Кан Герман

Об эскалации

Герман Кан

Об эскалации

Схема эскалации военного конфликта

1. Показной кризис

2. Политические, экономические и дипломатические выпады

3. Словесные эскалации [порог мышления: нельзя раскачивать кризисную лодку]

4. Укрепление позиций, сжигание дипломатических мостов

5. Демонстрация военной силы

6. Мобилизация ресурсов: стороны готовятся воевать

7. Законные притеснения престижа и собственности противника

8. Раздражающие полузаконные акты насилия

9. Бросающиеся в глаза, первые военные столкновения [порог мышления: ядерная война немыслима]

10. Провокационный разрыв дипотношений

11. Состояние суперготовности вооруженных сил

12. Обычный боевой/военный конфликт без использования оружия массового поражения

13. Комплексная эскалация: угрозы в новых областях

14. Спецоперация: война на ограниченной территории

15. Устрашающее «случайное» использование одного ядерного боеприпаса

16. Ядерные ультиматумы

17. Ограниченная эвакуация: 20 % населения

18. Демонстрация разрушительного оружия: без ущерба, но устрашающе

19. Контратака: «разумно оправданная» агрессией с другой стороны

20. Принудительная блокада/эмбарго [порог мышления: нельзя использовать ядерное оружие]

21. Демонстративный ядерный удар для сдерживания

22. Объявление локальной ядерной войны

23. Локальная ядерная война по военным целям

24. Редислокация, маневры, которые могут изменить баланс сил

25. Эвакуация 70 % населения [порог мышления: атака тылов противника невозможна]

26. Показательная атака на тылы противника

27. Демонстративное, но осторожное уничтожение складов, оружейных систем

28. Нападения на стратегически важные сооружения: плотины, мосты, газопроводы и т. д.

29. Демонстративные нападения на людей

30. Полная эвакуация: 95 % населения, если это возможно

31. Война по принципу «око за око»: более жёсткий удар в ответ на удар [порог мышления: всеобщая война невозможна]

32. Формальное объявление «всеобщей» войны

33. Медленная война против собственности, попытка заставить друг друга отступить

34. Война противодействий: ищутся подлодки, закопанные ракеты

35. Попытка уничтожить противника одновременным залпом по всем военным объектам

36. Уничтожение авангарда противника, избегая гражданские цели

37. Атака на всё, кроме гражданских

38. Атака, которая не избегает гражданского населения [порог мышления: атаки на гражданских запрещены]

39. Медленная война против городов: городская "торговля"

40. Ответный эквивалентный залп

41. Усиленная обезоруживающая атака, в приоритете все еще военные

42. Разрушительные нападения на гражданских

43. Накаленная до предела всеобщая война

44. Бездумная война — спазм.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Давайте начнем с рассмотрения некоторых важных аспектов "теории эскалации". Любая такая теория будет иметь описательный, нормативный и тактический аспекты, и многие недоразумения, возникающие при обсуждении теории эскалации, являются результатом смешения этих аспектов. На описательном уровне такая "теория" сосредоточена на описании динамики и имеющихся вариантов. На этом уровне я бы утверждал, что многие из высказанных положений явно обоснованы; конечно, не в том смысле, что они безошибочно предсказывают, что произойдет то или иное событие, а лишь в том, что они описывают ряд возможностей. Более того, в любом конкретном контексте или сценарии можно получить некоторое разумное представление об относительной вероятности. С этой точки зрения лестница эскалации, описанная в этой книге, является упрощенным и метафорическим описанием очень сложной реальности. Однако совершенно ясно, что все варианты, указанные на лестнице, действительно могут существовать и даже могут быть приняты одной или другой стороной в эскалационной конфронтации. Более того, пороги и ключевые точки, обсуждаемые в этом томе, также существуют — хотя и в другом смысле — и представляют собой точки сопротивления или стабильности. Весь послевоенный период, и даже Первая и Вторая мировые войны, показали, что даже страны, чьи лица, принимающие решения, были мало или вообще не знакомы с какой-либо "теорией эскалации", быстро распознают всевозможные нюансы и сложности в отношении того, чем является и чем не является "согласованное сражение", каковы легитимные и нелегитимные шаги, и что является "в рамках правил", а что — эскалационными шагами. Могут быть жизненно важные или катастрофические недопонимания и разногласия, но это не должно заслонять существование полезных и пригодных для использования пониманий, соглашений, анализов и расчетов, которые учитывают двустороннюю природу и аспекты войны и кризиса с "ненулевой суммой".

Это подводит нас к нормативному аспекту. Здесь мы оказываемся в ситуации, когда единственные "правила" относительно того, что можно и что нельзя, что следует и что не следует делать, должны вытекать из прецедентов, обычаев и взаимных ожиданий. Поэтому очень важно признать те моральные предписания, прецеденты, обычаи и ожидания, которые существуют, и в целом сохранить те из них, которые могут быть полезны в работе.

История полна кризисов, перерастающих в крупные войны, которых можно было бы избежать, если бы один или несколько участников не упустили свои возможности на столь ранних стадиях. Трудно переоценить важность понимания диапазона возможностей до наступления фактического кризиса, поскольку во время фактического кризиса или войны может быть слишком поздно разрабатывать и реализовывать многие из этих вариантов. Действительно, президент Кеннеди говорил, что если бы у него не было шести дней между подтверждением наличия советских ракет на Кубе и сообщением Советам и всему миру о том, что мы располагаем этими сведениями и намерены действовать, он не смог бы разработать тактику блокады, которая с успехом сработала во время Кубинского ракетного кризиса.

Наконец, существуют тактические аспекты теории эскалации. Дает ли теория подсказки лицам, принимающим решения, как разумно, осмотрительно, безопасно и эффективно использовать тактику эскалации и деэскалации против оппонентов; указывает ли она, как предотвратить использование этой тактики против себя? Какое значение имеет теория эскалации для разрешения конфликтов или нормальной тактики и стратегии вооруженного конфликта?

На этом уровне мы, кажется, имеем парадокс. Очевидно, что ни одна теория не может гарантировать улучшение результатов в конкурентной ситуации, особенно если противник также использует хорошую теорию — возможно, ту же самую. Также важно понимать, что если одна страна пытается использовать угрозу эскалации для принуждения противника, то, вероятно, она будет более эффективной в оказании психологического и политического давления, если не будет слишком явно зависеть от какой-либо конкретной "теории эскалации". Действительно, выглядеть так, будто "прочитал книгу" — это, наверное, серьезная ошибка. Можно утверждать, что примером такого рода ошибки может служить американская эскалация во Вьетнаме, которая создала впечатление, что лица, принимающие решения в США, следуют легко уловимому рецепту. В частности, следующие характеристики эскалации имели противоречивые аспекты:

a) Это происходило очень постепенно и, похоже, под полным и тщательным прямым контролем со стороны Белого дома.

b) Опасность потери этого контроля очень мала.

c) Администрация так решительно заявляет о своем желании вести переговоры ("в любом месте, в любое время, за любым столом переговоров, в любом переговорном контексте"), что это заставляет усомниться либо в ее заверениях, либо в ее искренности.

d) Не было сделано никаких шагов, угрожающих дальнейшему существованию ханойского режима. На самом деле, лица, принимающие решения в Соединенных Штатах, приложили некоторые усилия, чтобы ясно показать, что это не является их намерением. Действительно, существуют даже предположения или возможности того, что после войны Соединенные Штаты и/или Советы будут предпринимать отдельные, совместные или даже конкурентные усилия по устранению ущерба и ускорению экономического развития, и что эти усилия могут быть увеличены, если Ханой продержится дольше.

e) Представляется вероятным, что Северный Вьетнам может прекратить бомбардировки практически по своему желанию, либо согласившись на соответствующую деэскалацию со своей стороны — или, возможно, просто продемонстрировав готовность начать длительные переговоры.

f) Большинство предпринятых эскалационных шагов показались администрации мучительными и вызвали раскол в стране и ее союзниках.

g) Сама постепенность эскалации не только не создает какой-либо значимой точки давления для Ханоя, чтобы он сдался, но, вероятно, повышает самооценку Ханоя в отношении того, что он может вынести, показывая на реальном, но постепенном опыте, сколько он может вынести, и давая понять всем.

— друзья, нейтралы и противники

— что их крах, если таковой произойдет, будет вызван общим упадком воли, а не конкретным результатом конкретной атаки или страхом пройти некую точку невозврата.

Хотя стиль эскалации Соединенных Штатов — и большинство ответов их противников — полностью "подтверждают" почти все описательные и многие нормативные аспекты теории, это кажущееся сверхсознательное, сверхконтролируемое использование эскалационной тактики, вероятно, было серьезным источником слабости с некоторых тактических точек зрения. Конечно, существует множество причин, по которым эскалация США во Вьетнаме имела перечисленные выше характеристики. Однако независимо от того, оправдывают ли эти причины в достаточной степени эту тактику, важно понимать, что использованная тактика повлекла за собой важные политические и, возможно, моральные издержки для США и не оказала такого сильного давления на Северный Вьетнам и его союзников, чтобы заставить их пойти на компромисс, как это могла бы сделать менее постепенная или менее явно контролируемая тактика. Это не означает, что данная тактика является неправильной, поскольку необходимо учитывать многие другие факторы; скорее это техническое, хотя и важное, негативное замечание о стиле и результатах данной тактики.

Хотя сейчас мало кто будет отрицать необходимость понимания "эскалации", в то время, когда исследования, о которых рассказывается в этом томе, впервые проводились в начале шестидесятых годов, интерес к "причудливым" теориям эскалации снижался. Даже те, кто считал допустимым обсуждение этих гипотетических концепций аналитиками, часто также считали, что эта тема слишком эзотерична, нереалистична или академична, чтобы серьезные ученые или политики воспринимали ее всерьез. В результате, многие, кто нападал на так называемую "стратегическую литературу", зачастую нападали не столько на фактические заявления и предположения стратегических аналитиков, сколько на вводящие в заблуждение стереотипы о "шахматистах", "теоретиках игр" и "компьютерных фанатиках".

Я утверждал, что концепции и различия, поднятые в этой книге, важны и не являются просто "различиями без разницы". На самом деле, есть все основания полагать, что в той степени, в которой можно составить правдоподобный, убедительный сценарий, ведущий к высокому уровню насилия, различия и возможности, открывающиеся для лиц, принимающих решения, скорее всего, будут приняты к сведению и, возможно, использованы.

Насколько конструктивно проводить эти различия и разрабатывать эти концепции? Хорошо это или плохо для человечества — или даже для американцев? Многие специалисты по контролю за вооружениями утверждают, что формулирование и обсуждение таких концепций вызывает чрезмерную озабоченность официальных лиц и общественности вопросами безопасности, чрезмерную подготовку к войне и даже чрезмерную готовность идти на риск в надежде, что "теории" окажутся верными, и что все это ведет к чрезмерной милитаризации, чрезмерной напряженности.

После нескольких лет размышлений я считаю себя более благосклонным к аргументу о том, что многие возможности являются и должны быть "немыслимыми". Я вполне допускаю, что, скажем, до конца этого века война будет и должна быть очень близка к "немыслимой" между соседями в таких регионах, как Западная Европа, Северное полушарие и Латинская Америка. Конечно, не исключено, что Соединенные Штаты снова вмешаются где-то в мире, или что в латиноамериканских государствах произойдет подрывная деятельность. Но остается верным тот факт, что при проведении военных расчетов Соединенные Штаты больше не беспокоятся о канадской границе (хотя до 1939 года у США был военный план нападения на Великобританию и Канаду), а канадцы не беспокоятся об американской военной мощи при проведении расчетов по национальной обороне (хотя до 1931 года у них также был план защиты от США и даже нападения на них). Точно так же ни одна западноевропейская страна сегодня не беспокоится о нападении другой западноевропейской страны.

В этих обстоятельствах, действительно, может быть разрушительным, если некоторые убежденные люди заставят людей начать думать об этих очень отдаленных возможностях. В целом, можно с полным основанием утверждать, что везде, где существуют устоявшиеся семейные отношения между народами, неправильно беспокоиться об отдаленных возможностях принуждения со стороны другого члена "семьи", поскольку такое беспокойство может быстро подорвать основу семейных отношений.

Некоторые из тех же деструктивных эффектов, несомненно, имеют место и тогда, когда отношения не настолько близки, чтобы быть в основном семейными, а носят более принудительный и договорной характер, но здесь подрывающий аспект, вероятно, будет на порядок менее важным, а выгода от подготовки на порядок выше. В таких случаях кажется правдоподобным, что "стоимость" размышлений — хотя она, несомненно, есть — перевешивается выгодами. Это особенно вероятно, если системы оружия уже существуют, поскольку тогда необходимо продумать множество сценариев только для того, чтобы убедиться, что развертывание и практика эксплуатации безопасны и стабильны.

В заключение позвольте мне попытаться прояснить цель этой книги. Как указано в предисловии и в самой книге, она не является полным обсуждением роли и применения принуждения и силы между государствами, а тем более обсуждением основных вопросов международных отношений.

Она довольно узко сфокусирована на определенных аспектах динамики и выбора при применении или рассмотрении силы и принуждения, на потенциальной тактике двух оппонентов и на том, как на эту тактику может повлиять существование пороговых значений. Все эти вопросы были относительно запущены во время написания первоначального текста, так что казалось разумным, что узкая книга, сфокусированная на этих вопросах, может представлять определенную ценность. Она также

Мне представляется важным иметь такую книгу, поскольку в начале и середине шестидесятых годов и международные отношения, и безопасность настолько улучшились по сравнению с условиями пятидесятых годов (и, как следствие, интерес к этой области упал). Даже ученым и профессиональным аналитикам было все труднее вести обсуждение этих вопросов на достаточно высоком техническом уровне. Была крайне необходима система, которая могла бы дать некоторую точность и ощущение реалистичных возможностей в области, которая большинству людей казалась абстрактной, гипотетической или даже "немыслимой", связанной с неприятными и, возможно, аморальными возможностями.

В этой книге я пытаюсь создать такую основу, по крайней мере, для некоторых вопросов эскалации. При этом я ввел ряд различий и попытался установить полезные понятия. Попытка заключалась не в том, чтобы просто отметить различия и определить понятия ради них самих, хотя и это может быть полезным, а в том, чтобы подготовить почву для последующего обсуждения реалистичных ситуаций. Многие различия и концепции важно установить, даже если они не будут использоваться в дальнейшем, просто потому, что они фокусируют внимание на деталях и нюансах, которые в основном не изучены. В никогда небывалой стране ядерной войны — где ядерное неверие настолько распространено и парализует воображение даже профессионального аналитика — важные детали возможных сценариев для начала войны, а тем более для ведения войны, остаются в значительной степени неисследованными или даже незамеченными. Что касается окончания войны, вопросы и возможности которого практически не изучены.

Любая дискуссия, которая проливает свет и дает человеку представление о спектре возможностей и сложностей, кажется полезной — даже если не происходит дальнейшего развития идей, не делаются серьезные выводы и не даются рекомендации.

Важнейшей частью основы для этого обсуждения является создание подходящего словаря. Необходима точность и ощущение конкретной реальности в обсуждении темы, которая в противном случае кажется весьма абстрактной. Читателю должно быть ясно, что если бы существовал гипотетический мир, в котором действительно произошла серия интенсивных столкновений, то все люди, вовлеченные в эти столкновения, очень быстро разработали бы специализированный словарь по отношению к этому опыту — как для удобства обращения, так и для облегчения развития общего понимания и точного общения. Поэтому я попрошу читателя, по крайней мере, для целей этой книги, принять несколько специализированную терминологию, поскольку невозможность использования такого "жаргона" препятствует как развитию самого исследования, так и легкому доступу к его тонкостям и нюансам.

Хотя я счел необходимым ввести специальный словарь, чтобы позволить хотя бы минимальное обсуждение вопросов, я попытался, за исключением Приложения, ограничить обсуждение этими различиями и понятиями, которые имеют наибольшее "практическое" применение. Приложение снимает это ограничение, и все же многие говорили мне, что считают Приложение самой полезной частью книги.

Первый документ, "Технологическое и доктринальное отставание", в основном представляет собой не оригинальное исследование, а изложение работы, которая была проделана до заключения контракта с Мартином. В нем сделана попытка рассмотреть скорость, с которой меняются технологии, и то, как это влияет и должно влиять на наши интеллектуальные и концептуальные рамки. Особое внимание уделяется сложности отслеживания всех последствий технологических изменений. Изначально статья была подготовлена в качестве справочного документа для других исследователей, участвующих в исследовании.

Второй документ (и оригинальное исследование, на котором основана эта книга), "Эскалация: Метафоры и сценарии" — это попытка рассмотреть те аспекты международных отношений, в которых важна роль эскалации и переговоров. В ней сделана попытка эффективно обобщить большую часть современной теории эскалации, возможно, рассматривая некоторые аспекты более систематически и интенсивно, чем это было принято. Ее подход, в частности, является пропедевтическим и эвристическим, чтобы люди, не являющиеся специалистами в области международных отношений, могли легче использовать полученные результаты.

В третьем документе "Национальный интерес в будущем международном порядке: Эвристический подход" — попытка дать содержательный и контекстуальный отчет о текущем и вероятном развитии международных отношений. Он не только представляет собой смесь исследования и изложения, но и содержит некоторые исследования в изложении. В той мере, в какой это удалось, данный отчет, помимо прочего, является своего рода "конспектом колледжа" высокого уровня по следующим вопросам международных отношений для неспециалиста в области международных отношений, а также достаточно систематическое изложение, представляющее возможный интерес для специалиста, некоторых основных факторов и тенденций в текущей международной ситуации.

Последний отчет, "Аспекты международного порядка", представляет собой сборник отдельных документов, подготовленных по контракту в разное время для различных целей. Объединяющей темой является контроль и применение силы, и он представляет собой попытку получить некоторое представление о надлежащих направлениях, маршрутах и направлениях для Соединенных Штатов в попытке сделать это лучше.

Эта книга, как и моя "О термоядерной войне", является результатом серии лекций или брифингов. Происхождение все еще проявляется в некоторых акцентах и структуре, но это остаточное наследие брифингов, как мне кажется, имеет определенную ценность, поскольку лекционная форма особенно полезна для представления относительно технических и сухих "методологических" вопросов, которые являются предметом книги.

Лекции читались в основном для экспертной военной или гражданской аудитории. Многие члены аудитории имели совершенно иные предубеждения, взгляды и убеждения, чем обычно встречаются в публичных дискуссиях. Хотя члены этих специализированных аудиторий, по моему мнению, в целом гораздо более здраво оценивают большинство вопросов военной политики, чем многие либеральные интеллектуалы, по более широким вопросам, обсуждаемым в этой книге, мои собственные взгляды часто гораздо больше совпадают с общепризнанными либеральными позициями, чем с мнением многих членов моей аудитории. В результате эти лекции были, по сути, "левым" представлением для аудитории, склонной подвергать сомнению многое из того, что было сказано.

В интересах экономии места и сосредоточения внимания на основных моментах и идеях, в этой книге намеренно возникает множество вопросов о целесообразности и практической осуществимости. Однако, насколько мне известно, я избежал академического или "схоластического" обсуждения возможностей, которые в реальном мире просто не стоят серьезного внимания. Я понимаю, однако, что многие не согласятся с этим суждением.

Хотя исследования Гудзоновского института, на которых основана эта книга, в качестве основного акцента ставят синтез и интеграцию различных научных областей, технических навыков и практического опыта, эта конкретная публикация намеренно сфокусирована на узком круге вопросов, возникающих в ситуациях эскалации или кризисах. В частности, такие факторы, как технологии и технологические инновации, различные военные возможности, культурные особенности и национальные стили, роль и применение силы в осуществлении изменений в международной системе, основные противоречия, порождающие кризисы и ситуации эскалации, психологические и эмоциональные влияния на людей, которые руководят аппаратом принятия военно-политических решений правительствами, рассматриваются либо отвлеченно, либо не рассматриваются вовсе. В других исследованиях Института всем этим вопросам уделяется серьезное внимание.

Хотя понимание необходимости контроля, осторожности, благоразумия, понимания, сдержанности и рациональности в международных конфликтах широко распространено в Соединенных Штатах и получило особое внимание во время (относительно поверхностных, но все же поучительных) дебатов во время кампании 1964 года, кажется вероятным, что дальнейшее изучение конфликта и кризисной политики может быть серьезно запущено, пока длится разрядка между Востоком и Западом. Есть что-то, что можно сказать за то, чтобы позволить ей упасть — ведь это часть того, что составляет разрядку.

ГЛАВА 1 ВВЕДЕНИЕ

Эскалация вкратце

Эскалация, в том смысле, который используется здесь, является относительно новым словом в английском языке.

[Оно вообще не встречается в Оксфордском словаре английского языка (1961), а Новый международный словарь Вебстера (3-е изд., 1961) определяет его только в немеждународном смысле. Тем не менее, это слово стало привычным и может использоваться без извинений для описания повышения уровня конфликта в международных кризисных ситуациях].

В типичной ситуации эскалации, скорее всего, будет иметь место "соревнование в принятии риска" [я полагаю, что это фраза Томаса К. Шеллинга (хотя он не помнит, что придумал ее)]. или, по крайней мере, решимости, и соответствие местных ресурсов, в той или иной форме ограниченного конфликта между двумя сторонами.

Обычно любая из сторон может выиграть, увеличив свои усилия каким-либо образом, при условии, что другая сторона не сведёт на нет это увеличение, увеличив свои собственные усилия. Более того, во многих ситуациях будет ясно, что если увеличение усилий не будет сведено на нет и, таким образом, приведет к победе, то затраты на увеличение усилий будут незначительными по сравнению с выгодами от победы. Поэтому страх того, что другая сторона может отреагировать, более того, чрезмерно отреагировать, скорее всего, будет сдерживать эскалацию, а не нежелательность или издержки самой эскалации. Именно благодаря этому происходит "соревнование в принятии риска" и решимости.

Существует множество причин, по которым государство может намеренно стремиться к эскалации кризиса. Каждый из критериев, приведенных ниже для оценки степени эскалации, может также быть средством или целью, к которой стремится одна или другая сторона. То есть, одна сторона может желать эскалации специально, чтобы пригрозить другой стороне тотальной войной, спровоцировать ее, продемонстрировать решимость или безрассудство и так далее.

Нация может пойти на эскалацию как по благоразумным, так и по принудительным причинам: чтобы предотвратить нечто худшее; чтобы решить проблему, подготовиться к вероятной эскалации с другой стороны и так далее. Страна может эвакуировать свои города просто потому, что хочет защитить свой народ, не задумываясь или даже не сталкиваясь с мыслью о том, что, делая свой народ менее уязвимым, она увеличивает свою переговорную и военную мощь, возможно, до такой степени, что другая сторона может почувствовать давление либо для того, чтобы предпринять какие-то прямые действия, либо для того, чтобы отступить. Иногда причины эскалации, будь то благоразумие или давление, влияют на технику и последствия эскалации, а иногда нет.

Как показано на рисунке 1, существует по крайней мере три способа, с помощью которых потенциальный эскалатор может увеличить или угрожать увеличить свои усилия: увеличение интенсивности, расширение зоны или усугубление эскалации. Например, предположим, что происходит некий ограниченный конфликт или "согласованная битва".

[Термин Макса Зингера. Он подчеркивает, что в ситуации эскалации, когда обе стороны принимают ограничения, фактически существует "соглашение", независимо от того, является ли оно явным или даже хорошо понятным. Таким образом, этот термин не имеет никакого оттенка полностью разделяемого понимания, намерения продолжать бесконечно соблюдать ограничения или даже сознательного соглашения "услуга за услугу"].

Наиболее очевидным способом эскалации является количественное увеличение интенсивности конфликта за счет увеличения объема уже выполняемых действий — возможно, использования большего количества техники, применения нового оборудования или нападения на новые цели, такие как логистика противника. Большим интенсивным увеличением, или эскалацией, будет применение ядерного оружия против этих целей. Также может быть увеличена зона конфликта; в частности, может быть нарушена какая-либо местная святыня. Это может означать такие действия, как "переправа через Ялу", ответные рейды или бомбардировки Северного Вьетнама или преследование по горячим следам, или другие нарушения географических убежищ. Это может представлять собой постоянное расширение зоны конфликта или просто расширение зоны локального сражения. Почти во всех интенсивных конфликтах и кризисах, произошедших после Второй мировой войны, существовали важные местные убежища. Также имело место давление — обычно, как можно предположить, с обеих сторон — с целью нарушения таких убежищ.

РИСУНОК 1 ТРИ СПОСОБА ЭСКАЛАЦИИ ОГРАНИЧЕННОГО КОНФЛИКТА

Наконец, эскалацию можно вызвать путем провоцирования нового кризиса или конфликта в другом месте, а не на локальной территории. Такая "сложная эскалация" может состоять из нападения на союзника или клиента главного противника — хотя это также может быть нападение на войска или колонии главного противника, но географически за пределами центрального района.

[В центре нашего анализа — преднамеренная эскалация сложностей. Но следует помнить, что в напряженной ситуации или противостоянии все отношения противоборствующих государств получают особый заряд, и действия уже не обязательно будут приняты оппонентом в их "нормальной" оценке или значимости.

"Обычное" передвижение войск или флота, обычный и не связанный с дипломатией акт одной стороны может быть истолкован противником как эскалационный акт. Более того, третьи стороны могут воспользоваться напряженной ситуацией для достижения собственных целей и фактически обострить кризис большой державы. Британо-франко-израильская атака на Суэц в 1956 году, хотя и не планировалась с целью воспользоваться венгерским кризисом, на самом деле повлияла на поведение США и СССР, и сама оказалась под влиянием кризисной ситуации великих держав. Турецкая воздушная акция против греков-киприотов в августе 1964 года, вероятно, по своему характеру и времени была обусловлена кризисом между США и Северным Вьетнамом и, вероятно, стала более "приемлемой" из-за прецедента, созданного США, которые нанесли удар по Северному Вьетнаму за несколько дней до этого. Важность таких прецедентов будет обсуждаться позже. Если бы кипрский кризис продолжался — если бы он разрастался — при более активном советском участии этот кризис мог бы стать непреднамеренной комплексной эскалацией кризиса великих держав"].

Составная эскалация также может нарушить центральную святыню, но в случае таких противников, как Советский Союз и Соединенные Штаты, это была бы эскалация очень высокого уровня. Даже в конфликте, скажем, между Советами и такой мощной страной, как Япония или западноевропейская страна, это будет считаться эскалацией высокого уровня.

Таким образом, при любой эскалации постоянно взаимодействуют два набора основных элементов: политические, дипломатические и военные вопросы, окружающие конкретный конфликт, и уровень насилия и провокаций, на котором он разгорается. Последнее объединяется с теми соображениями, которые возникают в связи с возможностью эскалации на более высокие или более масштабные уровни насилия, включая возможность преднамеренной, спровоцированной или непреднамеренной эскалации конфликта, ведущей непосредственно к центральной войне.

Так же, как в ситуации эскалации есть два основных набора элементов, есть и два основных класса стратегий, которые может использовать каждая сторона. Один класс стратегий использует особенности конкретной "согласованной битвы", которая ведется, чтобы получить преимущество. Другой класс использует риски или угрозу эскалации и выхода из этой согласованной борьбы.

Пользователи второго класса стратегий могут намеренно попытаться избежать угрозы предельного извержения, установив фиксированный предел того, насколько высоко они поднимутся. Этот предел может держаться в секрете, в этом случае одна сторона может подвергнуться некоторому риску полномасштабного упреждающего извержения другой стороной; или он может быть объявлен заранее, с разной степенью торжественности и убедительности.

Стратегии, которые подчеркивают возможность эскалации или извержения, ассоциируются с термином "бринкманшип". (Иногда мы будем говорить об игре в "цыпленка", когда бринкманшип носит открыто двусторонний характер). Они включают стратегии, которые используют риски эскалации, чтобы побудить противника позволить сохранить позицию, которую невозможно удержать только за счет использования местных возможностей и действий. Но на чем бы ни делался акцент, практически в любом шаге любой из сторон сочетается некая смесь обоих классов стратегий.

Таким образом, условия возникновения ситуаций двусторонней эскалации можно резюмировать следующим образом:

1. Любая из сторон обычно может вложить достаточно средств в конкретную битву, чтобы победить, если другая сторона не ответит.

2. Ценность победы обычно достаточно велика, так что любой стороне стоило бы повысить свои обязательства настолько, чтобы выиграть эскалацию, если бы она была уверена, что другая сторона не будет противодействовать повышению.

Затем он указывает:

Эти два процесса, "взрыв" и "расширение", часто обсуждаются вместе как "эскалация". Однако важно разделять эти два процесса. Соображения, лежащие в основе решения о начале центральной войны, будут сильно отличаться от соображений, которые лежали и будут лежать в основе решений о расширении локальной войны. На эти последние решения будет влиять целый ряд факторов, включая внешнеполитические цели обеих сторон, их оценку риска центральной войны, их представления о роли силы и их внутриполитические цели.

Наш термин "эскалация" охватывает термины Гальперина "экспансия" и "эскалация" (в соответствии с контекстом), а наше "извержение" аналогично его "взрыву".

3. Верхние уровни эскалации опасны и болезненны, и каждая сторона стремится их избежать. Поэтому риски эскалации даже до ограниченных высот, а также до неопределенных высот, и риски прямого "извержения" к всеобщей войне являются основными сдерживающими элементами почти во всех решениях об эскалации или деэскалации — даже когда ожидается, что удастся "одержать верх" на верхних уровнях.

4. Как правило, обе стороны заинтересованы в "системном торге" — в сохранении прецедентов (пороговых значений), которые снижают вероятность эскалации, извержения или других нежелательных долгосрочных последствий.

5. Существует два основных типа стратегий эскалации, которым может следовать каждая сторона:

a. стратегии, основанные на факторах, относящихся к определенным уровням эскалации (согласованное сражение) или конкретной ситуации.

b. стратегии, основанные на манипулировании рисками эскалации или извержения.

6. Как правило, каждая сторона будет стараться не выглядеть в своей тактике крутым математиком или циничным шантажистом, и будет подчеркивать агонистические, стилистические или семейные аспекты своего поведения (как будет обсуждаться далее).

Таким образом, эскалации — это относительно сложные явления. Их нельзя упорядочить простым способом, однако для некоторых целей мы хотим сделать именно это, даже если это и наносит некоторый ущерб реальности. Очень приблизительно, в любой конкретный момент кризиса или войны, степень эскалации может быть измерена такими вещами, как:

1. Очевидная близость к тотальной войне. 2. Вероятность извержения.

3. Провокация.

4. Прецеденты нарушены.

5. Продемонстрирована целеустремленность (решительность и/или безрассудство). 6. Ущерб нанесен или наносится.

7. Усилия (масштаб, размах или интенсивность насилия). 8. Предполагаемая или предполагаемая угроза.

На практике "измерение" степени эскалации в любой конкретный момент будет зависеть от используемых критериев. Таким образом, нет объективной причины, по которой очевидная близость к тотальной войне (измеряемая народным беспокойством) должна быть очень хорошей мерой объективной вероятности эскалации. Это очевидно верно для несчастных случаев "ни с того ни с сего", и это может быть верно для многих других ситуаций. На самом деле, в условиях кризиса беспокойство по поводу возможности извержения может сделать вероятность извержения намного меньше. Также может быть много провокаций без большой вероятности извержения или явной близости к тотальной войне.

В целом, приведенные выше критерии измеряют разные вещи, но все они использовались различными авторами в качестве мер эскалации. Со своей стороны, мы будем намеренно расплывчаты и обычно не указываем критерии, используемые для определения степени эскалации. Однако в большинстве ситуаций контекст (или соотношение между возможными критериями) будет достаточно ясен, чтобы избежать путаницы.

Забастовка и метафоры "цыпленка"

Есть две интересные аналогии, или метафоры, которые можно применить к эскалации: забастовка в трудовых спорах и игра в "курицу". Ни одна из этих аналогий не является полностью точной, но каждая из них полезна для разъяснения концепции эскалации и передачи представления о нюансах и тактике.

Аналогия с забастовкой действует в основном на нижних уровнях эскалации. В ситуации забастовки работники и руководство угрожают нанести друг другу ущерб, делают это и под давлением продолжения этого ущерба ищут согласия. Обычно предполагается, что события не обострятся до предела (т. е. не вспыхнут): мы не ожидаем, что рабочие умрут от голода или предприятия обанкротятся. В ходе забастовки ожидается, что каждая сторона причинит вред или пригрозит причинить вред, но не "убьет" или даже не нанесет постоянный ущерб другой стороне. Под давлением постоянных угроз причинения вреда предполагается, что будет достигнут некий компромисс, прежде чем будет нанесен постоянный или чрезмерный ущерб. Иногда эти ожидания не оправдываются; предприятие разоряется, или рабочие ищут работу в другом месте. Но такое случается редко. Обычно забастовка разрешается задолго до того, как наступает такой предел.

В этом контексте сразу возникает вопрос: "Зачем проходить через этот дорогой, опасный и неудобный путь разрешения споров? Зачем вообще устраивать забастовку? Почему бы не урегулировать спор?" Ответ очевиден. В отсутствие принудительного или приемлемого судебного разбирательства та сторона, которая больше всего боится забастовки, как правило, получает худший результат. Политика "отсутствия забастовок" — аналогия ненасилия в трудовых спорах. И даже если в течение нескольких лет кажется, что все работает, и споры решаются без забастовок, в конце концов может возникнуть ситуация забастовки или серьезная угроза забастовки. Угроза забастовки или локаута всегда присутствует как последнее средство давления для достижения компромисса.

Эскалация имеет одну важную особенность, которой нет в большинстве забастовочных ситуаций — возможность извержения. В обычной забастовке максимальное наказание, которое рабочие могут применить к руководству, — это лишить его производства на один день за один раз. Максимальное наказание, которое руководство обычно может применить к рабочим, — это отказать им в зарплате на один день за один раз. Поэтому существует естественный предел скорости наказания — несчастный случай или приступ гнева вряд ли заставит одну из сторон перейти грань. Эскалация в международных отношениях — совсем другое дело, поскольку каждая сторона сама решает, с какой скоростью она хочет нанести ущерб другой стороне. Это делает эскалацию несравненно менее стабильной, чем ситуация забастовки. Минута гнева, всплеск эмоций, безобидный на первый взгляд просчет или случайность, или "неправильное" решение могут иметь катастрофические последствия.

Другая полезная — хотя и вводящая в заблуждение — аналогия, которая выдвигает этот аспект на передний план, — это игра в "цыпленка". Хотя это очень популярная метафора, особенно среди групп мира, аналогия с игрой в "цыпленка" сильно упрощает международные конфликты. В "курицу" играют два водителя на дороге с белой линией посередине. Оба автомобиля пересекают белую линию и едут навстречу друг другу на максимальной скорости. Первый водитель, у которого сдадут нервы и он свернет на свою полосу, становится "курицей" — объектом презрения. В эту игру играют подростки ради престижа, ради девушек, ради лидерства в банде и ради безопасности (т. е. чтобы предотвратить другие вызовы и столкновения).

Эскалация гораздо сложнее, чем эта игра. Тем не менее, игра представляет собой полезную аналогию, поскольку она иллюстрирует некоторые аспекты международных отношений, которые важны и должны быть подчеркнуты — например, симметричный характер многих ситуаций эскалации. Некоторые подростки используют интересную тактику игры в "курицу". Умелый" игрок может сесть в машину совершенно пьяным, обливаясь виски.

Одна из причин, по которой люди не любят использовать аналогию с "курицей", заключается в том, что она подчеркивает тот факт, что две стороны могут действовать одинаково. Мне кажется, что некоторые, кто возражает против такого обозначения, хотят играть в ограниченную игру в "цыпленка", но не любят признавать, что именно это они и делают. Я считаю, что это хорошая вещь — обозначить тактику, и я также думаю, что в нынешних условиях нам, возможно, придется быть готовыми играть в международную версию этой игры, нравится нам это или нет.

Из вышесказанного понятно, почему многие люди хотели бы вести международные отношения так, как подросток играет в "курицу". Они считают, что если наши лица, принимающие решения, смогут лишь создать видимость того, что они пьяны, слепы и без руля, то они "выиграют" в переговорах с Советами по важнейшим вопросам. Я не считаю такую политику полезной или ответственной. Мы можем быть готовы пойти на определенный риск, и мы можем не хотеть тактически подстраховывать себя, представляясь абсолютно трезвыми, ясно видящими и полностью контролирующими себя, но мы явно выиграем, если будем иметь разумную степень трезвости, разумную степень ясного видения и разумную степень самоконтроля. Советы, скорее всего, будут проводить аналогичную политику.

Но эскалация часто имеет решающее сходство с игрой в "курицу": одна сторона должна создать у другой стороны впечатление, что противник должен уступить или, по крайней мере, согласиться на разумный компромисс, и при этом обе стороны пытаются донести эту мысль до противника.

Забастовка и игра в "салочки" проливают свет на концепцию эскалации. Но почти любая аналогия может ввести в заблуждение, и эти случаи не являются исключением. Поэтому, хотя мы будем использовать обе аналогии, мы должны рассмотреть некоторые моменты, в которых эти аналогии разрушаются.

В случае забастовки в трудовых спорах обе стороны, скорее всего, признают свою абсолютную необходимость друг в друге, и эта базовая общность интересов будет доминировать в переговорах. Одна сторона не будет пытаться устранить другую. Фактически, никакая стратегия, предусматривающая большую вероятность причинения тяжкого вреда другой стороне, скорее всего, не будет приемлемой. Таким образом, хотя позже мы отметим, что "семейные" соображения могут играть важную роль в ситуациях эскалации, аналогия с забастовкой, вероятно, преувеличивает общее ощущение общности интересов в международном конфликте.

В аналогии с "курицей" сложность прямо противоположная. Здесь нет никаких уступок и переговоров. Здесь нет естественных пауз или остановок, или даже частичных повреждений — только тотальные столкновения. Что еще более важно, главной целью игры является полное унижение противника. Не может быть никакой возможности компромисса или сохранения лица.

В международных отношениях эскалация используется для облегчения переговоров или оказания давления на одну или обе стороны с целью урегулирования спора без войны. Если бы одна из сторон хотела войны, она бы просто вступила в войну и не утруждала себя переговорами. По этой причине распространенное замечание о том, что "ни одна из сторон не хочет войны", не является особенно поразительным, хотя его часто произносят с видом истины. Ни одна из сторон не желает отступать именно потому, что верит или надеется, что сможет достичь своих целей без войны. Она может быть готова пойти на определенный риск войны для достижения своей цели, но она чувствует, что другая сторона отступит или пойдет на компромисс, прежде чем риск станет очень большим.

Игра "Курица" была бы лучшей аналогией эскалации, если бы в нее играли две машины, стартующие на неизвестном расстоянии друг от друга, движущиеся навстречу друг другу с неизвестной скоростью и по дорогам с несколькими развилками, так что противоборствующие стороны не уверены, что они вообще находятся на одной дороге. Оба водителя должны раздавать и получать угрозы и обещания, приближаясь друг к другу, а слезные матери и суровые отцы должны стоять на обочинах дорог, призывая, соответственно, к осторожности и мужественности.

Есть еще один способ, которым эскалация отличается от этих аналогий. В ситуациях эскалации обе стороны понимают, что, скорее всего, им придется играть неоднократно. Поэтому (как обсуждается ниже) важен "системный торг". Ни одна из сторон не желает получить преимущество ценой создания психологической или политической ситуации, которая сделает вероятной вспышку при следующей игре. Действительно, обе стороны могут стремиться к выработке приемлемых методов ведения игры или к принятию общих правил, воплощающих некоторые принципы равенства или справедливости. На самом деле, обе стороны могут быть настолько заинтересованы в принятии таких правил процедуры или правил вынесения решений, что любая из них может быть готова проиграть конкретный вопрос просто потому, что попытка выиграть этот вопрос создаст прецедент, который снизит применимость основных правил.

В любом случае, баланс террора, вероятно, будет работать достаточно хорошо, чтобы вызвать определенную степень сдержанности и благоразумного поведения с каждой стороны. Именно потому, что обе стороны признают, что стратегии сдерживания нестабильны, они, скорее всего, воздержатся от слишком частых или слишком интенсивных проверок стабильности ситуации и будут избегать такого поведения, которое может спровоцировать неосторожный ответ другой стороны. Обе стороны будут понимать, что стратегия сдерживания требует поддержки прецедентов и зависит от широко понимаемых и соблюдаемых пороговых значений, если мы хотим, чтобы она была надежной в течение какого-либо периода времени.

Кто-то все еще может спросить, почему мы покупаем это время. Почему бы нам не решить эти вопросы сейчас, не подвергая себя такому большому риску? К сожалению, в этом отношении ситуация во многом напоминает аналогию с "курицей" и забастовкой. В принципе, нет причин, по которым производители и рабочие не могли бы прийти к соглашению без угрозы или большого взаимного вреда забастовки. Но, к сожалению, если одна из сторон отчаянно желает заключить соглашение без ущерба или риска ущерба, она, скорее всего, получит очень плохую сделку. На самом деле, если одна из сторон делает это неоднократно, возможно, что обе стороны понесут ущерб: производитель может обанкротиться из-за постоянных уступок, или рабочие могут получать настолько низкую зарплату, что будут вынуждены уйти из отрасли. Аналогией эскалации может быть жесткая или отчаянная реакция одной или другой стороны после неоднократных уступок, даже если они были сделаны в надежде на примирение. В отсутствие общепринятых или обязательных мирных методов разрешения спора обе стороны должны быть готовы либо к эскалации, либо к навязанным им урегулированиям.

Таким образом, даже если страна не готова идти на большой риск для достижения позитивных национальных целей и задач, она может быть готова идти на большой риск, чтобы предотвратить катастрофы или дорогостоящие навязанные поселения. В целом, сообществу легче договориться о том, против чего оно выступает, даже если оно не может договориться о том, за что оно выступает. Но нам нужны другие альтернативы, кроме тотальной спазматической войны или мира любой ценой — т. е. войны или капитуляции.

Принимая во внимание все вышесказанное, мы видим, что вероятность того, что война в конечном итоге произойдет в результате того, что "курица" будет разыграна слишком часто, может быть очень высокой. В частности, в любой длительный период мира может наблюдаться тенденция к тому, что правительства становятся более непримиримыми, поскольку мысль о войне становится нереальной. Это может произойти, особенно если есть опыт, когда те, кто твердо стоял на своем, добивались хороших результатов, в то время как те, кто был "благоразумен", казалось, добивались плохих результатов. Через некоторое время гипотетическая опасность войны может показаться менее реальной, чем осязаемые выигрыши и престиж, которые выигрываются и теряются. Может оказаться, что правительства только после провала мира узнают, что невозможно твердо стоять на несовместимых позициях. Сегодня есть основания надеяться, что мы можем уменьшить опасность игры в "цыпленка", если тщательно продумаем, как могут начаться войны и как они могут вестись. Таким образом, мы серьезно изучаем эскалацию. Но эскалация, очевидно, опасна. Если не будут приняты действенные меры для эффективного судебного разбирательства, кто-то может слишком часто играть в международный аналог этой игры. Полагаться даже на медленную, пошаговую эскалацию в международных кризисах — опасная стратегия.

