенно-бледной, он тяжело дышал. Он попытался говорить. Он понимал, что в комнате находятся люди, и поднял руку, когда я спросил у него, понимает ли он меня. Он сжал мою руку. Потом я отправился на поиски священника, после тяжелых поисков нашел отца Катберта Данна из Ордена Страстей Господних, который совершил крещение и помазание — Оскар не мог принять причастие. Ты ведь знаешь, что я всегда обещал Оскару привести священника к его смертному одру, я чувствовал себя виноватым из-за того, что так часто отговаривал его от принятия католичества, но тебе известны мои мотивы. Потом я послал телеграммы Фрэнку Харрису, Холману (с тем, чтобы он сообщил Эдриану Хоупу) и Дугласу. Такер позже зашел еще раз и сказал, что Оскар может прожить еще несколько дней. Вызвали garde malade, потому что у сиделки было довольно много работы.

Необходимо было осуществить ужасные приготовления, в подробности которых нет нужды вдаваться. Реджи был полностью раздавлен.

Той ночью мы спали в отеле «Эльзас», в номере наверху. Дважды нас вызывала сиделка, которая думала, что Оскар умирает. Примерно в 5:30 утра с ним произошли разительные перемены — черты его лица изменились, я думаю, началось то, что называют предсмертным хрипом, но я никогда прежде ничего подобного не слышал: это был ужасный скрип, словно вертели ручку, и он не прекращался до самого конца. Зрачки Оскара больше не реагировали на свет. Из его рта лилась кровавая пена, кому-то из стоявших рядом всё время приходилось ее вытирать. В 12 часов я отправился на поиски еды, а Реджи остался на страже. Он выходил в 12:30. С часу дня мы не покидали комнату, болезненный звук из горла становился всё громче. Мы с Реджи начали уничтожать письма, чтобы не впасть в отчаяние. Две сиделки ушли, и хозяин гостиницы пришел, чтобы их сменить. В 13:45 частота дыхания Оскара изменилась. Я сидел у его изголовья и держал его за руку, пульс стал сбивчивым. Оскар глубоко вдохнул воздух, это был единственный естественный вздох, который я услышал с момента своего приезда. Его конечности, кажется, непроизвольно вытянулись, дыхание ослабло. Оскар ушел ровно в 14:10.

Обмыв и обрядив тело, убрав ужасные остатки, которые нужно было сжечь, мы с Реджи и хозяином гостиницы отправились в мэрию, чтобы сделать официальное заявление. Нет смысла вспоминать эту рутину, воспоминания об этом меня лишь злят. Чудесный Дюпуарье потерял голову и всё усложнил, пытаясь скрыть имя Оскара — тут была сложность: Оскар зарегистрировался в гостинице под фамилией Мельмот, а французское законодательство запрещает регистрироваться в гостинице под вымышленным именем. С 15:30 до 17:00 мы были в мэрии и в комиссариате полиции. Потом я разозлился и настоял на том, что нужно пойти к Геслингу, атташе английского посольства, которому меня порекомендовал отец Катберт. Уладив с ним все дела, я отправился на поиски монахинь, чтобы организовать бдение возле тела. Я думал, что уж в Париже найти их будет довольно легко, но лишь приложив невероятные усилия, нашел двух сестер-францисканок.

Геслинг являл собой воплощение любезности и пообещал прийти в отель «Эльзас» в 8 часов утра. Пока Реджи в гостинице разговаривал с журналистами и шумными кредиторами, я отправился с Геслингом на встречу с чиновниками. Освободились мы лишь в 13:30, так что можешь представить количество формальностей, заверений, заявлений и подписанных документов. Смерть в Париже — действительно очень хлопотная и дорогая роскошь для иностранца.

Днем пришел участковый врач и спросил, что случилось: Оскар покончил с собой или его убили? Подписанные свидетельства Кляйсса и Такера он не смотрел. Геслинг предупредил меня, что из-за вымышленного имени и личности Оскара власти могут настоять на том, чтобы его тело забрали в морг. Конечно, меня ужаснула эта перспектива — это показалось мне последним штрихом к картине ужаса. Осмотрев тело, опросив всех в гостинице, выпив несколько бокалов и неуместно пошутив, участковый врач за умеренную плату согласился подписать разрешение на погребение. Потом приехал еще один омерзительный чиновник. Он спросил, сколько у Оскара было воротничков и сколько стоит его зонт. (Всё именно так и было, я ни в коей мере не преувеличиваю). Потом начали приходить различные поэты и литераторы: Раймон де ля Тайад, Тардье, Чарльз Сибли, Джехан Риктус, Робер д’Юмьер, Джордж Синклер, и разные англичане, представлявшиеся вымышленными именами, в том числе — две дамы под вуалью. Указав свое имя, они получали разрешение увидеть тело…