Ни одна страна не хочет играть в игру "цыпленок" в том же духе, в каком играют в нее подростки. Одна из главных альтернатив — наличие достаточных возможностей на более низких уровнях эскалации, чтобы у противника не было соблазна играть даже в ограниченную игру "в салочки". Нельзя давать одной стороне повод полагать, что она может превзойти другую в эскалации на низком уровне, поскольку это может склонить ее к риску такой эскалации в уверенности, что другая сторона капитулирует перед более высокой эскалацией. И действительно, альтернативой наличию значительных возможностей для низкоуровневой эскалации являются достаточно убедительные угрозы перейти к более высоким уровням. Однако существует искушение слишком сильно полагаться на эту тактику, и, возможно, не лишним будет напомнить себе, что при борьбе с насилием в Соединенных Штатах существует тенденция занимать твердую моральную позицию, а затем, поскольку мы определили проблему как моральную, выступать с чрезмерными угрозами и идти на чрезмерный риск.

Именно из-за этой тенденции я так прямо говорю об использовании угроз эскалации как об игре или намерении играть в некую версию игры в "курицу". В той мере, в какой мы серьезны, или в той мере, в какой наше притворство создает серьезность, нам придется столкнуться с последствиями нахождения на лестнице эскалации. А когда человек соревнуется в рискованности, он рискует. Если человек рискует, ему может не повезти и он проиграет. Возможно, в одностороннем или двустороннем порядке нам следует договориться не играть в "курицу". Это можно поощрять (как обсуждается ниже) путем усиления инструментальных, агонистических или семейных ограничений против извержения, превращая таким образом эскалацию в нечто большее, чем забастовка, и уменьшая роль угроз эскалации в разрешении международных споров. Но, вероятно, существуют пределы того, как далеко мы можем зайти в этом направлении.

Источники контроля и сотрудничества в международном обществе

В этой книге речь идет в основном о "политическом" применении силы, хотя мы также рассмотрим военное использование политических методов. Потенциальное, а также фактическое применение силы как в мирное, так и в военное время может осуществляться в целях обороны, отрицания, наказания, уничтожения, предупреждения, торга, штрафа, сдерживания и так далее. Мы рассмотрим все эти возможности, уделяя основное внимание угрозе или реальности силы или принуждения как фактору переговоров.

Таким образом, я буду рассматривать международный порядок с довольно специализированной и технической точки зрения. Такой фокус приведет к тому, что мое рассмотрение международного порядка будет иметь много искажений и предубеждений, поскольку факторы, регулирующие международное поведение, помимо силы, принуждения и угрозы, будут упущены.

Например, мы можем выделить следующие аспекты национального поведения при попытке изучить поведение стран в конфликте: (1) договорное, (2) принудительное, (3) агонистическое, (4) стилистическое и (5) семейное. Для целей данной книги мы можем рассматривать их как грубые, пересекающиеся категории или как различные аспекты единого целого. Было бы слишком амбициозно пытаться дать здесь такое глубокое и четкое определение вышеупомянутых терминов, чтобы разрешить все концептуальные и семантические трудности, но краткое обсуждение будет уместным и полезным.

Первые два аспекта, договорной и принудительный, подразумевают инструментальные мотивы — узкие соображения прибыли и убытков. Контракт, конечно, подразумевает обмен обещаниями и выгодами по принципу quid pro quo. Отношения принуждения также можно рассматривать как обмен "услуга за услугу", но теперь это обмен угрозами и наказаниями. Угрозу можно рассматривать как негативное обещание: Если ты не сделаешь то-то и то-то, я обещаю причинить тебе боль; или если ты не сделаешь то-то и то-то, я обещаю не причинять тебе боль. Для наших целей лучше разделить инструментальные мотивы и обмены на более или менее искусственно разграниченные области договорных и принудительных сделок.

Договорная концепция особенно соответствует американским и англосаксонским традициям гражданского права, общественной жизни и бизнеса. Quid pro quo — это вполне разумная основа, на которой можно вести дела, если нет особых причин поступать иначе. Хотя американцы склонны считать, что полезно и важно иметь дружеские личные отношения между потенциальными контрагентами, они признают, что нет абсолютной необходимости в таких особых отношениях. В американской культуре даже два очень враждебно настроенных человека могут прийти к взаимопониманию.

Взаимовыгодное соглашение — такое, в котором существует адекватный компромисс между преимуществами и недостатками — и все же остаются враждебными после заключения соглашения. Действительно, многие западные подходы к контролю над вооружениями, в которых политические аспекты отходят на второй план, а основное внимание уделяется техническим вопросам, преследуют строго договорную точку зрения, которая может быть не столь практичной, как кажется, поскольку такие договоры так трудно заключать.

Контролеры оружия иногда не понимают, насколько это сложно. Например: Предположим, есть два человека, которые собираются сразиться на дуэли до смерти с помощью духовых факелов. Дуэль должна состояться на складе, заполненном динамитом. Можно предположить, что они могли бы договориться оставить свет включенным. Несомненно, у них есть мощная мотивация сделать это. Хотя оба согласны с тем, что выживет только один, каждый из них хотел бы иметь хоть какой-то шанс стать этим одним; ни один из них не предпочитает полной уверенности в том, что оба будут убиты. И все же они могут не согласиться: Сколько огней? Где? Насколько яркий? Должен ли тот, у кого острота зрения выше, ограничивать себя другими способами? И так далее. Короче говоря, несмотря на настоятельные и непреодолимые причины для соглашения, основная враждебность может сделать невозможным для обоих договориться о деталях и затем прийти к "договору".

Если обе стороны относительно враждебны или подозрительны, преимущества и недостатки уравновесить гораздо сложнее.

Принудительный торг — это негативный аспект того же континуума, поскольку, как мы уже отмечали, он включает угрозы и насилие. В нем используется отговаривание в противовес убеждению, кнут в противовес прянику.

Большинство американцев не совсем спокойно относятся к концепции "спокойных", или деловых, переговоров в атмосфере некоторой степени физической угрозы или принуждения. По большей части, они сознательно не отводят силе никакой рациональной или разумной роли в "обычных" переговорах. В недавнем прошлом (за исключением случаев "справедливых" революций) мы склонялись к мнению, что инициатором применения силы является только преступник, больной или невменяемый человек. Поэтому мы склонны считать, что тот, кто применяет силу, является не только нашим врагом, но и врагом человечества — преступником, который заслуживает уничтожения, тюремного заключения или медицинского ограничения и лечения. Крестовый поход" и даже первоначальный пацифизм более естественны для американцев, чем та холодная, сдержанная и умеренная готовность угрожать силой или применять ее, которая будет предложена в этой книге.

Обычное американское отношение к силе несколько наивно. Сила — это постоянный элемент человеческого общества, используемый хорошими, плохими и равнодушными нациями и людьми. Она использовалась как рационально, так и иррационально, как мудро, так и глупо, как умеренно, так и экстравагантно, как добродетельно, так и злонамеренно. Даже если мы неразумно или даже безнравственно вводим применение силы, принуждения, насилия и угроз, вполне возможно, что в дальнейшем мы будем использовать эти вещи разумно. По крайней мере, нет никакой неизбежной необходимости использовать их в дико неразумной или безрассудной манере.

Таким образом, существуют два традиционных американских предубеждения: нежелание инициировать использование умеренных уровней силы для достижения ограниченных целей и слишком большая готовность, после принятия обязательств, использовать экстравагантную и неконтролируемую силу. Оба эти предубеждения потенциально опасны, и от них следует защищаться. Они могут иметь самые серьезные последствия, если мы не будем сознательно и целенаправленно думать о том, каким образом насилие может иметь место и при этом оставаться относительно ограниченным.

Остальные три аспекта международного конфликта в нашем списке — агонистический, стилистический и семейный — особенно первые два, можно рассматривать как культурные факторы. Я буду использовать слово "агонистический" для обозначения предписывающего поведения в несколько более широком смысле, чем обычно.

[Похоже, что впервые это слово было использовано в подобном ключе Гансом Шпейером в книге "Социальный порядок и риски войны" (Нью-Йорк: Джордж В. Стюарт, 1952), стр. 255].

В то время как инструментальное поведение можно рассматривать как расчетливое действие, совершенное для получения доступа к ценностям (которые могут контролироваться или не контролироваться оппонентом или партнером в конфликтах и переговорах), агонистическое поведение можно рассматривать как "достойное" или корректное поведение между партнерами или оппонентами, которые действуют в соответствии с "правилами игры", какими бы ни были их инструментальные или эмоциональные мотивы.

Возможно, я растягиваю слово "агонистический", чтобы охватить им почти все поведение, в котором такие факторы, как обычай, прецедент, чувство справедливости, религиозные предписания и кодексы поведения, благородства или рыцарства, сильно влияют на поступки, но никакое другое слово не кажется столь же подходящим. Многое в поведении регулируется такими нормативными влияниями и идеалами, даже среди самых циничных или развращенных людей.

Таким образом, особенно когда оппоненты или партнеры принадлежат к одной культуре или уважают общие культурные ценности, даже если они являются представителями совершенно разных обществ, наличие этих общих связей и ценностей может сделать возможным проведение конфликтов и переговоров как "соревнования" или "игры" (т. е. по более или менее абсолютным правилам). Из-за общего уважения к ценностям, которые ни одна из сторон не может контролировать, обе стороны принимают сдержанность и регулирование. Эти ценности (обычаи, мораль, законы, кодексы чести и т. д.) способны преодолеть любые конфликты, какими бы отчаянными и ожесточенными они ни были.

Время от времени, конечно, правила могут нарушаться. Но, как это ни парадоксально, оба оппонента могут иметь инструментальные причины для сохранения агонистических ограничений и, скорее всего, осознают, что если обычаи, законы и кодексы будут нарушаться слишком часто, система исчезнет. Таким образом, даже если они не готовы слепо подчиняться правилам, если они ценят систему, это инструментальное усиление агонистической мотивации может значительно укрепить силу и надежность кодекса. В любом случае, обе стороны, скорее всего, будут готовы принять большие бедствия или потерять большие возможности для получения выгоды, чем нарушить или подвергнуть риску определенные системы или кодексы. Поэтому то, что иногда называют "системным торгом", содержит как инструментальные, так и агонистические соображения.

"Системный торг" используется здесь как общее выражение для ситуаций, в которых всем или почти всем членам системы было бы лучше, если бы каждый индивидуум соблюдал определенные правила. Характерной особенностью таких ситуаций является то, что хотя всем членам системы было бы хуже, если бы правила нарушались в целом, отдельные члены системы могут получить большие индивидуальные преимущества, нарушая их, при условии, что это не будет сделано слишком большим количеством других членов системы. То есть, с точки зрения любого человека, А, который делает чисто эгоистические расчеты, ситуации обычно предпочтительны в следующем порядке:

1. Человек "жульничает", но никто другой не побуждается к жульничеству его примером.

2. Он обманывает, и лишь очень немногих побуждает к обману его пример.

3. Никто не обманывает.

4. Другие мошенничают, но если бы А присоединился к ним, то этот конкретный прецедент поставил бы под угрозу стабильность системы, поэтому А не мошенничает.

5. Все жульничают.

6. Все жульничают, кроме А.

В определенном смысле все человеческие общества содержат элементы таких систем и заинтересованы в том, чтобы желательные правила и стандарты соблюдались в целом. Различные общества достигли адекватной степени соответствия, единства и дисциплины благодаря различным комбинациям всех пяти перечисленных нами мотивов. Но почти неизменно существует значительная доля семейного, агонистического и стилистического влияния даже в тех обществах, где основной акцент делается на инструментальных мотивах — договорном и принудительном поведении — и наоборот.

Таким образом, в достижении и поддержании любых системных переговоров обычно присутствует смесь агонистических, семейных и инструментальных соображений. В частности, крупные государства, заинтересованные в сохранении статус-кво, могут счесть инструментально полезной попытку сохранить и расширить агонистические ограничения.

К сожалению, агонистические правила, какими бы священными или ценными они ни были, нельзя рассчитывать на то, что они будут соблюдаться всеми народами в любое время. Поэтому большая нация со статус-кво может, наряду с заинтересованностью в "консервативном" поведении, быть обеспокоена возможностью принятия катастрофических односторонних препятствий. Она может и, возможно, должна быть готова жить с некоторым обманом, но также может считать необходимым быть готовой в какой-то степени изменить свои собственные нормы, даже если такая готовность может сама по себе ослабить эти нормы, несмотря на отсутствие "провокации".

Помимо правил, соблюдаемых в качестве моральных предписаний, существуют правила, традиции или модели поведения, которым следуют просто потому, что они кажутся уместными или правильными или удовлетворяют в различных отношениях, но которые не имеют за собой моральной силы. Мы будем называть эти модели поведения "стилистическими". Они связаны или являются частью того, что иногда рассматривается как культура, национальный характер, национальный стиль и т. п.

Такие стилистические вопросы могут быть важными. На протяжении всей истории мудрые люди пытались "узнать" себя и своих врагов (при этом термин "узнать" относился как к стилю и личностным характеристикам, так и к снаряжению и возможностям). Раннее руководство по этому вопросу, которое очень хорошо иллюстрирует то, что мы подразумеваем под словом "стиль", было подготовлено императором Византии Львом в десятом веке. В этом руководстве обсуждались стиль и возможности различных врагов Византийской империи. К. У. К. Оман цитирует оценку Львом франков, западноевропейских противников Византии:

[The Art of War in the Middle Ages: A.D. 378-1515 (Итака, штат Нью-Йорк: Издательство Корнельского университета, 1960), стр. 34].

Франк считает, что отступление при любых обстоятельствах должно быть бесчестным, поэтому он будет сражаться всегда, когда вы решите предложить ему бой. Этого нельзя делать, пока вы не обеспечите себе все возможные преимущества, поскольку его кавалерия с длинными копьями и большими щитами наступает с огромной скоростью. Вы должны справиться с ним, затягивая кампанию, и по возможности отвести его на холмы, где его кавалерия менее эффективна, чем на равнине. После нескольких недель без больших сражений его войска, очень восприимчивые к усталости и изнеможению, устанут от войны и разойдутся по домам в большом количестве.

Вы увидите, что он совершенно беспечен в отношении аванпостов и разведки, так что вы сможете легко отрезать отходящие отряды его людей и напасть на его лагерь с выгодой для себя. Поскольку его войска не связаны дисциплиной, а только родственными узами или присягой, они впадают в смятение после выполнения задания; поэтому вы можете имитировать бегство, а затем повернуть на них, когда вы обнаружите их в полном беспорядке. В целом, однако, легче и дешевле измотать франкское войско стычками и затяжными операциями, чем пытаться уничтожить его одним ударом.

Отчасти первый абзац, по крайней мере, все еще остается оценкой западного (европейского и американского) стиля войны. Интересно также отметить, что Оман сказал о византийском стиле:

Одним из самых поразительных моментов является полное отличие его тона от современных чувств в остальном христианстве. В Византии нет ни искры рыцарства, хотя профессиональная гордость проявляется в изобилии. Мужество рассматривается как одно из условий, необходимых для достижения успеха, а не как единственная и главная добродетель воина. Лев считает кампанию, успешно завершенную без большого сражения, самым дешевым и удовлетворительным завершением войны. Он не уважает воинственный пыл, который заставляет людей с готовностью бросаться в бой; для него это скорее характеристика невежественного варвара и атрибут, фатальный для любого, кто претендует на полководческие способности.

Он проявляет сильное пристрастие к стратагемам, засадам и имитации отступления. Тот, кто сражается, не обеспечив предварительно все преимущества своей стороне, вызывает у него глубочайшее презрение. С некой интеллектуальной гордостью он дает указания о том, как посылать к врагу парлементеров без какой-либо реальной цели, кроме разведывания численности и эффективности его сил. Он дает, как самый обычный и моральный совет, намек на то, что побежденный генерал часто может найти время для отступления, послав эмиссара, чтобы предложить вражескому командиру капитуляцию (которую он не намерен выполнять). Он не прочь применить старую как мир уловку — направить предательские письма подчиненным офицерам вражеской армии и сделать так, чтобы они попали в руки главнокомандующего, чтобы вызвать у него подозрения в отношении своих лейтенантов. Подобные схемы являются "византийскими" в худшем смысле этого слова, но их характер не должен позволить ослепить нас к реальным и чрезвычайным достоинствам стратегической системы, в которую они были вставлены. Военное искусство, как его понимали в Константинополе в десятом веке, было единственной схемой истинного научного достоинства, существовавшей в мире, и оставалось непревзойденным до шестнадцатого века.

Я должен добавить, пусть и неохотно, что эти строки наводят меня на мысль об определенной эмпатии или идентичности между этими древними византийцами и современным системным аналитиком, даже если значительная часть византийской философии должна быть отвергнута. В частности, византийское отношение к профессионализму без героики кажется далеко и далеко не самой разумной позицией, которую можно принять во второй половине двадцатого века.

Последняя мотивационная категория, семейная, включает в себя как инструментальные, так и культурные аспекты. Она возникает, когда между участниками переговоров или соперниками существует чувство любви, доброй воли, общности, общей судьбы или базовых общих интересов и целей.

Семейный контекст является нормальным и комфортным для американцев. Такие соображения играют большую роль в американских политических взглядах и даже в расчетах национальных интересов. Действительно, семейные соображения обычно присутствуют в любых переговорах между странами, даже с очень разными национальными характеристиками. Сегодня они, похоже, приобретают все большую роль в международных отношениях. Например, сегодня широко распространено понимание того, что богатые и более развитые страны обязаны помогать более бедным и менее развитым, и, в меньшей степени, что сильные должны защищать и оберегать слабых.

Самое главное, что существует широко распространенный консенсус о необходимости контроля над силой и оружием массового уничтожения. В поразительной степени "гонка вооружений" была представлена как общий враг, который способствует развитию чувства общности среди тех, кто находится под угрозой.

Эти пять терминов — договорной, принудительный, агонистический, стилистический и семейный — могут быть использованы для описания как целей, так и тактики. Вместо того, чтобы характеризовать отдельные и различные категории, они описывают различные элементы, которые можно по-разному сочетать. Хотя они не поддаются резкому и четкому разграничению, их все же удобно использовать.

Вопрос о том, кто, кого и почему

При более полном обсуждении роли силы в международных делах мы склонны задать вопрос, подобный следующему:… Кто сдерживает, влияет, принуждает или блокирует кого от каких действий (альтернатив), какими угрозами и противодействиями в каких ситуациях, перед лицом каких угроз и противодействий? И почему он это делает? Это перефразировка комментария Раймонда Арона, который пытался проиллюстрировать богатство и сложность концепции сдерживания.

[Оригинальный комментарий Арона появился в журнале Survival (издаваемом Институтом стратегических исследований, Лондон), январь-февраль, 1963, с. 40. С французского его можно перевести следующим образом: "Кто кого сдерживает, какими угрозами… в каких обстоятельствах?". Мы расширили эту взаимосвязь между четырьмя переменными до такой, которая включает в себя дюжину или около того, чтобы подчеркнуть постоянный характер взаимосвязи (например, влияние контр-угроз и контр-контр-действий) и важность мотивации].

Многоточия намеренно поставлены, чтобы показать, что до, во время и после рассматриваемого времени происходит множество других событий. Только изучив все эти аспекты, можно объяснить многие реальные ситуации. Например, можно рассмотреть несколько недавних ситуаций, в которых одна из сторон имела явное военное превосходство над своим противником, но по различным политическим или другим причинам не использовала, не могла или не хотела использовать свое военное превосходство для навязывания своей воли, хотя узкий расчет соотношения сил ясно показывал, что сделать это было в ее силах.

Из приведенных ниже примеров должно быть ясно, что простое военное превосходство не обязательно обеспечит "эскалационное доминирование". Эскалационное доминирование — это сложная концепция, в которой военные расчеты являются лишь одним из элементов. Другими элементами являются уверенность, мораль, приверженность, решимость, внутренняя дисциплина и т. д., как самих сторон, так и их союзников. Это не означает, что чистые расчеты силовых возможностей и абстрактная тактика эскалации могут не определять результат данной ситуации, или что в другое время, хотя они могут быть не столь важны, как конкретные и "характерологические" аспекты конфликта, они, тем не менее, могут не влиять на ситуацию очень важными способами.

Советский Союз, безусловно, обладает сегодня военной мощью, чтобы одолеть Албанию, государство, чье неповиновение стало серьезным позором для советской политики. Советский Союз также имеет военное превосходство над Китаем. У Соединенных Штатов есть возможность вторгнуться на Кубу и свергнуть правительство Кастро. Советский Союз обладал достаточной силой, чтобы вторгнуться в Югославию и свергнуть Тито в 1948 году, когда тот отступил от политики Коминформа. В 1945 году Советский Союз имел возможность аннексировать всю Финляндию, что он уже пытался сделать после революции 1917 года и во время "зимней войны" 1939-40 годов. Советы также имели право вторгнуться в Польшу в 1956 году, когда произошло Октябрьское восстание.

Британская и французская Суэцкая экспедиция 1956 года, в сочетании с израильским вторжением на Синайский полуостров, обладала потенциальной мощью для захвата Суэцкого канала и оккупации Каира, и в то время было достаточно ясно, что Советский Союз, несмотря на сделанные им весьма квалифицированные предупреждения, не стал бы эффективно осуществлять военное вмешательство на стороне египтян. Во всех колониальных конфликтах, имевших место за полтора десятилетия после Второй мировой войны, едва ли был один, в котором колониальная держава не обладала физической силой или, по крайней мере, потенциальной физической силой, чтобы подавить на неопределенное время националистическое движение или восстание.

Наконец, у Соединенных Штатов была возможность изгнать китайские войска из Кореи в 1953 году. Они могли вторгнуться в Ирак в 1958 году, чтобы восстановить прозападное правительство, которое было свергнуто в результате революции, поддержанной коммунистами. Сегодня у них есть возможность завоевать Северный Вьетнам.

Ни в одном из этих случаев — и это далеко не единственные случаи, которые можно упомянуть — доминирующая в военном отношении держава не действовала, основываясь только на своих военных возможностях, хотя в каждом случае она сталкивалась с угрозой или вызовом значительного характера.

Эти государства не могли использовать свое физическое превосходство для достижения эскалационного доминирования; их сдерживали такие запреты, как страх непропорциональных затрат или чрезмерного вовлечения, особенно страх вовлечения великих держав или дальнейшей эскалации, моральные (или агонистические) соображения и так далее. Очевидно, что существует множество случаев, в которых анализ "кто-кого-почему" и анализ "ситуация-альтернатива" не могут быть полностью изолированы даже при узко техническом обсуждении возможностей эскалации, и тем более при обсуждении, сосредоточенном на ограничениях и порогах, присущих любой ситуации эскалации.

Любой анализ, который пытается рассматривать вопросы "кто-кто-почему" и "ситуация-альтернатива" так же серьезно или так же серьезно, как действия, угрозы, противодействия и ответные угрозы (и ответные противодействия), конечно, будет очень сложным. Кажущаяся искусственность и абстрактность этой книги во многом объясняется тем, что я буду стремиться игнорировать или ослаблять акцент на аспектах "кто-кого-почему", рассматривать лишь кратко ситуации и альтернативы, а основное внимание уделять действиям, угрозам и противодействию. В результате некоторые соображения и возможности будут выглядеть немотивированными и нереалистичными, но это неизбежно в относительно техническом документе, цель которого — привлечь внимание к некоторым менее обсуждаемым аспектам применения силы и принуждения. И хотя я постараюсь избежать обсуждения "академических", логичных, но нереалистичных возможностей, я буду склоняться к обсуждению возможностей как возможностей, не уделяя полного внимания их достоверности или вероятности.

Таким образом, во многих случаях я попрошу читателя не верить, пока я рассказываю об этих возможностях, и после того, как он рассмотрит диапазон вещей, которые могут произойти (диапазон гораздо больше, чем то, что уже произошло или о чем обычно думают), оценить важность осознания этих возможностей и принять собственное решение относительно их вероятности. Я пытаюсь сосредоточиться на относительно общих принципах, более или менее верных для всех взаимодействий эскалации и переговоров, в которых присутствует страх перед дальнейшей эскалацией и желание не создавать нежелательных прецедентов или ослабить желательные ограничения.

Давайте рассмотрим два примера — исторический из Второй мировой войны и типичный искусственный сценарий, в котором хорошо показано взаимодействие между факторами "кто-кого-почему" и "более объективными" факторами, — а затем я перейду к абстрактным и общим соображениям.

Пример сдержанности и переговоров в тотальной войне (Вторая мировая война)

Вторая мировая война обычно рассматривается как практически тотальный конфликт. Хотя обычно помнят, что отравляющий газ и бактериологическое оружие не применялись, эти ограничения на максимальное использование разрушительных возможностей воюющих сторон обычно приводятся как большие исключения из общего правила войны. Относительно мало внимания уделяется ограничениям на использование обычных фугасных и зажигательных бомб при воздушных бомбардировках в Европе, ограничениям, которые оставались в силе в течение довольно длительного времени после начала войны. На самом деле, война была во многом ограничена, и в ее ходе происходило много неявных и некоторых явных торгов и переговоров. Ограничения существовали, несмотря на то, что обе стороны намеревались направить на эти цели все возможные ресурсы.

Рассматривая этот пример ограничений и переговоров во время Второй мировой войны, я буду в значительной степени опираться на статью Джорджа Квестера.

["Bargaining and Bombing During World War II in Europe," World Politics, April, 1963. Выдержки перепечатаны с разрешения].

До войны французы и британцы (по крайней мере) придерживались теории воздушной мощи "нокаутирующего удара", согласно которой бомбардировки могут быстро и решительно вывести страну из войны. Г-н Квестер описывает период с сентября 1939 года по май 1940 года, или так называемую "фальшивую войну":

Несмотря на многие мрачные предвоенные прогнозы о тотальном конфликте, не оставляющем убежища гражданскому населению, несмотря на наличие немецких сил, насчитывающих более 1100 бомбардировочных самолетов, и англо-французских сил, насчитывающих около 1000 самолетов, в начале Второй мировой войны не было совершено ни одного бомбардировочного налета на населенные пункты Германии, Великобритании или Франции.

В первый день войны, 1 сентября 1939 года, президент Рузвельт обратился к воюющим державам с призывом ограничить воздушную войну строго военными целями, о формальном принятии которого 2 сентября объявили союзники, а 18 сентября — правительство Германии. Тем не менее, все свидетельства указывают на то, что соответствующие приказы были отданы каждой из рассматриваемых военно-воздушных сил еще до рассмотрения апелляции.

[Можно легко представить себе, что если когда-нибудь снова произойдет официальное объявление войны, как это будет предложено позже, подобная просьба может быть сделана и принята. Сегодняшние потенциальные воюющие стороны не меньше, чем Германия, Англия и Франция, опасаются потенциальных последствий неограниченных стратегических бомбардировок. (H. K.)]

Во время сентябрьской кампании Германии в Польше люфтваффе использовались в основном для непосредственной поддержки армейских частей или для атак на взлетно-посадочные полосы польских ВВС. В первую неделю войны была проведена серия налетов на саму Варшаву, а затем еще раз во время последней осады города, но во время первых налетов всем экипажам был отдан приказ тщательно прицеливаться в мосты и коммуникационные объекты, а бомбардировки во время последней осады немцы объяснили как тесную тактическую поддержку сопротивляющихся позиций противника.

Каковы бы ни были последствия польской кампании, немецкие операции на Западе ограничивались разведывательными полетами, постановкой мин и атаками на прибрежное судоходство. Приказы Люфтваффе в этот ранний период были настолько строгими, что исключали практически любые атаки, которые могли привести к падению бомб на британскую или французскую землю. Союзные бомбардировщики, ограниченные аналогичным образом, проводили только разведывательные миссии, несколько листовочных рейдов и несколько атак на корабли и базы немецкого флота. Даже налеты на береговые базы ВМС обеих сторон были ограничены целями, хорошо изолированными от населенных пунктов.

Немецкое вторжение в Норвегию в апреле 1940 года привело к использованию в этой стране обеих бомбардировочных сил, опять же в тактической роли. Однако воздушная война на Западе не расширялась до вторжения в Низкие страны 10 мая, более чем через восемь месяцев после начала войны.

Таким образом, в течение первых восьми месяцев освобождение от воздушного нападения распространялось не только на столицы — Берлин, Лондон и Париж, но и на все остальные населенные пункты трех стран, как бы близко они ни находились к военным или промышленным объектам.

Наступательные атаки союзников не обещали спасти Лондон и Париж, оборонительные меры, казалось, могли помочь этим городам лишь в незначительной степени, а удержание немецких населенных пунктов в качестве неприкосновенных заложников представлялось единственным возможным средством их спасения. [Поэтому британское и французское правительства считали, что выгоды от сдержанности, избежание ужасных разрушений их городов, перевешивают издержки, упущенные возможности стратегического ослабления Германии; отмена этого варианта должна была произойти только в мае 1940 года.

С другой стороны, решение Германии сдерживать Люфтваффе в 1939 году было продиктовано расчетами, совершенно отличными от расчетов Чемберлена и Даладье….

Тем не менее, Гитлер очень хотел избежать любых бомбардировок Германии, но не из-за страха перед полным крахом, предусмотренным в Лондоне и Париже, а из-за личного желания избавить Германию от всех возможных трудностей военного времени, а также из-за страха, что энтузиазм немецкого народа по отношению к его режиму может не выдержать суровых условий войны.

Большая часть обсуждения г-ном Квестером развивающегося масштаба воздушной войны обобщена на рисунке 2, с использованием терминов, взятых из этой книги и из стратегических дискуссий в целом. Как указывалось в первые восемь месяцев ("фальшивая война"), центральные убежища обеих сторон почти скрупулезно соблюдались. (Технически, рейды на изолированные береговые базы ВМС действительно нарушали центральные святилища, и если бы они проводились с применением ядерного оружия или даже были бы очень крупными обычными рейдами, мы бы сегодня сказали, что центральное святилище было нарушено "ограниченным залпом сокращения сил" или "ограниченной образцовой центральной атакой", но фактические рейды были настолько малы и тактически ориентированы, что святилища можно считать по существу ненарушенными). Тактические операции, проведенные немецкими ВВС в Польской и Норвежской кампании были проведены таким образом, чтобы избежать сопутствующего ущерба гражданскому населению, насколько это было практически возможно.

Война разгорелась 10 июня 1940 года с вторжением в Низкие страны, а 15 июня немцы разрушили значительную часть Роттердама. Немецкое правительство утверждало, что это была оправданная атака на военные цели в обороняемом городе (и, таким образом, не представляла собой изменения в политике воздушных войн). Однако немецкие пропагандисты попытались использовать шок от этого события и подчеркнуть мощь немецкой авиации, представив атаку как террористический рейд. Эта попытка получить и то, и другое (когда заявления пропагандистов шли вразрез с официальными объяснениями) привела к тому, что немцы стали скрывать границы, которые, по их мнению, они соблюдали, и которые на самом деле были скрыты для многих немцев, а также для правительств и населения союзников. Нападение на Роттердам было воспринято как произвольное террористическое нападение на гражданское население. Г-н Квестор описывает ситуацию следующим образом:

Сдержанность Германии, наблюдавшаяся на протяжении всей кампании в Низких странах и Франции, демонстрировала постоянное желание Германии внушить союзникам различия, которые могли бы предотвратить тяжелое нападение на немецкие города — желание, которое, однако, иногда переступало через безответственность немецких пропагандистских агентств и присущую им неясность различий между тактическими и стратегическими операциями.

Кроме того, Гитлер вновь возлагал большие надежды на окончание войны с Великобританией после поражения Франции и надеялся облегчить такое урегулирование, проявив сдержанность в ведении кампании. Возможно, что обладание неповрежденными городами могло заставить британцев почувствовать, что они больше выиграют от заключения мира. Сдержанность, проявленная в щадящем отношении к французским городам, аналогично служила для того, чтобы дать французам задел на скорую капитуляцию, задел, в котором люфтваффе могли легко отказать им при желании, но который был бы сохранен в случае быстрой капитуляции Франции.

Однако крайние опасения британцев по поводу "нокаутирующего удара" были значительно ослаблены в период с сентября 1939 года по май 1940 года, поскольку подготовка гражданской обороны и противовоздушной обороны в Великобритании начала демонстрировать определенный прогресс, поскольку были сделаны новые и более трезвые оценки характера воздушных бомбардировок, поскольку новые опасности, возникающие для Великобритании, имели тенденцию к снижению относительной важности воздушной угрозы, и поскольку Уинстон Черчилль сменил Чемберлена на посту премьер-министра Великобритании.

Кроме того, часть штаба ВВС RAF все еще считала (как и до войны), что значительных результатов можно добиться точным ударом по нескольким "ключевым" целям в Германии; эти планировщики продолжали настаивать на разрешении начать такое наступление, чтобы наконец-то использовать Командование бомбардировщиков. Судьба Роттердама и двусмысленность немецких заявлений по поводу этого случая бомбардировки, кроме того, уменьшали британские перспективы быть навсегда пощаженными; ввиду немецких успехов на земле, считалось, что на самом деле может быть выгодно натравить Люфтваффе на военные цели в Британии (тем самым ослабив давление на силы во Франции и приведя в действие те истребительные эскадрильи RAF, которые в любом случае должны были находиться в Британии).

По всем этим причинам 15 мая был отдан приказ о начале программы "точных" ночных бомбардировок военных и промышленных объектов в Германии. Британцы еще не потеряли всякую надежду на избавление от жестоких бомбардировок своих городов и не решили покончить со всеми своими самоограничениями; перспектива немецких бомбардировок просто стала менее страшной, в то время как надежда избежать их уже не была столь радужной, и поэтому меньшие британские ограничения теперь казались уместными. Исключение Берлина из атаки все еще сохранялось в надежде, что Лондон еще может быть пощажен, и перед лицом физических недостатков дальних ударов по восточной Германии. Хотя считалось необходимым атаковать ночью, чтобы избежать больших потерь, все еще предполагалось, что будет практиковаться дискриминация целей; степень, в которой неточности ночью ослабят это различие в глазах атакуемой страны, не была оценена (ошибка, которую обе стороны должны были повторить еще в нескольких критических точках обмена ударами).

До самой капитуляции французское правительство все еще жило в реальном ужасе перед судьбой, которая может постигнуть его необороняемые и неподготовленные города, и британские рейды на Германию в течение всей кампании проводились вопреки желаниям Франции. Таким образом, планируемые рейды на север Италии были вынужденно остановлены французами, чтобы предотвратить опасавшийся массированного итальянского возмездия против Ниццы и Марселя. [курсив добавлен.]

По мнению г-на Квестера, в интерпретации мотивов и возможностей каждой из сторон был допущен ряд ошибок. Он утверждает, что летом и осенью 1941 г:

Наступление бомбардировочного командования… было ограничено в размерах и масштабах только техническими возможностями; однако неспособность британцев совершать серьезные налеты на Германию фактически заставила Гитлера увидеть дополнительные преимущества в ограничении воздушной активности, наложенном на него русской кампанией. Вполне вероятно, что Гитлер считал себя бенефициаром добровольных британских ограничений во второй половине 1941 года, и что он на самом деле переоценивал технические возможности RAF для проведения наступления в это время. Нападения Люфтваффе на Британию в конце 1941 года ограничивались ответными атаками, призванными создать впечатление точной взаимности британских налетов на Германию, и тем самым, возможно, продолжить сдерживание таких налетов.

Нет никаких свидетельств того, что затишье Люфтваффе или карательные рейды оказали какой-либо реальный сдерживающий эффект на британское руководство. Немецкие радиопередачи о "карательных рейдах" часто интерпретировались просто как поднятие боевого духа немецкого народа, а затишье в атаках Люфтваффе на Британию объяснялось исключительно чрезмерной занятостью немцев на русском фронте. Вероятность того, что немцы проявляли (или собирались проявлять) сдержанность, не получила должного доверия, а неспособность RAF полностью перейти на бомбардировки территорий объяснялась лишь некоторой затянувшейся неопределенностью в отношении формы атаки, дающей наибольшие практические результаты.

Одной из наиболее интересных, с нашей точки зрения, была тактика, начатая Люфтваффе 14 апреля серией ответных налетов, рассчитанных на максимальное потрясение британского населения. Эти рейды были задуманы как драматическое возмездие за британские атаки и не давали немцам никаких прямых военных преимуществ. Ударам подвергались города, имеющие большое историческое и культурное значение, но практически не имеющие военной или промышленной ценности. Эти "рейды Бедекера" (названные так в честь известного путеводителя для путешественников) продолжались до лета 1942 года, но их значение как более или менее конкретного возмездия за различные британские рейды так и не было понято британской общественностью. Скорее, эти нападения воспринимались как особо злобные действия нацистов — простые проявления жестокости, и их эффект скорее укреплял, чем ослаблял британский боевой дух и уверенность.

В статье г-на Квестера делается вывод:

На ранних этапах Второй мировой войны с обеих сторон была предложена длинная серия ограничений на воздушную войну, на словах и, что часто более важно, на деле. Некоторые из них были приняты, некоторые не были признаны, а некоторые были отвергнуты. Расположенные примерно в порядке строгости (хотя и не в порядке точности или понятности), они выглядели следующим образом: "никаких воздушных налетов вообще", "воздушные налеты только на цели вдали от гражданского населения", "атаки только на тактические цели", "атаки только на военные и промышленные цели днем", "то же самое ночью" и "никаких налетов на национальные столицы".

Степень, в которой взаимное признание таких ограничений было обусловлено предшествующими обсуждениями и декларациями, определить нелегко. Различные предложения по правилам ведения воздушной войны были выдвинуты (но так и не ратифицированы) в Гааге в 1923 году и на Вашингтонских конференциях по разоружению, обычно делая лишь различие, однако, между "строго военными" целями и целями вблизи гражданского населения, которые, следовательно, не являются "строго военными". Сам Гитлер в 1935 году предложил ввести ограничения на зоны, открытые для воздушных бомбардировок, такие как зона "тактического боя" или, более конкретно, зона в пределах досягаемости артиллерии обеих сторон; в другое время фюрер намекал на полную отмену воздушных бомбардировок, которая должна быть согласована со всеми сторонами.

Но если "слова" довоенного периода могут объяснить общую понятность и приемлемость некоторых разграничений ограничений, то другие, такие как "отсутствие столиц", просто развивались на практике, передаваясь и принимаясь "делами". [курсив добавлен].

Вероятно, справедливо будет сказать, что нацистская Германия была заинтересована в ограничении воздушной войны в течение более длительного периода, чем союзники. По причинам истинного отсутствия возможностей или по причине неспособности увидеть возможности, немецкое руководство не рассчитывало выиграть свою войну воздушными бомбардировками, и с его сильным отвращением к внутренней экономии оно предпочло вместо этого ограниченную воздушную войну. Возможно, Германия не смогла бы преодолеть недостаток в разработке и производстве самолетов, наложенные до 1935 года Версальским договором, без отказа от тяжелого бомбардировщика; возможно также, что Германия совершенно не понимала значения бомбардировщика. В любом случае, Германия хотела ограничений; но, к несчастью для немцев, их торг за такие ограничения был плохо выполнен по нескольким параметрам.

Немецкая пропаганда под руководством Геббельса не в полной мере справлялась с задачей донесения намерений нации; жалобы Люфтваффе на неправильное толкование и искажение своих кампаний были постоянными, а в таких важных вопросах тонких различий, как Варшава и Роттердам, передачи, угрожающие другим городам такой же неминуемой судьбой, подрывали общую цель Германии. Преднамеренная довоенная тенденция (в преследовании меньших целей) угрожать тотальной воздушной атакой, если желания Германии не будут удовлетворены, также делала двусмысленным намерение Германии военного времени воздерживаться от таких атак, кроме как в качестве возмездия. [курсив добавлен.]

Однако, помимо искажений пропаганды, немцы в ряде моментов довольно неосторожно решили интерпретировать пограничные возможности в свою пользу, возможности, которые могли показаться другой стороне не такими уж "тактическими" или "сугубо военными". [Курсив добавлен.] Для такой несклонной к бомбардировкам нации, как Германия, серьезность последнего налета на Варшаву и атака пикирующих бомбардировщиков на Роттердам были шаткими шагами, как и решение добавить ночное наступление на Британию, основанное, как это было, на серьезной переоценке точности бомбардировок.

В-третьих, если немцы действительно надеялись таким образом ограничить войну, то, казалось бы, следовало тщательно оценить ценности противника, прежде чем угрожать самому его существованию. В то время как Франция была готова капитулировать перед расширением воздушной войны, Британия при Черчилле предпочла отказаться от ограничений, когда существование страны было под угрозой, и когда снижение таких ограничений способствовало выживанию. Угрожая вторжением в Британию, Германия подвергла себя дальнейшему воздушному нападению.

Наконец, в той степени, в какой способность Германии ограничить войну зависела от раздутой веры иностранцев в потрясающие возможности Люфтваффе, было неразумно демонстрировать, насколько эти возможности были ограничены. Например, представляется весьма вероятным, что если бы британцы знали, каким будет "Блиц", они не стали бы в 1939 году сдерживаться из-за страха перед "нокаутирующим ударом".

Тяжесть последующего воздушного наступления союзников стала неожиданностью для Гитлера, хотя это все еще не был "нокаутирующий удар". Возможно, отвращение немцев к воздушным атакам действительно укрепилось бы, если бы они знали об их реальной тяжести, и, возможно, тогда торг за пределы можно было бы вести более осторожно. Как бы то ни было, немцы добивались ограничений довольно последовательно, но в то же время довольно неумело.

Таким образом, сдерживающие и ограничивающие факторы, которые наблюдались во время Второй мировой войны, чаще были незапланированными или даже непреднамеренными, чем рассчитанными, и их было меньше, чем можно было бы ожидать сегодня. На протяжении всей войны одна или другая сторона, как правило, настолько сильно уступала другой в стратегической воздушной мощи, что не только не было равенства угроз, но и абсолютный уровень угрозы со стороны уступающей стороны был относительно низким. Хотя неравенство может возникнуть снова, вполне вероятно, что абсолютный уровень уступающей стороны в ядерном будущем будет достаточно высоким, чтобы вызывать уважение. Теперь мы обратимся к сценарию, взятому из современных условий. В нем никто не сомневается, что огромные разрушения могут быть нанесены любой из сторон.

Сценарий "стандартного кризиса"

Здесь в общих чертах представлен сценарий "стандартного кризиса", который использовался в некоторых исследованиях Института Хадсона. Место действия — Германия, но не потому, что мы считаем, что в настоящее время это необычайно опасный регион мира, но из общепринятого предположения, что раскол Германии является наиболее очевидным и правдоподобным источником европейского кризиса.

В нашем сценарии происходят следующие шаги:

1. Волнения и спровоцировавший их инцидент насилия в Восточной Германии или Берлине.

2. В Восточной Германии наблюдается высокий уровень народной агитации с уличным насилием.

3. Граница между Востоком и Западом Германии (или Берлинская стена) открыта в разных местах восточногерманскими повстанцами.

4. Существует ограниченная, но важная степень вмешательства западногерманских "добровольцев".

5. Советский Союз направляет предупреждение Западной Германии и НАТО.

6. Ограниченные эвакуации в Европе и США.

7. НАТО отвечает на советское предупреждение предупреждением против советской интервенции.

8. Продолжается насилие и пересечение границ, в котором в большом количестве участвуют западные немцы.

9. Советский Союз вмешивается, совершая ограниченную вылазку через границу или инициируя другое крупное насилие, или, возможно, проводя нелетальную демонстрацию ядерной силы.

10. Дальнейший обмен сообщениями.

11. Прекращение или ослабление военных действий.

12. "Перемирие" нарушено.

13. Увеличение числа эвакуаций и инициирование других программ готовности к чрезвычайным ситуациям.

14. Увеличение количества пересечений границы обеими сторонами.

15. Одна сторона выдвигает ультиматум.

16. Подготовка и завершение программ готовности к чрезвычайным ситуациям.

17. Либо Советы совершают ограниченное нападение на Западную Европу, призванное продемонстрировать решимость и расколоть НАТО (в надежде добиться капитуляции или давления на одного из основных участников), либо США совершают ограниченное нападение для сдерживания Советов.

18. Объявление США об открытых городах и стратегия избегания городов.

19. Аналогичные заявления НАТО об открытой Европе к западу от Рейна с вероятным выборочным объявлением открытых территорий в Германии.

20. Либо США, либо Советы наносят крупный контрудар, тщательно избегая сопутствующего ущерба, одновременно выдвигая либо новый ультиматум, либо предложение о мирном урегулировании.

Этот сценарий не нуждается в обсуждении. Многие читатели, несомненно, сочтут его неправдоподобным, поскольку совершенно ясно, что в большинстве обстоятельств этот кризис скорее будет остановлен в любой точке своего развития, чем перейдет в следующую точку. Тем не менее, это вполне мыслимое развитие событий, поскольку реальные или воображаемые технические проблемы, официальный или неофициальный саботаж, неповиновение или несанкционированное поведение, недоразумения и просчеты, и так далее, могут помешать попыткам остановить кризис — и, конечно, будут значительные народные и политические препятствия для любого решения остаться в стороне от "Венгрии" в Восточной Германии. Для того чтобы остановить кризис, может потребоваться больше политического мужества, чем может быть в решающих правительственных кабинетах. Действительно, несомненно, найдутся чиновники, которые увидят в кризисе не только возможность, но и опасность.

Конечно, существует большое количество различных путей, по которым этот кризис может продолжаться. Некоторые из них приведены ниже.

1. Локальная (упреждающая?) капитуляция любой из сторон.

2. Местное (упреждающее?) размещение с любой стороны.

3. Капитуляция или размещение Советским Союзом или НАТО.

4. Революция или беспорядок в НАТО или Варшавском договоре.

5. Стабилизированная фронтальная точечная стрельба.

6. Урегулирование "услуга за услугу".

7. Быстрое восстановление status quo ante.

8. Устойчивые обычные боевые действия.

9. Обычный бой типа "пауза".

10. Местная победа и местное отступление.

11. Короткая тактическая ядерная война.

12. Устойчивая тактическая ядерная война.

13. Центральная эскалация.

14. Переговоры о заключении мирного договора.

Некоторые из этих возможностей будут рассмотрены в последующих главах.

ГЛАВА 2. СТУПЕНЬКИ ЛЕСТНИЦЫ ЭСКАЛАЦИИ

Полезная метафора

Рассматривая принудительные аспекты международных отношений, данное исследование анализирует спектр международных кризисов и выбор механизмов их преодоления. Внимание будет сосредоточено на использовании и злоупотреблении тактиками и стратегиями эскалации, а не на рассмотрении устойчивого конфликта на каком-либо конкретном уровне. Исследование не будет касаться всех аспектов эскалации, а сосредоточится на метафоре эскалационной лестницы — методологическом приеме, который обеспечивает удобный перечень множества вариантов, стоящих перед стратегом в двусторонней конфронтации, и облегчает изучение роста и торможения кризисов. Самое главное, лестница показывает, что между кризисом низкого уровня и тотальной войной существует множество относительно непрерывных путей, ни один из которых не является обязательным или неумолимым.

Метафоры, конечно, могут вводить в заблуждение. Изучение лестницы должно растягивать и будоражить воображение, а не ограничивать его. Таким образом, я не буду спорить с аналитиками, которые хотят использовать больше нюансов и сложностей, но я убежден, что, за исключением специальных целей или конкретных ситуаций, они не должны обычно пытаться обойтись меньшим количеством.

Конечно, лицам, принимающим решения, и их непосредственным советникам, возможно, не придется рассматривать широкий спектр альтернатив при решении специальных задач и конкретных ситуаций. Они могут счесть вполне удовлетворительным иметь дело с простым и ограниченным числом вариантов, но за исключением таких специальных целей и в конкретных ситуациях важно осознавать весь спектр возможностей и соображений. Как всегда, это делает работу аналитика и штабного планировщика более сложной, чем работу лица, принимающего решение в кризисной ситуации, которое имеет дело с особым и конкретным и не испытывает дополнительных трудностей из-за чувства неверия и недоверия. Следовательно, лицо, принимающее решение, может в условиях кризиса легко и быстро придумать или разработать то, что в обычное время кажется гипотетическим, нереальным, сложным или иным образом трудным как "академическому" ученому, так и обывателю.

Лестница эскалации — линейное расположение примерно возрастающих уровней интенсивности кризиса. Такая лестница представляет собой последовательность ступеней, что, грубо говоря, является порядком возрастания интенсивности, по которому может развиваться данный кризис. Любая конкретная лестница задумана как архетип, который может служить образцом и контекстом для изучения определенного класса международных кризисов. Конкретные кризисы в этом классе не обязательно следуют какому-либо поэтапному развитию, и они могут никогда не обостряться очень далеко, но лестница эскалации обеспечивает полезную основу для систематического изучения возможностей, как реализованных, так и нереализованных.

Однако я хотел бы еще раз подчеркнуть, что лестницы эскалации — это метафорические инструменты, которые оказались полезными в предварительных исследованиях эскалации. Ни одна конкретная лестница не должна рассматриваться как теория международных отношений, хотя она может быть фрагментом такой теории. Ее полезность отчасти обусловлена тем, что она представляет собой удобный список некоторых доступных вариантов, а отчасти тем, что она упорядочивает эскалационные действия таким образом, чтобы облегчить их изучение и обсуждение.

Лестница эскалации также может быть использована для создания контекста для обсуждения эскалации в терминах регионов лестницы, шагов вверх и вниз по лестнице, перекладин лестницы и так далее. Концепция лестницы особенно полезна при попытке изучить взаимосвязь между двумя основными наборами элементов в любой ситуации эскалации — теми, которые относятся к определенному региону на лестнице, и теми, которые относятся к динамике движения вверх и вниз по лестнице.

Мы отложим подробное обсуждение ценности этого методологического инструмента и некоторых его подводных камней на более поздние главы, а здесь лишь отметим, что ни конкретную описанную лестницу, ни концепцию лестницы не следует воспринимать слишком буквально. Порядок перекладин не следует считать фиксированным, поскольку на практике обстоятельства любой конкретной эскалации могут привести к значительным изменениям. Также нет необходимости неумолимо подниматься по лестнице — ступенька за ступенькой. Можно как спускаться, так и подниматься, или даже пропускать ступени. Короче говоря, лестница предназначена для описания только одного класса ситуаций, и то с одной точки зрения. Возможно, самое главное, лестница показывает, что между кризисом низкого уровня и тотальной войной существует множество относительно непрерывных путей — путей, которые не являются неумолимыми в любое конкретное время или в любом конкретном месте, но которые все же могут быть пройдены.

Конкретная лестница, которую мы будем использовать, имеет сорок четыре ступеньки. Она граничит с предэскалационной стадией под названием "Разногласия — холодная война" и постэскалационной стадией под названием "Последствия". Методологически лестницу можно рассматривать как генератор сценариев, который связывает подкризисные разногласия или инциденты холодной войны с определенными последствиями.

Сорок четыре ступени лестницы сгруппированы в семь блоков (включающих разное количество перекладин):

1. Подкризисное маневрирование.

2. Традиционные кризисы.

3. Интенсивные кризисы.

4. Странные кризисы.

5. Примерные центральные атаки.

6. Военные центральные войны.

7. Гражданские централизованные войны.

Эти семь групп отделены друг от друга на диаграмме шестью промежутками, которые представляют собой (смешивая метафоры) "огневые рубежи", или пороги, на которых происходят очень резкие изменения в характере эскалации. Шесть основных порогов — это:

1. Не раскачивайте лодку.

2. Ядерная война немыслима.

3. Никакого использования ядерного оружия.

4. Центральное святилище.

5. Центральная война.

6. Ориентация на город.

Я буду обсуждать пороги так же подробно, как и ступени, поскольку они одинаково важны.

Другой метафорой, столь же полезной, как и лестница эскалации, может быть метафора лифта, останавливающегося на разных этажах. Мы можем представить себе типичную ситуацию эскалации между Соединенными Штатами и Советским Союзом в терминах универмага с семью этажами, каждый из которых предлагает ряд вариантов различной интенсивности, но все же соответствующих данному этажу, из которых лица, принимающие решения на той или иной стороне, могут выбирать.

Описание ступеней

Следующее обсуждение, по сути, будет представлять собой резюме всей книги, вводя наиболее важную лексику и понятия. Затем мне будет легче обратиться к полному спектру соображений. В этой главе я не буду пытаться изложить многие мотивы и контексты для обсуждения этих сорока четырех вариантов; читателя просят не верить, пока он не дойдет до более систематического обсуждения в последующих главах.

ПОДКРИЗИСНОЕ МАНЕВРИРОВАНИЕ: Нас здесь интересуют не повседневные маневры, которые не повышают вероятность эскалации, а только те, которые манипулируют, намеренно или иным образом, страхом эскалации или извержения. Одним из моих тезисов будет то, что какими бы отдаленными ни казались средние и верхние ступени лестницы эскалации, они часто отбрасывают длинную тень перед собой и могут сильно повлиять на события, происходящие гораздо ниже порога насилия или даже ниже той точки конфликта, когда озвучивается явная угроза насилия.

Ступень 1. Мнимый кризис. На этом этапе используется язык кризиса, но с некоторой долей притворства. Одна или обе стороны утверждают, более или менее открыто и прямо, но не вполне правдоподобно, что если спор не будет быстро разрешен, то произойдет подъем по ступеням лестницы эскалации.

Ступень 2. Политические, экономические и дипломатические жесты. Законные, но доставляющие неудобства, несправедливые, недружественные, неучтивые, несправедливые или угрожающие действия совершаются в отношении противника, чтобы наказать, оказать давление или передать сообщение. Если это становится очень враждебным, такие действия называются "реторсиями".

Ступень 3. Официальные заявления. Это чисто словесные, но явно торжественные и формальные действия, призванные продемонстрировать решимость и обязательность. Они могут быть в форме законодательных резолюций, официальных заявлений исполнительной власти, дипломатических нот или других очень явных и явно серьезных заявлений.

Такая резолюция или прокламация может быть простым уведомлением других государств о своей политике в определенной географической или иной области, или же она может быть направлена на решение конфликта или спора более непосредственно. Часто это можно рассматривать как упреждающую или превентивную эскалацию, которая пытается предотвратить эскалацию со стороны противника.

ТРАДИЦИОННЫЕ КРИЗИСЫ (ЛОДКА РАСКАЧИВАЕТСЯ): В условиях термоядерного баланса обе страны не захотят начинать кризис, который может разрастись, возможно, непреднамеренно, возможно, даже выйти из-под контроля и перерасти в тотальную войну. Поэтому существует тенденция не допускать начала даже кризиса низкого уровня — ограничение не раскачивать ядерную лодку.

Ступень 4. Ужесточение позиций — Противостояние воль. Когда ситуация становится принудительной, а не договорной, антагонисты часто пытаются повысить надежность своих обязательств путем "сжигания мостов", намеренного повышения ставок, возможно, объединения нескольких вопросов с сознательной целью сделать так, чтобы другой стороне было труднее поверить, что ее можно заставить отступить.

Ступень 5. Демонстрация силы. Одна или другая сторона может намекнуть или даже дать понять, что насилие "мыслимо". Если она делает это действиями, а не словами, мы называем это "демонстрацией силы".

Ступень 6. Значительная мобилизация. Сопровождение демонстрации силы скромной мобилизацией, которая не только увеличивает силы, но и указывает на готовность призвать больше сил или ускорить гонку вооружений в случае необходимости.

Ступень 7. "Легальное" притеснение. Можно легально притеснять престиж, имущество или людей противника. То есть, можно действовать очень враждебно и провокационно, но в рамках международного права.

Ступень 8. Домогающиеся акты насилия. Если кризис все еще не разрешен, более или менее незаконные акты насилия или другие инциденты, направленные на преследование, запутывание, истощение, насилие, дискредитацию, запугивание и нанесение иного вреда, ослабление или деморализацию противника или его союзников и друзей, могут осуществляться по тайным или неафишируемым каналам или через ограниченные военизированные или другие открытые структуры.

Ступень 9. Драматические военные столкновения. Если происходит прямое ("глаза в глаза") столкновение, которое кажется суровым испытанием нервов, самоотдачи, решимости или безрассудства, все участники и наблюдатели будут проявлять повышенный интерес к происходящему.

ИНТЕНСИВНЫЕ КРИЗИСЫ (НЕМЫСЛИМАЯ ЯДЕРНАЯ ВОЙНА СТАНОВИТСЯ ПРАВДОПОДОБНОЙ): Где именно в какой-то момент "ядерное недоверие" [выражение Раймонда Арона], которое все мы разделяем, может быть резко снижено, если не устранено. Популярное чувство безопасности закончится или пошатнется, и "нереальные" и "гипотетические" ядерные запасы могут внезапно восприниматься как реальные угрозы. Это изменение не наступит сразу и не будет экстремальным, но оно может произойти в достаточно большой степени, чтобы процент населения и большинство лиц, принимающих решения, всерьез задумались о возможности реального возникновения ядерной войны.

Ступень 10. Провокационный дипломатический разрыв. Этот акт должен сообщить противнику, что его надежда на традиционные мирные меры убеждения или принуждения подошла к концу и что теперь можно прибегнуть к силовым действиям.

Ступень 11. Статус сверхготовности. Приведение вооруженных сил в состояние сверхготовности автоматически подразумевает опасные или дорогостоящие действия. Если бы это было не так, мы бы делали эти вещи в обычном режиме.

Ступень 12. Крупная конвенциональная война (или действия). В ходе этих действий могут иметь место жертвы — значительное углубление кризиса. Но даже если эти состязания достигнут уровня открытых и продолжительных боев, ни одна из сторон не будет использовать свое более "эффективное" или "качественное" оружие — ядерное, бактериологическое или химическое — если только она не захочет эскалации гораздо дальше по лестнице.

Ступень 13. Крупная составная эскалация. Одна из сторон может продемонстрировать свою решимость, реагируя на эскалацию оппонента действиями, которые поднимают вопросы, не вовлеченные в первоначальный конфликт — создание угрозы в новой области.

Ступень 14. Объявление ограниченной обычной войны. Объявление ограниченной войны обычными вооружениями является попыткой достичь одной или обеих следующих целей: дать противнику стимул к ответным действиям, сделав четкое одностороннее заявление о "неприменении ядерного оружия первым"; ограничить войну обычными вооружениями географически или иным способом, который сторона, сделавшая заявление, считает наиболее благоприятным или стабильным. Кроме того, такое заявление будет иметь серьезные символические, политические и моральные последствия для собственной страны и противника.

Ступень 15. Неядерная война. Во время обычных военных действий (12 строка) или в состоянии сверхготовности (11 строка) одно или несколько ядерных вооружений могут быть использованы непреднамеренно (случайно или несанкционированно). Или один из антагонистов может применить ядерное оружие в военных или политических целях, но попытаться создать впечатление, что применение было непреднамеренным.

Ступень 16. Ядерные "ультиматумы". Независимо от того, будет ли обычная или почти ядерная война, кризис может вступить в стадию такой повышенной интенсивности, что состояние ядерной недоверчивости не просто ослабнет, а исчезнет. Это может произойти, если одна или другая сторона всерьез задумается о возможности центральной войны и убедительно донесет этот факт до своего оппонента.

Ступень 17. Ограниченная эвакуация (приблизительно 20 процентов). Скорее всего, это будет, по крайней мере, квазиофициальный шаг, предпринятый по приказу правительства либо по соображениям выгоды, либо по соображениям благоразумия, либо и по тем, и по другим. Трудности и возможная общественная и политическая реакция делают такую эвакуацию важным решением, последствия которого невозможно достоверно предсказать. Я бы также отнес к этой категории серьезные усилия одной или обеих сторон по подготовке как к крупномасштабной эвакуации, так и к импровизированной защите.

Ступень 18. Зрелищное шоу или демонстрация силы. Зрелищное шоу или демонстрация силы подразумевает использование основного оружия таким образом, чтобы не нанести очевидного ущерба, но выглядеть решительно, грозно или безрассудно. Цель — наказать противника за предыдущее действие, или упредить его за ожидаемое (с намерением создать прецедент для предотвращения последующих провокаций), или усилить страх перед войной в надежде запугать противника, чтобы он отступил.

Ступень 19. "Оправданная" контрсиловая атака. Оправданная" атака должна быть достаточно специализированной и ограниченной, чтобы казаться разумным ответом на провокацию, но при этом она может значительно или даже решительно снизить военный потенциал, престиж или моральный дух противника.

Ступень 20. "Мирное" всемирное эмбарго или блокада. Это крайняя мера ненасильственного принуждения, применяемая к противнику. Она носит более эскалационный характер, чем предыдущие, поскольку носит постоянный характер.

СТРАННЫЕ КРИЗИСЫ (ПРИМЕНЯЕТСЯ ЯДЕРНОЕ ОРУЖИЕ): До этого момента, хотя ядерное недоверие было бы разрушено, ядерное оружие не было бы широко использовано. Даже если бы едва случилась ядерная война, она, предположительно, была бы воспринята как несчастный случай или ограниченный эпизод, и даже ядерная демонстрация силы или "оправданная" ответная атака могли бы быть восприняты как ограниченное действие, а не серьезная ядерная война. Теперь мы полностью переходим к тому, что многие считают совершенно причудливым диапазоном возможностей, — очень ограниченному и сдержанному применению ядерного оружия.

Ступень 21. Локальная ядерная война — пример. Почти все аналитики сегодня согласны с тем, что, первое применение ядерного оружия — даже против военных целей — скорее всего, будет не столько для уничтожения вооруженных сил другой стороны или затруднения ее операций, сколько для целей репрессии, предупреждения, торга, наказания, штрафа или сдерживания. Поскольку это будет первое явно преднамеренное применение такого оружия со времен Второй мировой войны, оно будет иметь глубокие последствия, даже если оно будет очень ограниченным и специализированным.

Ступень 22. Объявление ограниченной ядерной войны. На этом этапе может быть признано желательным сделать официальное заявление об ограниченной ядерной войне — возможно, в надежде установить относительно точные пределы и создать ожидания относительно типов ядерных действий, которые объявляющий намерен инициировать и которые он готов принять от противника без дальнейшей эскалации.

Ступень 23. Локальная ядерная война — военная. Возможно также, что ядерное оружие может быть использовано в локальной ситуации для традиционных военных целей, таких как оборона, отказ, уничтожение или деградация потенциала противника и т. д., и что в установленных пределах масштаб и нацеливание будут, и это будет признано, продиктованы исключительно военными и "тактическими" соображениями.

Ступень 24. Необычные, провокационные и значительные контрмеры. Одна из сторон может осуществить передислокацию или маневры, которые могут привести к изменению баланса сил за счет повышения уязвимости противника для нападения или иного ослабления его возможностей, морального духа или воли.

Ступень 25. Эвакуация (примерно 70 процентов). На этом этапе ситуация может быть очень близка к крупномасштабной войне. Теперь может показаться целесообразным эвакуировать большое количество людей из городов. Вероятно, это будет от двух третей до трех четвертей населения — женщин и детей, а также мужчин, которые не являются необходимыми для функционирования городов. Я полагаю, что все важные отрасли промышленности, коммуникации, транспортные средства и т. д. могли бы обслуживаться примерно четвертью населения или меньше.

ПОКАЗАТЕЛЬНЫЕ ЦЕНТРАЛЬНЫЕ АТАКИ (НАРУШЕНИЕ ЦЕНТРАЛЬНОГО СВЯТИЛИЩА — ЯДЕРНОГО GUNBOAT DIPLOMACY): Атаки, которые избегают зоны внутренних действий противника, проходят через важный порог: порог, разделяющий категории "родина" и "не родина". Преодоление этого порога открывает путь к крупномасштабному насилию.

Ступень 26. Демонстрационная атака на зону внутренних районов. "Безобидная" атака (возможно, на изолированной вершине горы или в пустыне), которая наносит драматический и безошибочный физический ущерб, хотя бы рельефу местности.

Ступень 27. Образцовое нападение на военных. Одна сторона может начать уничтожать части систем вооружения другой стороны, но относительно осторожно, чтобы не причинить большого сопутствующего ущерба. Эти атаки могут быть предприняты, прежде всего, для оказания психологического давления или для значительного снижения военного потенциала обороняющейся стороны путем поиска уязвимых целей.

Ступень 28. Примерные атаки на собственность. Следующим шагом, очевидно, будет повышение уровня этих ограниченных стратегических атак. Одним из вариантов могут быть атаки на такие дорогостоящие объекты, как мосты, плотины или газодиффузионные установки. Более разрушительными и опасными будут ограниченные атаки на города, предположительно после того, как будет сделано предупреждение и города будут эвакуированы; целью будет уничтожение имущества, а не людей.

Ступень 29. Образцовые атаки на население. В любом кризисе середины 1960-х годов эта атака, вероятно, была бы гораздо выше на лестнице, чем я поместил ее здесь, но если баланс террора станет достаточно стабильным, и правительства, как полагают, будут находиться под интенсивным и градуированным взаимным сдерживанием, даже эта атака может произойти без вспышки до спазмов или другой центральной войны.

Ступень 30. Полная эвакуация (примерно 95 процентов). Но на этом этапе крупномасштабные военные действия либо уже начались, либо неизбежны. Если это вообще возможно, каждая сторона, скорее всего, почти полностью эвакуирует свои города, оставив 5-10 процентов населения для выполнения основных видов деятельности.

Ступень 31. Взаимные репрессии. Это война почти чистой решимости, с более или менее непрерывным обменом "титул за титул", будь то чисто символические атаки или более разрушительные показательные атаки. Многие стратеги считают, что ответные репрессивные войны — "решимость против решимости" — могут стать стандартной тактикой будущего, когда баланс террора будет оценен, правильно или нет, как почти абсолютный, или когда из-за стратегической неуязвимости у отчаявшихся или азартных лиц, принимающих решения, не будет другого выбора.

ВОЕННЫЕ ЦЕНТРАЛИЗОВАННЫЕ ВОЙНЫ ("НОВЫЙ" ВИД ТОТАЛЬНОЙ ВОЙНЫ): Две группы ступеней центральных войн лежат выше традиционного порога между войной и миром (различие, которое не было стерто новыми событиями). В военно-централизованных войнах военные власти, или главнокомандующие, имеют доступ ко всем ресурсам страны, хотя их намерение состоит в использовании тактики, позволяющей избежать или ограничить ущерб гражданскому населению противника.

Ступень 32. Официальное объявление "всеобщей" войны. Эзотерическая возможность, почти полностью упускаемая из виду в современном оборонном планировании, заключается в том, что одна из сторон ответит на провокацию формальным объявлением войны, но без немедленных широкомасштабных актов насилия. За ультиматумом или объявлением войны, как во Второй мировой войне, может последовать период "фальшивой войны", в течение которого имело место ограниченное тактическое или стратегическое преследование, но не было крупных нападений.

Ступень 33. Медленная встречная "имущественная" война. В этой атаке каждая сторона уничтожает собственность другой стороны по принципу tit- for-tat. Иногда мы называем это "войной решимости", поскольку каждая сторона пытается заставить другую сторону отступить, и происходит голая борьба решимости против решимости. Если обмены происходят в небольшом количестве и в ограниченных целях, мы называем их "взаимными репрессалиями" (см. Ступень 31).

Ступень 34. Медленная контрсиловое война. Это кампания (которая может предшествовать или следовать за крупной контр-атакой), в которой каждая сторона пытается истощить системы вооружений другой стороны в течение определенного времени. Можно представить себе медленную контрсиловую войну, длящуюся недели или месяцы, в ходе которой выслеживаются подводные лодки Polaris, обнаруживаются спрятанные ракеты, откапываются наземные базы и так далее.

Ступень 35. Залп с ограниченным сокращением сил. Здесь атакующий пытается уничтожить значительную, но небольшую часть сил обороняющейся стороны за один удар, избегая при этом нежелательного сопутствующего ущерба. Особенно вероятно его применение против слабых звеньев или высокоэффективных целей в начале войны.

Ступень 36. Сдержанная обезоруживающая атака. Один из основных аргументов в пользу контрсиловой атаки с уклонением состоит в том, что в результате узких военных расчетов теряется не так уж много, а если пощадить население, то вероятность того, что шантаж после атаки сработает, чрезвычайно возрастает. В атаке с ограниченным разоружением можно следовать той же логике дальше. Огромные военные потери могут быть приняты, чтобы пощадить людей и улучшить возможности успешных переговоров для определения войны на приемлемой основе. При такой атаке нападающий пытается уничтожить значительную часть сил первого удара обороняющейся стороны и даже часть сил второго удара, но избегает гражданских целей, насколько это возможно. Это может сделать невыгодным для обороняющегося нанесение контрудара, поскольку его поврежденные силы могут быть эффективны лишь частично, даже при контрценностном нацеливании, в то время как атакующий может быть в состоянии нанести уничтожающий второй удар по населению противника своими удержанными и перегруппированными силами.

Ступень 37. Контрфорс с атакой избегания. Эта атака отличается от ограниченной разоружающей атаки тем, что она менее скрупулезно избегает сопутствующего ущерба городам и намеренно не щадит большую часть сил второго удара противника, если таковая вообще имеется. Эта контрсиловое нападение нацелено на все, что не связано с серьезным сопутствующим ущербом для гражданского населения. В случае советского удара по Соединенным Штатам, такие атаки, вероятно, будет включать удар по Тусону (город с населением 250 000 человек), но, вероятно, будет избегать военно-морской базы в Сан-Диего, военно-морской верфи в Норфолке и Пентагона в Вашингтоне. Если бы удар был нанесен по этим целям или по базам ВКС вблизи очень крупных городов, то для ограничения сопутствующих разрушений можно было бы использовать 20-килотонное, а не 20-мегатонное оружие. После такой атаки следует ожидать контратаки, но все же можно попытаться использовать контр-угрозы дальнейшей эскалации в контр-ценностную войну, чтобы ограничить ответ обороняющейся стороны.

Ступень 38. Немодифицированная контрсиловое нападение. Здесь не принято ухудшать тройную контрсиловую атаку, чтобы пощадить мирных жителей, но нет и намеренной попытки увеличить такой побочный ущерб в качестве "бонуса".

ГРАЖДАНСКИЕ ЦЕНТРАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ (НАРУШЕНИЕ ПОРОГА "НЕТ ГОРОДА"): Пример стратегические бомбардировки городов во Второй мировой войне настолько прочно закрепились в сознании многих людей как "правильные" действия, что они не могут представить себе большую стратегическую войну, в которой города не являются приоритетными целями. Однако термоядерные войны, скорее всего, будут короткими, продолжительностью от нескольких часов до, самое большее, пары месяцев. В такой войне города вряд ли будут иметь большое военное значение: заводы не успеют произвести оружие, миллионы мужчин не будут призваны в армию и обучены, вероятно, не будет даже выборов, на которых страхи или страдания гражданского населения могли бы оказать прямое давление с целью изменения устоявшейся национальной политики. Таким образом, города больше не являются срочными военными целями; они могут быть уничтожены в стратегической войне, но для этого нет военных причин, и делать это нужно быстро. Население, конечно, можно эвакуировать, но здания — нет, и маловероятно, что одна или другая сторона будет настолько сильно мотивирована на уничтожение гражданского населения в начале войны, что нападет, чтобы упредить такую эвакуацию.

Ничто из вышеперечисленного не обязательно четко осознается правительствами и планировщиками войны с обеих сторон. Если бы одна или другая сторона решила начать войну, она могла бы, просто из-за этой непродуманности, атаковать города.

Конечно, Соединенные Штаты более или менее официально провозгласили стратегию "никаких городов, кроме как в качестве ответного удара", но эта стратегия не получила широкого понимания и не очень твердо придерживается даже здесь. И остается верным, что если внутривойсковое сдерживание разрушится, или "торг" покажется необходимым, города могут пострадать в любом случае.

Ступень 39. Замедленная контргородская война. Война решимости (см. Ступень 33), доведенная до высшей формы — "торговля городами".

Ступень 40. Встречный залп. Конечно, всегда возможно при ведении медленной контрсиловой, медленной контрценностной или другого вида войны, что одна из сторон выпустит большое количество ракет по гражданским целям, как случайно, так и преднамеренно.

Ступень 41. Усиленная обезоруживающая атака. Это будет контрсиловая атака, намеренно модифицированная для получения в качестве "бонуса" такого количества сопутствующего контрценного ущерба, которого можно достичь без отвлечения значительных ресурсов от военных целей.

Ступень 42. Атака на опустошение гражданского населения. Попытка уничтожить или нанести серьезный ущерб обществу противника, отличающаяся от спазматической войны только элементом расчета и тем, что может иметь место некоторое утаивание или контроль.

Ступень 43. Некоторые другие виды контролируемой всеобщей войны. Возможно множество видов "тотальных", но контролируемых, а также "тотальных" неконтролируемых войн. (Термин "тотальная" заключен в кавычки, чтобы еще раз подчеркнуть, что речь не обязательно идет о спазматической войне, в которой каждая сторона наносит неизбирательные удары по городам и военным базам другой стороны; "тотальная" относится к уровню усилий, а не к наличию или отсутствию дискриминации в выборе целей или переговорах). В "рациональной", "тотальной", но контролируемой войне военные действия будут сопровождаться угрозами и обещаниями, а сами военные операции будут ограничены теми, которые способствуют достижению победы (приемлемого или желательного мира). Ограничение ущерба, который может нанести противник, улучшение послевоенных перспектив страны (возможно, за счет ухудшения перспектив противника), или получение отмеренной суммы мести или наказания.

Ступень 44. Спазм или бесчувственная война. Образное слово "спазм" выбрано потому, что оно описывает обычный образ центральной войны, в которой есть только приказ "давай-давай"; все кнопки нажаты, и лица, принимающие решения, и их персонал расходятся по домам — если у них еще есть дома; они сделали свою работу. Спазматическая война, конечно, может произойти, но в той мере, в какой в термоядерный век возможно любое искусство войны, необходимо попытаться предотвратить ее, попытаться заставить проигравшую сторону прекратить огонь до того, как она израсходует свое оружие. В "момент истины", и особенно если был предварительный кризис, который воспитал лидеров, все лица, принимающие решения, вероятно, поймут, по крайней мере, в некоторой степени, что не нужно принуждать себя к бесполезному и противоречивому разрушению только потому, что у человека есть оружие, которое может быть использовано.

ГЛАВА 3. РАЗНОГЛАСИЯ И ПОДКРИЗИСНОЕ МАНЕВРИРОВАНИЕ

Среди наиболее важных вопросов, которые я рассмотрю, — влияние угрозы или опасности эскалации на переговоры и урегулирование кризисов и разногласий низкого уровня, а также влияние, которое такие кризисы и разногласия могут оказать на дальнейшую эскалацию. Такие ситуации и тактики включены в первые три ступени лестницы: мнимый кризис; политические, экономические и дипломатические жесты; торжественные и официальные заявления.

Все три ступеньки могут находиться как ниже порога "не раскачивай лодку", так и выше него, в зависимости от деталей. Таким образом, нет абсолютной необходимости в том, чтобы спор вызывал вопросы о принуждении, приводил к кризису или даже к напряженным отношениям, особенно если разногласия происходят в рамках договорных или семейных отношений. Антагонисты могут быть в состоянии разрешить спор, могут оставить его нерешенным, надеясь, что время принесет какое-то решение, или могут иметь какой-то взаимоприемлемый способ проведения арбитража или продолжения переговоров, возможно, для достижения какого-то временного modus vivendi. Очевидно, что две нации могут резко, даже ожесточенно, расходиться во мнениях по некоторым вопросам и при этом оставаться дружественными в других вопросах. Однако если разногласия возникают между странами, которые в недавнем прошлом вели переговоры с применением принуждения, спор, скорее всего, будет обостряться.

Так, в прошлом и в СССР, и в США было много людей, которые, казалось, верили, даже не прибегая к лестнице эскалации, что в мире, по сути, нет ничего плохого, кроме того, что другая сторона существует и имеет цели, которые мешают "миру" и собственным законным устремлениям. В таких обстоятельствах каждое отступление или продвижение воспринималось как знаменательное событие — прецедент и прогноз. Некоторые склонны считать, что холодная война близка к завершению. Другие считают, что ситуация остается в основном нестабильной, что до тех пор, пока у другой стороны не произойдут серьезные внутренние изменения, независимо от того, что делают или говорят ее лидеры, и независимо от нынешнего ослабления напряженности, остаются основные разногласия по поводу будущего мира, и что мы и Россия находимся, по крайней мере, в подкризисной стадии конфликта, а эскалация является лишь вопросом времени или возможности. В любом случае, обстановка все еще такова, что любое разногласие может легко привести либо к медленному, либо к быстрому подъему по лестнице. Возможно также, что со временем разрядка, или "соглашение о мирных разногласиях", станет настолько прочной, а соперничество между США и СССР настолько смягчится, что обе стороны твердо и надежно договорятся о том, как мирно сосуществовать, причем каждая сторона будет вести переговоры, маневрировать и сговариваться, но не используя язык и методы эскалации, хотя и не прибегая к эскалации. Хотя эта ситуация начинается как "неявный контракт", она, предположительно, в конечном итоге становится более нормативной — т. е. агонистической или семейной.

Что бы ни случилось с этой конкретной холодной войной, лестницы эскалации, конечно, применимы и к другим конфронтациям, кроме конфронтации между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Однако я не пытался обобщить эти соображения на другие случаи, поэтому, хотя обсуждаемая мною лестница может представлять интерес в связи с этими другими случаями, я сделал мало уступок этому интересу. На самом деле, как я буду говорить ниже, конкретная лестница, рассматриваемая здесь, в некоторых смыслах является скорее американской, чем советской.

Ступени подкризисного маневрирования

СТУПЕНЬ 1. МНИМЫЙ КРИЗИС: На этой стадии одна или обе стороны более или менее открыто и прямо заявляют, что если данный спор не будет разрешен в ближайшем будущем, то будет осуществлен подъем по ступеням лестницы эскалации. Могут быть высказаны неопределенные или явные угрозы, что один из участников скорее пойдет на крайние меры, чем отступит. Эти угрозы становятся убедительными благодаря различным намекам на то, насколько важными правительство считает эти вопросы. Могут быть официально инспирированные газетные статьи о том, что глава государства серьезно относится к данному вопросу. Могут быть явные заявления или выступления других важных чиновников — но ни одно из них не относится к разряду сжигания мостов, ни одно не предназначено для того, чтобы этим чиновникам было действительно трудно отступить впоследствии.

Экстремистские группы могут призывать к решительным действиям, могут даже появиться газетные заголовки, но большинство людей, вероятно, не будут обеспокоены. Для них "кризис" больше похож на "спектакль", чем на серьезную попытку оказать давление на противника, хотя лица, принимающие решения, также могут более или менее открыто участвовать в "спектакле". Однако нейтральные, "истеричные" или отчужденные группы могут стать крайне обеспокоенными. Таким образом, на одну или обе стороны может быть оказано давление, чтобы удовлетворить или умерить свои требования, или, по крайней мере, чтобы они стали посредниками, возможно, под эгидой ООН или других международных организаций. На самом деле, одна из главных причин "разыгрывания спектакля" заключается в том, чтобы вызвать такие опасения и создать такое давление.

Мы можем предположить, например, что после ноябрьской речи (или ультиматума) Хрущева 1958 года Берлинский кризис колебался от мнимого кризиса к реальному, но был больше мнимым, чем реальным. Аналогичным образом, мы утверждаем, что во время эскалации в Тонкинском заливе летом 1964 года, как только Соединенные Штаты осуществили свой рейд и объявили, что они удовлетворены этим возмездием, кризис из реального превратился в мнимый, хотя большая часть языка, использовавшегося в течение нескольких недель после этого, была призвана звучать так, чтобы соответствовать реальному кризису, особенно в заявлениях китайских коммунистов.

Одна из реальных проблем в условиях террористического баланса заключается в том, что со временем лица, принимающие решения в стране, могут стать настолько уверенными в стабильности ситуации, что в условиях реального кризиса они неправильно оценят некоторые высказывания и действия и примут их за "показные", а не реальные. Явное понимание того, что происходит "разыгрывание", должно повысить умение распознавать реальную ситуацию, когда она происходит.

СТУПЕНЬ 2. ПОЛИТИЧЕСКИЕ, ЭКОНОМИЧЕСКИЕ И ДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ ЖЕСТЫ: Если другая сторона не выглядит так, как будто она собирается быть разумной, можно сделать больше, чем просто намекнуть на грядущие неприятности. Можно совершить законные, но несправедливые, недружественные, нелюбезные, несправедливые или угрожающие действия, чтобы оказать давление на оппонента — чтобы передать ему безошибочные (или, по крайней мере, относительно ясные) послания. Действия одного правительства, направленные на возмещение или предотвращение повторения нежелательных действий другого правительства, часто называют "реторсиями". Мы ограничим этот термин действиями, которые являются достаточно враждебными (см. ступень 7), и исключим то, что может произойти, например, при обострении спора "тит-а-тат" между США и Общим рынком. На этом более низком уровне можно: (1) отозвать посла для длительных консультаций; (2) отказаться содействовать переговорам по другим вопросам; (3) сделать выпады в сторону врагов другой стороны; (4) денонсировать договор; (5) заменить чиновника на ключевом посту тем, кто известен как "жесткий" или "жесткий"; (6) начать агрессивную рекламную кампанию, поощрять массовые собрания, "спонтанные" общественные демонстрации и так далее. Если общественность вовлечена в процесс, то тон обвинений в адрес "врага" будет более резким, чем раньше. Или же большинство сопутствующих сообщений может быть сделано в частном порядке. Частная угроза, однако, может иметь меньший вес, поскольку сторона, которая ее высказала, продемонстрировала нежелание брать на себя публичные обязательства. Однако если другая сторона уступит частной угрозе или согласится на какой-либо компромисс, позволяющий сохранить лицо, она не потеряет столько престижа, сколько могло бы быть в противном случае.

Правительственные чиновники также могут организовать преднамеренную утечку информации в газеты. Это можно сделать различными способами — от официального публичного жеста до относительно частных и "неофициальных" действий. Даже в первом случае, когда все знают об источнике утечки, правительство, как правило, не проявляет такой решимости, как если бы высокопоставленный чиновник выступил с официальной речью. Таким образом, полуофициальная депеша ТАСС или толковая колонка в The New York Times все еще находятся на второй ступени.

Летом 1964 года Соединенные Штаты и Китай провели серию таких полуформальных утечек и объявлений о войне во Вьетнаме. Поскольку использованная техника была настолько типичной, а в данном случае так хорошо освещалась, я включил в конец этой главы пример такого новостного сюжета.

Политические и военные жесты могут быть частью процесса эскалации и при этом быть оправданными или мотивированными по причинам, отличным от эскалации. Создание альянса НАТО, явно предназначенного для ведения оборонительной борьбы против Советов в случае необходимости, было военным, а также политическим и дипломатическим актом, направленным на противодействие блокаде Берлина и коммунистическому перевороту в Чехословакии. Однако его также можно оправдать как реакцию на послевоенные технологии, на существование двух сверхдержав и на вакуум власти в Западной Европе.

СТУПЕНЬ 3. ТОРЖЕСТВЕННЫЕ И ОФИЦИАЛЬНЫЕ ЗАЯВЛЕНИЯ: Обычно мы не включаем в эту категорию пресс-конференцию или даже обычную речь, в которой кто-то из руководителей или старших лиц, принимающих решения, может обратить внимание оппонента на то, что он будет реагировать так, как оппоненту не понравится. Чтобы попасть на третью ступень, заявление должно быть такого характера, чтобы практически невозможно было утверждать, что не было взято обязательное и честное обязательство. Типичным примером такого обязательства может быть резолюция, официально принятая законодательным органом и поддержанная исполнительной властью, торжественное заявление исполнительной власти, в котором была сделана намеренная попытка повысить значимость события, официальное дипломатическое сообщение между главами государств и так далее.

Такие декларации идут гораздо дальше, чем Декларация 2, демонстрируя решимость и приверженность, но они не обязательно должны быть заведомо враждебными. Они могут просто уведомлять другие государства о политике страны в определенной географической или иной области, как это делала доктрина Монро; или же декларация может намеренно избегать точного определения ее применимости и ограничений. Примером такой двусмысленности может служить резолюция Конгресса от 28 января 1955 года, которая заранее санкционировала любые военные действия, которые президент может предпринять за пределами собственно Формозы и Пескадорских островов для защиты Формозы, фактически не обязывая США предпринимать какие-либо действия. Другим примером может служить резолюция, принятая Конгрессом в августе 1964 года по просьбе президента Джонсона в результате эскалации в Тонкинском заливе: Конгресс постановил, что "Соединенные Штаты, таким образом, готовы, как определит президент, предпринять все необходимые шаги, включая применение вооруженной силы, для оказания помощи любому члену или протокольному государству Договора о коллективной обороне в Юго-Восточной Азии, запрашивающему помощь в защите своей свободы".

Одним из самых известных жестов была гарантия британцев Польше в 1939 году, что они объявят войну Германии, если Гитлер вторгнется в Польшу.

Такое провозглашение или резолюция обычно является предупреждением потенциальному противнику не забираться дальше вверх по лестнице эскалации, по крайней мере, на территории, охваченной объявлением. Объявление можно рассматривать как упреждающую или превентивную эскалацию, которая пытается предотвратить дальнейшую эскалацию со стороны оппонента. Возможность такой упреждающей эскалации относится к общей категории стратегий "рациональности нерациональности" и "обязательности".

Рациональность и стратегии приверженности

Термин "рациональность нерациональности" описывает класс тактик ведения переговоров или ситуаций эскалации, общей характеристикой которых являетс то, что существует рациональное преимущество, которое можно получить от нерационального поведения или от ожидания нерационального поведения.

В контексте сдерживания рациональность иррациональности обычно означает текущую рациональность планирования будущей иррациональности. Иногда, однако, она означает текущее рациональное преимущество текущего иррационального поведения. Так, если кто-то хочет купить ценный предмет по низкой цене, а других потенциальных покупателей нет, то вероятность успеха выше, если он кажется слишком глупым, чтобы осознать реальную ценность предмета, и если он может сообщить об этой "глупости" продавцу. Более тонкие и изощренные формы такого рода рациональности-и-иррациональности встречаются очень часто.

Рациональность иррациональности играет важную роль в сдерживании. Например, в большинстве ситуаций сдерживания, когда сдерживание не сработало, нерационально выполнять ранее сделанные предупреждения или угрозы возмездия, так как это действие приведет к абсолютному или чистому проигрышу для ответчика. Таким образом, угроза возмездия, чтобы быть правдоподобной, должна зависеть от потенциальной иррациональности возмездия.

Существует как минимум три основных вида "иррациональности", используемых для усиления сдерживания, а также другие тактики рациональности иррациональности. Один из них — ожидание реальной человеческой иррациональности, то есть возможности того, что лица, принимающие решения, будут действовать из таких "иррациональных" побуждений, как возмущенная честь, шок, ярость, месть, замешательство или глупость.