Я рад сообщить, что дорогой Оскар выглядел спокойным и исполненным чувства собственного достоинства, как тогда, когда он вышел из тюрьмы, и после обмывания тело вовсе не выглядело ужасно. Шея Оскара была увита освященными четками, которые ты мне дал, а на груди лежал францисканский медальон, который дала мне одна из монахинь — несколько цветов положил туда я, еще несколько — друг, пожелавший остаться неизвестным, он привез цветы от имени детей, хотя я не думаю, что детям сообщили о смерти их отца. Конечно же, было привычное распятие, свечи и святая вода.

Геслинг посоветовал мне сразу же положить останки в гроб, потому что разложение начнется очень быстро, и в 20:30 пришли люди, чтобы уложить останки. По моей просьбе Морис Жильбер сфотографировал Оскара, но фотография получилась неудачной — вспышка не сработала должным образом. Анри Дэвре пришел как раз перед тем, как должны были закрыть крышку гроба. Он был очень добр и мил. На следующий день, в воскресенье, приехал Альфред Дуглас, заходили разные люди, которых я не знаю. Думаю, большинство из них были журналистами. А понедельник утром, в 9:00, похоронная процессия вышла из гостиницы, мы пошли в церковь Сен-Жермен-де-Пре за катафалком — Альфред Дуглас, Реджи Тернер и я, хозяин гостиницы Дюпуарье, сиделка Анри и гостиничный слуга Жюль, доктор Хеннион и Морис Жильбер, а также — двое незнакомцев. После малой мессы, которую прочел за алтарем один из викариев, часть похоронной службы отслужил отец Катберт. Швейцарец сказал мне, что присутствуют пятьдесят шесть человек, в том числе — пять дам в глубоком трауре. Я заказал только три экипажа, поскольку не рассылал официальные уведомления — мне хотелось, чтобы похороны прошли тихо. В первом экипаже ехал отец Катберт с причетником, во втором — Альфред Дуглас, Тернер, хозяин гостиницы и я. В третьем — мадам Стюарт Меррилл, Поль Фор, Анри Дэвре и Пьер Луис. За нами ехал кэб с людьми, которых я не знаю. Поездка заняла полтора часа, могила находится на Баньо, временный участок зарегистрирован на мое имя — когда смогу, куплю участок на Пер-Лашез по своему выбору. Я еще не решил, что делать, не придумал, какой поставить памятник. Всего прислали двадцать пять венков, некоторые — анонимно. Хозяин гостиницы доставил вычурный венок из жемчуга с надписью «A mon locataire» — «Моему жильцу», аналогичный венок был от «Администрации гостиницы», остальные двадцать два были, конечно, из живых цветов. Венки привезли от Альфреда Дугласа, Мора Эйди, Реджинальда Тернера, мисс Шустер, Артура Клифтона, редакции «Mercure de France», Луиса Уилкинсона, Гарольда Меллора, мистера и миссис Тексейра де Маттос, Мориса Жильбера и доктора Такера. В изголовье гроба я положил лавровый венок с надписью «В знак уважения к его литературным достижениям и выдающемуся таланту». К внутренней стороне венка я привязал ленту с именами людей, которые были добры к Оскару во время или после его тюремного заключения: «Артур Хамфрис, Макс Бирбом, Артур Клифтон, Рикеттс, Шеннон, Кондер, Ротенштайн, Дэл Янг, миссис Леверсон, Мор Эйди, Альфред Дуглас, Реджинальд Тернер, Фрэнк Харрис, Луис Уилкинсон, Меллор, мисс Шустер, Роуленд Стронг», и, по особой просьбе, друг, пожелавший остаться под инициалами «C.B.».

Сложно переоценить великодушие, гуманность и щедрость Джона Дюпуарье, хозяина отеля «Эльзас». Перед моим отъездом из Парижа Оскар сказал мне, что задолжал ему свыше 190 фунтов. С того дня, как Оскар слёг, Дюпуарье не обмолвился об этом ни словом. Он упомянул об этом лишь после смерти Оскара, и тогда я начал решать этот вопрос. Он присутствовал при операции Оскара, лично проведывал его каждое утро. Он платил за самое необходимое и за излишества, которые заказывал врач или Оскар, из своего кармана. Надеюсь… или… постараются выплатить ему оставшуюся сумму долга. Доктору Такеру тоже еще много должны. Он был невероятно добр и внимателен, хотя, думаю, абсолютно неверно определил болезнь Оскара.