Вторая "иррациональность" — это устройство, которое не позволяет рациональным лицам, принимающим решения, полностью контролировать систему: если система не поддается контролю, то от нее нельзя ожидать рациональности. Таким образом, тактика подростка быть слепым, пьяным и без руля в игре "курица" выбрана для того, чтобы уменьшить степень контроля, и является общим примером того, как это можно сделать. Рациональность также может быть, как минимум, деградирована или снижена введением специальных факторов, которые меняют расчеты в определенных ситуациях. Парадигмой этого является ситуация торга, в которой один из участников сделки безоговорочно устанавливает высокий штраф против себя, если он платит слишком высокую цену, чтобы получить соглашение, даже если это может быть цена, которая в противном случае была бы разумной для него. Если создано достаточное количество таких дополнительных ценностей, которым будет служить активация угроз или предупреждений, то можно сделать "рациональным" их выполнение, даже если в отсутствие дополнительных причин было бы "нерационально" выполнять данную угрозу. Все эти техники используются (или неправильно используются) для совершения самопожертвования.

Коммитативная стратегия — это стратегия, которая включает в себя некоторый элемент более или менее безотзывного обязательства в отношении условного действия. Если разумно или выгодно взять на себя обязательство, но нерационально в отсутствие обязательства выполнить действие в случае наступления непредвиденной ситуации, то такая стратегия является выражением рациональности нерациональности. Однако не все стратегии принятия обязательств являются примерами рациональности иррациональности. Может быть иррациональным само обязательство, а может быть не очень иррациональным его выполнение. Стратегии фиксации иногда называют "стратегиями разрешения", но это плохая терминология, потому что ее слишком легко спутать с термином "война разрешения", а это совсем другое.

Эскалация второго ранга летом 1964 года

Одним из наиболее интересных недавних примеров подкризисного маневрирования стала серия утечек и объявления, сделанные американскими, китайскими, северовьетнамскими и южновьетнамскими лидерами летом 1964 года. Хотя подробное обсуждение различных сообщений и жестов, которые были сделаны, заняло бы слишком много места, я считаю целесообразным перепечатать статью Арнольда Бейчмана, которая появилась в газете "Вашингтон пост" 10 июля 1964 года (стр. A-15).

АМЕРИКАНСКИЕ КАРАТЕЛЬНЫЕ РЕЙДЫ В СЕВЕРНОМ ВЬЕТНАМЕ ОСТАЮТСЯ КРАЙНИМ СРЕДСТВОМ

САЙГОН, 9 июля — Здесь были раскрыты конкретные детали чрезвычайного плана США по проведению американских бомбардировочных рейдов на коммунистический Северный Вьетнам.

Такое планирование на случай непредвиденных обстоятельств неизбежно сопровождает проведение военных операций, и будет ли этот конкретный план когда-либо реализован, зависит от хода правого дела в ближайшие месяцы. Если новейшая тактика США и Южного Вьетнама покажет признаки перелома ситуации против повстанцев, воздушные налеты на Северный Вьетнам, несомненно, будут признаны ненужными.

Согласно надежным источникам, план направлен на то, чтобы добиться минимального числа жертв среди гражданского населения при максимальном военном и промышленном ущербе. Он был тщательно подготовлен американскими военными экспертами как в Сайгоне, так и в Вашингтоне.

Следует четко заявить, что новая дипломатическая команда США здесь, посол Максвелл Д. Тейлор и заместитель посла Алексис У. Джонсон, убеждены, что самая большая часть проблемы в победе над коммунистическим Вьетконгом — "от 60 до 70 процентов", по мнению одного высокопоставленного американского чиновника.

— политические, остальные — военные.

Но есть и другая школа мысли, как американская, так и вьетнамская, которая считает, что независимо от того, насколько успешны политические усилия в Южном Вьетнаме, коммунистический режим в Ханое не может согласиться на мирное сосуществование с некоммунистическим южным соседом.

Поэтому, как утверждается, пока Северный Вьетнам остается привилегированным убежищем, вдохновляющим мятежников, мира в стратегическом секторе Юго-Восточной Азии быть не может.

План возмездия, разработанный для того, чтобы удержать Северный Вьетнам от такой политики, будет работать следующим образом:

Если Вьетконг захватит и уничтожит удерживаемую правительством деревню в Южном Вьетнаме, американо-южновьетнамские силы публично объявят, что в качестве ответной меры в определенный день на следующей неделе с воздуха будет разбомблена деревня в Северном Вьетнаме.

Поскольку объявление названия одной деревни дало бы врагу возможность сосредоточить все свои орудия против американских самолетов, в объявлении было бы перечислено 200 деревень, из которых бомбардировке подверглась бы только одна.

Это публичное уведомление даст жителям указанных деревень одну неделю на эвакуацию и на то, чтобы взять с собой провизию. Поскольку под удар может попасть любая из 200 деревень, специалисты по планированию противоповстанческой деятельности здесь предусматривают панику среди гражданского населения на значительной части территории Северного Вьетнама.

Заблаговременное предупреждение "деревня за деревней" должно было осуществляться посредством радиопередач, транслируемых на Северный Вьетнам, плюс сброс сотен тысяч листовок американскими самолетами, пролетающими над вражеской территорией. И в назначенный день или ночь бомбардировщики должны были уничтожить выбранную цель.

Списки целей готовы

Два списка — список А и список Б, включающие 400 деревень — уже существуют, и их использование ожидает дня, когда Белый дом решает, что Ханой больше не может быть защищен от репрессий.

Другая часть этого плана предусматривает нанесение экономического ущерба путем бомбардировки отдельных промышленных объектов Северного Вьетнама. Эта тактика будет применяться только в отместку за убийство антикоммунистических деревенских лидеров в Южном Вьетнаме.

Одной из наиболее успешных тактик Вьетконга было убийство деревенских старост, лояльных сайгонскому правительству. Неспособность нынешнего сайгонского режима гарантировать безопасность этих деревенских лидеров привела к тому, что деревни переходят от одной стороны к другой.

В нынешней ситуации правительственные войска часто входят в район, зачищают вьетконговцев и уходят через неделю, установив новую проправительственную администрацию. Через день или около того вьетконговцы снова захватывают деревню и расстреливают деревенского вождя после соответствующих пыток.

Согласно американскому плану борьбы с повстанцами, платой за такую казнь деревенского лидера будет уничтожение крупного промышленного или стратегического объекта Северного Вьетнама. Список потенциальных целей будет объявлен заранее с помощью листовок, разбросанных над целевыми районами. Таким образом, рабочие будут предупреждены о возможных бомбардировках. Такая тактика "раннего предупреждения", как утверждается, нанесет серьезный ущерб промышленному производству в Северном Вьетнаме, поскольку трудно представить, что рабочие, которые знают, что в определенный день их могут бомбить в любое время в течение рабочей смены, добровольно останутся на работе.

Поскольку вышеизложенное явно "просочилось", Ханой и Пекин, скорее всего, восприняли его как полуофициальное, если не официальное сообщение. Было бы трудно дать более подробное, конкретное и разоблачительное описание угроз и изложение теории. Однако вопрос о том, в какой степени подобные истории могли повлиять на поведение Ханоя и Пекина, остается открытым. Это явно не предотвратило последующее нападение на американские эсминцы в Тонкинском заливе.

ГЛАВА 4. ТРАДИЦИОННЫЕ КРИЗИСЫ

В этой главе я хочу рассмотреть ступени 4–9, которые находятся между порогами "Не раскачивайте лодку" и "Ядерная война немыслима". Таким образом, я рассмотрю, что происходит, когда разногласиям позволяют достичь кризисной стадии — когда оппоненты не согласны мирно расходиться во мнениях, и обе стороны чувствуют, что что-то произойдет, прежде чем разногласия улягутся.

[Как говорится в книге Энтони Дж. Винера и Германа Кана "Кризисы и контроль над вооружениями" (публикация Гудзоновского института, HI-180-RR, 9 октября 1962 года), стр. 7-16, кризис можно определить как интенсивную конфронтацию, в которой различные участники верят, что наступает важный поворотный момент в истории; таким образом, участники также верят или чувствуют, что существует важная степень угрозы, предупреждения или обещания, которые появятся или будут выполнены, как только события пойдут своим чередом. Считается, что исход в какой-то степени неопределенный, так как если он определен, то кризисных действий предпринимать не нужно. Наконец, обычно существуют важные точки принятия решения или критические моменты. Как отмечается далее в отчете, кризисы часто имеют следующие характеристики:

1. События часто сходятся, вызывая высокую степень сложности.

2. Увеличивается дефицит времени.

3. Адекватность информации, по-видимому, снижается.

4. Неопределенность, похоже, возрастает.

5. Снижается инструментальный контроль.

6. Лица, принимающие решения, испытывают сильный личный стресс.

7. Изменение внутренних решений и переговорных отношений.

8. Решение о создании альянса и изменение переговорных отношений.

Мы не будем обсуждать вышесказанное в этой книге, которая сосредоточена на вариантах и тактике, а не на управлении или командовании, контроле и связи].

Конечно, в мире, где существует термоядерный баланс, крупные государства, скорее всего, не захотят начинать кризис, который может разрастись, возможно, непреднамеренно, возможно, выйти из-под контроля и перерасти в тотальную войну. Нация будет особенно осторожна, если почувствует, что ее потенциальный ядерный противник имеет или может иметь важные обязательства в этом вопросе. В этом случае она будет понимать, что другой может быть готов пойти на эскалацию, прежде чем отступит. Поэтому, скорее всего, он решит, что даже если он в конце концов победит в эскалации, риск может быть слишком велик по сравнению с тем, что он может получить. Хуже того, "победа" может оказаться пирровой. Таким образом, существует тенденция не допускать начала кризисов — сильное давление, чтобы не "раскачивать ядерную лодку".

Этот страх непреднамеренного извержения может быть использован для влияния на поведение оппонента. Хотя преднамеренное использование такой стратегии является старым и рассматривалось много раз с разной степенью изощренности, первое серьезное современное обращение к ней, кажется, было в статье Томаса К. Шеллинга "Угрозы, которые оставляют что-то на волю случая", которая включена в его книгу "Стратегия конфликта".

В самой крайней форме манипуляция страхом непреднамеренного извержения может выглядеть следующим образом: Предположим, что две страны имеют такие стратегические системы и военные планы, что тотальная война между ними была бы взаимным убийством. Представим, что эти две системы построены так, что в напряженной ситуации существует некоторая вероятность, скажем, один шанс из тысячи в неделю, что они случайно взорвутся. Предположим также, что обе страны настаивают на сохранении этой вероятности полного и взаимного убийства до тех пор, пока другая сторона не отступит или не пойдет на компромисс. Теперь мы имеем ситуацию, в которой существует интенсивное "соревнование в принятии риска".

В реальной кризисной ситуации все было бы не так однозначно. Никто толком не знает, какова вероятность войны при различных обстоятельствах. Мы даже не знаем, повышается она или понижается в напряженной ситуации. Например, вполне возможно, что дополнительная осторожность и забота, связанные с напряженной ситуацией, могут с лихвой компенсировать кажущуюся дополнительную опасность, возникающую из-за того, что оружие находится в состоянии боевой готовности, люди работают в напряжении, и ослабление, которое происходит в той важной защите от несчастного случая, той высокой степени "ядерного недоверия", которая заставляет операторов и лиц, принимающих решения, не верить приказам или сигналам о начале ядерной войны. На практике эта стратегия зависит от кажущегося увеличения вероятности или риска войны, независимо от того, произойдет это на самом деле или нет: это создает впечатление, что опасно допускать затягивание ситуации. В некоторых случаях эта кажущаяся вероятность на самом деле может быть хорошей объективной оценкой реальной ситуации. В других случаях, какой бы большой и пугающей ни была кажущаяся вероятность, она может быть серьезной недооценкой реального риска войны. А в других случаях она может оказаться завышенной.

Хотя эта концепция манипулирования риском войны для получения внешнеполитических преимуществ кажется странной, странность проистекает из масштаба угрозы и того, что она явно выражена. Сама тактика используется регулярно, о чем говорит название порога "Не раскачивай лодку". В отсутствие абсолютной капитуляции или одностороннего разоружения всегда существует некоторая вероятность, неважно насколько малая, непреднамеренного извержения, и все, что делает страна, должно влиять на эту вероятность. Также очевидно, что нельзя вести дела таким образом, чтобы неизменно минимизировать эту вероятность. Действительно, иногда невозможно знать наверняка, какие действия на самом деле сведут к минимуму такую вероятность.

Страх перед непреднамеренной войной может быть очень эффективным средством давления отчасти потому, что все знают, что ни одна из сторон в действительности не понимает свои нынешние системы вооружений и не оценивает различные способы, которыми может произойти непреднамеренная война. Строго реалистичная оценка рисков, которым подвергаются ежедневно, невозможна.

Представьте, например, что случайная война действительно произошла, и кто-то затем попытался убедить следственную комиссию, что система, на самом деле, была вполне безопасной, но произошел невероятно неудачный случай, а не то, что система была опасной и произошло неизбежное. Даже если бы это было правдой, было бы почти невозможно убедить кого-либо после случившегося, что система с буквально тысячами вооруженных и боеготовых ракет и самолетов, широко распространенных в мире, на самом деле была безопасной, и что произошло невероятное невезение. А это, скорее всего, было бы не так.

Единственная мысль, которую я пытаюсь донести, заключается в том, что никто не знает, какова вероятность того, что все пойдет не так. В частности, никто не сможет составить абсолютно убедительную историю для враждебной и скептически настроенной аудитории. Мы знаем, что был разработан ряд полезных мер защиты (и, вероятно, достаточное их количество), и сегодня американская система, по мнению экспертов-наблюдателей, кажется вполне безопасной — гораздо более безопасной, чем в 1950-х годах. Некоторые из вещей, которые способствовали повышению безопасности, следующие:

1. Нынешние силы США относительно неуязвимы. Хотя детали многих изменений засекречены, можно отметить, например, что в начале 1951 года все стратегические силы США были размещены всего на двенадцати базах, а все стратегическое оружие находилось в очень небольшом количестве зданий.

Советскому Союзу пришлось бы сбросить всего двенадцать или, возможно, меньше бомб, чтобы эффективно разоружить стратегические силы США. Сегодня наши стратегические силы настолько укреплены и рассредоточены, что многие аналитики полагают.

США могли бы дать Советам несколько дней на то, чтобы попытаться уничтожить эти силы, и они не смогли бы этого сделать. Поэтому президенту не нужно было торопиться с ответным ударом. Он мог бы подождать, пока атака будет завершена, а затем принять решение о характере возмездия. Например, он мог бы пообщаться с Советами, чтобы выяснить, была ли атака случайной или преднамеренной, прежде чем наносить ответный удар. Кроме того, даже в условиях сильного кризиса он практически не ощущал бы давления от возможности обезоруживающей атаки "Перл-Харбор".

2. Для предотвращения случайного или иного несанкционированного применения ядерного оружия (как в последних романах и фильмах) было установлено множество организационных и технических мер защиты. К ним относятся коды, "комбинированные замки" и двойные ключи.

3. Современная стратегия контролируемого ответа, которая, помимо прочего, пытается обеспечить сознательный и эффективный контроль над оружием со стороны президента США при любых обстоятельствах, является еще одной важной гарантией против развязывания случайной войны. Она также повышает вероятность того, что если война начнется, то ее можно будет вести сдержанно и прекратить относительно быстро, избежав, таким образом, большого "ненужного" ущерба.

4. Как неотъемлемая часть вышесказанного, более глубокое понимание ядерной войны и концепции, согласно которой войну следует вести с мыслью о том, как ее закончить (как обсуждается в главе X), означает, что если произойдет авария, она может быть гораздо менее разрушительной, чем в 1950-х годах — даже если она вызовет тотальную военную войну.

Признавая все вышесказанное, мы по-прежнему не знаем, насколько безопасна система. Оппонент тоже не знает. Мы оба можем считать, что в обычное время она безопасна. Но мы не можем не беспокоиться о том, есть ли условия в состоянии боевой готовности, которые, как кажется, делают систему более склонной к войне, даже если это не так.

Существует также вопрос о том, что Советский Союз сделал в том же направлении. Таким образом, в условиях кризиса, как Советы и США могут быть обеспокоены аварийностью советской системы. Для Советов будет мало утешения, если они будут уничтожены в случайной войне, которую они же и начали. Таким образом, даже если они верят в американскую систему, но не верят в свою собственную, тот факт, что они могут быть приведены в боевую готовность, может оказать на них сильное давление.

Непреднамеренная война, конечно, может быть лишь частично непреднамеренной. По мере развития кризиса одна из сторон может дойти до такого отчаяния, что, по ее расчетам (или просчетам), наименее нежелательной альтернативой будет война, хотя, если бы она раньше поняла, что ее доведут до такого состояния, она бы смирилась, а не позволила бы себя "запереть".

Существует множество способов использовать эту ситуацию. Какой бы неприятной и безрассудной ни казалась такая эксплуатация, необходимо понимать, что в той или иной степени она регулярно осуществляется, поскольку конкурентный риск непреднамеренной войны неизбежен до тех пор, пока существуют системы оружия и противостояния. Кроме того, каким бы ни был риск в обычное время, почти все считают, что он возрастает, когда возникает напряжение или кризис, и все же почти никто не стремится ослабить напряжение, автоматически соглашаясь на все требования противника в каждом кризисе. Таким образом, наша готовность к напряжению или кризису неизбежно связана с некоторой повышенной угрозой для другой стороны.

Ступени традиционных кризисов

СТУПЕНЬ 4. УЖЕСТОЧЕНИЕ ПОЗИЦИЙ — ПРОТИВОСТОЯНИЕ ВОЛЬ: Как только переговоры приобретает скорее принудительный, чем договорной характер, я бы утверждал, что мы достигли четвертой ступени. Безусловно, это так, если один из антагонистов или оба пытаются повысить доверие к своей решимости и приверженности путем "сжигания мостов". Это может включать публичное и бесповоротное повышение ставок или объединение других вопросов — все это делается с намеренной целью сделать так, чтобы другой стороне было труднее поверить в то, что она может заставить своего оппонента отступить.

В частности, в современных условиях любая из сторон может наглядно продемонстрировать населению другой стороны или ее союзникам абсолютно разрушительный характер термоядерной войны. Теперь можно подчеркнуть, что никто не выживет, что альтернативы миру нет — с явным подтекстом, что если безумцы на другой стороне не одумаются, то все будет потеряно. В качестве альтернативы можно успокоить свою сторону, указав на то, что другая сторона не безумна и поэтому отступит.

Сопровождая этот процесс "блокировки", может произойти значительное увеличение активности на уровнях 2 и 3, например, гневные и горькие выпады в прессе против другой стороны, воинственные или джингоистические речи видных деятелей или государственных лидеров, возможно, даже главы государства, и подробные рассуждения о возможных военных мерах, которые могут быть осуществлены, если события докажут их необходимость.

— все это призвано удержать другую сторону от действий, о которых она может впоследствии пожалеть.

[Такие подробные рассуждения также имеют преднамеренный или случайный побочный продукт — обучение лиц, принимающих решения другой стороны, военным реалиям и "изощрениям" эскалации и, возможно, "контролируемой войны"].

СТУПЕНЬ 5. ДЕМОНСТРАЦИЯ СИЛЫ: По мере усиления кризиса та или иная сторона может демонстрировать или привлекать внимание к тому факту, что у нее есть возможность применить силу в случае необходимости. Существуют различные способы демонстрации силы — прямые или косвенные, тихие или шумные. Прямой демонстрацией силы может быть афишируемое перемещение военно-морских или воздушных подразделений, мобилизация резервов, провокационные военные учения или маневры, особенно в чувствительных районах, или даже "обычное" развертывание военно-морских и военных подразделений в таких районах. Косвенной демонстрацией силы могут быть провокационные испытания ракет, проведение обычных маневров, но с возможной аномальной оглаской, публичное использование военной техники в "обычных", но специальных маневрах, которые в значительной степени имитируют один из аспектов нападения, возможного в текущем кризисе, и т. д.

Демонстрация силы может быть молчаливой, в попытке произвести непосредственное впечатление на лиц, принимающих решения, военных и политических советников другой стороны, не обязательно возбуждая широкую общественность. Или же она может сопровождаться кампанией в прессе и официальными выступлениями, в которых особо подчеркивается, что поведение "противника" или необходимость исправить несправедливость "заставили нас сделать то, что мы делаем".

В рамках демонстрации силы может быть отдан приказ о практической эвакуации как кадрового состава, так и населения, или может быть проведена ограниченная эвакуация отдельных городов. Каждая сторона может сопровождать свои демонстрации публичными заявлениями о стратегическом балансе террора. Они могут быть направлены на то, чтобы повлиять на собственную сторону, союзников, нейтралов или оппозицию. Советский премьер Хрущев, например, обычно в контексте, который был отнюдь не примирительным, часто указывал на совершенно катастрофические последствия тотальной войны и невозможность ограниченной войны.

Мы, со своей стороны, часто указываем на огромное превосходство в вооружениях. Мы могли бы усилить эти замечания в кризисе 5-й очереди, обнародовав относительно подробные расчеты того, как Соединенные Штаты могут провести контролируемую контрсиловую кампанию, и крайне маловероятно, что Советы действительно будут проводить контрсиловую кампанию перед лицом подавляющего превосходства США. Как я буду обсуждать позже в связи с военными централизованными войнами (строки 32–38), убедительная контр-угроза может сделать угрозу более убедительной. Мы могли бы даже объявить, что если советские лидеры раньше не понимали этих ядерных тонкостей, то мы считаем, что теперь они их понимают.

Советы, со своей стороны, возможно, ответили бы примерно следующее:

Американская пресса отмечает, что стратегия "контрсилы" была одобрена Объединенным комитетом начальников штабов и Белым домом, и интерпретирует ее как своего рода рекомендацию Советскому Союзу относительно "правил" ведения ядерной войны.

Политический подтекст этой стратегии заключается в том, что путем ведения так называемой "контролируемой" ядерной войны можно предотвратить разрушение капиталистической системы. Однако иллюзорный характер этих надежд слишком очевиден. Если ядерная война будет развязана милитаристами, то никакая стратегия, как бы она ни называлась, не спасет империализм от уничтожения.

В самом деле, как можно "убедить" всех в необходимости придерживаться "новых правил", согласно которым ядерные удары должны наноситься только по военным целям, когда большинство таких целей расположены в больших или малых городах и населенных пунктах.

Подобные признания… также… невольно обнажают агрессивный характер стратегии "контрсилы". Эта стратегия. вытекает, прежде всего, из необходимости превентивной войны. Стратегия, предусматривающая достижение победы путем уничтожения вооруженных сил, не может исходить из идеи "ответного удара"; она исходит из превентивных действий и достижения внезапности.

СТУПЕНЬ 6. ЗНАЧИТЕЛЬНАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ: Сопровождение демонстрации силы скромной мобилизацией не только увеличивает силу, но и указывает на готовность призвать больше сил или даже ускорить гонку вооружений, если потребуется. Эта фаза эскалации может начаться с традиционной отмены отпусков и увольнений военнослужащих и призыва ключевых резервных подразделений.

Если за этими действиями последует более общая мобилизация, они могут сопровождаться подробным объяснением причин необходимости таких мер. Предположительно, это будет означать, что собственная безопасность или жизненно важные национальные интересы находятся под угрозой со стороны противника в такой степени, что только демонстрация боевой мощи или подготовка к реальным боевым действиям может спасти ситуацию. В целом, несмотря на нынешней разрядки, нынешнее и прошлое настроение "общественности" как в Советском Союзе, так и в Соединенных Штатах таково, что в большинстве случаев эти меры, если бы они были предписаны, были бы приняты населением. Если, как представляется, имеет место вражеская провокация, то необходимость таких шагов, скорее всего, будет воспринята как должное.

Помимо обращения к резервам военной силы, можно прекратить постепенный вывод из эксплуатации устаревшего оборудования, отменить ранее объявленные сокращения вооружений, объявить об увеличении бюджета, увеличить призыв в армию или развернуть войска на условиях военного времени.

Следующим шагом может стать принятие кадровыми и транспортными службами скромных, но серьезных подготовительных мер по перемещению городского населения, а также дальнейшая подготовка в сельской местности для питания, приема и защиты эвакуированных из городов. Эти последние действия можно представить как угрожающие, а можно как обычные меры безопасности, принятые без особых раздумий об их использовании в качестве тактики давления. Трудно заранее решить, какой образ будет более пугающим для оппонента.

Хорошим примером (хотя и взятым из "докризисного" контекста) могут служить следующие выдержки из речи, произнесенной Хрущевым 7 августа 1961 года в ответ на увеличение бюджета в США:

Хрущев сказал: "Западные державы сейчас подталкивают мир к опасной грани, и не исключена угроза военного нападения империалистов на социалистические государства.

"Мы будем следить за развитием событий и действовать в зависимости от того, как складывается обстановка", — сказал Хрущев. Он добавил: "Возможно, в будущем нам придется увеличить численность армии на западных рубежах за счет переброски дивизий из других частей Советского Союза. В связи с этим, возможно, придется призвать часть резервистов, чтобы наши дивизии были полностью укомплектованы и готовы к любым обстоятельствам".

Глава Советского правительства заявил, что это ответные меры; США фактически проводят мероприятия мобилизационного характера и угрожают развязать войну. Их союзники по агрессивным блокам поддерживают этот опасный курс.

"Когда возникает такая ситуация, сидеть со сложенными руками было бы недопустимо. История учит нас, что когда агрессор видит, что ему не дают отпора, он становится наглым, а когда, наоборот, ему дают отпор, он успокаивается", — сказал Хрущев.

Хрущев отметил, что для проведения оборонительных мероприятий и укрепления мощи социалистической Родины разрабатываются различные виды ракетного оружия — межконтинентальные баллистические ракеты, ракеты различной дальности, стратегического и тактического назначения, с атомными и водородными боеголовками, а также уделяется необходимое внимание другим видам военной техники.

В своей речи Хрущев продолжил описание основных достоинств и успехов Советского Союза, его твердого стремления к миру, а также того, насколько необходимо, чтобы Советский Союз соответствовал или превосходил мобилизацию США. Он отметил проблемы американо-германских и советско-германских отношений таким образом, чтобы максимально усилить эффект раскола для альянса НАТО следующим образом:

Говоря о недавнем выступлении президента США, председатель Совета министров СССР заявил, что президент "позволил себе прибегнуть к угрозам". В ответ на предложение заключить мирный договор с Германией президент даже не остановился перед тем, чтобы предъявить СССР что-то вроде ультиматума.

"Само собой разумеется, — продолжал Хрущев, — что третья мировая война, если она начнется, не ограничится поединком двух великих держав — Советского Союза и Соединенных Штатов Америки. Разве не факт, что не один десяток государств попали в сети войны?

Мы учитываем все это и имеем в своем распоряжении необходимые средства борьбы, чтобы в случае развязывания империалистами войны суметь нанести сокрушительный удар не только по территории США, но и обезвредить союзников агрессора, подавить американские военные базы, разбросанные по всему миру. Любое государство, которое будет использовано как плацдарм для нападения на социалистический лагерь, испытает на себе всю разрушительную силу нашего удара".

Хрущев подчеркнул, что решение вопроса о заключении мирного договора с Германией нельзя откладывать. Откладывать заключение этого договора еще на несколько лет, сказал он, значит потворствовать агрессивным силам, отступать под их напором. Такая позиция еще больше подтолкнет НАТО и Боннское правительство к формированию все новых и новых дивизий в Западной Германии, оснащению их атомным и термоядерным оружием, превращению Западной Германии в главную силу для развязывания новой мировой войны.

Далее Хрущев поставил вопрос о заключении мирного договора с Восточной Германией в форме, которая свидетельствовала о решительности, твердости и разумности, а затем заключил следующее:

Он заявил, что для западных держав вопрос о доступе в Западный Берлин и вопрос о мирном договоре в целом является лишь предлогом. Они хотят навязать свою волю странам социалистического лагеря.

Он сказал, что, если бы мы отказались от заключения мирного договора, западные державы оценили бы это как стратегический прорыв и сразу же расширили бы круг своих требований. Они потребовали бы ликвидации социалистической системы в ГДР, поставили бы задачу отторжения от Польши и Чехословакии земель, возвращенных им по Потсдамскому соглашению. И если бы западные державы добились всего этого, они предъявили бы свое главное требование — ликвидацию социалистической системы во всех странах социалистического лагеря.

Вот почему, продолжал Хрущев, решение вопроса о мирном договоре нельзя откладывать. Заключение мирного договора с ГДР будет иметь огромное положительное значение для развития всей международной обстановки.

Таким образом, Хрущев объяснил, что он, по сути, "заперт". Он не мог позволить себе отступить.

Как всегда, важную роль могут играть частные коммуникации, прямые или косвенные, через принципалов или посредников, или с помощью более или менее преднамеренно организованных утечек. Должно быть ясно, что уровень 6 может легко лежать ниже уровня 5, но если уровень 5 сопровождается значительной мобилизацией, то это действительно существенное повышение уровня эскалации. Сама по себе мобилизация может быть гораздо менее эскалаторной.

СТУПЕНЬ 7. "ЗАКОННОЕ" ДОМОГАТЕЛЬСТВО — РЕТОРСИИ: Можно легально наносить ущерб престижу, собственности или гражданам противника. Такие действия в международном праве называются "реторсиями". Они намеренно направлены на демонстрацию крайней враждебности и осуществляются в более провокационной манере, чем жесты, рассмотренные в ранге 3. Эти реторсии могут варьироваться от отмены тарифных уступок (предположительно на 2-й ступени) до таких вещей, как карательные действия против граждан противника, эмбарго на поставку товаров или даже "мирные" блокады. Противника также можно запугивать пропагандой или с помощью знакомых тактик, таких как остановка советских железнодорожных и автомобильных перевозок в Западный Берлин или вмешательство в судоходство под предлогом общественного здравоохранения или безопасности.

СТУПЕНЬ 8. Преследующие акты насилия: Если кризис все еще не разрешен, одна или другая сторона может перейти к незаконным действиям, актам насилия или преследованиям, направленным на то, чтобы запутать, истощить, дискредитировать, запугать и иным образом нанести вред, ослабить или деморализовать противника или его союзников. Бомбы могут быть взорваны несанкционированным или анонимным способом. С вражескими гражданами в пределах своей границы можно жестоко обращаться или убивать. Посольства могут быть забросаны камнями или подвергнуться налету. Солдаты, охраняющие границу, могут быть застрелены. Возможно похищение или убийство важных или (что более вероятно) неважных личностей, или ограниченное тайное использование партизанской войны, пиратства, саботажа или терроризирования. Могут быть усилены разведывательные операции или другая разведывательная деятельность. Возможны облеты или другие вторжения в суверенитет. Домогательства также могут быть вербальными, оскорбительными или угрожающими по своей природе. Но тогда мы поместили бы их между 2 и 7 строками, если только они не носят экстравагантно провокационный и ненормальный характер и не являются, по сути, незаконными действиями.

Точный уровень эскалации, которого достигает любой конкретный преследующий акт насилия, зависит от деталей. Если акт совершается тайно или скрытно — под видом индивидуально мотивированного акта бандитизма или другого спонтанного индивидуального действия — эскалация относительно низкая.

По мере увеличения размера, масштаба и степени организованности этих действий и придания им официального характера эскалация усиливается, пока, наконец, мы не достигаем уровня, на котором действия осуществляются военнослужащими в форме, явно по приказу своего правительства.

В какой-то степени, возможно, существуют большие культурные различия в отношении к этим вещам. Например, вполне возможно, что правительство Северного Вьетнама не совсем понимало, какое различие Соединенные Штаты проведут между потоплением одного или двух американских кораблей диверсантами в гавани Сайгона и морской атакой в международных водах (пусть даже всего в нескольких милях от побережья Северного Вьетнама) на американский эсминец. С нашей точки зрения, последний акт был действительно очень большой эскалацией, потому что были пересечены очень важные пороги. Мы отреагировали жестко и решительно.

Однако северовьетнамцы, возможно, были удивлены тем, что США так провоцируют второй класс действий и так терпимы к первому. Можно легко представить себе встречу на высоком уровне в Ханое, на которой часто упоминались "непостижимые американцы".

СТУПЕНЬ 9. ДРАМАТИЧЕСКИЕ ВОЕННЫЕ КОНФРОНТАЦИИ: Существующая постоянная боевая готовность стратегических сил США и СССР — это почти непрерывная глобальная конфронтация. Можно утверждать, что это предэскалация (т. е. подкризисное несогласие — холодная война); в целом, это так. Однако, если происходит важное или драматическое усиление, ситуация меняется. Например, американские базы за рубежом и американские цели на материке постоянно находятся под прицелом советских ракет, и наоборот, но эту активность можно усилить и сделать более заметной, возможно, до такой степени, что она покажется весьма угрожающей. Более того, военные действия могут сопровождаться различными формами политической войны.

Напряжение может нарастать и дальше, и могут произойти ограниченные, но драматические военные столкновения, как локальные (как, например, у Бранденбургских ворот), так и глобальные. Такие столкновения являются прямым испытанием нервов, самоотдачи, решимости и безрассудства. Они также достаточно драматичны, чтобы заставить всех участников и наблюдателей обратить внимание на произошедшее. Поскольку кажется очевидным, что эти столкновения могут взорваться, и поскольку в прошлом такие инциденты часто становились причиной войн, многие люди считают их более близкими к грани тотальной войны, чем это обычно бывает на самом деле.

В современных условиях относительно прочного баланса террора трудно поверить, что война разразится непосредственно в результате, скажем, пограничного инцидента, хотя неопределенность такова, что нельзя полностью игнорировать такую возможность. Однако главная цель таких столкновений, помимо демонстрации упомянутой выше решимости, состоит в том, чтобы ясно показать, что возможны достаточно крупные акты насилия, что немыслимая тотальная война становится "мыслимой", даже возможной. Недавний пример сценария "традиционного кризиса"

Впечатляющим недавним примером традиционного кризиса был Кубинский ракетный кризис в октябре 1962 года. Почти все, о чем пойдет речь в этой главе, действительно произошло во время этого кризиса. Опять же, обсуждение этого кризиса в деталях завело бы нас слишком далеко, но поскольку это такой интересный и важный пример, я включил сюда пространную цитату из речи председателя Хрущева, произнесенной в ноябре 1962 года, в которой он описывает кубинский кризис весьма наглядно. Хотя его рассказ не совсем точен, он показывает, как такой кризис выглядит для его участника. (Впоследствии я также приведу несколько цитат из новостей, в которых описываются другие аспекты деятельности на 5 и 6 ступенях, имевшей место во время кризиса).

Как развивались кубинские события. — Развитие событий в Карибском бассейне доказало, что угроза такой агрессии существует. В последние десять дней октября на юге США, на подступах к Кубе, началось принудительное сосредоточение крупных подразделений военно-морского флота, военно-воздушных сил, десантных войск и морской пехоты. Правительство США направило подкрепление на свою военную базу в Гуантанамо на территории Кубы. Было объявлено о крупных маневрах в Карибском бассейне. В ходе этих "маневров" планировалось высадить десант на остров Вьекес. 22 октября правительство Кеннеди объявило о введении карантина на Кубе. Слово "карантин" в данном случае было лишь фиговым листком. На самом деле речь шла о блокаде, о пиратстве в открытом море.

События развивались стремительно. Американское командование привело в состояние полной боевой готовности все свои вооруженные силы, включая войска, дислоцированные в Европе, а также Шестой флот в Средиземном море и Седьмой флот, базирующийся в районе Тайваня. Только для нападения на Кубу было выделено несколько парашютно-десантных, пехотных и бронетанковых дивизий численностью около 100 000 человек. Кроме того, к берегам Кубы были переброшены 183 боевых корабля с 85 000 моряков на борту.

Несколько тысяч военных самолетов должны были прикрывать высадку на Кубе. Около 20 процентов всех самолетов Стратегического воздушного командования США, несущих атомные и водородные бомбы, находились в воздухе круглосуточно. Были призваны резервисты.

Войска союзников США по НАТО в Европе были приведены в полную боевую готовность. Было создано совместное командование США и стран Латинской Америки, а некоторые из этих стран направили свои военные корабли для участия в блокаде Кубы. В результате этих агрессивных шагов американского правительства над миром нависла угроза термоядерной войны.

Перед лицом этих усиленных военных приготовлений мы, со своей стороны, были вынуждены принять соответствующие меры. Советское правительство поручило министру обороны СССР привести в состояние боевой готовности всю армию Советского Союза, и прежде всего советские межконтинентальные и стратегические ракетные войска, зенитно-ракетную оборону страны, истребители зенитной обороны, стратегическую авиацию и военно-морские силы. Наш подводный флот, включая атомные подводные лодки, занял позиции в соответствии с инструкциями. Для сухопутных войск объявлена повышенная боевая готовность, отложен вывод из состава Советской Армии старых контингентов ракетных войск стратегического назначения, зенитных войск и подводного флота. В полную боевую готовность были приведены и вооруженные силы стран Варшавского Договора.

В этих обстоятельствах, если бы одна или другая сторона не проявила сдержанности, не сделала все необходимое для предотвращения начала войны, последовал бы взрыв с непоправимыми последствиями.

Теперь, когда напряжение, вызванное событиями в Карибском бассейне, снято и мы находимся на завершающей стадии урегулирования конфликта, я хочу доложить депутатам Верховного Совета, что сделало Советское правительство, чтобы погасить разгорающееся пламя войны.

23 октября, сразу после введения Соединенными Штатами блокады Кубы, Советское правительство, приняв меры оборонительного характера, выступило с заявлением, в котором решительно предупредило, что правительство США берет на себя серьезную ответственность за судьбы мира и безрассудно играет с огнем. Мы откровенно заявили президенту США, что не потерпим пиратских действий американских кораблей в открытом море и примем для этого соответствующие меры.

В то же время Советское правительство обратилось ко всем народам с призывом преградить путь агрессорам. Одновременно оно предприняло определенные шаги в Организации Объединенных Наций. Мирная инициатива Советского правительства по урегулированию кубинского кризиса встретила полную поддержку социалистических стран и народов большинства других стран — членов ООН. Генеральный секретарь ООН У Тан приложил большие усилия для урегулирования конфликта.

Однако правительство Соединенных Штатов Америки продолжало нагнетать обстановку. Американские вооруженные силы подталкивали развитие событий к тому, чтобы осуществить нападение на Кубу. Утром 27 октября мы получили информацию от кубинских товарищей и из других источников, в которой прямо говорилось, что это нападение будет осуществлено в ближайшие два-три дня. Мы интерпретировали эти телеграммы как чрезвычайно тревожный сигнал. И тревога была обоснованной.

Для предотвращения нападения на Кубу и сохранения мира требовались незамедлительные действия. Президенту США было направлено послание с предложением найти взаимоприемлемое решение. В тот момент было еще не поздно погасить фитиль войны, который уже начал тлеть. Отправляя это послание, мы учитывали тот факт, что в посланиях самого президента также выражалась тревога и желание найти выход из создавшегося положения. Мы заявили, что если США обязались не вторгаться на Кубу, а также сдерживать другие государства-союзники от агрессии против Кубы, Советский Союз был бы готов убрать с Кубы оружие, которое США называют "наступательным".

В ответ президент США, со своей стороны, заявил, что если советское правительство согласится вывезти это оружие с Кубы, то правительство США снимет карантин, то есть блокаду, и даст гарантии отказа как США, так и других стран Западного полушария от вторжения на Кубу. Президент со всей определенностью заявил, и об этом знает весь мир, что Соединенные Штаты не нападут на Кубу и будут удерживать своих союзников от подобных действий.

Но, в конце концов, именно для этого мы и отправили наше оружие на Кубу, чтобы предотвратить нападение на нее! Поэтому советское правительство подтвердило свое согласие вывести баллистические ракеты с Кубы.

Таким образом, было достигнуто взаимоприемлемое урегулирование, которое означало победу разума и успех дела мира. Кубинский вопрос перешел в фазу мирных переговоров и, что касается Соединенных Штатов Америки, был передан там, так сказать, из рук генералов в руки дипломатов.

29 октября в Нью-Йорке начались переговоры между представителями СССР, США и Кубы при участии У Тана. Первый заместитель Председателя Совета Министров СССР товарищ Микоян вылетел в Гавану для обмена мнениями с правительством Кубы.

Тем временем обе стороны приступили к выполнению взятых на себя обязательств. Советский Союз вывез с Кубы все ракеты, которые Соединенные Штаты называли наступательным оружием. Советский персонал, обслуживающий ракетные установки, также уехал. Соединенным Штатам была предоставлена возможность убедить себя в том, что все баллистические ракеты, размещенные на Кубе, действительно были вывезены, и это было подтверждено в заявлениях американских официальных лиц.

В то же время, стремясь ускорить урегулирование Карибского кризиса, мы согласились на вывод советских самолетов Ил-28 с Кубы в течение месяца, несмотря на то, что они устарели как бомбардировщики. К 7 декабря эти самолеты были выведены с Кубы. Они были отправлены на Кубу только с целью их возможного использования в качестве своего рода летающей артиллерии для обороны побережья, действующей под прикрытием зенитного оружия.

21 ноября правительство США, со своей стороны, сняло морскую блокаду Кубы и отозвало свои военные корабли из этого района. Американское командование вывело войска и самолеты, сосредоточенные в районе Флориды для нападения на Кубу, и демобилизовало призванные резервы. Дополнительные войска, направленные в Гуантанамо в кризисный период, также были выведены с этой базы. В то же время президент подтвердил обещание США о том, что Куба не будет захвачена.

В связи с этим мы также отменили военные меры, которые были вынуждены принять в связи с обострением кризиса на Кубе. Кубинская Республика, в свою очередь, приступила к демобилизации тех, кто был призван на защиту своей родины, и они возвращаются к мирному труду и к своим семьям.

В настоящее время созданы благоприятные условия для ликвидации опасного кризиса, возникшего в Карибском бассейне. Теперь необходимо довести переговоры до конца, зафиксировать соглашение, достигнутое в результате обмена посланиями между правительством Советского Союза и правительством США, и скрепить это соглашение авторитетом Организации Объединенных Наций.

Советское правительство убеждено, что не в интересах мира откладывать завершение урегулирования Карибского кризиса, и мы надеемся, что правительство Соединенных Штатов также понимает это.

Одним из самых интересных документов, появившихся после Кубинского ракетного кризиса, стало драматическое телевизионное обращение президента Кеннеди от 22 октября 1962 года. Он начал свое выступление с заявления о том, что правительство вело надлежащее наблюдение за советским военным строительством на Кубе, и подробно описал советскую позицию и то, насколько опасной она могла быть. Затем г-н Кеннеди заявил, что он имеет полное право чувствовать себя обиженным, потому что Советы лгали и вводили его в заблуждение:

Это действие также противоречит неоднократным заверениям советских официальных лиц, как публичным, так и частным, о том, что наращивание вооружений связано с важностью контроля над вооружениями и свободой, и заканчивается трогательным, хотя и неизбежным, обращением к западным идеалам, ценностям и взглядам:

Мои сограждане, пусть никто не сомневается, что это трудное и опасное мероприятие, на которое мы отправились. Никто не может точно предвидеть, каким будет ее ход, какие будут потери.

Впереди долгие месяцы жертв и самодисциплины, месяцы, в течение которых наше терпение и наша воля будут испытаны. Месяцы, в течение которых множество угроз и доносов будут держать нас в курсе наших опасностей. Но самой большой опасностью из всех является бездействие.

Путь, который мы выбрали в настоящее время, полон опасностей, как и все пути. Но именно он в наибольшей степени соответствует нашему характеру и мужеству как нации и нашим обязательствам во всем мире. Цена свободы всегда высока, но американцы всегда платили ее. И один путь мы никогда не выберем, и это путь капитуляции, или подчинения. Наша цель — не победа силы, а защита права; не мир за счет свободы, а мир и свобода здесь, в этом полушарии, и, мы надеемся, во всем мире.

Я привел много цитат из речей Хрущева и Кеннеди, потому что хочу передать вкус тех видов эскалации и предупреждений, о которых я говорил, и показать, как они могут быть переданы через обычную риторику общественной жизни.

Я завершу эту главу цитатой из колонки Макса Франкея, которая ясно показывает, что президент Кеннеди хорошо понимал необходимость упреждающей эскалации, даже если она была только словесной:

Советские официальные лица также не были предупреждены, за исключением признаков кризиса в столице в эти выходные. Только в 6 часов вечера, за час до выхода президента в эфир, государственный секретарь Дин Раск принял советского посла Анатолия Ф. Добрынина, чтобы объявить о блокаде.

Тщательно продуманная секретность в последние несколько дней и отсутствие консультаций с союзниками были важной составляющей стратегии Соединенных Штатов.

Были приняты все меры предосторожности для предотвращения преждевременного раскрытия информации, чтобы Москва не смогла вмешаться с ультиматумом или новыми обязательствами по Кубе до выступления президента.

Советский Союз зафиксировал ряд жестких, но расплывчатых обязательств по защите Кубы от агрессии. Он неоднократно провозглашал право на строительство баз на Кубе в "оборонительных целях".

Москва приравнивает это к правам Запада на сохранение баз в Турции, Италии и Японии, среди прочих мест.

Намерение г-на Кеннеди состояло в том, чтобы представить русским блокаду как свершившийся факт, прежде чем Москва и Вашингтон вступят в обмен обязательствами, которые могли бы сделать прямое столкновение несомненным. Президент был готов перенести время своего объявления, если бы появились какие-либо признаки советского шага.

ГЛАВА 5. ИНТЕНСИВНЫЕ КРИЗИСЫ

Я использую термин "интенсивный кризис", чтобы обозначить кризис, в котором значительное число людей реально представляет себе, что ядерная война действительно может произойти, но ядерное оружие еще не было применено. Конечно, есть много людей, которые абстрактно понимают, что ядерное оружие существует и может быть применено, но в условиях такого интенсивного кризиса ядерная недоверчивость, которую все мы разделяем, резко снизится, если не исчезнет. Существующие "нереальные и гипотетические" ядерные запасы вдруг стали бы представлять реальную угрозу. Это изменение, вероятно, не произойдет сразу, и это может быть ограниченное развитие; но часть населения и большинство лиц, принимающих решения, признают, что ядерная война может иметь место — что это больше не является ни "немыслимым", ни "невозможным".

Определение количества людей, которые должны прийти к такому выводу, чтобы кризис стал "интенсивным", типов людей и степени их озабоченности, очевидно, должно быть произвольным суждением. В оперативном плане провести такие измерения будет очень сложно, хотя на практике, я думаю, оперативное разграничение может быть проще теоретического. В любом случае, вопрос будет зависеть от конкретного хода событий.

Ступени 10–20 входят в эту категорию интенсивного кризиса. Конечно, мы уже пережили большую войну с применением обычных вооружений (12-я линия) в Корее, и многие в Вашингтоне тогда считали, что это была прелюдия к Третьей мировой войне. Хотя Корею можно рассматривать как интенсивный кризис, он произошел в относительно неядерный период (когда у русских практически не было стратегического потенциала, а тактический потенциал даже против Европы был относительно невелик — по крайней мере, в том, что касается ядерного оружия). Нечто приближающееся к статусу сверхготовности было в Суэцком и Кубинском кризисах; но я бы считал их кризисом более интенсивным, чем эти два.

Таким образом, если "измерять" серьезность кризиса по 10-й или 13-20-й строкам, то очевидно, что "интенсивного" кризиса у нас не было со времен Второй мировой войны. Если нужен единый стандарт, по которому можно судить о том, является ли кризис "интенсивным", то, скорее всего, 17-я ступень (когда из крупных городов эвакуируется около 20 процентов населения) дает его (при условии, конечно, что правительство не принимает специальных мер для предотвращения такой эвакуации).

Категория интенсивного кризиса приводит нас в область "ни войны, ни мира", столь характерную для многих современных дискуссий. Эта область на самом деле не является беспрецедентной, но появление ядерного оружия сделало ее несколько более значимой. В первые годы послевоенной эпохи многие аналитики исходили из того, что как только возникнет стратегический тупик, Соединенные Штаты и Советский Союз, скорее всего, сочтут, что они могут безопасно провоцировать друг друга под этим зонтиком террора. Тогда они полагали, что тотальная война будет сдерживаться, но события, которые попадут в эту категорию интенсивного кризиса, будут происходить довольно часто, поскольку каждая сторона будет готова прощупать или подтолкнуть. Этого не произошло. Страх перед возможным извержением на верхние ступеньки оказался достаточно велик, чтобы укрепить первые два порога, а не ослабить их. Это парадоксально, так как можно было бы подумать, что страны будут готовы манипулировать первыми двумя порогами, когда у них будет больше уверенности в следующих двух. Но чем страшнее верхние ступеньки, тем больше укрепляются все пороги — так кажется, если опыт последних десяти лет является точным указанием того, как оценивать такие эффекты.

Ступени интенсивных кризисов

СТУПЕНЬ 10. ПРОВОКАЦИОННЫЙ РАЗРЫВ ДИПЛОМАТИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ: Эскалаторный Характер этой ступеньки трудно оценить априори, поскольку, даже в большей степени, чем в случае большинства ступенек, многое зависит от обстоятельств этого дипломатического разрыва. Однако я бы предварительно предположил, что провокационный разрыв дипломатических отношений будет как раз за порогом ядерной нечистоплотности. В конце концов, этот акт является традиционным уведомлением о том, что два государства близки к войне. Это достаточно убедительное сообщение о том, что одна страна не намерена сосуществовать с другой на нормальных условиях, и что до урегулирования кризиса, вероятно, произойдет что-то еще. Если разрыв был осуществлен достаточно провокационным и драматическим образом, он, вероятно, приведет к некоторым последующим действиям, характерным для интенсивного кризиса. С другой стороны, дипломатический разрыв с Россией такого рода, за который иногда выступают некоторые правые группы в Соединенных Штатах, может просто рассматриваться как глупый или легкомысленный жест, в некоторых обстоятельствах свидетельствующий скорее о несерьезности, чем о серьезности.

СТУПЕНЬ 11. СОСТОЯНИЕ СВЕРХГОТОВНОСТИ: Состояние "готовности" может быть частичным или полным. Нынешнее обращение с САК является примером статуса частичной готовности. Его можно рассматривать как обычную меру предосторожности, а не как высшую точку, которой достигла эскалация между США и СССР. Однако советско-американская напряженность является необходимым политическим фоном для статуса частичной готовности, и этот статус возник путем накопления. Десять или около того лет назад идея поддержания стратегических сил в состоянии готовности вызвала бы много критики, но сейчас ее почти нет, по крайней мере, в Соединенных Штатах.

Однако даже наш статус обычной готовности создает проблемы с союзниками и в Организации Объединенных Наций. Статус сверхготовности создаст гораздо больше проблем. В частности, он автоматически повлечет за собой опасные или дорогостоящие действия. Если бы это было не так, мы бы делали это в обычном режиме. В статусе сверхготовности стратегические силы могут быть рассредоточены, отпуска отменены, профилактическое и текущее обслуживание остановлено, обучение отложено, все возможные единицы техники и подразделения приведены в состояние готовности, и развернуты ограниченные военные силы. Все эти меры требуют больших затрат, увеличивают вероятность непреднамеренной войны, мешают нормальному обучению и, возможно, приводят к другим политическим и военным последствиям.

Из-за относительной неуязвимости и бдительности в обычных условиях мирного времени американских сил Minuteman и Polaris (и в некоторой степени бомбардировщиков), такие действия могут иметь большее значение для Советского Союза, чем для Соединенных Штатов. Принять статус сверхготовности — значит сказать: "Я бы не стал делать все эти опасные и дорогостоящие вещи, если бы не был готов зайти довольно далеко, возможно, до предела". Очевидно, вам лучше пересмотреть свою оценку моей решимости". Это можно сказать еще более категорично и четко, если статус сверхготовности сопровождается ограниченным "спуфингом", "глушением" или другими враждебными действиями, которые стремятся снизить обороноспособность противника, чтобы он был менее способен ответить на внезапную атаку. Хотя на данном этапе эти действия могут не зайти так далеко, чтобы существенно изменить стратегический баланс, они продемонстрируют решимость и решительность, если не безрассудство, а также ослабят решимость другой стороны в стратегическом балансе именно потому, что они настолько опасны. Такие предварительные спуфинг и глушение являются особенно "убедительными" методами, прямо предлагающими другой стороне сделать выбор между компромиссом, опасным продолжением кризиса или немедленной эскалацией к тотальной войне.

СТУПЕНЬ 12. БОЛЬШАЯ КОНВЕНЦИОНАЛЬНАЯ ВОЙНА (ИЛИ ДЕЙСТВИЯ): Теперь подготовлена сцена для какого-то организованного военного насилия. Это может быть относительно крупномасштабная необъявленная война или пограничные бои, как это произошло между Японией и Советами в 1939 году (с участием тысяч солдат), оккупация спорной территории по типу Триеста или крупная "полицейская акция", как в Корее.

Если такая война будет вестись с любой интенсивностью, обе стороны понесут большие потери, но ни одна из них не будет использовать свое более "эффективное" или "качественное" оружие — ядерное, бактериологическое или химическое.

Парадоксально, но чем более "полезным" является это оружие в узком военном смысле, тем меньше вероятность его применения. В любом случае, на этой ступеньке будет много жертв и, по крайней мере, на начальных этапах действий, значительное углубление кризиса.

СТУПЕНЬ 13. БОЛЬШАЯ КОМПОНЕНТНАЯ ЭСКАЛАЦИЯ: Один из способов достичь высокого общего уровня эскалации и при этом сохранить каждый отдельный акт как акт относительно низко на лестнице — нанести ответный удар или эскалацию на совершенно другом театре военных действий, нежели тот, на котором разворачивается первичный конфликт, и в то время, когда первичный кризис находится на достаточно интенсивном уровне. Это может быть особенно эскалационным, если второй театр является чувствительным или потенциально жизненно важным.

Интересно отметить, что, за исключением довольно мелкомасштабных действий, этот очевидный прием не использовался со времен Второй мировой войны, несмотря на то, что существовала большая озабоченность по поводу такой возможности. Например, многие высокопоставленные правительственные чиновники были глубоко обеспокоены тем, что Советы могут втянуть Берлин или Турцию в Кубинский ракетный кризис в октябре 1962 года, сказав, например, так: "Что бы вы ни сделали с нашим доступом на Кубу, мы сделаем с вашим доступом в Берлин. Если вы остановите корабли, мы остановим грузовики. Если вы будете топить корабли, мы будем уничтожать грузовики и самолеты" и так далее. Я уже отмечал, что президент Кеннеди в своей речи попытался упредить эту возможность. Угрозы секретаря Даллеса о массированном возмездии "в то время и в том месте, которые мы сами выберем", были угрозами сложной эскалации, но так и не были осуществлены.

Таким образом, почти все инстинктивно осознают опасность комбинированной эскалации, хотя причины этой опасности никогда не были полностью объяснены и сформулированы. Начинать новый кризис, когда другой уже в полной силе, — это чистая дерзость и очень опасно, но в парадоксальном мире эскалации именно это может быть причиной того, что в определенных обстоятельствах она может быть признана эффективной мерой.

СТУПЕНЬ 14. ОБЪЯВЛЕНИЕ ОГРАНИЧЕННОЙ КОНВЕНЦИОНАЛЬНОЙ ВОЙНЫ: Почти все комментаторы по этому вопросу, и в некоторой степени правительство США, согласны с тем, что если необходимо вести ограниченные войны, то лучше всего бороться с ними с помощью обычного оружия, и что неразумно пытаться улучшить сдерживание путем увеличения вероятности применения ядерного оружия. В настоящее время Соединенные Штаты склонны вести ограниченные конвенциональные действия под видом "полицейских" акций или путем привлечения консультативных групп. Эти средства облегчают для США сопротивление или нейтрализацию внутреннего давления с целью эскалации: полицейские действия обычно ограничены. Мы обычно не снабжаем полицию даже танками или самолетами.

Традиция ограниченных обычных действий уже более или менее прочно укоренилась, и в наших интересах, если нам придется вести еще одну такую войну, сделать официальное заявление об ограниченной обычной войне. Такая декларация также может быть использована для прикрытия и поддержания периода "фальшивой войны", когда мы на самом деле не воевали очень много или вообще не воевали, но сохраняли возможность таких боевых действий.

Такая декларация также обеспечит цели или потенциальные преимущества, которые обсуждаются позже в связи с Ступеньом 32 (официальное объявление "всеобщей" войны). В частности, она может быть использована для того, чтобы: (1) добиться четкого объявления "неприменения первыми", надеясь, что это даст противнику четкие стимулы для ответных действий; (2) установить пределы обычных действий, географически или иным образом, таким образом, который считается благоприятным для нас; (3) создать психологию военного времени в США, способствуя и мотивируя значительное увеличение военного бюджета и принятие различных аварийных военных программ; и (4) сделать законным и "приемлемым" нанесение и несение потерь.

СТУПЕНЬ 15. ЕДВА ЛИ ЯДЕРНАЯ ВОЙНА: Это может произойти на любой из предыдущих четырех ступеней, но особенно между ступенями 11 и 14, когда одно или небольшое количество ядерного оружия будет использовано непреднамеренно в результате снижения гарантий и новых стрессов интенсивного кризиса. "Непреднамеренное" применение также может быть преднамеренным, в том смысле, что пользователь может попытаться создать впечатление, что преднамеренное применение было непреднамеренным. Существует, по крайней мере, две причины для такого обмана. Во-первых, сам факт того, что произошла ядерная "авария", ясно указывает противнику и другим лицам, которые могут оказать на него давление, что ситуация очень опасна. Тот факт, что инцидент назван несанкционированным или случайным, придает предупреждению особый смысл и снижает вероятность ответных действий или другой эскалации. (А такой ход — это палка о двух концах; он также может отпугнуть или напугать собственную сторону. Различия в преимуществах, которые можно получить или потерять, вызывая такие опасения, частично зависят от деталей баланса военной мощи и внутренней дисциплины и контроля, которыми обладает каждая сторона). Во-вторых, атакующий может почувствовать, что особенно важно уничтожить какой-то ключевой объект противника (например, централизованный штаб командования и управления, особо стратегическую базу, центр предупреждения или т. п.) и обнаружить, что он может сделать это только с помощью ядерного оружия. Он может уничтожить этот объект и при этом надеяться, что противник воспримет это как случайное или несанкционированное применение оружия. Оскорбившая сторона может предложить наказать виновных, возможно, предоставить компенсацию или разрешить ответные действия (но не совсем компенсирующие) другой стороны.

Такое использование "едва ли ядерной войны" прямо противоположно ее символическому или коммуникационному использованию. Одна сторона действительно использует ядерное оружие для уничтожения чего-то на другой стороне, но пытается замаскировать этот акт, чтобы другая сторона не сочла его настоящей эскалацией ядерного конфликта. (Некоторые члены аналитического сообщества настолько привыкли к идее ядерного оружия как носителя символов и сообщений, а не как агента разрушения, что когда концепция "едва ли ядерной войны" была впервые предложена Максом Зингером, им было трудно ее понять).

СТУПЕНЬ 16. ЯДЕРНЫЕ "УЛЬТИМАТУМЫ": Независимо от того, будет ли обычная или почти ядерная война, кризис может войти в стадию такой интенсивности, что ядерная недоверчивость не просто ослабнет, а исчезнет. Очевидно, это произойдет, когда одна или другая сторона всерьез задумается о развязывании центральной войны и убедительно сообщит об этом факте своему противнику. Предположительно, большинство кризисов будет урегулировано до этого момента, поскольку каждая ступенька лестницы, пройденная до сих пор, усиливала давление на обе стороны с целью урегулирования. Но также возможно, что оказание давления просто спровоцирует контрдавления. В любом случае, я хочу проиллюстрировать, как может развиваться такая ситуация.

В этот момент лица, принимающие решения, уже не думают: "Ни одна из сторон не хочет войны, поэтому другая сторона должна отступить". Или даже: "Текущая напряженная ситуация явно увеличивает вероятность несчастного случая. Другая сторона должна почувствовать это давление и поэтому, скорее всего, отступит". Теперь они объявляют: "Если вы не отступите, мы начнем войну" — совсем другое дело. Или, возможно, "Один из нас должен быть разумным, прежде чем этот кризис разразится, и это буду не я". Хочется надеяться, что ни один кризис никогда не достигнет этой стадии.

Но одной из выдающихся возможностей в условиях такого напряженного кризиса является ультиматум (или квазиультиматум) с явным или неявным ограничением по времени. Такой ультиматум заставляет сторону, которой он адресован, реально мыслить в терминах ядерной войны. Он разрушает иллюзию, что "немыслимое" означает невозможное. В любом случае, с квазиультиматумом или без него, население обеих сторон на этой ступеньке будет бояться войны и начнет покидать намеченные районы. Мы предположили, что можно определить интенсивный кризис с оперативной точки зрения как время, когда 10 или 20 процентов населения Нью-Йорка или Москвы покинули город, опасаясь нападения.

Берлинский кризис 1958 года (и более поздний) даже близко не подошел к этой ступеньке лестницы эскалации, поскольку "ультиматумы", выдвинутые Советским Союзом, были расплывчатыми и с большим количеством оговорок, что больше подходило к категории "мнимый кризис".

СТУПЕНЬ 17. ОГРАНИЧЕННАЯ ЭВАКУАЦИЯ (ПРИМЕРНО 20 ПРОЦЕНТОВ): Либо Советский Союз, либо США или обе страны могут провести частичную официальную эвакуацию своих городов. Нет сомнений, что в отсутствие интенсивного кризиса эвакуация встретит очень сильное сопротивление со стороны части населения. Однако сам приказ об эвакуации может породить такое ощущение кризиса.

Влияние эвакуации на решимость людей и лиц, принимающих решения, может быть очень разным. Даже если лица, принимающие решения, отдали приказ об эвакуации по соображениям благоразумия, а не торга, они все равно могут чувствовать себя в более выигрышной ситуации, если большая часть населения находится в местах относительной безопасности или вскоре может быть перемещена туда. С другой стороны, люди могут быть и напуганы, и возмущены.

В зависимости от деталей кризиса, успеха эвакуации и внешнего вида защитных мер, народный страх и недовольство могут оказаться важной силой для сдержанности, уступчивости или даже умиротворения правительства. Конечно, в самые напряженные моменты кризиса общественность, скорее всего, не будет иметь большого влияния на действия государства. Однако, как я буду говорить далее в главе, посвященной последствиям, последующая реакция населения, если кризис ослабнет, может оказать очень важное влияние на способность страны противостоять будущим кризисам или даже угрозе будущих кризисов.

Подготовка к широкомасштабной эвакуации и импровизированной защите или фактическое создание такой защиты без фактической эвакуации, если она проводится с достаточной официальной серьезностью и публичностью, относится к 17-й ступени, и я бы, вероятно, поместил их на эту ступень.

СТУПЕНЬ 18. ЗРЕЛИЩНОЕ ШОУ ИЛИ ДЕМОНСТРАЦИЯ СИЛЫ: Вместо демонстрации силы 5-го ранга, это фактическое применение стратегического оружия. Даже если "физическая демонстрация" не нанесла очевидного ущерба или разрушений, она все равно будет выглядеть чрезвычайно грозной, безрассудной и решительной. Такое применение или демонстрация может включать безобидный взрыв крупнокалиберного оружия высоко над территорией противника или доставку листовок с помощью МБР.

Демонстрация силы призвана быть такой же безобидной (и такой же серьезной), как часовой, стреляющий в воздух и кричащий "Стоять!", или морской патруль, стреляющий по носу подозрительного судна. Ее цель может быть такой же — остановить какое-то действие. Это также может быть наказание противника за предыдущее действие (с намерением создать прецедент, который сдержит последующие провокации) или усиление страха перед войной. В любом случае, это впечатляющий, пусть и символический, акт.

Такой драматический и провокационный жест, несомненно, вызовет неоднозначную реакцию. Так среди лиц, принимающих решения, так и среди общественности. Независимо от того, кто вызвал или ранее обострил основной кризис, многие будут настроены против страны, которая пошла на применение стратегического оружия, и разозлятся на нее. Такая негативная реакция может привести к внутреннему расколу в стране или альянсе. Кроме того, на противника будет оказываться сильное давление с целью заставить его предпринять ответные действия, несмотря на опасность этого, а также давление с целью заставить его пойти на уступки, возможно, после того, как ответные действия были предприняты, чтобы "сохранить лицо".

Существуют очевидные различия между Соединенными Штатами, Советским Союзом, Китаем, Францией и другими странами в их способности успешно инициировать и проводить или противостоять этой тактике. Но эти различия могут быть преувеличены. Действительно, вероятно, существует множество обстоятельств, при которых такие страны, как Соединенные Штаты или Франция, могут использовать эту тактику не хуже или даже лучше, чем их тоталитарные противники.

СТУПЕНЬ 19. "ОСОЗНАННЫЕ" ПРОТИВОПОЛОЖНЫЕ НАПАДЕНИЯ: Существует множество ситуаций, которые допускают "законные" или внезаконные местные противосиловые нападения в мирное время. Либо игнорируется строгая законность, либо приводится достаточно аргументов в пользу совершения данного действия, чтобы вопрос законности или незаконности был спорным или выглядел спорным.

В большинстве случаев, конечно, если одна сторона может атаковать, нанести ущерб или иным образом принудительно снизить возможности другой стороны значительным или драматическим образом без фактического пересечения четких юрисдикционных линий, действие все равно будет ограниченным и не таким эскалационным, как Rung 19. Так, можно сбить самолет за пределами своих границ, но утверждать, что самолет находился в пределах своих границ.

Но в более драматичных и значительных актах, таких как уничтожение подводной лодки на основании того, что она совершала угрожающие маневры, легко может возникнуть высокая степень эскалации, особенно если речь идет о подводной лодке, обладающей стратегическим оружием. Еще более эскалационным было бы уничтожение нескольких подводных лодок, либо всех сразу, либо в течение короткого периода времени. Оправдание для такого акта может быть получено путем инсценировки инцидента, возможно, фабрикации обвинения в ограниченном применении ядерного оружия подводными лодками.

Тайные или скрытые, но крупномасштабные акты саботажа, совершенные неустановленными агентами, могут существенно изменить работу оборонительной системы противника, и они также могут быть внеправовыми атаками. Такой ущерб должен быть крупномасштабным или иным образом более значительным, чем, скажем, разрыв российским траулером важного американского кабеля. На этом эскалационном уровне необходимо либо перерезать большое количество важных коммуникационных кабелей, либо физически уничтожить такие важные объекты, как линия ДРЛО на Крайнем Севере.

Или Советы могут запустить ракету по изолированной базе союзников или США или авианосцу, заявив, что с нее летал U-2 или что она была ответственна за какую-то другую провокацию. Они могут разбомбить радар, который, как говорят, находится в Турции, на том основании, что он используется для шпионажа. Советы могли бы даже организовать обстрел американской ракеты, размещенной в Европе, а затем в ответ уничтожить несколько наших ракет на том основании, что, хотя эти ракеты были опасны, мы отказались от их безопасной эксплуатации и настаивали на поддержании их в состоянии аварийной готовности.

Оправданная" атака должна быть достаточно специализированной и иметь достаточные основания, чтобы выглядеть как ограниченный, разумный ответ на нетерпимую провокацию, но при этом она может значительно или даже катастрофически подорвать военный потенциал, престиж или моральный дух обороняющейся стороны или ее союзников,

СТУПЕНЬ 20. "МИРНОЕ" ВСЕМИРНОЕ ЭМБАРГО ИЛИ БЛОКАДА: Часто высказывалось предположение, что если Советы заблокируют доступ в Берлин, НАТО может нанести ответный удар, перекрыв Дарданеллы или Балканское море, или, возможно, наложить эмбарго на всю торговлю НАТО с Советским Союзом и его странами-сателлитами. Эта последняя угроза, особенно применительно к торговле между Западной Германией и Восточной Германией, уже была полезна на переговорах.

Если бы эмбарго или блокада были очень масштабными, возможно, даже всемирными, это могло бы создать чрезвычайное давление на Советский Союз, и Советы, в свою очередь, могли бы почувствовать себя обязанными предпринять силовые попытки противодействия блокаде, возможно, насильственные, возможно, тайные. В любом случае, инцидентов будет много, возможно, ежедневно. Могут быть даже крупные воздушные и морские операции.

Причина отнесения этой акции к 20-й ступени (т. е. чрезвычайно высоко на лестнице) заключается в том, что следует ожидать непрерывной серии инцидентов и действий, а также постоянного напряжения. Для Советов существовала бы вполне реальная тенденция к постоянному усилению противодействия или эскалации в других местах; постоянный характер и масштаб провокации означал бы, что это была бы очень эскалационная мера. Тем не менее, в результате роста торговли Советского Союза с остальным миром, ценность этой конкретной тактики быстро возрастает.

ГЛАВА 6 ЯДЕРНЫЙ ПОРОГ

Значимость ядерного порога

Вероятно, самым важным и, безусловно, самым обсуждаемым порогом в войне сегодня является порог применения ядерного оружия. Из шести основных порогов ядерный кажется наиболее значимым, наиболее широко признанным и, вполне возможно, наиболее вероятным для наблюдения.

Признание того, что он так широко принят, конечно, не означает, что в интересах Соединенных Штатов или любой другой страны усилить или ослабить этот порог. Это просто констатация факта: именно на этом этапе происходит системный торг. Некоторые читатели могут подумать, что этот "торг" является закрытым вопросом — что все здравомыслящие люди сейчас "против применения ядерного оружия". И действительно, большинство из них таковыми являются, пока речь идет о наиболее вероятных кризисах. Но здесь речь идет о подготовке и политике на случай маловероятных кризисов, в которых этот вопрос может быть вновь поднят. Заместитель помощника министра обороны (контролер) Ален Эн-Товен описал ядерный порог следующим образом: "В усилиях по ограничению насилия существует и будет существовать важное различие, "огневой рубеж", если хотите… узнаваемое, качественное различие, которое могут признать и согласовать обе воюющие стороны, если захотят".

Он утверждает, что существует чрезвычайно мощная мотивация договориться об этом различии, потому что "если они этого не сделают, то, похоже, не будет другого легко узнаваемого ограничения на оружие — никакого другого очевидного "огневого рубежа" — на всем пути вверх по разрушительному спектру крупномасштабной термоядерной войны".

Возможно, это преувеличение. За ядерным порогом, как мы видели, существуют и другие пороги, например, между нападением на родину ("внутреннюю зону") и "не родину", между контролируемой стратегической войной (такими нападениями, как ответное возмездие, показательное возмездие или ограниченное разоружение) и "спазматической" ядерной войной, между нападением на города и избеганием их. То, что существуют другие "легко узнаваемые ограничения", очевидно; но остается верным, что после начала войны никакая другая линия разграничения не является одновременно настолько четкой, настолько освященной конвенцией, настолько ратифицированной эмоциями, настолько низкой на шкале насилия, и — возможно, самое важное из всего — настолько легко определяемой и понимаемой, как линия между неприменением и применением ядерного оружия.

Разумеется, существует критика этой точки зрения. Некоторые из них берут за отправную точку факт из физики и техники — что возможно иметь ядерное оружие чрезвычайно низкой мощности, которое не будет мощнее, чем химическая взрывчатка. Почему же, спрашивается, должен быть какой-то ужас или опасения по поводу применения меньшего ядерного оружия вместо его более мощного химического конкурента? Справедливым изложением этой традиционной критики является следующий комментарий редакторов журнала The Air Reservist:

Широкая общественность не понимает, что существуют различные виды ядерного оружия. Для многих людей ядерное оружие — это ядерное оружие, и оно часто символизируется в мультфильмах в виде гиганта высотой с небоскреб.

Существует обширное, но не широко понимаемое различие между различными видами ядерного оружия, которые теоретически возможны. Гипотетический пример: Разница между оружием мощностью 0,01 килотонны и оружием мощностью 100 мегатонн была бы огромной, и все же оба они носили бы ярлык ядерного оружия. Первое было бы в 10 миллионов раз менее мощным, чем второе, и лишь в два раза мощнее обычных блок-бастеров времен Второй мировой войны. Однако в массовом представлении тактическое ядерное оружие часто приравнивается к супербомбе…………….При санкционировании Президент, внедрение ядерного оружия соответствующего размера могло бы обеспечить скорейшее прекращение военных действий, уменьшить потери среди американских и дружественных сил и ограничить, а не расширить масштабы экономической дезорганизации и разрушений, которые всегда были связаны с длительными кампаниями.

Вопрос, конечно, не так однозначен, как заключает редакционная статья. Вопрос о том, может ли применение ядерного оружия "гарантировать" скорейшее прекращение военных действий, является предметом активной дискуссии в оборонном сообществе, которую я прокомментирую, хотя суть этой полемики выходит за рамки настоящего обсуждения). И совсем не очевидно, что применение небольшого ядерного оружия против державы с эквивалентными ядерными ресурсами (как против СССР в случае советского нападения на Европу в следующем десятилетии) приведет к сокращению жертв или ограничению разрушений.

Также уместен противоположный вопрос: Не будет ли введение стрелкового ядерного оружия в войну с будущей "N-ой" страной, более бедной, чем США по общим военным и экономическим ресурсам, но обладающей большим количеством тактического ядерного оружия, фактически работать во вред США? Разве не в обычной войне фактические и потенциальные ресурсы США наиболее велики?

Тем не менее, традиционная критика имеет определенную обоснованность. Различие между очень малым ядерным оружием и большими химическими взрывчатыми веществами действительно имеет тенденцию к сужению в процессе анализа, хотя малое тактическое ядерное оружие, скорее всего, будет использовать радиацию, а не взрыв в качестве основного механизма поражения. Если будет проведено достаточное количество исследований и разработок (или, возможно, просто с неизбежным прогрессом в технологии вооружений в рамках текущих программ), различие, вероятно, будет все больше размываться. Побочные эффекты выпадения радиоактивных осадков и остаточной радиоактивности от ядерного оружия, а также прямое использование радиации в тактическом оружии, приводятся в качестве аргументов в пользу сохранения ядерного запрета, но кажется достаточно очевидным, что будущее развитие "чистого" термоядерного оружия, оставляющего мало или вообще не оставляющего остаточных осадков и, при необходимости, не использующего прямого излучения, может ослабить силу этих возражений до точки исчезновения, хотя и при операционных или стоимостных недостатках самой системы оружия.

Но любой аргумент, направленный на опровержение ядерного запрета на чисто технических основаниях, связанных с высвобождением энергии, упускает момент, поднятый "запретителем". В некотором смысле ядерный порог стал чисто формальным, нелогичным различием между двумя типами войны. Поэтому, прежде чем отбросить его как слишком произвольный, мы должны спросить, существуют ли логически, функционально или иным образом более "объективные" и значимые пороги, по крайней мере, после пересечения ядерной границы. Если мы не находим таких порогов, тогда мы должны спросить, почему неправильно использовать произвольные различия, когда они широко приняты. Несмотря на то, что различие между ядерной и неядерной войной может иметь недостатки с некоторых технических точек зрения, он обладает функциональным значением или полезностью, которые выходят за рамки чисто технических вопросов.

Ядерный порог как прототип сдерживающего фактора

В остальной части этой главы я рассмотрю ядерный порог как особенно яркий и простой пример роли ограничений, сдерживающих факторов и порогов в целом. Используя этот пример, я могу сформулировать некоторые вопросы более четко и просто, чем это возможно на более тонких примерах, рассмотренных ранее (и позднее). Такие качества, как ясность, простота и четкость, выгодны с определенной экспозиционной точки зрения. Они также вносят некоторые искажения и предвзятость в дискуссию. Но в этой книге делается попытка раскрыть основные вопросы политики, а не дать сложные рекомендации. В такой дискуссии полезно использовать в качестве прототипа пример, который подчеркивает и упрощает вопросы. Позже, конечно, я рассмотрю более непосредственно некоторые сложности, возникающие при более тонких ограничениях и порогах.

Конечно, некоторые различия возникают просто из-за особой значимости ядерного порога. Так, некоторые утверждают, что в отличие от менее очевидных порогов "не раскачивать лодку" и "ядерная война немыслима", порог "неприменения ядерного оружия" будет навсегда разрушен простым нарушением. Это кажется маловероятным. Ядерный порог не настолько слаб, чтобы однократное применение ядерного оружия заставило бы кого-либо не беспокоиться о его пересечении во второй раз; он почти всегда будет заметен. Даже если он будет пересечен много раз, он все равно будет иметь определенное значение в последующем конфликте. Тем не менее, я считаю, что два или три применения ядерного оружия, безусловно, ослабят порог, по крайней мере, до такой степени, что он перестанет быть сильным барьером для дополнительного применения ядерного оружия в напряженных или жизненно важных спорах.

Последовало бы постепенное или быстрое ослабление существующей веры — или настроения — в то, что применение ядерного оружия является исключительным или аморальным. Опасаемая неконтролируемая эскалация скорее произойдет при втором, третьем или последующем применении ядерного оружия, чем как следствие первого применения.

Можно, конечно, утверждать, как это делает Галлуа, что именно ослабление порога применения и распространения ядерного оружия может сделать сдерживание настолько эффективным, что почти полностью устранит насилие в международных отношениях. Он утверждает: "Вопреки распространенному мнению, чем дальше мы продвигаемся в эпоху баллистического ядерного оружия, тем более возможным становится объявить насилие вне закона, даже если страна-агрессор сильнее и богаче обеспечена боевыми средствами, чем та, которой она угрожает".

Он также сказал: "Человечеству кажется абсурдным, что само всемогущество этого нового оружия может, по крайней мере временно, создать такую форму мира, которая будет более стабильной и более выгодной, чем все когда-либо известные".

И, наконец, "Если это должно быть направлением развития, и если движение необратимо, как которое привело к обобщению огнестрельного оружия, для западных стран было бы лучше достичь понимания… путем распределения [оружия] между сотрудничающими государствами".

Другие утверждают то же самое. Например, Эдвард Теллер сказал:

В опасном мире мы не можем иметь мир, если мы не сильны. Мы не можем быть сильными, если не будем полностью готовы к использованию самой большой современной силы — ядерной взрывчатки.

Ядерное оружие может быть использовано с умеренностью во всех масштабах серьезного конфликта. Ядерное оружие не означает конец света, но оно означает конец неядерной энергетики.

Прежде чем занять серьезную позицию по любому из этих вопросов, необходимо сделать тщательные и четкие оценки или предположения о будущем мира, стабильности существующей системы, вероятных опасностях гонки вооружений и так далее. В частности, отношение человека к среднесрочным и долгосрочным международным возможностям будет играть важную роль в определении его предпочтений.

Хотя большинство гражданских аналитиков (включая автора — и это мнение кажется репрезентативным для "мейнстрима" американской политики) склонны не согласиться с мнением Галлуа и Теллера, не так очевидно и определенно, как многие считают, что они не правы. Обычное опасение, что любое применение ядерного оружия, каким бы ограниченным и конкретным оно ни было, может вызвать немедленную и тотальную эскалацию (возможно, потому что одна или несколько стран обрушат оружие на другие только потому, что не знают, кто и зачем напал), кажется надуманным. Особенно если большинство или все страны, обладающие ядерным оружием, также внедрили процедуры и оборудование для надежного командования и управления, а тактика контролируемого реагирования (о которой речь пойдет ниже) была хорошо изучена, маловероятно, что страны автоматически вовлекутся в конфликт или приведут к его эскалации только потому, что произошел обмен ядерным оружием. Более вероятно, что все будут чрезвычайно осторожны в отношении опасностей эскалации, и будут тщательно следить за тем, чтобы не реагировать слепо или эмоционально ни на случайное, ни на преднамеренное нападение.

Таким образом, представляется более вероятным, что при широком распространении оружия мир будет жить в более или менее неспокойном или стабильном балансе "террора" ("террор" заключен в кавычки, потому что большинство людей вскоре привыкнет к такой ситуации — и уже привыкло). Однако можно также легко представить, что страны могут нарушить этот баланс. Они могут попытаться прибегнуть к интенсивному шантажу, пойти на ограниченные ядерные действия или даже нанести огромные разрушения, возможно, почти полное уничтожение, другим странам. Если разрушение было взаимным, то можно представить, что после такого события выжившие страны попытаются устроить все так, чтобы подобное не повторилось. Это один из путей к международной реформе, хотя и трудный. Можно также утверждать, что "случайные" и "изолированные" ядерные войны могут привести к меньшим чистым разрушениям, чем в более масштабных, но менее интенсивных обычных войнах, которые ядерная система в противном случае могла бы предотвратить.

Конечно, если разрушения в этих войнах не были взаимными, и агрессивная нация вышла вперед, может возникнуть вопрос о сдерживании этой агрессивной нации. Это может означать новые попытки соглашения о коллективной безопасности, новые обращения к внешнему и внутреннему общественному мнению против агрессора, ответные действия, мобилизация, увеличение гонки вооружений, новые союзы и тому подобное. Но как подверженные агрессии, так и "нейтральные" страны могут склониться к крайней осторожности и осмотрительности, чтобы избежать больших рисков: агрессор может быть поощрен к повышению своих требований и совершенствованию тактики "наступательного сдерживания".

Таким образом, распространение ядерного оружия можно интерпретировать как создание условий как для повышения стабильности в мире (за счет повышения осторожности обычно благоразумных глав государств), так и для беспрецедентных возможностей для "ядерных Гитлеров". Мой собственный вывод заключается в том, что аргумент Галлуа правдоподобен, но неубедителен и слишком рискован для проверки. Я считаю, что распространению ядерного оружия следует противостоять.

Возможности, которые могут возникнуть в результате экстремального распространения:

1. Большие возможности для шантажа, мести, терроризма и других злодеяний.

2. Более широкое распространение возможностей для "местных" Мюнхенов, Перл-Харборов и блицкригов.

3. Давление на упреждение из-за первых двух пунктов.

4. Тенденция пренебрежения обычными военными возможностями.

5. Большая опасность непреднамеренной войны.

6. Внутренние политические проблемы (гражданская война, государственный переворот, безответственность и т. д.) и внешние факторы (гонка вооружений, страх перед страхом и т. д.).

7. Диффузия ядерного оружия в безответственные частные организации.

8. Более сложны будущие проблемы контроля.

9. Усиление проблем агента-провокатора.

10. Каталитическая и анонимная война].

Но главное, что я хочу здесь сказать, это то, что независимо от того, правы ли Галлуа и Теллер, в настоящее время мало кто верит в то, что они правы — и опасения, испытываемые правительствами во всем мире, кажутся достаточным основанием для двух из этих правительств, Соединенных Штатов и Советского Союза, проводить политику, направленную на попытку замедлить распространение ядерного оружия, хотя ни одно из этих правительств не может утверждать, что оно уделяло этому вопросу столько внимания, сколько он заслуживает.

Ядерный консенсус — пример системного торга

В настоящее время существует и, вероятно, будет существовать то, что можно назвать "ядерным консенсусом", то есть совокупность взглядов на то, кто должен или не должен иметь ядерное оружие, и насколько полезным оно может быть. Я склонен утверждать, что США, европейские страны и СССР должны предпочесть, чтобы этот ядерный консенсус придерживался мнения, что ядерное оружие, по большому счету, не является полезным, за исключением сдерживания или ответа на другое ядерное оружие, и что это оружие необходимо только очень крупным державам.

Я не верю, что такой консенсус будет полностью точным и объективным изложением фактов, но я готов утверждать, что в той мере, в какой США и другие страны могут сделать его точным и объективным, они должны это сделать. Таким образом, в качестве своего вклада в "системный торг" по этому вопросу США должны быть готовы принять концепцию, согласно которой единственной целью ядерного оружия является отрицание ядерного оружия, и сделать своей национальной политикой неприменение ядерного оружия первыми, а только в качестве возмездия за его применение какой-либо другой страной. Кроме того, не следует пытаться получить какие-либо "положительные" выгоды от своего ядерного оружия, а довольствоваться использованием этого оружия только для ядерного сдерживания, не пытаясь использовать его для устранения различий в обычном потенциале или преимуществ, которые противник может иметь в живой силе, географии, морали, безрассудстве и т. д.

В конечном итоге это может привести к тому, что Соединенные Штаты и, возможно, другие страны должны будут четко заявить о своих "переговорах", сделав заявление о неприменении ядерного оружия первыми. Прежде чем это можно будет безопасно сделать, возможно, придется немного усилить конвенциональный потенциал НАТО в Европе и, возможно, увеличить развернутый или доступный конвенциональный потенциал в Азии, но не похоже, что придется делать очень много. Это верно отчасти потому, что никто не может полностью доверять тому, что Соединенные Штаты — или любая другая страна — будут придерживаться своей декларации и откажутся прибегать к ядерным средствам, если им будет брошен жизненно важный вызов. Таким образом, даже если бы Советы считали, что они могут мобилизовать 100 дивизий и вторгнуться в Европу, они вряд ли сделали бы это на основании заявления Соединенных Штатов о неприменении ядерного оружия первыми. Конечно, они могут посчитать, что при определенных условиях безопаснее совершить пробные действия с меньшими силами. Однако такие зонды, предположительно, могут быть встречены нынешними обычными силами НАТО. Даже в нынешних условиях, без декларации о неприменении ядерного оружия первыми, я думаю, что Соединенным Штатам было бы невыгодно первыми нарушать ядерный порог, за исключением, возможно, следующих обстоятельств.

Для сдерживания или остановки:

(1) продолжающегося вторжения в Европу, которое не может быть остановлено обычными силами или угрозами (так называемая стратегия "паузы");

(2) китайского или советского нападения на Японию;

(3) китайского или советского нападения на Индию, которое выглядит так, как будто оно будет успешным;

(4) особенно вопиющего акта агрессии со стороны Китая или Советского Союза, который явно "нарушает существующие конвенции", предполагая, что проблема может быть решена с помощью ядерного оружия и что она не может быть решена, даже временно, с помощью обычных вооружений.

Однако даже в этом случае, в некоторых случаях, если удастся придумать хорошее сопротивление, может быть лучше "пойти на поражение" на местном уровне, принять вердикт обычной войны, а затем использовать это поражение для мотивации увеличения силы обычных вооружений (как обсуждается в главе VIII), а не переходить к ядерному оружию.

Также возможно, что обычные нападения могут вырасти из кризиса таким образом, что они будут оценены как "в рамках правил" и поэтому не будут вопиющим или радикальным вызовом международному кодексу поведения.