Реджи Тернер пережил самые тяжелые времена — на него свалилась ужасная неопределенность и огромная ответственность, масштабы которой он сначала не осознавал. Тех, кто любил Оскара, всегда будет радовать мысль о том, что такой человек, как Реджи, находился возле него, когда он еще мог говорить, был восприимчив к доброте и вниманию…

РОБЕРТ РОСС».

КРИТИКА

РОБЕРТА РОССА

Том I, стр. 80, строка 3. Справедливость вашего утверждения, содержащегося в данном параграфе, вызывает у меня большие сомнения. Уайльд, будучи студентом, слишком хорошо изучил древних греков, чтобы узнать что-то об искусстве спора от Уистлера. Несомненно, Уистлер спорил намного более бойко и обладал врожденным талантом к остроумным ответам, но когда Уайльд вступал в спор со своими критиками, независимо от того, одержал ли он верх, он никогда не заимствовал метод Уистлера. Ср. его спор с Хенли о романе «Дориан Грей».

Далее: как бы вы ни относились к Рескину, Уайльд узнал очень много об истории и философии искусства именно от него. Он научился у Пейтера намного большему, чем у Уистлера, он тесно дружил с Берн-Джонсом задолго до того, как познакомился с Уистлером. Я вполне согласен с вашим замечанием о том, что Оскар «не находил удовольствия в конфликтах», и, несомненно, он знал очень мало или вовсе ничего не знал о технике искусства в смысле, который вкладывают в это понятие современные эксперты.

[В мире никогда не существовало более выдающегося мастера споров, чем Уистлер, и я думаю, что Уайльд позаимствовал у него методику наслаждения противоречиями. Второе утверждение Роберта Росса довольно спорно. Шоу согласен со мной, что Уайльд толком не разбирался в музыке, живописи, истории или так называемой философии искусства, благодаря которой человек становится знатоком современных мастеров. Ф. Х.]

Стр. 94. Последняя строка. Вместо «Счастливая свеча» следует читать «Счастливая лампа». Это был период, когда в центр обеденного стола ставили масляную лампу, как раз перед повсеместным внедрением электричества. Заменив ее на слово «свеча», вы утратили колорит того времени. Ср. рисунки Дюморье в журнале «Punch», на которых изображены обеды.

Стр. 115. Рискну предположить, что вам следует заметить вот что: Уайльд в конце своего рассказа «Портрет г-на У. Х» со всей определенностью заявляет, что вся эта теория — чушь. Этот рассказ всегда казался мне полусатирой на комментарии к произведениям Шекспира. Помню, однажды Уайльд сказал мне, что в следующей книге развернется дискуссия о том, безумны комментаторы «Гамлета» или только притворяются. Думаю, вы слишком серьезно отнеслись к фантазии Уайльда, но я не оспариваю справедливость вашего утверждения. Меня немного удивляет торжественное заявление на странице 116 — вы говорите, что «вся эта теория абсолютно ошибочна», но вы абсолютно правы, утверждая, что этот рассказ причинил Уайльду большой вред. [Кажется, Росс не понимает, что, если теория была абсолютно фантастической, публику можно простить за то, что она осудила Оскара за вольное обращение с такой темой. На самом деле я помню, как Оскар защищал эту теорию в разговоре со мной абсолютно серьезно, именно поэтому я высказал свое мнение об этом. Ф. Х.]

Стр. 142, строка 19. Перед занавесом Уайльд произнес слова: «Мне чрезвычайно понравился этот вечер».

[Кажется, я помню, что Уайльд это сказал. Я сделал запись через день или два после того, как Оскар еще раз разыграл эту сцену, и, вероятно, расширил его высказывание. Это кажется мне наиболее вероятным. Ф. Х.]

Том II., стр. 357, строка 3. Майор Нельсон был начальником Рэдингской тюрьмы. Он был одним из самых очаровательных людей, которых я встречал в своей жизни. Мне кажется, его немного обидела «Баллада Рэдингской тюрьмы» — он считал, что в поэме Оскар изгобразил его, хотя в то время, когда казнили солдата, начальником тюрьмы был майор Айзексон. Уайльд послал Нельсону экземпляры изданий своих пьес «Идеальный муж» и «Как важно быть серьезным», которые, как вы помните, вышли после его освобождения, и Нельсону они очень понравились. Он уже умер.

[Когда майор Айзексон был начальником тюрьмы, он хвастался мне, что выбьет дурь из головы Уайльда. Мне он показался почти нелюдем. После моего отчета Айзексона сняли с должности, вместо него назначили Нельсона. Нельсон был идеальным начальником тюрьмы. Ф. Х.]

Стр. 387. В первое издании «Баллады Рэдингской тюрьмы», изданной Метюэном, я включил оригинальный набросок поэмы, который получил в сентябре 1897 года, задолго до воссоединения Уайльда с Дугласом. Я могу выслать вам экземпляр, но будет намного надежнее, если вы закажете книгу у «Патнэма» в Нью-Йорке, поскольку они — агенты Метюэна. Я хотел бы, чтобы вы увидели эту книгу, потому что это укрепит ваше мнение о смехотворности аргументов Дугласа, хотя я мог бы их опровергнуть с помощью писем, которые Уайльд писал мне из Берневаля. Некоторые стихотворения действительно были добавлены в Неаполе. Не знаю, что вы о них подумаете, но, по моему мнению, они служат доказательством умственной деградации, которая была вызвана атмосферой и жизнью, которую Уайльд вел в то время. Давайте будем справедливы и признаем, что, вероятно, Дуглас более, чем он сам то осознавал, помог Оскару в написании этих стихотворений. Как по мне, эти стихи — очень плохи, но, в отличие от вас, я отношусь к «Балладе», как еретик.

Стр. 411. Восттановим справедливость по отношению к Андре Жиду: Жид описывает Уайльда после того, как он вернулся из Неаполя в 1898 году, а не в 1897-м, когда Уайльд только вышел из тюрьмы.

Приложение Стр. 438 Строка 20. Простите за то, что говорю вам это, но ваши насмешки над Керзоном кажутся мне недостойными Фрэнка Харриса во всех случаях, а особенно — в этом.

[Роберт Росс здесь ошибается: я вовсе не хотел насмехаться над Керзоном. Титул Керзона я указал лишь для того, чтобы избежать панибратства. Ф. Х.]

Стр. 488 Строка 17. Вы на самом деле ошибаетесь, думая, что Меллор восхищался Уайльдом. Ему нравилось общество Уайльда, но его произведения Меллор считал омерзительными. Я очень разозлился в 1900-м году, когда Меллор приехал проведать меня в Ментоне (конечно, уже после смерти Уайльда) и сказал, что никогда не видел в пьесах и прозе Уайльда никаких достоинств. Как бы то ни было, это — вопрос незначительный.

Стр. 490 Строка 6. Я могу претендовать лишь на то, что придумал для Уайльда два названия: «De Profundis» и «Баллада Рэдингской тюрьмы», могу доказать это документально. Издание «De Profundis» было отложено в 1905-м году на месяц, потому что я не мог придумать, как назвать эту книгу. Получилось придумать такое название, но мне оно не кажется удачным.

Стр. 555 Строка 18. Доводилось ли вам сравнивать перевод «Саломеи», выполненный Дугласом, в первом издании Лэйна (с иллюстрациями Бердслея), с переводом во втором издании Лэйна (с иллюстрациями Бердслея) или в малом издании Лэйна (без иллюстраций Бердслея)? Сравнивали ли вы когда-нибудь вышеуказанное первое издание с оригиналом? В переводе Дугласа много пропусков, и на самом деле он во многих случаях искажает оригинал. Я обсуждал это со многими. Думаю, Дуглас до сих пор не понимает, что этот текст, тираж которого в Англии никогда не превышал 500 экземпляров, уже просто выброшен. По моему настоянию его фамилию убрали с новых изданий по одной простой причине: новый перевод — уже не его. Но это — лишь наблюдение, а не исправление.

[Я не раз обсуждал это с Дугласом. Он не очень хорошо знал французский, но понимал его, и был на редкость хорошим переводчиком, что доказывают его переводы сонетов Бодлера. В любом споре относительно выбора слова или фразы я предпочту мнение Дугласа мнению Оскара. Но в данном случае Росс, безусловно, прав. Ф. Х.]