Такие события могут включать крупномасштабное китайское вторжение в приграничные государства, помимо Японии или Индии, или советское вторжение в Турцию, Иран, Афганистан или Пакистан. Любое из этих событий создаст огромные проблемы, хотя и не обязательно неразрешимые, в рамках концепции неприменения оружия первыми. Но на обычные нападения можно ответить обычной обороной, и, по крайней мере, в советском случае трудно представить себе крупномасштабные нападения такого рода. А на прямое проникновение или агрессию, как представляется, лучше всего отвечать не ядерным оружием, а другими средствами. Следует также помнить, что обычные нападения могут спровоцировать мобилизацию — не только увеличение возможностей США, но и мобилизацию или значительное увеличение оборонительных усилий союзников или других стран, напуганных конфликтом. Другими словами, не существует неизбежного эффекта домино от коммунистической агрессии.

Если это необходимо для плавного перехода от нынешней ситуации к ситуации, соответствующей политике неприменения ядерного оружия первыми, США могут прямо заявить, что в течение определенного периода времени они оставляют за собой право защищать определенные важные районы от крупных обычных атак путем применения ядерного оружия. В других районах от первого применения можно отказаться, поскольку вероятность нападения представляется низкой, а важность района относительно невелика, даже если нападение произойдет. Более того, для Советов, безусловно, будет оставаться ясным, что независимо от того, что будет предпринято. Декларативная политика США в отношении ядерного оружия, "вопиющее" нарушение международных конвенций о стабильности, которое находится вне компетенции обычных вооружений, заставит США, хотят они того или нет, пересмотреть свою политику. Корейская война часто воспринимается как прототип ситуации, в которой США пересмотрели декларативную политику, которая, если бы ей следовали буквально, сделала бы вторжение Северной Кореи совершенно безопасным. Ни одно государство, если оно может что-то сделать, вряд ли согласится на жизненно важную или даже серьезную неудачу, какими бы ни были его прежние политические декларации. Действительно, это один из вопросов, в котором я бы утверждал, что Соединенные Штаты могут получить свой пирог и съесть его тоже: США могут сделать заявление о неприменении ядерного оружия первыми и при этом быть адекватно подготовленными к тому, чтобы справиться с его провалом. Единственное реальное требование к этой политике заключается в том, чтобы у нас был достаточно адекватный потенциал обычных вооружений в жизненно важных или подверженных кризисам районах, чтобы не быть явно зависимыми от ядерного оружия.

Позвольте мне теперь более систематически рассмотреть вопрос о том, должны ли США или любая другая страна предпочесть:

(1) мир, в котором большинство или многие страны имеют ядерное оружие и готовы использовать его более или менее регулярно в качестве "качественного" оружия, когда это кажется выгодным с военной точки зрения; или

(2) мир, в котором большинство стран не имеют ядерного оружия и в котором ядерное оружие не считается пригодным для использования, кроме как в самых отчаянных обстоятельствах. Большинство аналитиков утверждают, что Хиросима и Нагасаки не создали прецедентов, но если ядерное оружие будет использовано еще один или два раза, то это будет иметь серьезные последствия.

Увеличение вероятности (о чем речь пойдет ниже) быстрого распространения потенциала ядерного оружия. Я рассмотрю этот аргумент и возможности замедления или остановки распространения, если мы не будем применять ядерное оружие.

Некоторые сторонники тактического ядерного оружия утверждают, что целесообразность применения ядерного оружия зависит в основном от стоимости (которая для небольших вооружений может составлять менее 100 000 долларов) и эффективности оружия, измеряемой его возможностями по нанесению потерь, разрушению и пресечению. Эти сторонники не обязательно будут использовать ядерное оружие в каждом мелком конфликте — примерно по той же причине, по которой пулеметы не используются для прекращения уличных беспорядков. Но всякий раз, когда возникает серьезный военный вызов, они позволят решать вопрос о применении ядерного оружия исходя из соображений относительно простой технической экономической эффективности (хотя на практике такие суждения могут быть сложными или неопределенными). Если бы любая великая страна придерживалась такой позиции, а затем несколько раз применила бы ядерное оружие, то представляется вероятным, что ядерное оружие не только вскоре стало бы широко доступным, но даже превратилось бы в предмет торговли, подобно тому, как сегодня это делают танки, истребители и даже бомбардировщики. Как отмечалось ранее при обсуждении системного торга, это одна из тех ситуаций, когда "жульничество" может оказаться не выгодным, если оно вызовет волну жульничества. Таким образом, прежде чем США или любая другая страна сделает что-либо, что может способствовать ядерному распространению или ослабить порог "неприменения ядерного оружия", они должны спросить, действительно ли они предпочитают "ядерный мир" нынешнему состоянию "задержанного ядерного развития" — даже если они не могут быть уверены, что такой мир не будет развиваться в любом случае.

Таким образом, при рассмотрении ядерного порога и обстоятельств, при которых у одной или другой стороны может возникнуть соблазн переступить порог, следует иметь дело, по крайней мере, с пятью различными видами вопросов:

1. Непосредственные военные вопросы, связанные с симметричным тактическим ядерным применением.

2. Давление для продолжения эскалации.

3. Непосредственные, но более широкие политические и другие последствия для баланса сил.

4. Влияние применения ядерного оружия на "стабильность", гонку вооружений и

вопросы распространения ядерного оружия.

5. Другие долгосрочные эффекты.

Для того чтобы задать контекст для остальной части этого обсуждения, я предположу, что чистая оценка последних двух пунктов, взятых самих по себе (т. е. без учета любых выгод, которые могут быть получены от комбинации первых трех вопросов), заключается в том, что в конечном итоге ослабление ядерного порога противоречит национальным интересам любой страны со статус-кво (а возможно, и других стран). Это спорная позиция, и я буду обсуждать ее. Но поскольку удобно иметь четко выраженную точку зрения в последующем обсуждении, я предвосхищу свое суждение об этом споре и предположу, что если не будет очень большой чистой выгоды по первым трем вопросам, то не в конечных интересах большинства стран поощрять распространение или применение ядерного оружия путем первого применения.

Некоторые недостатки для США

По крайней мере, в периферийных и малых конфликтах, практическая общедоступность ядерного оружия и малое количество запретов на его применение, казалось бы, должны поставить на первое место хорошие возможности для:

(1) использования шантажа и угроз;

(2) внезапных атак "из-под тишка";

(3) анонимных атак;

(4) другого сокрытия сил и намерений;

(5) отсутствия зависимости от развитой инфраструктуры и логистики;

(6) наличия очень многих и сильно рассредоточенных небольших боевых частей и баз;

(7) готовности, с политической и моральной точки зрения, принять высокий процент потерь в нескольких незащищенных частях или районах (или союзниках);

(8) наличия твердых или легко контролируемых союзников.

Представляется вполне определенным, что перечисленные выше требования для успешного ведения ограниченной ядерной войны относятся к тем, в которых США, скорее всего, окажутся слабыми или некомпетентными.

Война, которая поставит во главу угла качества и возможности, для которых США лучше других квалифицированы или подготовлены (или, по крайней мере, могли бы быть подготовлены, если бы мы приложили усилия), но до сих пор эти другие возможности, за исключением, возможно, обороны Европы, широко не рассматривались и не разъяснялись.

Таким образом, сравнивая двухстороннюю ядерную войну с двухсторонней обычной войной, можно утверждать, что в общем и целом вид войны, в которой США наиболее компетентны, и в которой мы имеем огромное техническое и экономическое превосходство, — это война с применением фугасных боеприпасов.

Следует отметить, что некогда распространенное мнение о том, что НАТО не сможет противостоять "русским ордам" без применения ядерного оружия, похоже, ошибочно и в настоящее время уже не является общепринятым. Как хорошо известно, в настоящее время в НАТО больше людей под оружием, чем в Варшавском договоре.

[Точно так же российские или китайские "орды" на остальной китайско-советской периферии испытывают серьезные материально-технические трудности, когда выходят за пределы своих границ. Если бы это было не так, мы, вероятно, уже потеряли бы эти районы — возможно, еще до начала холодной войны].

Кроме того, даже в важнейшем регионе Центральной Европы (Германия), развернутые в настоящее время силы НАТО (двенадцать немецких дивизий, шесть американских дивизий и около четырех французских и британских дивизий), вероятно, более чем подходят для двадцати меньших советских дивизий в Восточной Германии, по крайней мере, при многих разумных обстоятельствах. Конечно, необходимо также учитывать семь восточногерманских дивизий и, возможно, роль гражданского населения Восточной Германии, но совершенно не ясно, на чьей стороне они будут в тех видах кризисов, которые представляются возможными или правдоподобными.

В настоящее время Советы, похоже, имеют преимущество в мобилизационном потенциале, за исключением, возможно, первых нескольких дней кризиса, но даже оно может быть не таким большим, как принято считать. В любом случае, оно может быть сведено на нет разумными действиями держав НАТО, если они будут серьезно обеспокоены такой возможностью. Таким образом, вопрос о том, насколько хорошо, при различных обстоятельствах, Запад сможет противостоять Советскому Союзу и его союзникам в обычной войне в Европе, остается открытым. То же самое можно сказать и о ядерной войне.

Стоит также отметить, что современные разработки в области обычных вооружений, похоже, благоприятствуют статус-кво западных держав, поскольку они больше заинтересованы в обороне, чем в наступлении — по крайней мере, до тех пор, пока обе стороны используют обычные вооружения. Современные ракеты класса "земля-воздух" (такие как Nike Hercules, Hawk или Bomarc) имеют очень впечатляющую вероятность резко ограничить использование противником воздушной мощи, и в большинстве ситуаций могут достигать уровня поражения в 10–50 процентов, даже при ограничении использования фугасных боеголовок. (Во Второй мировой войне 5-10 процентов потерь было достаточно, чтобы сделать воздушный налет запретным).

Некоторые из тех же преимуществ обороны, по-видимому, справедливы и против пехоты и бронетехники. Впечатляющие успехи в обороне были достигнуты благодаря использованию минных полей, противотанковых ракет и современных фортификационных сооружений. Во многих районах мира эти достижения могут быть использованы для резкого увеличения традиционных преимуществ обороны.

Таким образом, если мы чувствуем, что можем заставить нападающего ограничиться обычным оружием, мы, вероятно, сможем удержать строй в большинстве районов мира, возможно, даже перед лицом численно превосходящих и технически равных противников; и мы должны столкнуться с численно превосходящими и технически равными противниками (за исключением, возможно, только пехоты) в большинстве районов, которые нас интересуют, если мы сделаем соответствующие приготовления.

[Я не хочу сказать, что фраза "держать линию" означает, что оборонительная тактика всегда превосходит наступательную. Даже в обороне очень нужна тактическая свобода действий и возможность контратаковать как по военным причинам, так и в целях торга. Я имею в виду, что, в общем и целом, сторона, которая в основном на оборону может достичь дифференцированных преимуществ в обычной войне за счет использования современных передовых технологий].

Вполне вероятно, что, имея лишь скромные возможности и соответствующие мобилизационные базы, мы могли бы в долгосрочной перспективе доставить в любую точку Земли больше тонн боеприпасов и других предметов снабжения, чем это мог бы сделать любой возможный противник. Если мы проведем достаточную, но разумную подготовку, то, возможно, сможем сделать это и в краткосрочной перспективе. Не похоже, что есть какие-то непреодолимые или даже очень срочные причины для того, чтобы мы зависели от начала применения ядерного оружия.

В некоторой степени, вышеизложенное заставляет задуматься о том, будут ли Советы или Китай инициировать применение ядерного оружия. Однако трудно поверить, что они это сделают. В прошлом Советы не были готовы добровольно пойти на большой риск нанесения серьезного ущерба самому Советскому Союзу, и они, вероятно, даже больше, чем мы, заинтересованы в предотвращении распространения ядерного оружия.

[Конечно, в той степени, в которой Советы могли организоваться для ядерной войны, они, как и мы в середине 1950-х годов, могли в какой-то степени отказаться от своего обычного варианта. Однако, если это так или когда-либо станет правдой, и наступит кризис, в котором им придется выбирать между возможным ядерным холокостом и капитуляцией, они, возможно, захотят принять капитуляцию (компромисс). Кроме того, как и мы, они могут заранее осознать такую возможность, передумать полагаться на ядерное оружие и приобрести необходимый обычный потенциал. Это особенно верно, если они столкнутся с ситуацией, в которой вполне правдоподобно, что ограниченная ядерная война в Европе вовлечет их сердцевину больше, чем они хотели бы, чтобы оно было вовлечено.

В этом случае они могли бы предпочесть в обычной войне принять определенную степень поражения, а не переходить к ядерному оружию и тем самым рисковать советской родиной. Независимый европейский стратегический потенциал, способный сделать правдоподобным тот факт, что применение ядерного оружия против Европы почти наверняка повлечет за собой ответные действия против советского центра, скорее всего, ограничит советский интерес к тактической ядерной войне. Это подробно обсуждается ниже].

Таким образом, Хрущев в прошлом предполагал, что ограниченные войны опасны, поскольку могут привести к эскалации. Он не подавал признаков того, что его успокаивает возможность того, что этого не произойдет. Сегодня для всех крупных государств, включая Китай, характерно то, что лица, принимающие решения, одновременно сдерживают себя и проявляют благоразумие. У них есть вполне реальная тенденция спрашивать: "Что самое худшее может произойти?", а не надеяться на лучшее.

Что касается китайцев, то хотя они и могут нанести ущерб союзникам США и, в конечном счете, самой США с помощью ядерного оружия, США могут уничтожить их в ответ. Даже при ограниченном нападении мы можем уничтожить любую способность китайцев вести ядерную войну. Таким образом, хотя они могут быть очень заинтересованы в угрозе применения ядерного оружия — в качестве сдерживающего фактора, в ответ на наше применение или в целях ядерного шантажа — им, вероятно, будет крайне необходимо как можно сильнее ограничить любое применение, которое действительно произойдет; а это будет гораздо труднее сделать, если инициаторами такого применения будут они сами.

Не исключено, что Советы или китайцы решат приступить к применению ядерного оружия в какой-либо достаточно отчаянной ситуации, и эту возможность всегда следует принимать во внимание. Но, за исключением таких ситуаций, представляется, что инициатива с такой же вероятностью может исходить от нас. Мы, конечно, не можем уклониться от ответа на вопрос, хотим ли мы инициировать применение ядерного оружия, просто утверждая, что это сделает другая сторона — если только мы не считаем, что такое действие с их стороны настолько вероятно, что мы ничего не выиграем от умолчания. Даже в этом случае можно утверждать, что по многим причинам было бы желательно, чтобы бремя ответственности лежало на другой стороне.

Давление для продолжения эскалации

Эскалация или извержение — это, конечно, самая драматическая возможность, возникающая при применении ядерного оружия. В настоящее время много обсуждается возможность ограничения поля боя по размеру, цели, средствам доставки или географической зоне. Например, во многих исследованиях рассматривается возможность ограничения применения ядерного оружия на некотором расстоянии от "переднего края района боевых действий" или, если концепция "FEBA" окажется неверной из-за запутанного характера боевых действий, на некотором разумном расстоянии за "районом боевых действий" ("EBA"). В этих концепциях целями являются только солдаты и техника, фактически участвующие в бою или находящиеся вблизи него, а также, возможно, их непосредственная логистическая поддержка и районы сосредоточения.

Если такие различия будут наблюдаться, то сразу же возникает вопрос, не будет ли проигрывающая сторона нарушать ограничения, возможно, чтобы получить преимущество, возможно, потому что она не знала, можно ли получить преимущество, и решила, что с таким же успехом может попробовать, или, наконец, возможно, от отчаяния и без раздумий. Также возможно, что одна или другая сторона, даже если она не проигрывает, попытается украсть преимущество или компенсировать недостаток возможностей, обманывая пределы; или одна сторона может: "обмануть", потому что она ошибочно полагает, что другая сторона обманула или собирается это сделать. Последнее является особенно разумной возможностью в том, что касается произвольных ограничений на такие вещи, как мощность или количество оружия. В конце концов, на поле боя мало физиков для проведения тонких различий и измерений.

Для того, чтобы уменьшить мотивы для таких эскалационных возможностей, может быть особенно целесообразно, чтобы силы "победившей" (и, предположительно, более консервативной) стороны были развернуты и управлялись таким образом, чтобы они не представляли никаких заманчивых целей "убежищ", и пытались в целом уменьшить преимущества, возможные при нарушении других ограничений. Таким образом, сторона, которая "выигрывает", скорее всего, будет наказана тем, что будет вынуждена нести многие издержки и потери, которые ей пришлось бы нести, если бы ограничения были нарушены. Обычно проигравшая сторона меньше заинтересована в сохранении ограничений и/или имеет больше причин выглядеть или быть безрассудной, поэтому она может не испытывать такого давления, чтобы платить штрафы, связанные с "плохим" развертыванием и другими мерами, которые были бы разработаны, чтобы избежать искушения другой стороны превысить ограничения. Не делая этого, она может получить большие преимущества.

Это почти автоматическое наказание выигравшей стороны и повышение гибкости проигравшей стороны может стать еще одним стабилизирующим фактором, ведущим к относительной умеренности и компромиссу в требованиях и спорах. Также вероятно, что в литературе переоценивается возможная заинтересованность проигравшей стороны в эскалации; во многих случаях проигравшая сторона может просто решить, что она мало что выигрывает и увеличит свои потери, если повысит ставки в проигрышной игре. (Конечно, даже если это действительно так, проигравшая сторона, как и аналитик, может упустить эту возможность из виду). Таким образом, до тех пор, пока у проигрывающей стороны есть значительные возможности для эскалации, важно не доводить ее до отчаяния. Это означает, что ситуация эскалации и переговоров может в целом рассматриваться как норма для случаев, в которых существуют ограничения; что "победители" не могут позволить себе давить на "проигравших".

Другой риск чрезмерной эскалации или требований возникает потому, что то, что является умеренной эскалацией для принципалов, имеющих убежище на родине, может не выглядеть таким уж умеренным для союзников или стран, на территории которых ведется бой. В частности, значительное увеличение дифференциальных рисков среди союзников, которое влечет за собой даже умеренная эскалация, может ослабить решимость государств, на территории которых ведутся боевые действия и которые несут большую часть увеличения рисков. Я обсужу последствия таких потенциально раскольнических возможностей в следующем разделе.

Существует парадокс, который возникает при оценках эскалации и последствий страха эскалации. Именно страх перед эскалацией делает вероятным, что после первого применения ядерного оружия эскалация будет незначительной или вообще отсутствовать. Обе стороны, вероятно, будут настолько напуганы — и нападающая, и обороняющаяся — что с большой вероятностью согласятся на какой-то компромисс и прекращение огня почти сразу после такого применения. (По крайней мере, они, скорее всего, воспримут первое применение как определение внешних границ допустимого применения, чтобы не рисковать в дальнейшем эскалацией).

Таким образом, типичный сценарий первого применения ядерного оружия США может выглядеть следующим образом: Возникает некий напряженный кризис по какому-то аспекту германского вопроса (например, такой, как показан в главе I), и Советы, воспользовавшись ситуацией или будучи вынужденными по военным соображениям, вторгаются в Западную Германию. Они быстро продвигаются вперед. Тогда американцы могут применить два или три ядерных оружия для уничтожения мостов в советском тылу. В результате разрушения мостов погибает мало людей, и они относительно неэффективны для вмешательства в логистику Советов, поскольку у них может быть несколько других мостов, которые они могут использовать. Цель разрушения заключается не столько в ухудшении логистики, сколько в том, чтобы сказать: "Применив два или три ядерных оружия, не собираемся ли мы применить еще много? Не хотите ли вы пересмотреть вопрос о том, чтобы оказывать на нас такое давление?". Советы, скорее всего, действительно захотят пересмотреть свое решение, но они могут не захотеть признать это. Они могут сами применить два или три ядерных оружия, возможно, по эквивалентным целям, возможно, по другим целям, чтобы показать, что их не испугало американское применение. Но, тем не менее, они, вероятно, будут напуганы — так же, как американцы, вероятно, будут напуганы собственной безрассудностью.

Таким образом, можно легко представить, что сразу после советского возмездия было объявлено о прекращении огня.

Точно так же можно представить себе беспорядки в Восточной Германии и успешную интервенцию западногерманских дивизий. Тогда отчаявшиеся Советы взрывают один или два боеприпаса над территорией Германии, возможно, даже не так, чтобы причинить ущерб. Этот акт дал бы немцам понять, что если они не могут рассчитывать на ядерную поддержку со стороны своих американских или французских союзников, то им лучше вести переговоры. Еще более вероятно, что американцы и французы будут самостоятельно призывать немцев отступить или предложат немцам получить ядерную поддержку только в том случае, если они будут готовы принять "разумные" советские предложения о прекращении огня или другом урегулировании.

В других регионах мира основной страх, скорее всего, будет связан не с тем, что применение ядерного оружия вызовет немедленное ответное действие, как в Европе, а с другими соображениями. Так, мы могли бы, вероятно, применить ядерное оружие против китайцев, если бы они напали на Формозу, или, возможно, в Северном Вьетнаме, и не ожидать серьезного, если вообще какого-либо, ядерного ответа со стороны Советов. Но мы уже отмечали, что даже если первое применение будет эффективным для прекращения огня или отступления другой стороны, третье или четвертое применение в более позднем кризисе — возможно, другими державами — может привести к эскалации. Несмотря на такую повышенную вероятность эскалации, успешная сторона, а также другие стороны, могут недальновидно полагать, что они могут безопасно использовать ядерное оружие. Кроме того, потенциальные пользователи также могут заметить или решить, что одна из причин первого успеха заключается в том, что проигравшая сторона слишком быстро сдалась, была слишком осторожной и боязливой. Они могут (правильно) предположить, что если бы проигравшая сторона ответила несколькими ядерными ударами или сохранила решимость и продолжила борьбу, то сторона, инициировавшая применение, возможно, отступила бы. Такие предположения были бы подкреплены неизбежными сообщениями "изнутри", правдивыми или нет, о том, что победившая сторона действительно намеревалась отступить, если бы другая сторона продержалась дольше, что, несмотря на видимость, победившая сторона на самом деле не была готова продолжать двусторонний ядерный конфликт любого масштаба.

Таким образом, после успешного первого применения, как потенциальные инициаторы, так и потенциальные ответчики, вероятно, почувствуют большую готовность применить ядерное оружие, по крайней мере, в качестве противодействия. Исходя из неядерной эскалации, можно почти предсказать, что США будут более охотно идти на эскалацию в Северном Вьетнаме, потому что их первая эскалация (инцидент в Тонкинском заливе летом 1964 года), похоже, была достаточно успешной, в то время как если США все-таки пойдут на эскалацию, северовьетнамцы и китайцы могут почувствовать сильное давление, чтобы чрезмерно отреагировать и не дать США в третий раз действовать из такой уверенности. В целом, чем больше обе стороны чувствуют, что серьезной эскалации на самом деле не будет, тем меньше желание отступить у каждой из них, а значит, тем больше можно ожидать дальнейшей эскалации. Конечно, в случае с Вьетнамом ни северовьетнамцы, ни китайцы не могут иметь никакой уверенности в том, что США не пойдут на еще большую эскалацию в ответ на любые их провокации.

Это одна из основных причин, по которой многие люди выступают против подобных анализов. Они считают, что чем больше обе стороны верят в возможность ядерного торга такого рода, о котором я говорил, тем больше вероятность того, что такой торг будет предпринят и что он приведет к эскалации. Эти возражения могут быть не сформулированы в явном виде, но многие читатели, несомненно, почувствуют, сознательно или бессознательно, что не только порог против применения ядерного оружия укрепляется необсуждением этой темы, но что необсуждение, вероятно, будет полезным даже в случае применения ядерного оружия, поскольку тогда обе стороны могут быть менее склонны к "игре в эскалацию".

[Автор, конечно, считает дискуссию важной и, в целом, полезной — настолько, чтобы оправдать написание этой книги. Кроме того, он признает свою склонность к попыткам осмысления проблем и еще более сильную склонность к попыткам препятствовать такому осмыслению — во многих случаях по обе стороны линии холодной войны].

Таким образом, парадоксальным образом, если обе стороны имеют чрезмерные ожидания отсутствия эскалации, такие ожидания с такой же вероятностью приведут к саморазрушающемуся пророчеству и нежелательной эскалации, как и в случае, когда обе стороны боятся эскалации и поэтому "чрезмерно" готовы отступить. Если существует асимметрия, и одна сторона сильно опасается эскалации, а другая — нет, то та сторона, которая не опасается, может иметь важное преимущество. Однако и здесь прецедент опасен, поскольку если одна из сторон воспользуется этим преимуществом более одного-двух раз, это, скорее всего, устранит асимметрию и создаст крайне опасную ситуацию.

Такая асимметрия в убеждениях также может быть стабилизирующей, особенно если каждая сторона опасается, что другая сторона может действовать в соответствии с ее теориями. Так, Советы часто заявляют, что не верят в надежность или даже существование "неприменения ядерного оружия" и более высоких пороговых значений. В той степени, в которой они искренни, они, вероятно, будут удерживаться от использования своего обычного превосходства, даже если, согласно некоторым американским теориям, это будет относительно безопасно. Аналогичным образом, президент США, обдумывающий сдержанное применение ядерной силы, вполне может колебаться перед лицом советских заявлений о том, что они не будут соблюдать такие ограничения.

Возможность эскалации и извержения делает маловероятным, что какая-либо из сторон может позволить себе попытаться одержать очень важную или явную победу в ограниченной войне с применением ядерного оружия. Нагрузки и давление настолько велики, а ситуация, вероятно, будет настолько деликатной, что сторона, которая будет ныть, вряд ли сможет поверить, что сдерживающие факторы выдержат напряжение, которое будет вызвано тем, что проигравший почувствует себя в жизненно опасном положении.

Непосредственные последствия для более широкого баланса сил

Я уже вкратце говорил о возможности того, что альянсы могут быть подвергнуты серьезному напряжению в результате применения ядерного оружия. Возможно, стоит рассмотреть эту возможность более подробно (хотя не стоит забывать и о том, что альянсы могут быть подвергнуты большим нагрузкам в результате неядерного поражения). Позвольте мне снова использовать пример некоего ядерного конфликта в Центральной Европе, возникшего из-за одного из аспектов германского вопроса. Опять же, мы предположим, что Советы захватили некоторое первоначальное преимущество, а затем попросили о прекращении огня, чтобы обсудить проблему.

Особенно если первоначальные действия включали захват крупных немецких территорий или продолжение применения насилия Советами при подавлении восточногерманского восстания (в которое вмешались западные немцы), западным немцам может быть трудно принять такое прекращение огня. На самом деле, для соответствующих правительственных чиновников это может быть политически невыгодно — отчасти потому, что было бы очень трудно представить, как впоследствии изменить последовательность событий и свести на нет советское преимущество.

Другими словами, само прекращение огня, скорее всего, будет или будет выглядеть как форма капитуляции. Но западные союзники Германии могут испытывать гораздо меньше желания или давления, чем немцы, продолжать борьбу. Немцы, конечно, рисковали бы больше, чем их союзники, но здесь были бы затронуты их самые глубокие интересы и эмоции. Даже если бы некоторые немецкие руководители чувствовали, что риски эскалации слишком велики, чтобы идти на них, они также могли бы чувствовать, что могут положиться на других, чтобы предотвратить их от чрезмерной эскалации.

В тех случаях, когда немецкие лидеры стремились продолжать боевые действия либо потому, что они действительно считали, что должны это сделать, либо потому, что они чувствовали, что не могут взять на себя инициативу в отказе, можно было легко ожидать серьезного напряжения в альянсе. Ситуация стала бы особенно противоречивой, если бы вопрос стоял не столько о продолжении применения ядерного оружия, сколько о введении Западом ядерного оружия для того, чтобы исправить первоначальное преимущество, полученное Советами, или лишить Советы возможности использовать какое-то текущее преимущество. Таким образом, трудно представить себе последовательность событий, в которой британское правительство было бы готово увидеть такое первое применение ядерного оружия; и в большинстве сценариев, я думаю, справедливо будет сказать, что ни французы, ни американцы не захотят сдерживать такую эскалацию. В этих случаях нагрузка на западный альянс может оказаться слишком большой, чтобы он мог выдержать ее.

Независимо от того, будет ли альянс напряжен до предела, во всех вовлеченных странах, вероятно, возникнет серьезное внутреннее напряжение. Даже если внедрение ядерного оружия будет успешным, не все вовлеченные страны, скорее всего, будут считать, что риск оправдал достигнутые преимущества.

Следует также понимать, что сдержанность может быть и в другую сторону: немцы могут оказаться не самыми непримиримыми или не самыми готовыми идти на риск. Любой союзник, на территории которого развернется сражение, будет подвергаться большому риску. Более того, если бы война разразилась из-за какого-то аспекта германского вопроса и была частично вызвана "немецкой неуступчивостью", или немцы чувствовали, что некоторые из тогдашних союзников сочтут это именно так, они также понимали бы, что возможность раскола среди союзников или даже дезертирства из германского дела была бы очень высока. У немцев были бы особые основания опасаться, что Советы могут считать, что они могут безопасно проводить эскалацию на территории Германии, не подвергаясь большому риску ответных действий США или НАТО против советской территории. Кроме того, Советы, несомненно, испытывают особую враждебность к немцам и страх перед ними; в условиях кризиса у них может возникнуть большое желание решить этот немецкий вопрос раз и навсегда.

Возможно, стоит или не стоит отметить, что автор наблюдал несколько военных игр, в которых человек или люди, игравшие советское руководство, выражали положительное желание наказать немцев за то, что они "спровоцировали" конфликт. В одной военной игре российский "премьер" отдал приказ о тотальной атаке на территорию как Восточной, так и Западной Германии, а затем немедленно попросил о прекращении огня с обещанием впоследствии пойти на уступки оставшимся в живых странам НАТО. Премьер" не только выразил удовлетворение тем, что отомстил немцам, "которые снова поставили мир на грань катастрофы", но и заявил, что, уничтожив большинство немцев, он "улучшил" европейскую ситуацию не только с точки зрения России, но и с точки зрения французов и британцев, и что они это признают. В конкретной обсуждаемой "игре" уступки, предложенные тогда Советами, были достаточно велики, а риск возмездия настолько страшен, что игроки НАТО приняли свершившийся факт. Я не утверждаю, что эта "военная игра" была серьезным описанием или предсказанием того, что произойдет; но она была симптоматична для возможностей, которые вполне могли присутствовать в сознании немцев, независимо от того, присутствуют ли они в советском сознании.

Вышеизложенное, конечно, является лишь частным примером очень общего вопроса. Как только ядерное оружие станет широко доступным и вероятным для применения, способность противостоять шантажу и готовность принять высокий процент потерь в нескольких подверженных риску частях или районах по сравнению с меньшим процентом потерь среди большего числа частей и районов будет иметь преимущество. Я думаю — и вышеизложенное пытается проиллюстрировать эту мысль — что Запад скорее всего будет уязвим для шантажа, чем нет. Преимущество будет иметь сторона с наибольшим внутренним контролем, сплоченностью, дисциплиной и решимостью. Вопрос, конечно, не совсем односторонний. НАТО должно быть в состоянии разработать ядерную стратегию, которая использовала бы противоречия в Варшавском договоре и, возможно, в самом Советском Союзе. Использование США ядерного оружия против Китая вполне могло бы расширить китайско-советский раскол, если бы Советы искали защиты, отмежевываясь от китайской политики (хотя это могло бы пойти и в обратную сторону, когда китайцы из страха стремились бы к более тесным отношениям с Советами).

В любом случае, очевидно, что применение ядерного оружия вызовет внутреннее напряжение в вовлеченных странах. Это может быть особенно важным моментом в продолжительном ядерном конфликте. Менее вероятно, что это будет важно при кратковременном кризисе, когда правительство, вероятно, будет иметь разумную свободу действий, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Я рассмотрю некоторые долгосрочные последствия таких напряжений позже.

Напряженность может быть особенно заметна при использовании американцами японских баз, если США прибегнут к ядерному оружию в каком-либо конфликте в Азии, особенно если китайцы будут иметь собственное ядерное оружие и смогут угрожать Японии. Но даже если это не так, японцы все равно могут отказать США в использовании этих баз; более того, они могут сделать это в обычной войне, поскольку внутренняя оппозиция Японии к

Роль США в этой войне может стать настолько интенсивной, что будет угрожать стабильности страны.

В связи с этим возникает еще одна категория соображений. Первое применение ядерного оружия было осуществлено белой нацией против небелой. Многие считают, что второе подобное применение ядерного оружия белой нацией — особенно США — может привести к интенсивной расовой реакции во всем мире против этой нации. Хотя такую возможность легко преувеличить (китайцы и африканцы, например, сегодня лишь искусственно идентифицируют свои интересы, если вообще идентифицируют), она явно существует.

[Китайцы недавно говорили африканцам, что "мы, цветные народы мира, должны держаться вместе". Реакция африканцев часто была следующей: "Верно, но какое вам до этого дело? Вы же желтые"].

Возможно, более важным является то, что новое применение ядерного оружия великими державами может привести к увеличению относительной зависимости и слабости слаборазвитых государств. В восемнадцатом и девятнадцатом веках любая развитая страна могла запугать маленькое государство с помощью канонерских лодок, обстреливая его столицу или другую территорию. Сегодня зачастую крупное государство может запугать или наказать малое государство только в том случае, если оно приложит значительные усилия и понесет значительный риск больших потерь. Просто показательная морская или воздушная атака часто не будет эффективной и может повлечь за собой множество политических издержек. Поэтому крупные государства не склонны угрожать или наказывать малые государства. Если крупные государства примут идею о том, что они могут более или менее свободно использовать ядерное оружие против малых государств, то некоторые условия восемнадцатого и девятнадцатого веков будут восстановлены. Малые страны осознают это и, вероятно, будут решительно сопротивляться такому нововведению. Долгосрочные последствия этого являются предметом споров, но ближайшие последствия или, по крайней мере, их направление достаточно ясны. Огромная оппозиция малых стран одностороннему применению ядерного оружия прочно основана не только на эмоциях, но и на разумных собственных интересах. Вряд ли, как иногда предполагают некоторые аналитики, эти реакции малых стран могут быть сильно изменены, в наиболее правдоподобных контекстах, умными пропагандистскими кампаниями.

Влияние на стабильность, гонку вооружений и ядерное распространение

Многие считают, что это самые важные вопросы, которые необходимо рассмотреть в связи с первым применением ядерного оружия. Многие также считают, что этот вопрос односторонний, что последствия применения ядерного оружия будут противоречивыми во всех этих аспектах. Как мы видели, это не обязательно так, и было бы полезно рассмотреть некоторые потенциальные "позитивные" аспекты применения (или реальной угрозы применения) ядерного оружия.

Существует множество локальных ситуаций, которые могут быть стабилизированы некоторым распространением ядерного оружия. Например, планы или потенциальные агрессии Китая против Индии вполне могут быть уменьшены или подавлены, если у индийцев будет ядерное оружие.

[Возможно также, что если бы обе стороны имели ядерное оружие, то нынешняя стабильность была бы ослаблена. Газетные публикации показывают, что в 1962 году, когда индийцы, казалось, имели превосходство в воздухе над китайцами, они отказывались наносить воздушные удары по вторгшимся китайским войскам, опасаясь, что китайцы совершат налет на Нью-Дели. Это была ситуация, в которой потенциальный ущерб, который китайцы могли нанести в качестве возмездия, был очень ограничен, а индийцы имели явное преимущество. Независимо от того, верна ли данная интерпретация, если бы возникла подобная ситуация с угрозой применения ядерного оружия, решимость Индии или любой другой страны могла бы быть полностью подорвана. Независимо от того, является ли вышеизложенное правильным анализом конкретной ситуации, это, по крайней мере, анализ прототипа возможности].

Можно также представить себе японцев с ядерным оружием, но с политикой его использования только в целях самообороны. Они вполне могли бы оказать стабилизирующее влияние на Дальний Восток, когда китайцы приобретут больший военный потенциал. Верно и то, что такое развитие Японии было бы опасным, как по своей сути, так и потому, что оно создало бы больший прецедент для дальнейшего распространения, чем атлантические или европейские ядерные силы (особенно если бы последнее привело к поглощению или угасанию независимых британских и французских сил сдерживания — развитие, которое могло бы укрепить консенсус, что только сверхдержавы или "сверхсообщества" имеют "право" на это оружие).

К аргументам в пользу политики "неприменения ядерного оружия первыми" следует также добавить обеспокоенность многих европейцев по поводу возможности того, что усиление обычных возможностей НАТО может заверить Советы в безопасности серьезных обычных зондов или даже крупных обычных атак. Эти европейцы утверждают, что одним из наиболее вероятных путей возникновения ядерной войны может стать стратегия обороны от обычных вооружений — даже ограниченная, как в так называемой стратегии "паузы" — в результате которой Советы, чувствуя уверенность в том, что Запад сдерживается от применения ядерного оружия, позволят кризису развиваться или продолжаться, или фактически агрессивно используют свои войска для усиления давления на Запад. Такой советский расчет может оказаться ошибочным, так как обычная война может немедленно перерасти в эскалацию: она может пройти настолько успешно для Советов, что Запад почувствует себя вынужденным применить ядерное оружие, и тогда кризис может еще больше обостриться или вспыхнуть. Таким образом, готовность к применению ядерного оружия или реальная возможность его применения может стать тем сдерживающим фактором, который убедит Советы не допускать эскалации кризисов высокого уровня.

Существуют и другие механизмы, с помощью которых неприменение ядерного оружия может снизить стабильность. Например, чем дольше Запад отказывается серьезно рассматривать возможность применения ядерного оружия, и чем дольше продолжается традиция неприменения, тем больше вероятность того, что на Западе появятся определенные слабости в ядерном потенциале. Эти слабости затем создадут для Советов соблазн применить ядерное оружие. Они могут поддаться этому искушению, если появится возможность, при которой они смогут добиться значительных успехов за счет первого применения ядерного оружия.

Эта последняя возможность не ограничивается отношениями между США и СССР. По мере того, как все больше и больше стран приобретают ядерное оружие и все больше и больше стран опасаются эскалации и извержения, возможности для получения больших выгод путем прямого шантажа или шантажа в сочетании с некоторым рассчитанным ограниченным применением ядерного оружия могут стать очень большими.

Таким образом, мы не должны пренебрегать возможностью того, что длительное военное применение ядерного оружия может дать стороне, которая готова вести такую кампанию, очень большое преимущество, которое не может быть сведено на нет дальнейшей "возможной" эскалацией только потому, что обороняющиеся державы будут слишком напуганы возможными последствиями дальнейшей эскалации. Другими словами, та сторона, которая более охотно идет на эскалацию и наиболее способна победить на более высоких уровнях, может иметь большое преимущество. Возможно, это преимущество скорее получат агрессивные и "динамичные" страны, чем относительно пассивный и ориентированный на статус гво Запад. Вполне возможно, что единственным способом свести на нет это возможное преимущество будет простое принятие Западом решения о том, что ядерное оружие является частью арсенала и будет использоваться в случае необходимости.

Однако большинство людей, рассматривавших эту проблему, приходят к выводу, по крайней мере, зримо, что опасность просто слишком велика.

И многие тщательно сравнивали опасности каждого пути, спрашивая, в каком направлении, по всей видимости, лежит безопасность и мораль, полностью осознавая, что одностороннее или даже двустороннее ослабление акцента на ядерном оружии может быть опасным. Каким бы ни был правильный ответ на этот сложный вопрос, почти все лица, принимающие решения, и аналитики, похоже, считают, что "благоразумная" стратегия заключается в том, чтобы попытаться замедлить распространение и приемлемость ядерного оружия. Кажется слишком очевидным, что широкое распространение ядерного оружия сделает потенциал насилия в международных отношениях более открытым, чем когда-либо прежде. Возможность немедленного и катаклизмического разрушения становится все более очевидной.

Ядерный запрет ограничивает насилие и в другом смысле: не прибегая к ядерному оружию, невозможно даже быстро и легко посеять хаос на уровне 1939-45 годов, или не заплатив предварительно огромную цену за социальную дезорганизацию — долгий, затяжной процесс мобилизации армий, производства и финансов, и разрушение миллионов частных жизней. Ядерная война может перерасти в тотальное насилие без значительного вовлечения граждан в процесс предвоенной мобилизации. Их основная энергия не нужна, как в доатомной тотальной войне, для питания военной машины. Следовательно, одним из аргументов против ядерной войны является то, что она может быть особенно нестабильной, или нестабильной, потому что тенденция социальной летаргии к торможению насилия снижена почти до точки исчезновения. Подготовка к крупномасштабной обычной войне болезненна; к ядерной войне — нет. Поэтому ограничения на развязывание крупномасштабного насилия в ядерной войне носят в основном интеллектуальный, этический или доктринальный характер.

[Очевидная легкость и дешевизна ядерных сил, тактических и стратегических, и тот факт, что они, как кажется, устраняют необходимость в крупномасштабных гражданских армиях и мелких досадах предвоенного наращивания обычных вооруженных сил, отчасти объясняют их привлекательность для граждански настроенных правительств, особенно консервативных. Так было в Соединенных Штатах в 1953–1960 годах, и та же тенденция действовала в Советском Союзе, где с 1955 года происходило значительное сокращение обычных вооруженных сил. Она также действует в Западной Европе — в НАТО, где цель создания тридцати дивизий на Центральном фронте всегда была непопулярной, и особенно во Франции, которая сейчас более или менее пытается получить больше "выгоды"].

Таким образом, запрет на применение ядерного оружия основан не на произвольном нежелании сжимать мощную взрывную силу в небольшой, портативный и мгновенный пакет, а скорее на общем нежелании рисковать вести войны с крайним насилием, какое бы оружие ни применялось. Поэтому осмотреться и остановиться на наиболее значимом пороге, каким бы он ни был, — это разумный образ действий для двух антагонистов. Короче говоря, если намерением комбатантов, реальных и потенциальных, является ограничение войны, то "нелогичные" ограничивающие элементы в правилах игры не просто не помешают, а, напротив, скорее всего, будут необходимы для процесса ограничения войны. Ограниченная война почти по определению должна быть искусственной, и чем выше степень искусственности, тем яснее — и, возможно, надежнее — запреты на сырое насилие.

Некоторые дополнительные аргументы в пользу нарушения ядерного порога

Мы рассмотрели наиболее распространенные аргументы в пользу первого применения ядерного оружия Соединенными Штатами — "нелогичность" санкционирования использования на поле боя больших химических взрывчатых веществ при запрете даже малого ядерного оружия, а также желательность первого применения для того, чтобы сравняться с предполагаемым численным превосходством в наземных силах противника. Хотя эти аргументы не являются убедительными, справедливости ради следует отметить некоторые другие аргументы в пользу применения ядерного оружия, которые, при холодном рассмотрении, имеют большую силу.

Один из них заключается в том, что мир, в котором было применено ядерное оружие, причем применено целенаправленно и эффективно, чтобы наказать агрессора, является стабильным миром. Урок о том, что ядерное оружие существует для того, чтобы быть использованным против агрессора (скажем, Китая) будет сдерживающим, и это будет урок, который приобретет силу от повторной демонстрации. Это аргумент, который не отрицает, что такое применение ускорит процесс распространения ядерного оружия. Он включает в себя это возражение. Но его вывод заключается в том, что такое ускоренное распространение оружия, не провоцируя катастрофу, скорее приведет к мирному миру или, по крайней мере, к миру без больших войн. В таком мире столкновения национальных интересов, если и могут привести к насилию, то, тем не менее, будут происходить на низком уровне насилия, под зонтиком стратегического паритета или, по крайней мере, баланса террора.

Этот аргумент приобретает еще большую силу, если учесть, что в мире, где один или два десятка государств обладают достаточными запасами ядерного оружия, ни одно государство или даже любая разумная комбинация, скорее всего, не предпримет агрессию. Процесс распространения оружия позволит любой из этих стран нанести болезненный и даже анонимный удар по агрессорам. Такой мир явно обескуражил бы Гитлера. И это не является невероятным международным политико-стратегическим порядком на будущее.

Это сильный аргумент в пользу применения ядерного оружия, хотя меня он, тем не менее, не убеждает. В любом случае, в нынешнем климате мнений в Соединенных Штатах, которые настроены крайне враждебно по отношению к распространению ядерного оружия, этот аргумент, каким бы убедительным он ни был, вряд ли найдет большой отклик.

Второй аргумент в пользу того, чтобы Соединенные Штаты преодолели или, по крайней мере, были готовы преодолеть ядерный порог, заключается в том, что отказ от этого увеличивает нагрузку на наши союзы. Если Соединенные Штаты не создают убедительную угрозу контролируемого, мелкомасштабного ядерного ответа в реальных или потенциальных военных ситуациях в Западной Европе, на Ближнем Востоке или в Юго-Восточной Азии, то, как утверждается, они фактически уступают эти регионы — или требуют от своих союзников (европейских или азиатских), чтобы они подняли войска для ведения неядерных войн, тогда как в ядерном мире эти страны по целому ряду причин не желают поднимать достаточные обычные силы. Однако американское давление на союзников с целью заставить их поднять сухопутные войска — "пушечное мясо" — привело к напряжению системы альянсов. Возможно, в этом кроется часть причины нынешнего напряжения в НАТО.

Один из недостатков этого аргумента — эмпирический: Соединенным Штатам не пришлось уступать Западную Европу, Ближний Восток или Юго-Восточную Азию. Неспособность Соединенных Штатов или их союзников поднять крупные неядерные силы в сочетании с "невероятностью" ядерной угрозы Соединенных Штатов на самом деле не вызвала серьезных агрессивных действий со стороны коммунистических сил.

Эмпирический ответ на этот аргумент не является решающим. Следует добавить, что хотя агрессивность коммунистов в последние годы снизилась, Советский Союз не обладал неуязвимыми ракетными силами. По мере роста советских стратегических сил, их укрепления и рассредоточения, достижения примерного стратегического паритета с американскими силами, будут создаваться условия, в которых коммунисты могут попытаться достичь своих целей путем неограниченной и ограниченной войны под щитом своего сдерживания.

Наконец, существует убедительный аргумент, который выдвинул, в частности, Эдвард Теллер. По сути, он заключается в том, что ни одна страна не может бороться с "прогрессом", и в данном контексте прогресс означает оружейные технологии, неизбежное развитие новых и более эффективных двигателей войны. Попытка запретить использование оружия в бытие лишь ослабляет моральный дух Соединенных Штатов, не вызывая уступок со стороны Советов и не предотвращая предполагаемый неизбежный день конфронтации. Возможно, по крайней мере в настоящее время, мы находимся в эпохе относительно небольших войн или вообще без войн. Но предсказать будущее невозможно. Нация, которая отказывает себе в доступе ко всему спектру насилия, придерживаясь сдержанных военных конвенций, которые в любой момент могут быть нарушены безжалостным агрессором, на самом деле серьезно рискует потерпеть поражение.

Таким образом, заглядывая в будущее, можно выделить определенные долгосрочные последствия сохранения запрета на применение ядерного оружия. Нация, которая привычно или концептуально отрицает возможность применения ядерного оружия первой, вероятно, ослабит свою психологическую способность решительно применить это оружие, возможно, даже в целях самообороны. Однако, с практической точки зрения, эти опасения, по крайней мере, в настоящее время, выглядят преувеличенно.

Решимость Соединенных Штатов еще не настолько ослабла, чтобы они не могли убедительно угрожать ядерным возмездием, хотя аргумент Теллера может быть с большей силой применен к Соединенному Королевству, где угроза повторного применения или ядерного возмездия не является, на момент написания статьи, вполне убедительной.

Для Великобритании предположения, лежащие в основе политики, могут быть предположениями "предварительного сдерживания" или "превентивного размещения". То есть, сдерживание будет поддерживаться до последнего возможного момента путем угрозы ядерного контрудара. Но если сдерживание провалится, жертва сможет предотвратить катастрофу путем своевременного приспособления. Сдерживание, в этой формулировке, поддерживается блефом и неопределенностью ситуации, одной из которых — реальной, учитывая исторический опыт — является возможность того, что: британцы, на самом деле, не отступят, если дело дойдет до испытания. Таким образом, упреждающая аккомодация (или капитуляция) описывает политику, в которой, сознательно или неявно, страна намерена уступить или капитулировать, если когда-либо возникнет ситуация, в которой будет получена тактическая информация о том, что другая сторона фактически обязалась начать атаку или уже начинает атаку. Политика, таким образом, заключается не в упреждении, атакуя по очереди и пытаясь затупить атаку, что очень трудно сделать, а скорее в сдерживании всех сил, которые у вас есть, и в то же время в приспособлении в той степени, которая необходима, чтобы побудить другую сторону не начинать, продолжать или наращивать атаку. Такое упреждающее приспособление представляется почти всем, кто его рассматривал, более надежной процедурой ограничения ущерба для европейской державы, атакованной Советским Союзом, чем любое упреждающее или притупляющее ядерное нападение.

Тактика превентивного размещения — это еще более осторожная политика, направленная на предотвращение напряженной ситуации. Это не столько военное, сколько политическое действие. Она охватывает те ситуации, которые государство считает слишком опасными, чтобы рисковать, ожидая, пока противник начнет атаку. Она направлена на то, чтобы предотвратить это, приспосабливаясь во время тяжелого кризиса до того, как наступит последний возможный момент.

[Следует понимать, что в значительной степени вышесказанное является неявной, а в некоторых случаях и явной тактикой европейцев. Еще несколько лет назад было очень мало осведомленных европейцев (если таковые вообще были), которые могли представить себе, что их страна выживет в большой ядерной войне, в которой они будут главной целью; а если они были членами альянса НАТО, они не могли представить себе большую ядерную войну, в которой они не будут главной целью. Оба представления могут быть ошибочными, особенно если война будет вестись как война без городов или в основном как война без городов, как это предусмотрено нынешней доктриной контролируемого ответа США. Но, по крайней мере, до нескольких лет назад практически никто в Европе не рассматривал эту возможность всерьез, и, по сути, очень немногие делают это сейчас. Более того, очень немногие европейцы считают, что нация может оправданно совершить самоубийство или начать действия, которые приведут к ее полному исчезновению, или даже пассивно наблюдать за происходящими событиями, которые с большой вероятностью могут привести к такому результату. Так, во время недавней поездки в Европу я неофициально беседовал с несколькими европейцами, и в каждом случае предполагал, что стратегия их страны представляет собой нечто среднее между преэмптивной и превентивной капитуляцией. Слово "капитуляция", а не "приспособление", было использовано намеренно, чтобы сделать выбор более резким. На самом деле, многие европейцы, которые задумывались о такой возможности, склонялись к тому, что можно либо пойти на ограниченное приспособление, либо выступить за пассивное или активное сопротивление гражданского населения в качестве последнего средства. Это предположение не было опровергнуто ни одним из этих европейцев. Однако большинство из них не считают, что это обязательно серьезный вопрос. Они не считают, что Советы испытывают какое-то большое желание напасть на Европу; более того, по их мнению, Советы явно не могли быть уверены, что превентивная или предупредительная капитуляция будет осуществлена вовремя, либо потому, что США не позволят этого, либо потому, что противостоящее правительство не изменит свою политику, либо по любой из сотен других причин. Они считали, что тот факт, что Советы не могут быть уверены, сам по себе будет достаточным сдерживающим фактором, чтобы предотвратить их от попыток любых зондов, достаточно серьезных, чтобы сделать упреждающее или превентивное размещение, а тем более капитуляцию, правдоподобной возможностью. Я склонен согласиться с этим анализом моих европейских друзей. Однако, как уже говорилось выше, такая политика может быть нежелательной, даже если она, скорее всего, сработает.

Вот почему я считаю важным поднять эти неприятные проблемы сейчас, в эпоху относительной спокойствие и атмосферу разрядки — поднимать их, возможно, настолько драматично и серьезно, насколько это возможно (что, учитывая вероятную апатию, будет не очень драматично и серьезно). В такой атмосфере, вероятно, будет очень мало пользы от поднятия этих вопросов. Если человек боится говорить о них, он, конечно же, не способен проявить твердость в условиях кризиса. Сейчас самое время подумать и принять меры по исправлению ситуации. В частности, я хотел бы, чтобы некоторые варианты стратегии "пропорционального ядерного возмездия" (обсуждаемой в главе XIII) были рассмотрены на предмет их возможной ценности для достижения европейских военно-политических целей".]

Все это может показаться надуманным, однако вполне возможно, что все согласятся с тем, что основной политикой страны является упреждающее или превентивное размещение, и при этом эта политика будет успешной. Агрессор просто не может быть уверен, что в реальном кризисе страна будет продолжать эту политику. Существует слишком много кнопок, слишком много возможностей для случайного, несанкционированного или иррационального поведения, слишком много новых политических и эмоциональных факторов, которые вступят в игру в кризисе, чтобы агрессор мог рассчитывать на успешное проведение защитником политики приспособления. Таким образом, может оказаться, что единственное серьезное военное требование, необходимое некоторым странам в некоторых ситуациях, — это силы, которые "выглядят" так, будто их можно использовать каким-то образом — хотя бы для того, чтобы спровоцировать большую войну. По крайней мере, обороняющаяся сторона должна иметь возможность утверждать, что никто не может дать абсолютной гарантии того, что эти силы не будут применены.

Следует отметить, что я не утверждаю, что сдерживание неопределенностью, особенно в форме упреждающей или превентивной уступки или капитуляции, обязательно является удовлетворительной стратегией. Есть, по крайней мере, три обстоятельства, при которых такая тактика будет работать плохо:

1. Если бы случился очень сильный кризис, в котором был бы представлен суровый выбор. Уверенность европейцев, скорее всего, в этот момент исчезла бы.

2. Если бы велись систематические дебаты о политике национальной безопасности.

Конечно, европейцы не ожидают таких дебатов, но если бы они состоялись, то политика, провозглашенная таким образом, вряд ли оказалась бы политически приемлемой. На самом деле, эту истину осознают настолько многие, что мало кто стремится раскачивать кажущуюся дырявой и неустойчивой лодку; существует негласное соглашение не дискутировать. Это само по себе может стать серьезным источником последующих проблем.

3. Если сдерживание фактически провалилось. Такая политика может привести к чрезмерной уступчивости, к капитуляции или к чрезвычайно или излишне разрушительной войне.

И последнее замечание следует сделать по поводу того, что страна делает акцент на избегании ядерного оружия и концентрируется на обычных силах и доктрине. В конечном итоге это может привести к снижению морального духа и неблагоприятному выбору карьеры талантливыми офицерами, а со временем — к устаревшей или дефектной технике, ядерным позициям и обучению. Этот процесс может не быть преднамеренным. Он может быть замаскирован, и не обязательно сознательно, сохраняющейся теоретической доктриной применения в случае крайней провокации.

Если это произойдет, то может повториться ситуация 1940 года, когда французы и англичане оказались беспомощными перед тактикой блицкрига немцев. Десятилетие или около того, в течение которого будут достигнуты значительные успехи в разработке, закупках, обучении, эксплуатации и доктринах, регулирующих применение такого оружия только одной стороной, может обеспечить этой стороне сокрушительное превосходство на поле боя. Тем не менее, что касается Соединенных Штатов, если мы сохраним адекватные стратегические силы, и особенно если европейцы получат "адекватные" собственные средства сдерживания, трудно представить, как локальное тактическое преимущество на поле боя может быть преобразовано даже решительным противником в сокрушительное политико-стратегическое поражение Соединенных Штатов. Слишком большие амбиции в советских военных целях, как правило, провоцируют американский или европейский стратегический удар, по крайней мере, контролируемого карательного или даже символического характера. Более ограниченные цели дадут время для принятия чрезвычайных и мобилизационных мер — особенно если будут реализованы рекомендации, обсуждаемые далее (в главе VIII). Однако я твердо убежден, что политика минимального благоразумия со стороны США, даже в том случае, если бы она была реализована.

Если эта страна продолжит наблюдать и укреплять ядерный порог, то необходимо продолжать теоретические исследования и амбициозные усилия по НИОКР, а также поддерживать в той или иной форме двойной потенциал.

Тем не менее, "запрет" на первое применение в некотором смысле действует уже восемнадцать лет, и с каждым новым годом он набирает силу, реальную и символическую. Это наводит на мысль, что еще десятилетие или около того неиспользования, нарушение запрета может стать настолько непривычным действием, настолько чреватым опасностью, что агрессор будет применять ядерное оружие лишь осторожно, нащупывая свой путь. Или он может искать свое преимущество в психологической значимости этого акта — в демонстрации приверженности, даже безрассудства или безжалостности.

Но хотя это и правдоподобно, это не точно: агрессор также может решить, что нет никакого преимущества в том, чтобы нести одиозность поступка, а также стратегические риски, если он не использует преимущество внезапности. Так, когда Наполеон нарушил конвенции войны в своих итальянских кампаниях, его нарушение было диким и решительным. Таким же было нарушение Германией нейтралитета Бельгии в 1914 году, такими же были нападения Японии — без официального объявления войны — на Порт-Артур в 1904 году и на Перл-Харбор в 1941 году. В каждом случае нарушение, как только оно было совершено, использовалось энергично.

Одним из важных последствий конвенции о неприменении, который, как можно ожидать, ускорится в ближайшие годы, стало усиление акцента на неограниченной войне (пропаганда, политическая война, терроризм и диверсии) и ограниченной обычной войне — то есть на конфликте на самых низких уровнях насилия. Будет ли эта тенденция считаться желательной или нет, зависит от оценки американской и западной способности ответить на этот вызов. Некоторые наблюдатели считают, что Советский Союз и его доверенные лица продемонстрировали подавляющее превосходство в этой игре. Но опыт успешных или умеренно успешных антикоммунистических действий в Греции, Малайе, Филиппинах, Бирме, Корее и большей части Латинской Америки (где удалось сдержать масштабное гражданское насилие), а также в процессе восстановления или развития Западной Европы, Индии и Японии, говорит об обратном. На самом деле, почти все масштабные территориальные завоевания, достигнутые коммунистами после Второй мировой войны, произошли непосредственно после этой войны и в целом были достигнуты к 1949 году, когда Советы впервые испытали свое ядерное оружие. Даже сегодня, какие бы успехи коммунистов ни были достигнуты, они не связаны напрямую с ростом их ядерной мощи. Корейская война знаменует прилив коммунистической конвенциональной агрессии после Второй мировой войны. С начала 1950-х годов уровень инспирированных коммунистами войн и насилия уменьшился, а не увеличился.

Подведение итогов и заключительные замечания по сохранению ядерного порога

В нынешних условиях основным фактором, определяющим, получит ли ряд стран ядерное оружие, будет то, хотят ли они его получить. А хотят ли другие страны иметь ядерное оружие, будет частично зависеть от политической и эмоциональной обстановки в мире. Конкретные местные факторы будут влиять на обстановку для того или иного государства. Но решение может в большей степени зависеть от общего влияния и от общемировых моделей и установок.

С одной стороны, возможна ситуация, при которой Франция и Англия продолжают сохранять свои независимые ядерные силы, при которой не созданы общеевропейские ядерные силы, при которой нет соглашения о запрете испытаний, при которой силы НАТО широко вооружены тактическим оружием, интегрированным в структуру сил на уровне дивизий, и, наконец, при которой другие европейские страны создали независимые национальные силы ядерного сдерживания. В такой ситуации ядерное оружие, скорее всего, будет казаться неизбежной ("обычной") частью вооружения страны, необходимой для безопасности, самоуважения, положения и международного статуса важной страны.

С другой стороны, возможна ситуация, при которой сначала Англия, а затем Франция объединят свои национальные ядерные силы в европейские силы ядерного сдерживания, независимые от контроля США, и в которой тактическое ядерное оружие составляло относительно небольшую часть структуры сухопутных сил НАТО. В данном случае представляется разумным думать, что европейские страны, кроме Франции и Англии, не будут стремиться к созданию собственных ядерных сил. Если бы другие европейские страны не чувствовали необходимости в собственном ядерном оружии, если бы они указали, что любые боевые действия на континенте, скорее всего, будут ограничены неядерным оружием, представляется несколько вероятным, что ни одна другая страна не почувствовала бы сильного стимула к получению такого оружия.

Другими словами, здесь имеет место психологический эффект, который может работать в любом направлении. Либо в международном сообществе может сложиться атмосфера и набор понятий, при которых для стран будет казаться естественным стремиться к ядерному оружию по мере достижения ими технического и финансового потенциала, либо может сложиться такая атмосфера, такой образ мышления, который уменьшит стимулы для стран к достижению ядерного статуса. Следует помнить, что за пределами Европы большинство соответствующих стран не привыкли играть роль новатора в международной политике; они, скорее всего, переняли большую часть своих взглядов и идей от США и европейских стран. Таким образом, если убедительно доказать, что эти ядерные системы являются относительно непригодным оружием и могут представлять собой бесполезную финансовую жертву, что те же инвестиции, вложенные в неядерный потенциал, с гораздо большей вероятностью будут способствовать продвижению политики страны, чем ядерное оружие, то можно ожидать, что распространение будет сдерживаться. Таким образом, даже военные поражения, понесенные Соединенными Штатами от рук коммунистов, могут иметь один хороший эффект, показывая, что простое обладание ядерным оружием далеко не решает проблемы нации.

Учитывая это, мы можем лучше понять возражения против применения ядерного оружия в таких войнах, как войны в Корее и Индокитае. Предположим, что Соединенные Штаты действительно использовали ядерное оружие в Корее в 1950-51 годах и в результате легко выиграли войну, оттеснив китайцев к реке Ялу или, возможно, остановившись на узкой корейской талии, возле 39-й параллели. Давайте также представим, что в 1954 году США достаточно успешно применили ядерное оружие в Индокитае и тем самым уберегли французов от поражения при Дьенбьенфу. Можно привести аргумент, что ни в том, ни в другом случае эти победы сами по себе не сделали бы мир совсем другим, чем он есть сегодня. Маловероятно, что французы смогли бы сохранить свое господство в Индокитае на неопределенный срок; не изменил бы баланс мировых сил и тот факт, что граница между Северной Кореей и Южной Кореей проходила на 100 миль дальше на север (хотя такие победы могли бы иметь и другие благоприятные последствия). С другой стороны, все страны мира увидели бы, что ядерное оружие будет использоваться в войнах. Можно предположить, что шведы и швейцарцы получили бы ядерное оружие к 1965 году; что немцы, вместо того чтобы иметь атомно-энергетическую программу, которая практически дискриминирует преобразование исследований и потенциала в оружейную программу, теперь будут иметь ядерно-оружейную программу или, по крайней мере, базовую ядерно-энергетическую программу, которая может быть легко изменена на разработку и производство оружия. Индийцы могли бы приобрести ядерное оружие. У японцев была бы программа. И так далее.

Структура власти этого альтернативного мира в 1965 году не сильно отличалась бы от сегодняшней. В конце концов, нас не особенно беспокоит агрессия Швеции или Швейцарии. Но можно с уверенностью предсказать, что до 1975 года будет двадцать, возможно, тридцать государств с ядерным оружием, и не все из них будут стабильными демократиями; что производство ракет на экспорт будет либо процветающим бизнесом в некоторых странах, либо серьезно рассматриваемым направлением действий. Перспектива такова, что к 1980-м и 1990-м годам почти каждая страна будет иметь ракетные войска того или иного типа.

Наконец, применение ядерного оружия и ускорение гонки вооружений могло послужить толчком для различных движений по запрету бомб, некоторые из которых были совершенно безответственными, что усилило бы давление этих групп на демократические правительства. Такие группы могли бы подорвать моральный дух Запада, что привело бы к неуверенности и неопределенности в достижении национальных целей.

Очевидно, что это не единственная возможная интерпретация того, что могло бы произойти в результате первого применения ядерного оружия США. Возможно также, что его применение могло бы ознаменовать собой решающий поворотный момент в отношениях между коммунистами и некоммунистами. Коммунистические лидеры, особенно китайские коммунисты, могли бы отказаться от своих грандиозных планов и действовать более мягко в годы после 1954 года. Но ценность этой авантюры должна была рассматриваться в то время с точки зрения равной вероятности того, что наше первое применение приведет к большим усилиям коммунистов и углублению антагонизма.

Можно, конечно, подчеркнуть тот факт, что отсрочить распространение ядерного оружия на неопределенный срок невозможно. Можно утверждать, что картина, которую я представил вначале, на самом деле является желательным миром, в котором постепенно увеличивается число стран, владеющих ядерным оружием и, следовательно, случаев его эпизодического применения. Таким образом, могут быть установлены надежные конвенции и передана информация, страны могут узнать полезность и бесполезность оружия, таким образом, становясь искусными, и, возможно, благоразумными, в его угрозе и применении.

Совершенно верно, что в результате кажущейся необычной способности ядерного оружия и отвращения к нему", только небольшое количество стран может действительно приобрести ядерное оружие в ближайшее десятилетие или два, возможно, только дополнительная европейская страна или две. Но это не помешает совершенствованию технологии и увеличению теоретической доступности. В результате, где-то в 1980-х или 1990-х годах может произойти инцидент, который приведет к тому, что несколько стран внезапно приобретут легкодоступное оружие в течение очень короткого периода времени, возможно, всего за год или два. Таким образом, может произойти взрывное распространение ядерного оружия среди пятидесяти или шестидесяти неопытных и "необразованных" стран. Такое распространение может представлять гораздо большую опасность, гораздо больший потенциал для катастрофы, чем постепенная адаптация международных и национальных обществ к этим устройствам. Мы не можем закрывать глаза на тот факт, что это оружие существует: оно будет распространяться, нации будут обладать им, и, несмотря на все наши попытки, человечеству придется смириться с его существованием. Поэтому гораздо лучше, если обществу будет позволено приспособиться к этому оружию путем ряда небольших шагов. В этом случае, возможно, не возникнет жестоких и взрывных последствий распространения ядерного оружия, которые могут быть результатом "успешных", но временных попыток ограничить распространение этого оружия.

Какой из этих двух точек зрения придерживаться, частично определяется предположениями и ценностями. Согласно первой точке зрения, американский политик, обдумывающий применение ядерного оружия по умеренно важному вопросу, сталкивается с несколькими возможными последствиями, среди которых:

(1) никакого подлинного восстановления прежнего статуса, но такое сильное отвращение как к ядерному оружию, так и к его использованию, что потенциальная потеря политического влияния может с лихвой перекрыть узкие военные выгоды, достигнутые в результате применения оружия;

(2) международное признание ядерного оружия как "обычного" и его быстрое распространение;

(3) и то и другое — отвращение и враждебность к Соединенным Штатам, плюс быстрое распространение. Перед лицом такой перспективы почти все гражданские стратеги — такие как Бреннан, Броуди, Бакен, Кауфман, Кинг, Киссинджер, Кнорр, Шеллинг, Страчи, Уолстеттер и так далее — похоже, согласны с тем, что для Запада лучше отложить распространение этого оружия как можно дальше.

Некоторым в Соединенных Штатах, обладающих высококлассным ядерным арсеналом (и сложными средствами доставки и предполагаемой защиты), трудно поверить сегодня в угрозу ударных сил малых государств или в мощь будущих N-ых стран. Это крайне недальновидно. Конечным результатом распространения ядерного оружия, если оно будет сочетаться с традицией применения ядерного оружия, будет, если Советы и американцы не приложат значительных усилий, низведение Соединенных Штатов и Советского Союза из ранга сверхдержав до уровня вождей среди "равных" в многосторонней игре осторожной дипломатии и стратегической войны. Хотя нынешние арсеналы и системы доставки ядерного оружия N-ых стран могут быть грубыми, они вряд ли останутся такими: дешевое, небольшое термоядерное оружие — "бомбы бедняков" будущего — является лишь одним примером, вполне вероятно, достижимым в течение десятилетия или двух. Долгосрочный эффект ядерного оружия почти наверняка будет заключаться в "уравнивании" государств — нейтрализации важности обычного богатства, населения или географического преимущества. Таким образом, в мире, где применяется ядерное оружие, Соединенные Штаты откажутся от своих традиционных преимуществ и столкнутся с перспективой ведения войн по правилам игры, в которую дюжина сил или более могут научиться играть с примерно равным эффектом и мастерством.

Таким образом, если опасения по поводу гонки вооружений оправданы, то решение США преодолеть ядерный порог ради какого-то стратегического или даже тактического удобства будет выглядеть крайне недальновидным и неосмотрительным. Если нет способа предотвратить возможное распространение технологии ядерного оружия и технологии дешевых ракетных систем, то, по крайней мере, есть надежда, что в мире может быть установлена достаточно эффективная традиция неиспользования.

Применение дискуссии о "неприменении ядерного оружия" к другим основным пороговым значениям

В неявном виде наша дискуссия охватывает шесть основных порогов: не раскачивать лодку, ядерная война немыслима, не применять ядерное оружие, центральное убежище, центральная война и нацеливание на город. Многое из того, что я сказал о ядерном пороге, применимо ко всем этим порогам. Есть, конечно, и важные различия. Ни один из порогов не является полностью объективным и однозначным; и я уже отмечал, что мы можем, если захотим, запутать разницу между ядерным и обычным оружием. Мы также можем нарушать центральную святыню по степеням. Но ядерный порог и центральная святыня — это, вероятно, два наиболее значимых и объективных порога.

В данном обсуждении нет намерения утверждать, что можно поддерживать или проводить резкие и точные различия между различными группами перекладин, но только то, что нечто подобное обсуждаемым различиям вероятно — и должно — наблюдаться или отмечаться во многих ситуациях. Действительно, существует гораздо больше порогов, чем шесть основных, и они могут быть определены сложными и тонкими способами. Осознание значимости пороговых значений, как малых, так и больших, и адаптация своей тактики к их существованию представляются главными требованиями любой разумной политики. Более того, если кто-то хочет нарушить пороговые значения, он должен осознавать негативные последствия и действовать таким образом, чтобы свести их к минимуму, а также использовать искомые преимущества. Более того, в мире, где нет законодательной власти, которая могла бы установить новые правила, а единственным методом изменения правил является сложный и ненадежный процесс системных переговоров, каждая сторона при прочих равных условиях должна стремиться сохранить любые существующие пороги. Это совет благоразумия, но совет серьезный: не часто удается восстановить традиции, обычаи или условности, которые были разрушены. Когда они исчезнут или ослабнут, мир может стать "навсегда" хуже.

ГЛАВА 7. СТРАННЫЕ КРИЗИСЫ И ПОКАЗАТЕЛЬНЫЕ ЦЕНТРАЛЬНЫЕ АТАКИ

Теперь удобно обсудить в одной главе два следующих набора ступеней на лестнице эскалации. Предполагая, что одна или другая сторона решила перейти ядерный порог, я буду обсуждать очень сдержанное и ограниченное применение ядерного оружия (или очень интенсивную и убедительную угрозу такого применения). Для наших целей мы можем разделить такие ситуации на два класса: Ряды 21–25, которые лежат между порогами "без применения ядерного оружия" и "центральное убежище"; и ряды 26–31, виды "малых" и дискриминирующих атак, которые могут произойти между порогами "центральное убежище" и "центральная война".

Несмотря на то, что ядерное оружие уже применялось дважды, и ядерный меч уже много раз стучал, можно утверждать, что для всех практических целей ядерная война все еще (и, надеюсь, будет оставаться) настолько далека от нашего опыта, что трудно рассуждать или иллюстрировать аргументы аналогиями из истории. Таким образом, многие наши концепции и доктрины должны основываться на абстрактных и аналитических соображениях. Если при обсуждении интенсивных кризисов (глава V) мы вступили на относительно неизведанную почву, то здесь почва настолько неизведанная, что многим она кажется просто причудливой. На самом деле, некоторые утверждают, что любое публичное обсуждение этих возможностей, или даже любое их рассмотрение или обсуждение вообще, является не только странным, но это в лучшем случае академическое и бесполезное занятие, а в худшем — аморальное, если не психопатическое.

Я бы утверждал, что тот факт, что эти вопросы являются гипотетическими и аналитическими, не означает, что их не следует воспринимать всерьез. Что касается угрозы ядерной центральной войны, то эта глава может быть более важной, чем главы о самой центральной войне, поскольку обсуждаемые здесь варианты могут быть как альтернативой центральной войне, так и одним из наиболее надежных путей к ней. На самом деле они кажутся более вероятными путями к центральной войне, чем прямое извержение с нижних ступеней именно (и это парадоксально) потому, что некоторые лица, принимающие решения, вероятно, в отчаянном кризисе предпочтут их альтернативе центральной войны. Таким образом, эти варианты могут служить базовыми сценариями вспышки для обсуждения тотальных войн.

В какой-то степени, варианты этой главы следует рассматривать не как способы ввязаться в центральную войну, а как способы избежать ее. И многие аналитики действительно считают, что по мере того, как баланс террора становится более стабильным, вероятность того, что какая-либо страна захочет начать централизованную войну со всеми ее неизбежными чрезвычайными разрушениями и рисками, если не реальностью, полного уничтожения великих стран, становится все более отдаленной. Эти аналитики утверждают, что какой бы ни была мотивация или давление, побуждающие страну прибегнуть к центральной войне, один из этих "странных" вариантов будет выбран с большей вероятностью. Альтернативой, в конце концов, скорее всего, будет очень суровая и непосредственная форма национального самоубийства.

Другие, конечно, будут утверждать, что именно такого рода рассуждения делают обсуждение этих проблем столь опасным. Они укажут на то, что если лиц, принимающих решения, удерживают от вспышки серьезного кризиса, то их, как правило, удерживают от выбора одного из этих странных или образцовых вариантов; Но обсуждение таких пороговых значений, как центральное убежище, центральная война и нацеливание на города, может дать ложное представление о возможности ограничения форм ядерной войны, и действительно, если пороговые значения между причудливыми кризисами и показательными центральными атаками или военными центральными войнами действительно больше фантазия, чем реальность, то может оказаться, что нация должна пойти на уступки, компромисс или даже капитуляцию, а не прибегать к одному из этих вариантов.

Но также возможно, что если нации будет предоставлен выбор между холокостом и капитуляцией, она может выбрать холокост. В любом случае, обсуждаемые здесь возможности не только могут быть придуманы в последний момент, но некоторые из них уже готовятся в плане государственных закупок, развертывания и планирования; и поэтому они должны быть изучены. Хотелось бы также защититься от их возможного использования противником. Наконец, я утверждаю, что мы должны иметь в наличии такие варианты, потому что они могут понадобиться нам в каких-то отчаянных, но мыслимых обстоятельствах. Более того, я утверждаю, что пороги на этих уровнях эскалации более стабильны, чем кажется многим, даже если они менее стабильны, чем кажется некоторым другим (т. е. есть люди с обеих сторон этого аргумента).

Однако позвольте мне рассмотреть, почему многие считают, что эти пороговые значения могут быть сохранены. Чтобы сделать аргумент предельно ясным, я рассмотрю сначала простой и суровый пример, а затем перейду к более разумной ситуации. Пусть читатель на минуту предположит, что и Советский Союз, и Соединенные Штаты имеют по 10 000 жестких и рассредоточенных ракет с каждой стороны. (Хотя это было бы очень дорого, это не может быть абсурдно дорого — даже в среднесрочной перспективе. Тогда это может стоить значительно меньше, чем 10 миллиардов долларов в год для поддержания позиции в 10 000 готовых ракет). Давайте также предположим (очень правдоподобно), что все активные или пассивные средства защиты, которыми располагает каждая сторона, ничтожно малы по сравнению с этой угрозой. Тогда практически немыслимо возникновение каких-либо обстоятельств, кроме очень крупной центральной атаки одной из сторон, при которых любая сторона нажала бы очень много из этих 10 000 кнопок, поскольку это гарантировало бы, что другая сторона предпримет крупную, возможно, уничтожающую атаку в ответ. Некоторые кнопки могут быть нажаты в различных ситуациях, но ни один из противников, скорее всего, не нажмет все кнопки, даже в условиях крайнего напряжения — например, ограниченного показательного применения оружия противником против своей родины.

Хотя я не ожидаю, что вышеописанный баланс террора произойдет на самом деле, я ожидаю гораздо более прочного баланса террора, чем существовавший в прошлом. Следует также понимать, что даже если одна сторона имеет большое и "полезное" преимущество над другой стороной, она может не захотеть использовать это преимущество, фактически нанося первый крупный удар по военным силам другой стороны, даже если она считает, что может достичь значительной степени сокращения сил таким ударом: она может считать, что риски такого действия слишком велики и что она должна использовать свое преимущество первого удара для достижения своего рода эскалационного доминирования. Другими словами, имея преимущества, он мог бы гораздо убедительнее, чем его противник, угрожать эскалацией или большой войной, если ситуация станет достаточно отчаянной. Его аргументом будет то, что именно другая сторона должна отступить в конфронтации.

Можно представить себе переговоры, в ходе которых "более сильная" сторона более или менее прямо заявляет другой стороне: "Ни одна из нас не ожидает, что этот кризис перерастет в обмен крупными ракетами; но вы, должно быть, заметили, что если вы ударите первыми, даже с большим или тотальным залпом, мы можем и предположительно уничтожим вас, тогда как обратное не так. Если мы нанесем удар первыми, мы можем нанести большой удар и нанести такой ущерб вашим силам, что вам будет трудно нанести нам значительный ущерб в ответ, хотя, конечно, мы знаем, что ущерб может быть большим. Кроме того, мы ожидаем, что наш шантаж после нападения, или внутривойсковое сдерживание, сработает. Мы действительно рассчитываем на то, что сможем запугать вас, чтобы вы не предпринимали серьезных ответных действий против нас.

Сейчас мы оба понимаем, что кризис никогда не обострится до такой степени, что эти вопросы действительно будут подняты, но вы должны заметить факты ситуации и понять, что если этот кризис будет продолжаться слишком долго, то может произойти немыслимое".

Таким образом, даже если конфликт не обостряется до уровня "странный — криз" или "показательный — центральная атака", влияние диспропорции в стратегическом балансе может оказать важное воздействие на переговоры, ведущиеся на более низком уровне эскалации.

Другими словами, главный эффект от некоторой степени "надежного потенциала первого удара" (плюс неуязвимые и крупные силы второго удара) может быть неявным. Вероятность его использования или даже явной угрозы его использования меньше, чем вероятность обеспечения дополнительной степени давления при ведении дел в условиях интенсивного кризиса и еще более высоких ступеней лестницы. Сторона со стратегическим превосходством может предпочесть использовать опасные и чреватые извержениями меры, обсуждаемые в этой главе, а не переходить непосредственно к центральной войне, потому что она считает, что если варианты странных кризисов или показательных центральных атак опасны, то центральная война будет еще опаснее. Более сильная сторона может также чувствовать, что после того, как она разрушит ядерную недоверчивость своего оппонента, доступное ей эскалационное доминирование может настолько усилиться, что она относительно легко добьется своего.

Ступени причудливых кризисов

СТУПЕНЬ 21. ЛОКАЛЬНАЯ ЯДЕРНАЯ ВОЙНА-ЭКЗЕМПЛЯР: Как я уже отмечал, большинство американских аналитиков, серьезно изучавших эти проблемы, решительно выступают против инициирования применения США ядерного оружия практически при любых обстоятельствах. Они считают, что раз оружие существует, мы должны закупить, развернуть и поддерживать адекватные системы до тех пор, пока в мире не возобладают более совершенные механизмы. Но эти аналитики не считают, что эти ядерные системы должны использоваться, кроме как в качестве последнего средства в жизненно важной ситуации или для возмездия за использование другими. Однако важно задать вопрос, как это ядерное оружие может быть использовано в случае необходимости; или, что еще более важно, как мы можем отреагировать на применение ядерного оружия кем-либо другим. Почти все аналитики сейчас согласны с тем, что первое применение ядерного оружия — даже если оно будет направлено против военных целей — скорее всего, будет не столько для уничтожения вооруженных сил другой стороны или затруднения ее операций, сколько для целей возмещения ущерба, предупреждения, торга, наказания, штрафа или сдерживания. Например, одна сторона может сбросить ядерную бомбу или две, чтобы показать другой стороне, что если она не отступит или не согласится на разумный компромисс, то, скорее всего, последуют новые бомбы. Такое применение легко может произойти в следующей ситуации ограниченной войны:

Одна сторона проигрывает в обычных условиях и решает применить ядерное оружие. Она не использует его для нанесения реальных повреждений другой стороне, потому что это может легко привести к выходу эскалации из-под контроля. Но она может сбросить бомбу или две на какой-нибудь объект материально-технического снабжения, например, на склад снабжения или железнодорожную станцию. При этом может не погибнуть большое количество солдат; это может даже не сильно помешать логистическим операциям; но это безошибочно скажет врагу примерно следующее: "Я сбросил две бомбы. Сбросив две, я могу быть готов сбросить двадцать". Другими словами, я либо сумасшедший, либо решительный, либо и то, и другое. Я это продемонстрировал. Неужели вы не хотите прислушаться к голосу разума?". Такой поступок может вызвать эскалацию. Это может привести к желаемым результатам. Или другая сторона может ответить в стиле "око за око", чтобы показать, что она не была сдержана, а затем (поскольку она действительно сдержана) рассмотреть вопрос о прекращении или компромиссе в конвенциональной войне, вместо того чтобы полностью использовать свое первоначальное преимущество.

Применение ядерного оружия, вероятно, было бы более эскалационным — и, следовательно, более пугающим, — если бы вместо локального запуска оружие запускалось стратегически, хотя и против локальных целей. Используя те же системы вооружений, которые использовались бы в общей войне, можно было бы сообщить противнику о готовности игнорировать прецеденты и о вероятном желании идти до предела или, по крайней мере, очень высоко по лестнице эскалации. Это также затруднит прекращение или затягивание локального конфликта чисто местными военными действиями. Таким образом, это сделает либо переговоры, либо эскалацию практически неизбежными. И наоборот, если вы хотите несколько уменьшить возможность большой эскалации, возможно, сделав более вероятной более продолжительную, но более ограниченную эскалацию, можно использовать только локальные пусковые установки ядерного оружия, такие как относительно ракеты малой дальности армии США.

СТУПЕНЬ 22. ОБЪЯВЛЕНИЕ ОГРАНИЧЕННОЙ ЯДЕРНОЙ ВОЙНЫ: В дополнение к действиям на предыдущей или следующей ступеньке, или как самостоятельный акт, правительство может сделать выбор в пользу официального объявления ограниченной ядерной войны. Такой шаг может иметь несколько преимуществ. Сама декларация может установить точные ограничения на тип ядерных действий, которые декларант намеревается инициировать и которые он готов принять от противника без дальнейшей эскалации. Таким образом, вероятность эскалации до полномасштабной войны может быть снижена, а сама эскалация станет более явной, что может усилить давление с целью достижения компромисса.

Такая декларация также придаст определенную юридическую форму и санкцию военным действиям, которые вызывают отвращение у многих людей дома, во вражеской стране и (возможно, даже больше) в нейтральных и союзных странах. Декларация может включать официальное объявление условий, при которых объявляющая сторона будет готова к деэскалации.

Кроме того, декларация должна обладать десятью характеристиками и результатами, перечисленными в обсуждении Ступень 32 (официальное объявление войны).

СТУПЕНЬ 23. ЛОКАЛЬНАЯ ЯДЕРНАЯ ВОЙНА — МИЛИТАРНАЯ: Прошлое планирование НАТО предусматривало немедленное применение сотен единиц ядерного оружия в ответ даже на обычное нападение в Европе со стороны Советов. НАТО планировала использовать ядерное оружие в традиционных военных целях — для обороны, отказа, уничтожения потенциала противника и так далее — и масштаб действий и нацеливание должны были диктоваться этими военными соображениями. Такая война, будь то в Европе или где-либо еще, кажется многим военным стратегам худшей альтернативой, чем компромисс, массированная конвенциональная война или немедленная эскалация на более высокую ступеньку лестницы. Я думаю, однако, что среди аналитиков (а также среди обывателей) можно обнаружить почти догматическое нежелание рассматривать эту возможность всерьез. Некоторые из причин этого были отмечены в предыдущей главе, и хотя я буду следовать нынешней моде и не буду долго обсуждать возможности локальных военных ядерных войн, я думаю, что мы не должны забывать, что такая возможность всегда существует, даже если только для противника, и бросившая вызов нация должна быть готова иметь с ней дело. Растущая фактическая или потенциальная доступность разнообразных запасов небольшого, недорогого ядерного оружия (включая такие эзотерические устройства, как "Дэви Крокетт" и нейтронная бомба), рост французского ядерного потенциала (и кажущееся принятие Францией стратегии "без паузы"), скорее всего, возобновят обсуждение этой возможности. В любом случае, возможность вести такую войну — по крайней мере, в Европе — является и, вероятно, будет оставаться важной целью вооруженных сил США, даже если "политика неприменения бомб" будет однозначно принята всеми странами.

СТУПЕНЬ 24. НЕОБЫЧНЫЕ, ПРОВОКАЦИОННЫЕ И ЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ КОНТРМЕРЫ: Возможно проведение одной из сторон угрожающих маневров или военных приготовлений, которые приводят к изменению баланса сил, например, резко повышая уязвимость другой стороны для внезапного нападения.

Таким образом, наша система предупреждения не была создана для адекватного противодействия спуфингу и глушению в мирное время, и для Советов было бы возможно внедрить эти методы в таких масштабах, что мы уже не смогли бы отличить небольшие учебные миссии от реальных атак (и, предположительно, обратные обстоятельства также имеют место). Таким образом, делая возможность успешной внезапной атаки намного выше, можно добиться того, чтобы выглядеть гораздо более угрожающим; на самом деле, можно стать более угрожающим. Вполне возможно, что если одна из сторон обладает надежным потенциалом второго удара, а ее противник уязвим к спуфингу и глушению, эти действия могут заменить классический ультиматум или квазиультиматум. Однако можно сделать спуфинг и глушение еще более пугающими, фактически предъявив квази- или полноценный ультиматум. Что можно сделать с этой тактикой? Если бы Советы использовали воздушные помехи против наших линий раннего предупреждения или системы BMEWS, мы, вероятно, мало что могли бы сделать напрямую, поскольку в настоящее время для нас практически невозможно активно защищать эти линии. Более того, Советы могли бы даже использовать корабельные глушилки, поскольку это было бы несколько менее дорого и в некотором смысле более удовлетворительно, чем воздушное оборудование. Полдюжины кораблей, размещенных в 50-100 милях от наших берегов, могли бы агрессивно глушить наше сплошное радиолокационное покрытие, и в этом случае даже наши мощные ракетные базы могли бы стать уязвимыми для внезапного нападения, поскольку это могло бы вывести наши радары из строя, и советские бомбардировщики могли бы проскочить через них. Если бы они действительно были настроены провокационно, Советы могли бы усилить давление на нас, одновременно разместив ракетные подводные лодки или корабли у наших берегов, саботируя связь, командование и управление или другие системы предупреждения, и осуществляя другие угрожающие или сбивающие с толку маневры.