Приложение Стр. 587. Память здесь вас подводит. Обвинение против Горацио Ллойда было обычным. Его обвиняли в том, что он раздевался перед гувернантками в садах Темпла.

[Это я исправил, поскольку всегда использовал исправления Росса, когда он был прав. Ф.Х.]

Стр. 596 Строка 13. Думаю, выставку нужно писать с прописной «В», чтобы подчеркнуть, что это — Всемирная выставка 1900 года в Париже.

«ДУША ЧЕЛОВЕКА ПРИ СОЦИАЛИЗМЕ»

Когда я редактировал "The Fortnightly Review", Оскар Уайльд написал для меня эссе «Душа человека при социализме». Прочитав это эссе, я подумал, что Оскар знает о социализме очень мало, и мне не понравился его легкомысленный тон в обращении с религией, в суть которой он не потрудился вникнуть. Теперь я воспринимаю это эссе в несколько ином свете. У Оскара не было глубокого понимания социализма — это правда. Еще менее он понимал тот факт, что при здоровом строе корпоративный социализм или сотрудничество помогут управлять всеми общественными учреждениями и службами, а человеку останется руководить тем, что он сможет контролировать.

Но благодаря своей гениальности Оскар, определив одну сторону проблемы, почувствовал, что необходимо рассмотреть и вторую ее сторону, так что мы получили от него если не эссе об идеале упорядоченного государства, то, по крайней мере, очерк поразительной правдивости и ценности.

Например, Оскар пишет: «Социализм…превращая частную собственность в общественное богатство и заменяя конкуренцию сотрудничеством, вернет социум в естественное состояние абсолютно здорового организма и обеспечит материальное благополучие каждого из членов сообщества».

Но потом Оскар возвращается на свои позиции: «Но для полного развития Жизни…необходимо что-то еще. Необходим Индивидуализм».

Поиски идеала подразумеваются: «Частная собственность полностью сбила Индивидуализм с пути истинного. Она сделала своей целью прибыль, а не развитие».

Юмор тоже никуда не исчез: «Лишь один класс думает о деньгах больше, чем богачи. Это — бедняки».

Помогло Оскару и его краткое пребывание в Соединенных Штатах: «Демократия — это когда одни люди бьют дубинками других ради блага третьих. Вот ее определение».

Перед нами прелестное и провокационное эссе, которое, подобно «Саломее» в сфере эстетического, знаменует окончание «Годов учений» Оскара и начало его работы мастера.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

За несколько лет после выхода первого издания этой книги я получил множество писем от читателей, которые просили у меня информацию об Уайльде, которую я не сообщил в книге. Мне грозили судебным преследованием, и я не мог говорить начистоту, но кое-что могу сказать в ответ на просьбы тех, кто считает, что в защиту Оскара можно было бы выдвинуть аргументы повесомее, чем те, которые я привел в «Главе XXIV». На самом деле я изобразил Оскара более убедительным в своих аргументах, чем он был в действительности. Когда Оскар заявил, что его слабость «соответствует идеалам гуманизма, если не определяется ими», я спросил у него: «Ты защищал бы так же лесбиянок?». Оскар отвернулся с выражанием величайшего отвращения на лице, таким образом, по поему мнению, закрыв эту тему.

Он мог бы защищаться лучше. Он мог бы сказать, что так же, как мы едим, пьем или курим для удовольствия, можем мы себе позволить и другие чувственные наслаждения. Если бы он заявил, что его грех — относительно незначителен и столь специфичен, что не может стать соблазном для обычного человека, я не стал бы оспаривать эту точку зрения.

Более того, любовь в ее наивысших проявлениях не зависит от пола и чувственности. Со времен Лютера мы жили в мире центробежного движения, в мире дикого индивидуализма, где все связи любви и привязанности ослабли, а теперь набрало силу центростремительное движение, и мы узнаем, что в течение следующих пятидесяти лет любовь и дружба вернут свои позиции, различные формы привязанности смогут заявлять о себе без страха и стыда. В этом смысле Оскар может считать себя предтечей, а не носителем атавизма или мутации. Вполне возможно, какое-то инстинктивное чувство таилось на переферии его сознания, но он не мог его сформулуровать с помощью слов, это чувство было слишком туманным. Даже в нашем споре Оскар утверждал, что мир становится всё более толерантным, будем надеяться, что это — правда. Терпимость к недостаткам других — первый урок религии Гуманизма.

Конец.

Письмо лорда Альфреда Дугласа Оскару Уайльду, которое я привожу здесь, говорит само за себя и, как мне кажется, устраняет все сомнения касательно характера их отношений. Если бы лорд Альфред Дуглас не отрицал правду и не выдавал себя за покровителя Оскара Уайльда, я ни за что не опублковал бы это письмо, хотя мне его дали для того, чтобы я восстановил истину. Это письмо было написано в промежутке между первым и вторым судебным процессом Оскара. Десять дней спустя Оскара Уайльда приговорили к двум годам тюремного заключения с каторжными работами.

ФРЭНК ХАРРИС.

«ОТЕЛЬ ДЕ ДЕ-МОНД»,

22, Проспект Оперы, 22

ПАРИЖ

Среда, 15 мая 1895 года

Дорогой Оскар,

я только что сюда приехал.

Слишком ужасно быть здесь без тебя, но я надеюсь, что ты присоединишься ко мне на следующей неделе. Дьепп был ужасен во всех смыслах, это — самое угнетающее место в мире, даже Пти-Шаво меня не порадовал, поскольку казино было закрыто. Ко мне тут очень добры — я могу оставаться здесь, сколько захочу, не платя по счету, и это — весьма кстати, поскольку у меня нет ни пенни.

Хозяин гостиницы очень мил и полон сочувствия. Он сразу же спросил о тебе, выразил сожаление и возмущался из-за того, как с тобой поступили. Мне нужно отправить это письмо кэбом на «Гар-дю-Нор», чтобы успеть к отправлению почты — хочу, чтобы ты получил его завтра с первой почтой.

Завтра попытаюсь найти Роберта Шерарда, если он в Париже.

Чарли — со мной, он шлет тебе уверения в нежнейшей любви.

Сегодня утром получил длинное письмо от Мора Эйди о тебе. Не теряй присутствие духа, мой сладчайший любимый. Я думаю о тебе день и ночь, и шлю тебе всю свою любовь.

Всегда твой любящий и преданный мальчик,

БОЗИ»

Это письмо публикуется впервые. Наиболее характерное из писем, которые я получал от Оскара Уайльда после его выхода из тюрьмы. Кажется, оно написано зимой 1897-го года, примерно через восемь месяцев после освобождения Оскара.

«ОТЕЛЬ «НИЦЦА»,

Улица Изящных Искусств,

ПАРИЖ

Дорогой Фрэнк,

Не могу выразить словами, сколь глубоко я тронут твоим письмом — это une vraie poignee de main, дружеское рукопожатие. Я просто жажду увидеться с тобою, возобновить контакт с твоей сильной, здоровой, чудесной личностью.

Не понимаю, что с поэмой («Баллада Рэдингской тюрьмы»): мой издатель говорит, что, поскольку я умолял его это сделать, он послал два первых экземпляра в «Saturday» и «Chronicle». Кроме того, он говорит, что написал тебе, попросил разрешения опубликовать подписанную статью.

Полагаю, издателям доверять нельзя. Они только и ищут, где бы что урвать. Надеюсь, появится какое-то уведомление, поскольку твоя газета, или, скорее, ты — огромная сила в Лондоне, и когда ты говоришь, люди тебя слушают.

Конечно, я чувствую, что поэма — слишком автобиографична, и подлинный опыт — это нечто чуждое, это никогда никого не трогает. Но поэма — это вырвавшийся у меня крик боли, вопль Марсия, а не песнь Аполлона. Но есть в ней и кое-что хорошее. Я чувствую, что создал сонет из тюремной баланды, а это — уже что-то.

Когда вернешься из Монте-Карло, пожалуйста, сообщи мне. Очень хочу с тобой пообедать.

Что касается комедии, дорогой Фрэнк, меня покинула движущая сила жизни и искусства — la joie de vivre, радость жизни, и это ужасно. Страсти и удовольствия остались, а радость жизни ушла. Я гибну, морг раскрывает пасть. Я хожу туда смотреть на свой цинковый одр. В конце концов, я прожил прекрасную жизнь, которая, боюсь, закончена. Но сначала я должен еще раз с тобой пообедать.

Навеки твой,

ОСКАР УАЙЛЬД»

Content

Фрэнк Харрис
Оскар Уайльд, его жизнь и воззрения
Том 2

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXII "ВЕЛИКАЯ РОМАНТИЧЕСКАЯ СТРАСТЬ"

ГЛАВА XXIII

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXV

ГЛАВА XXVI

ГЛАВА XXVII

ПРИЛОЖЕНИЕ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