Конечно, ничто из вышеперечисленного не будет представлять чрезмерной угрозы, если мы уверены в адекватности наших сил Minuteman и Polaris, но само использование такой тактики заставит провести тщательный анализ и переоценку наших потенциальных уязвимостей.

В нынешних условиях кажется правдоподобным, что с узкой военной точки зрения Советы и страны N-й группы на самом деле будут более уязвимы для такой тактики, чем мы. Но эта тактика может быть использована для атаки на мораль и волю противника, а также на его физические возможности. Из-за постоянного страха перед извержением, обе стороны, вероятно, будут чувствительны к таким признакам "серьезности", независимо от того, являются ли они эффективными в военном отношении.

СТУПЕНЬ 25. ЭВАКУАЦИЯ (ПРИМЕРНО 70 ПРОЦЕНТОВ): В этот момент ситуация может показаться опасно близкой к крупномасштабной войне. Может показаться целесообразным эвакуировать из городов максимально возможное количество людей — вероятно, от двух третей до трех четвертей населения. Если оставить только очень полезных работающих взрослых, возможно, от четверти до трети населения, то можно было бы обеспечить работу всех важных отраслей промышленности, коммуникаций, транспортных средств и других видов деятельности, которые правительство могло бы продолжать. Конечно, при этом произошла бы огромная потеря ВНП, но большая его часть пришлась бы на отрасли или предприятия, которые в конечном итоге являются расходным материалом. Другими словами, произойдет потеря в темпах накопления богатства и в текущих стандартах жизни, но подобная эвакуация может не очень сильно повлиять на подготовку к национальной обороне. На самом деле, эвакуация — это лишь одна из целого ряда мер по обеспечению готовности к чрезвычайным ситуациям и мобилизации напряжения, доступных современному государству (которые обычно игнорируются в текущих дискуссиях из-за их акцента на внезапных и разрушительных атаках). Я оставлю обсуждение этих возможностей для следующей главы.

Порог "центрального убежища"

Я уже указывал (в главе VI), что выбранный нынешней администрацией переломный момент, по нашим понятиям, находится относительно низко на лестнице эскалации — ядерный порог. Я процитировал представителя Министерства обороны, который сказал, что за ядерным порогом "нет другого очевидного "огневого рубежа". "Ключевое слово в этом аргументе — "очевидный". Атаки, которые позволяют избежать внутренней зоны противника, также имеют очевидный порог, который можно обоснованно считать по крайней мере одним из самых важных трансъядерных порогов. Почти любое государство однозначно делится на категории "родина" и "не родина".

[Причина моей оговорки "почти" связана с такими разделенными государствами, как Восточная и Западная Германия, любопытной ситуацией в Советском Союзе, где Белоруссия и Украина рассматриваются как отдельные государства с отдельным представительством в ООН, возможностью создания квазиполитического сообщества, такого как Европейское политическое сообщество или даже Европейское оборонное сообщество с "автоматической" доктриной стрельбы с контролируемой реакцией "тит-а-тат", и так далее.]

Признание этого различия не означает отрицания важных отношений, которые могут существовать между крупной державой и ее союзниками и зависимыми государствами, а тем более ее зарубежными силами. Но различие между родиной нации и территорией ее союзников или даже ее зарубежными базами и силами, возможно, столь же значимо, как "ядерный"-"неядерный".

Действительно, граница между внешним миром и нацией может быть даже более сильной, чем граница между обычной и ядерной войной, поскольку это более старое различие, наделенное гораздо большими эмоциями и престижем. Конечно, как и в случае с ядерной и неядерной войной, разницу можно размыть. Так, многие на Западе хотят стереть различие между "натовцами" (термин Дональда Г. Бреннана) и американцами. Однако сама неуклюжесть слова "натонианец" говорит о том, как далеки народы Атлантического альянса от общей национальности. (Но если бы это слово использовалось чаще, оно могло бы далеко продвинуться в создании новой линии "Н" и "не-Н". В этих вопросах слово часто в удивительной степени является сутью, или же использование слова может просто размыть или запутать важные различия в национальных интересах).

В нынешних условиях достаточно очевидно, что в следующем десятилетии доверие к нации, приглашающей определенное уничтожение ради своих союзников, будет иметь тенденцию к снижению до исчезающей точки, каким бы отвратительным или бесчестным ни казалось такое развитие событий. Но доверие к нации, рискующей пойти на такие сдержанные атаки, которые я обсуждаю в этой главе, может уменьшиться или не уменьшиться так резко, в зависимости от ожиданий лиц, принимающих решения, относительно соблюдения правил. Все эти замечания с равной силой относятся к Советскому Союзу и его гарантиям своим союзникам.

Остаются, по крайней мере, два важных порога. Первый — это различие между очень дискриминирующими, очень контролируемыми и очень малыми атаками, в которых цели также очень ограничены, и большими атаками, в которых цели могут быть или не быть такими ограниченными. Второй порог — это различие между крупными нападениями, направленными на вооруженные силы, и крупными нападениями, направленными на гражданское население (об этом говорится в главе IX).

Ступени образцовых центральных атак

СТУПЕНЬ 26. ДЕМОНСТРАЦИОННАЯ АТАКА НА ВНУТРЕННЮЮ ЗОНУ: Я рассмотрел очень ограниченное применение ядерного оружия в локальной войне или в (демонстрации силы, чтобы предупредить противника о необходимости отступить. Тот же вид предупреждения может быть доставлен еще более эффективно — и опасно — "безобидным" нападением на страну другой стороны, которое, однако, нанесет узнаваемый и безошибочный физический ущерб. Например, Советы могли бы взорвать небольшое оружие в необитаемой части Скалистых гор или в великой американской пустыне. Или они могли взорвать оружие над одним или несколькими американскими городами достаточно высоко, чтобы выбить окна, но не причинить большого реального ущерба. Или они могут нанести относительно небольшой ущерб военным, промышленным или аграрным целям ("небольшой" по сравнению со всеми или трем атакам, рассмотренным ниже). Аналогичные возможности открыты и для США.

СТУПЕНЬ 27. Следующим шагом может стать реальное уничтожение части систем вооружений другой стороны, но относительно осторожно, чтобы не причинить большого побочного ущерба. Самое простое, конечно, это атаковать самолеты, корабли или подводные лодки за пределами территории противника. Можно представить, что это происходит без фактического начала извержения, но это может начать ограниченную эскалацию. Можно также атаковать станции предупреждения гораздо более открыто или интенсивно, чем это рассматривалось в предыдущих частях, или даже уничтожить изолированные базы бомбардировщиков САК или ракетные базы. Эти атаки могут быть предприняты чисто для оказания психологического давления или для значительного снижения военного потенциала обороняющейся стороны путем поиска рычагов воздействия. Например, мы могли бы атаковать советские перевалочные базы на Крайнем Севере. Это серьезно снизило бы их способность использовать средние бомбардировщики против США, хотя это была бы небольшая атака по сравнению с другими возможностями. Сможем ли мы избежать этого, во многом зависит от стратегического уравнения, но есть обстоятельства, когда такая атака может показаться менее нежелательной, чем тотальная война или компромисс и уступки.

СТУПЕНЬ 28. ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ НАПАДЕНИЯ НА НЕДВИЖИМОСТЬ: На данном этапе трудно решить, какой должна быть следующая ступень. Один из вариантов — ограниченное нападение на города, предположительно после предупреждения и эвакуации жителей. Целью будет уничтожение имущества, а не людей. Но контролируемое возмездие может также включать уничтожение относительно "санитарных" целей, дорогих промышленных объектов, особенно тех, которые имеют полувоенный характер, таких как газодиффузионные установки, и которые могут считаться законными военными целями. В качестве альтернативы могут быть нападения с применением бактериологического или химического оружия на пенопласт или посевы. Могут быть даже инкапаситирующие, но не подавляющие атаки против населения.

В современном богатом индустриальном обществе репрессии в форме уничтожения материальных ценностей, вероятно, являются более удовлетворительным методом применения силы, чем показательные нападения на людей или важные культурные или символические объекты. Уничтожение умеренного количества имущества не ставит под угрозу выживание общества. Если никто не убит, то это "всего лишь деньги". На самом деле, вполне возможно, хотя и неправдоподобно, что концепция контролируемого возмездия может дойти до того, что вместо фактического запуска ракет, одна сторона просто будет настаивать на том, чтобы другая сторона заплатила "штраф" или выкуп — возможно, в ООН. При контролируемом возмездии цель состоит не столько в получении преимущества, сколько в наказании принуждаемой стороны. Если произойдет серия таких инцидентов, прецедент может стать институционализированным (в проявлении системного торга) как одно из средств преодоления интенсивных конфликтов. Конечным развитием может стать создание системы обычных (агонистических?) обращений в арбитраж или в суд для установления штрафов.

СТУПЕНЬ 29. ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ НАПАДЕНИЯ НА НАСЕЛЕНИЕ: Трудно поверить, что нападения на население могут произойти, не вызвав тотальной войны. Но если бы баланс террора был достаточно стабильным, и если бы напуганные правительства сохраняли самоконтроль, даже эти нападения могли бы произойти без вспышки спазмов или другой центральной войны. Когда-то эта ступенька считалась самой высокой ступенькой на лестнице эскалации, не дотягивающей до тотальной войны, и в любом кризисе середины 1960-х годов она, вероятно, располагалась бы гораздо выше, чем здесь. Но по мере того, как баланс террора становится все более стабильным, возможность того, что подобная атака может произойти без вспышки, становится все более правдоподобной. Такая атака может принять широко обсуждаемую форму торговли городами, падения на население с помощью радиоактивных осадков или даже биологических или бактериологических атак (возможно, частично замаскированных или анонимных, чтобы частично ограничить явные или публичные провокации).

СТУПЕНЬ 30. ПОЛНАЯ ЭВАКУАЦИЯ (ПРИМЕРНО 95 ПРОЦЕНТОВ): В этот момент мир находится на грани или уже в состоянии большой войны. Если это вообще возможно, каждая сторона, скорее всего, почти полностью эвакуирует свои города, оставив в них не более 5 или 10 процентов населения для эксплуатации основных объектов. Такие меры, конечно, вызовут огромные политические, социальные, экономические и психологические последствия, и вполне возможно, что в Соединенных Штатах будет объявлено военное положение в той или иной форме и приостановлены некоторые права, предусмотренные Конституцией.

Большой риск при полной эвакуации заключается в том, что она может спровоцировать нападение другой стороны. Прежде чем проводить такую операцию, необходимо быть уверенным в своих возможностях по сдерживанию таких атак и в благоразумии противника. Однако, при всех своих опасностях, эвакуация может быть более безопасной мерой, чем тотальная атака на противника и почти наверняка последующая за ней расправа. Основное преимущество возможности эвакуации в качестве сдерживающего шага (угрозы) заключается в том, что она более убедительна, чем простая угроза нападения без эвакуации, и в то же время, если сдерживание не удастся и эвакуация произойдет, давление на противника усилится, а давление на эвакуирующуюся сторону может ослабнуть, поскольку эвакуация смягчает последствия войны, которая теперь стала вероятной.

Я говорю о крайней (95 процентов или около того) эвакуации. Хотя перед этим могла быть проведена относительно масштабная эвакуация (см. Ступень 25), в ходе которой большинство людей было бы перемещено, даже если в крупных городах останется только 30 процентов населения, Соединенные Штаты все равно будут представлять собой около 20 миллионов явных заложников противника. Если бы их число сократилось до 2–4 миллионов, то потенциальные потери, если бы эвакуированное население было в безопасности, приблизились бы к показателям Первой и Второй мировых войн. Это может убедительно показать, что война считается "терпимой" для страны, которой угрожает опасность.

СТУПЕНЬ 31. ВЗАИМНЫЕ РЕПРЕССИИ: Если будут происходить более или менее постоянные обмены "титул за титул" — символические, показательные или более разрушительные — результатом станет война почти чистой решимости. Как я уже отмечал, такая ситуация имеет аналогии с забастовкой рабочих или игрой в "курицу". Многие стратеги считают, что ответно-репрессивные войны решимости могут стать стандартной тактикой будущего, когда баланс террора станет твердым и абсолютным. Такие войны, в зависимости от их продолжительности и целей, могут быть на следующем пороге или за ним (см. строки 33, 34 и 39).

Некоторые замечания по поводу относительной технической простоты примеров центральных атак

В начале этой главы я сказал, что эта область обсуждения является относительно неизведанной территорией. Это было бы верно, даже если бы имело место одно или два применения ядерного оружия, поскольку каждое применение было бы настолько особенным, что невозможно было бы рассуждать о будущем на основе созданного прецедента.

Многие аналитики и неспециалисты считают, что любая возможность контроля или рациональности в ядерной войне исключена просто из технических соображений. Они считают, что неопределенности и неожиданности — как технические, так и человеческие — настолько неизбежны, что единственной правдоподобной картиной ядерной войны являются слова "спазм" и "бесчувствие" (наш Ступень 44). Более того, хотя технические оценки и расчеты интересов и преимуществ могут быть сделаны для ситуаций обмена "титул за титул" или репрессий — для "войны замедленного действия" — невозможно достоверно предсказать изменения, которые произойдут в общественной и политической среде после начала обмена. В отличие от быстро завершающихся ядерных войн, о которых принято говорить, обмены в замедленном темпе дадут время для обширной и важной общественной реакции как в самих противоборствующих странах, так и в мире в целом. Речь идет не только о потерях или приобретениях в уверенности или морали, военной лихорадке или панике, но и о возможности глубоких изменений в общественном доверии к правительствам, радикальных изменений в восприятии или оценке мировых проблем и вопросов, касающихся компетентности или характера функционирования социальной структуры после нанесения ядерных ударов.

Тем не менее, только на техническом уровне образцовые централизованные ядерные атаки имеют значительные преимущества. Проблемы командования, управления и связи, которые очень велики в продолжительных ядерных войнах высокой интенсивности, значительно уменьшаются в замедленных обменах, которые ограничены и преднамеренны. Это привело к тому, что некоторые аналитики утверждают, что эта возросшая возможность контроля, в большинстве условий, сделает почти любой из вариантов центральной войны гораздо менее желательная альтернатива образцовой центральной атаке. Не существует технических военных причин (в отличие от психологических или политических факторов) для немедленной реакции на "замедленное" нападение. Атакующая страна может полностью информировать обороняющуюся страну о том, что она делает и намерена делать. Действительно, в той степени, в которой нападающая сторона может попытаться использовать юридическую концепцию "репрессалий" XIX века в качестве оправдания нападения в международном праве, она будет обязана заранее объявить, что она намерена сделать и каковы ее требования о возмещении ущерба, если таковые имеются.

[В XIX веке и ранее, согласно принципам международного права, репрессалии, которые по строгому определению являются незаконными действиями, иногда могли быть законными, если они соответствовали определенным условиям и были оправданы предшествующими незаконными действиями государства, против которого были направлены репрессалии. Некоторые считают, что сегодня репрессалии больше не могут рассматриваться, поскольку статья II Устава ООН требует от государств "разрешать свои международные споры мирными средствами".

Правила, ограничивающие репрессалии, были следующими:

(1) поводом для репрессалии должно быть предыдущее действие, незаконное с точки зрения международного права;

(2) репрессалии должно предшествовать явное неудовлетворенное требование;

(3) если первоначальное требование о возмещении ущерба удовлетворено, дальнейшие требования не могут быть предъявлены (это важное различие между репрессалией и войной; в войне А юридически не обязан сложить оружие, если Б готов выполнить требование А, сделанное до начала войны);

(4) репрессалия должна быть пропорциональна правонарушению.

ГЛАВА 8. ВАЖНОСТЬ КОНЦЕПЦИЙ КРИЗИСОВ

Серьезный пробел во многих военных планах и обсуждениях

Здесь представляется уместным прервать обсуждение ступеней и порогов эскалации, чтобы кратко поговорить о некоторых особых вопросах, возникающих на интенсивно-кризисных уровнях эскалации, и дать некоторые рекомендации, покрывающие пробел, который, похоже, существует в американском планировании кризисов. На протяжении большей части послевоенных лет в американском военном мышлении наблюдалась любопытная дихотомия. С одной стороны, мы видим, что почти все внимание в заголовке было сосредоточено на сдерживании или ведении центральных или всеобщих войн, которые начинались неожиданно, либо в результате внезапного нападения на США, либо из-за случайности или просчета. С другой стороны, несколько опросов показали, что большинство аналитиков считают, что любой термоядерной войне, скорее всего, будет предшествовать очень напряженный кризис (такой, который соответствует средним ступеням лестницы эскалации). Эти аналитики считают маловероятным, что какая-либо страна сегодня начнет тотальную всеобщую войну, если только она не находится в таком отчаянии, что рассматривает войну как менее нежелательную, чем любую альтернативу. Такое отчаяние может возникнуть только в условиях очень напряженного кризиса, и лица, принимающие решения, скорее всего, будут мотивированы убежденностью в том, что мирные альтернативы безрадостны, чем надеждой на то, что война закончится хорошо. Аналогичным образом, во время напряженного кризиса возможности непреднамеренной войны возрастают, возможно, до опасной точки. Напротив, в некризисный период предварительные меры предосторожности и нежелание предпринимать поспешные действия, которые могут привести к необратимым шагам, скорее всего, предотвратят войну, даже если произойдет инцидент, который в отсутствие мер предосторожности и "консервативных" взглядов может привести к войне. Тем не менее, до недавнего времени американские военные планировщики уделяли очень мало усилий и внимания сдерживанию и ведению войн, которые могут возникнуть в кризисных ситуациях, а также ряду других военных и политических действий, которые могут потребовать эти кризисы. Вероятно, одной из важных причин этого является то, что напряженный кризис по своей сути неприятен и странен, и многие считают, что в планировании действий в таких непредвиденных обстоятельствах есть что-то зловещее. Другие опасаются, что специальные приготовления к кризису или во время него могут увеличить вероятность войны. В некоторых случаях люди хотят связать руки исполнительной власти, не давая ей выбора, кроме "холокоста или капитуляции" (по выражению президента Кеннеди), надеясь таким образом, как это ни парадоксально, избежать и того, и другого. Идея заключается в том, что если лицу, принимающему решения, предоставляются слишком большие и гибкие возможности "использования" кризисов, то возрастает опасность неуступчивости и войны. Однако обратное может быть более правдивым. Было бы безответственно быть настолько неподготовленным к кризисным вариантам, чтобы не иметь другого выбора, кроме холокоста или капитуляции. В любом случае, было бы неоправданно пытаться "связать президенту руки, не обсудив этот вопрос и не предоставив ему право выбора в принятии решения".

Концепция, согласно которой центральная ядерная война с наибольшей вероятностью может возникнуть на средних ступенях лестницы, имеет большое значение для видов исследований, которые должны быть проведены для оценки эффективности различных видов центрально-войсковых позиций. Таким образом, если бы сегодня можно было попытаться судить о наиболее вероятном сценарии начала американо-советской центральной войны, то порядок следующего списка, вероятно, представлял бы собой справедливый консенсус мнений как экспертов, так и обывателей:

1. Очень напряженный кризис — что-то вроде непреднамеренной, случайной или просчитанной войны.

2. Очень напряженный кризис — США рассчитали удар.

3. Очень напряженный кризис — советский расчетливый удар.

4. Обычная ситуация — что-то вроде случайной войны.

5. Нормальная ситуация — советский расчетный удар.

Большинство экспертов сходятся во мнении, что все вышеперечисленные варианты маловероятны, даже если возникнет очень напряженный кризис такого рода, примером которого являются средние ступеньки лестницы. Вторая и третья возможности могут возникнуть, если Советы, полагаясь на баланс террора, решат вторгнуться в Европу либо потому, что они этого хотят, либо потому, что их к этому вынуждают события (как в сценарии, приведенном в главе I). Как будет обсуждаться далее, расчетный удар США может произойти, если мы "выполним свои обязательства перед НАТО" и нанесем удар по Советам; обратный вариант, скорее всего, произойдет, если Советы впадут в отчаяние, возможно, из-за того, что мы поднялись на какую-то ступеньку между 15 и 31 и нанесут ответный удар, направленный (как будет описано далее) на выравнивание или снижение ударной мощи США.

[В нынешних условиях, если заявления официальных лиц соответствуют действительности, Советы не могут разоружить США первым ударом; но если бы они ограничили свою атаку целями с рычагами воздействия, они могли бы улучшить стратегический баланс].

Они также могут нанести удар, потому что нашли какую-то слабость в американской системе, которую они затем попытаются использовать, или даже потому, что они думают, что какой-то шантаж после нападения или шок от нападения запугает или ослабит наш ответ; или они могут нанести удар просто из злости, глупости или по традиции. Мы также не можем отбросить четвертую возможность из этого списка, хотя она кажется наиболее маловероятной, особенно в результате огромного роста стабильности, произошедшего за последние три-четыре года. Наконец, существует крайне отдаленная возможность нанесения советского расчетливого удара ни с того ни с сего. Она кажется почти смехотворно отдаленной, если в американской системе нет слабых мест или если у Советов нет важных тайных или секретных возможностей, о которых мы ничего не знаем. Даже в этом случае представляется крайне маловероятным, чтобы Советы полагались на такой потенциал. А если бы они это сделали, то представляется маловероятным, чтобы они сопровождали такой удар по стратегическим силам США крупной атакой на города. Предположительно, они бы начали атаку, соответствующую 33-38-й строкам, и надеялись бы запугать наш ответ, удерживая наши города в качестве заложников. Даже если бы они были почти уверены, что смогут полностью разоружить нас, они, скорее всего, сделали бы это в качестве подстраховки, чтобы не ошибиться, и вряд ли они могли бы быть уверены в успешном ударе по разоружению.

Почти все нынешние американские аналитики более или менее согласны с приведенным выше порядком вероятности. Если эта точка зрения верна (а она была верна в течение нескольких лет), то можно утверждать, что в прошлом имело место поразительное неправильное распределение официального внимания. Вероятно, справедлива оценка, что около 90 процентов профессионального внимания в 1950-х годах было направлено на пятую возможность и около 10 процентов — на четвертую. В общем и целом, первые три возможности были почти полностью проигнорированы.

Этот пример ошибочного акцента в прошлом теперь широко известен и часто цитируется аналитиками. Изменение акцента на первые три сценария может быть частично объяснено намеренным использованием таких методологических сценариев и военные игры, а также растущая серьезность и зрелость аналитиков. В настоящее время выросла идея о том, что войны, которые разрастаются из кризиса, должны рассматриваться как "проектный случай", а внезапное нападение неожиданно — как "не проектный" случай, от которого необходимо застраховаться, но который следует избегать переоценивать. Но все же, вероятно, полезно напомнить себе, что в течение многих лет высокопоставленные аналитики, политики, лица, принимающие решения, и их сотрудники, обладающие определенной степенью или даже полной властью устанавливать свои собственные правила, тратили большую часть своего времени на проблемы, которые, по их собственному мнению, были относительно неважными, по сравнению с проблемами, которые они могли бы изучать в той же зоне ответственности. В этой никогда небывалой стране подготовки к гипотетическим и нереальным ситуациям тратить свое время на менее важные области своей ответственности не только могло произойти, но и произошло, и, конечно, происходит до сих пор.

Вероятно также, что в результате прохождения через несколько довольно напряженных кризисов высокопоставленные лица, принимающие решения с обеих сторон, получили интенсивное и концентрированное образование по военным проблемам и стратегическим вариантам — т. е. по тому, что они могут и не могут или должны и не должны делать со своими вооруженными силами. Психологи иногда утверждают, что в такие моменты стресса происходит сужение альтернатив и концентрация на небольшом количестве знакомых вариантов. Это, безусловно, может произойти, и я буду обсуждать некоторые аспекты этой возможности в связи с "консервативными стратегиями" (в главе XIII); но здесь позвольте мне отметить мое убеждение, что если привычные альтернативы достаточно мрачны, лица, принимающие решения, скорее всего, будут искать новые и, таким образом, обнаружат, что их горизонты скорее расширились, чем сузились. В правительстве и в комитетах момент истины, скорее всего, отрезвит всех, кто смотрит или уже смотрел.

— в пропасть; они менее склонны довольствоваться привычными вариантами, когда эти привычные варианты прозрачно и разительно неадекватны. Как однажды сказал Сэмюэл Джонсон: "Положитесь на него, когда человек знает, что через две недели его повесят, это здорово концентрирует его ум".

Кризис и ограничение ущерба

["Ограничение ущерба" — это современный жаргон для обозначения возможностей и тактики, которые пытаются ограничить ущерб, если сдерживание провалится и начнется война. Это почти, но не совсем, синоним концепции сил "борьбы с войной", обсуждаемой в главе X].

В настоящее время в Соединенных Штатах широко распространено мнение о необходимости поддержания адекватных сил второго удара, но мало кто утверждает, что наши силы второго удара, запланированные в настоящее время, нуждаются в существенном увеличении. Существует почти столь же широко распространенное, но гораздо менее явное мнение, что как только Соединенные Штаты приобретут адекватные силы второго удара, они выполнят свою главную стратегическую задачу. Этот неявный консенсус является результатом нескольких установок, включая неверие в возможность ядерной войны и возможность выживания в случае провала сдерживания.

Хотя мы можем согласиться с тем, что сдерживание большой войны является самой приоритетной задачей стратегических сил, стране все же требуется гораздо больше от своих стратегических сил, чем адекватный потенциал второго удара. Помимо всего прочего, ей необходимы возможности для ограничения ущерба, если, несмотря на наличие потенциала второго удара, война все же начнется. Среди аналитиков достаточно широко распространено мнение, что это действительно так, по крайней мере, в некоторой степени; и сегодня на решения о незначительных изменениях в наших стратегических силах гораздо большее влияние оказывают критерии ограничения ущерба, чем обычные требования второго удара. При наличии более или менее адекватных сил второго удара, которые, как считается, либо уже существуют, либо запрограммированы, относительно небольшое дополнительное сдерживание можно рассматривать как игру с добавлением оборудования, которое просто улучшает характеристики второго удара. В то же время, исследования показали, что такая страна, как США, может купить очень важный прирост в потенциале ограничения ущерба.

Хотя ограничению ущерба уделяется все больше внимания, почти все существующие исследования неадекватны, поскольку они по-прежнему оценивают то, что для всех практических целей является нормальной позицией страны в "мирное время" (хотя, возможно, и в состоянии боевой готовности), когда она внезапно подвергается нападению. Тем не менее, можно утверждать, что для причины, приведенные в последнем разделе, что наиболее важными характеристиками запрограммированных в настоящее время потенциалов ограничения ущерба являются не столько их характеристики в условиях внезапного нападения, сколько характеристики после приведения в действие краткосрочных или долгосрочных кризисных и/или мобилизационных программ. Поэтому в текущей ситуации (для целей ограничения ущерба, в отличие от сдерживания), может быть лучше — в нескольких отношениях — приобрести дополнительный потенциал для быстрого улучшения позиции, чем приобретать дополнительный потенциал в процессе. То есть, если исследования проводятся с точки зрения фиксированных бюджетов мирного времени, влияния на гонку вооружений, политической целесообразности, соответствия текущей политике сдерживания или гибкости для удовлетворения неопределенных будущих условий (включая повышение доступности ресурсов в кризисных или напряженных ситуациях), то большая степень эффективности может быть достигнута путем повышения аварийной готовности и мобилизационных характеристик систем, чем путем повышения их возможностей в бытии.

Отсутствие готовности к чрезвычайным ситуациям и способности к мобилизации, похоже, является самым большим недостатком в ныне существующих программах по ограничению ущерба; и что еще более серьезно, отсутствие такого акцента как в исследованиях, так и в обсуждениях означает, что, скорее всего, это отставание будет продолжаться. Одна из целей этой главы — указать некоторые характеристики, которыми могли бы обладать такие программы.

Семь основных вариантов

Программы готовности к чрезвычайным ситуациям отличаются от мобилизационных программ тем, что склонны пренебрегать ценностями после чрезвычайных ситуаций, подчеркивая краткосрочные возможности ценой обычных процедур, и готовы рисковать растратами и неэффективностью. Мобилизационная программа более чувствительна к вопросам стоимости и эффективности, а также к потребностям конкурирующих программ, особенно военных. Мобилизационная программа готовится к длительному напряжению, осаде или войне низкого уровня. Она предусмотрительна в том смысле, что пытается подготовиться к будущему, возможно, даже с риском некоторого краткосрочного увеличения опасности, принимая защитные меры, соответствующие степени международной напряженности.

Из трех программ готовности к чрезвычайным ситуациям, программа отчаяния может реагировать на состояние национального беспокойства, эквивалентное тому, которое можно встретить на поле боя — как это может произойти во время показательной центральной атаки или, возможно, на ранних стадиях странного кризиса. Таким образом, либо бомбы уже взорвались в этой стране, либо считается, что такая возможность существует всего несколько часов. Программа называется отчаянной в убеждении, что лица, принимающие решения в США, будут готовы пойти на большой риск человеческими жизнями и практически не обращать внимания на немедленные материальные затраты, чтобы достичь максимально возможной степени защиты граждан, находящихся под угрозой. Так, в условиях такого кризиса власти (если реализуется план эвакуации) могут переполнить железнодорожные вагоны для перевозки эвакуированных в более безопасные районы, даже рискуя некоторыми жертвами. Для создания защитных сооружений будет уничтожено большое количество имущества. Двери, заборы, гаражи, сараи и внутренние стены зданий будут снесены в поисках строительного материала. Правительство может попытаться эвакуировать, возможно, 90–95 процентов населения потенциальных районов поражения. (См. предыдущее обсуждение Ступень 30).

Программа "крушения" отличается от "отчаянной" тем, что меньше ассоциируется с террором, хотя жертвы в процедуре и стоимости снова принимаются. Но действий, связанных с необычным риском для людей или чрезвычайно высокими экономическими издержками, по возможности следует избегать. Эвакуация, если она является частью плана, будет менее отчаянной, промышленные предприятия будут закрыты должным образом, и будут рассмотрены проблемы оказания помощи в восстановлении после нападения.

Наконец, "чрезвычайная" программа предполагает, что имеется достаточно времени для создания значительной степени краткосрочной защиты без необычного разрушения имущества или риска для жизни и здоровья.

Важно также рассмотреть возможность проведения мобилизации после объявления войны. Эта возможность не была серьезно изучена в ядерный век, с его акцентом на внезапные и решительные удары. Но стоит напомнить, что Вторая мировая война началась с "фальшивой войны", которая дала французам и британцам восемь месяцев интенсивной мобилизации, прежде чем их силы были серьезно задействованы. (В первой главе я отметил, что это стало неожиданностью для их военных и гражданских руководителей, которые опасались нокаутирующего удара, возможно, отравляющим газом). Объявление войны в 1939 году было использовано союзниками как замена интервенции в Польшу, что было выше их возможностей. И даже неожиданному нападению Японии на Перл-Харбор предшествовали два года напряженности и частичной мобилизации США.

Подобные символические или безрезультатные противостояния не исключены в будущих конфликтах. В такой ситуации, особенно если она повлечет за собой официальное объявление войны, мы могли бы, как во время Второй мировой войны, направить до половины нашего ВНП (или более 300 миллиардов долларов в год) на оборонные цели. Таким образом, если бы была проведена заблаговременная подготовка, можно было бы представить, что десятки миллиардов долларов будут направлены на невоенную оборонную программу менее чем за год.

Такая программа задействовала бы строительную промышленность США (теоретический потенциал которой составляет около 100 миллиардов долларов), а также другие отрасли промышленности и сельского хозяйства (для создания запасов для выживания и восстановления). Если обширная и достаточно дорогостоящая предварительная подготовка (которая может занять два-три года и США или около того) были сделаны, чтобы воспользоваться этим периодом напряженности, программа невоенной обороны могла бы быть поэтапной, чтобы не конкурировать чрезмерно с военной мобилизацией, большая часть которой обязательно будет более медленной — даже с базой напряженной мобилизации для остальной части военной мобилизации. И с несколько большими трудностями можно было бы подготовиться к одно- или двухлетней программе аварийного противоракетного вооружения, как это обсуждается ниже.

Таким образом, эффективность кризисных программ может быть значительно повышена при соответствующем планировании в мирное время для сокращения длительного времени подготовки, которое в противном случае было бы необходимо. Такие программы должны быть адаптированы к местным потребностям и возможностям различных сообществ или регионов. В этом отношении более детальное региональное и местное планирование может осуществляться специалистами по планированию с местной или региональной ответственностью.

Предложение по развертыванию ПРО

Кажется неправдоподобным, что правительство начнет масштабную программу противоракетной обороны (ПРО) во время нынешней разрядки. С другой стороны, также очевидно, что проблему активной обороны нельзя игнорировать. Полезная подготовительная программа низкого уровня, которую Конгресс может принять, и которая заслуживает серьезного изучения, вероятно, может быть осуществлена за 1–2 миллиарда долларов в год сверх расходов на НИОКР и ТО. Основной целью не будет обеспечение низкоуровневого покрытия над большой частью Соединенных Штатов, хотя можно ожидать, что это будет достигнуто. Скорее, это достижение позиции, с которой в чрезвычайной ситуации было бы целесообразно тратить дополнительные $20–30 млрд. в год на ПРО — короче говоря, приобретение возможности для быстрой подготовки к обороне.

Однако низкоуровневое покрытие ПРО, состоящее, вероятно, в основном из недорогих радаров, относительно небольших компьютеров и небольшого количества оборонительных ракет на каждую целевую точку (но укомплектованное и размещенное таким образом, чтобы обеспечить возможность быстрого расширения), будет служить ряду важных целей. Это будет:

1. Мера с низким уровнем доверия, которая может сработать против плохо продуманных или иным образом "легких" советских атак.

2. Защита от случайно выпущенных ракет.

3. Защита от небольших и технологически несложных атак из N-й страны.

4. Фасад" для психологической и политической войны или обороны.

5. Фактор, вынуждающий Советский Союз вводить в свои ракеты контрмеры, что приводит к уменьшению мощности боеголовок.

6. Полезное изменение порога против показательных атак.

7. Вероятно, близкое (при наличии вероятных программ) к "оптимальному" соотношение активной и пассивной обороны с точки зрения экономической эффективности.

Возможно, наиболее значительной ценностью такой программы было бы то, что она дала бы США такие возможности и понимание ПРО, которые могут быть получены только в результате реального участия в бизнесе ПРО. Существовала бы организация, производители производили бы оборудование, была бы здоровая активность в НИОКР, потому что инженеры, ученые и даже руководство были бы более высоко мотивированы, операторы были бы обучены, проблемы надежности были бы отработаны, различные методы и стандартные операционные процедуры были бы разработаны и испытаны, предельная эффективность была бы отмечена, данные были бы собраны, понимание многих проблем было бы улучшено, была бы создана основа для дальнейших улучшений и инноваций в системе, и существовала бы возможность быстрого расширения.

Однако следует учитывать проблемы, которые могут возникнуть при создании напряженности в ПРО. Эти проблемы несколько отличаются, а в некоторых отношениях существенно превосходят простое развертывание низкоуровневого прикрытия ПРО. Таким образом, некоторые объекты, такие как большая часть недвижимости и здания с длительным сроком эксплуатации, должны быть совместимы с расширенной программой. Кроме того, важным требованием будет поддержание текущей информации о состоянии разработки системы, чтобы в случае быстрого перехода к программе производства и развертывания был получен наилучший продукт.

Предложение по подготовке к эвакуации

Подготовка к гражданской обороне в условиях кризиса должна включать определенную смесь бумажных планов эвакуации, обучение соответствующих лиц (например, тех, кто занимается чрезвычайным контролем за продовольствием и транспортом, а также разработку или улучшение убежищ от радиоактивных осадков, особенно за пределами крупных городов). Эвакуированные граждане, если их хорошо направлять и снабжать, могут построить большинство новых убежищ, которые им необходимы. Тот факт, что общественные противорадиационные укрытия являются признанной, если не полностью финансируемой, частью национальной политики, должен способствовать развитию программы укрытий и руководителей укрытий.

Критическим препятствием для разработки в мирное время кризисных программ, включающих эвакуацию, является требование к высшим должностным лицам понять, что:

(1) обсуждаемые в настоящее время концепции эвакуации основаны не на идее "опередить ракету", а скорее на вероятности того, что развитие кризисов и войн может дать полезную потерю времени;

(2) предотвращение "паники" эвакуирующихся в значительной степени возможно, как показали исследования различных стихийных бедствий, таких как ураганы и другие ситуации с сопоставимым временем предупреждения (и даже при некоторой панике или замешательстве, общие выгоды, вероятно, перевесят потери);

(3) по многим причинам русские вряд ли будут иметь или смогут эффективно использовать достаточно оружия, чтобы покрыть большие сельские районы взрывом, огнем или достаточными осадками, чтобы преодолеть импровизированные убежища:

(4) для большинства возможностей центральной войны, которые можно назвать вероятными в следующем десятилетии, анализ, основанный на современных исследованиях американской экономики и сопоставимых исторических ситуаций, показывает, что страна сможет в значительной степени оправиться от ущерба;

(5) сотрудничество населения с мерами по эвакуации в чрезвычайных ситуациях можно считать благоразумным, гуманным и патриотичным.

Особенно реальная мера эвакуации, которая может спасти до 20–30 миллионов американцев, была названа "эвакуацией в средних городах".

Если оставить в стороне 12 крупнейших мегаполисов и те районы (9), в которых нет подходящей близко расположенной приемной зоны, то многие города (112 урбанизированных районов с общим населением 31 миллион человек) могут быть эвакуированы за несколько часов в близкое "кольцо", содержащее приемные убежища (включая, в рамках более дешевых программ, подготовленные к кризису убежища). Эти кольца могут включать населенные пункты, расположенные на расстоянии от 15 до 50 миль от городского центра. Для многих людей эти расстояния будут достаточно короткими, чтобы иметь возможность возвращаться на работу в город в течение части внутривоенного или кризисного периода. Эвакуация средних городов также легко вписывается в программу, изначально предусматривающую защиту от взрывов или ПРО для крупнейших городов. Она может быть мерой напряженности, являющейся частью военной стратегии, направленной на предотвращение атак на население и поощрение двусторонних эвакуаций, как описано ниже.

Такая подготовка к эвакуации не обязательно должна ускорять гонку вооружений. С точки зрения Советов, представляется вероятным, что имущество, находящееся под угрозой в опустевших городах, обеспечит адекватное сдерживание для большинства целей. (Если предположить, что Советы сделают те улучшения в своих силах, которые обычно ожидаются, эта городская собственность фактически обеспечит Советский Союз материально более ценным и психологически более убедительным заложником, чем та часть населения США, которую они "держали в заложниках" в конце 1950-х и начале 1960-х годов). Кроме того, Соединенные Штаты могли бы четко заявить в качестве вопроса национальной политики, что они будут исходить из того, что все страны позволят своим противникам попытаться эвакуировать свои города как моральной, гуманитарной меры, и что она сама поступит так же. Кажется, что нет серьезных технических или сугубо военных трудностей с таким подходом к ядерной войне, поскольку гражданские лица не являются высокоприоритетными военными целями, независимо от нынешней важности городских атак для сдерживания. Страна, которая нанесет удар первой, скорее всего — по крайней мере, на первых порах — захочет сохранить гражданское население своего противника, как для того, чтобы не спровоцировать ответный удар, так и для того, чтобы сохранить заложников.

Некоторые могут возразить, что отказ от "мгновенного" или "незамедлительного" возмездия может привести к ослаблению уверенности США или даже к тому, что задержка с возмездием сама по себе продемонстрирует отсутствие уверенности, что может склонить противников к более серьезным провокациям. Другие могут утверждать, что если было убито большое количество американских граждан, то лидеры или граждане потребуют немедленного возмездия против населения. Еще одни могут возражать против эвакуации на том основании, что она побудит противника нанести удар первым, упредить или, по крайней мере, нанести контрценный первый удар. Программа эвакуации крупнейших городов может также побудить противника попытаться остановить эвакуацию с помощью тактики "связывания" (например, атака с выпадением радиоактивных осадков) или угрозы нанести удар по людям во время эвакуации. Государство также может противостоять стратегии возмездия противника, заставляя своих людей оставаться в городах, находящихся под угрозой.

Эти возражения не могут быть полностью отвергнуты. Но проблема гарантий существует как для друга, так и для врага, более того, тот факт, что не наносится прямой удар по миллионам гражданских лиц, может укрепить волю многих лидеров к репрессиям. И это предложение не исключает ловких и эффективных атак, способных выиграть войну. Более того, возражения имеют значительно меньшую силу, пока у США есть стратегическое превосходство, надежный потенциал второго удара, а их воля подкрепляется тем фактом, что они могут поместить своих гражданских лиц в место относительной безопасности.

Описанный здесь подход имеет определенные преимущества перед обычными доктринами массированного возмездия, ограниченной контрценностной атаки или даже нынешней доктриной контролируемого ответа. Он не ожидает, что американцы или народы противника будут сидеть спокойно, пока их города "обмениваются". Более того, она позволяет максимально избежать моральных проблем, связанных с прямым нападением на гражданских лиц. То, что гражданские лица не должны становиться мишенями, — это старое, очень важное правило, которое может иметь решающее значение для мира, следующего за войной. Я считаю, что нападение на гражданских лиц не является необходимым, даже в войнах с большим элементом контрценности, и эта политика "эвакуации как контроля над вооружениями" помещает подготовку к эвакуации в новый контекст, в котором она должна быть более приемлемой, а ее благоразумные и моральные ценности более очевидными. Этот аргумент основан как на агонистических и семейных принципах, так и на инструментальных соображениях, и я считаю, что США должны быть готовы заблокировать себя и принять, если стратегическая ситуация изменится, существенные недостатки, не рассматривая возможность изменения этой политики.

Существуют также конкретные стратегические проблемы, на которые отвечает или помогает ответить этот подход. Он помещает объявленную политику между взрывом оружия, очевидно, контрценного, и ответными действиями США. Таким образом, это сдерживает и замедляет действия, уменьшает временное давление и дает больше времени для поступления новой информации. То есть, если отсрочка возмездия является объявленной политикой, то такая отсрочка будет гораздо меньшим признаком слабости или вероятной причиной деморализации, чем это было бы в противном случае. Вероятность таких возможностей, как анонимное нападение, каталитическая война, несанкционированные действия или случайная война, снижается. Такая политика также позволит выиграть больше времени для успешной эвакуации США.

Этот подход может также изменить характер обмена. Ведь здесь нет искусственности анализа "первого, второго, третьего удара" в военных играх или "тумана войны" реалистов. Скорее, существует неумолимый и медленно развивающийся план атаки, с которым противник мало что может поделать — независимо от того, сколько он угрожает или атакует. Конечно, война по-прежнему будет испытанием нервов, но в моральных рамках, и в рамках, в которых США рассчитывают выжить. В конечном итоге этот подход можно было бы адаптировать к проблеме N-ой страны.

Некоторые плюсы и минусы

Независимо от того, аргументируют ли программы чрезвычайной готовности и мобилизации напряженности чисто пруденциальными соображениями или какими-то более общими военными и внешнеполитическими соображениями, не является решающим возражением против этих программ то, что мы можем не испытать предвоенной напряженности, которая приведет в действие эти программы, или что война может наступить без их срабатывания. Как и в случае с программами сдерживания, обоснование включает в себя надежду на то, что программа не будет использована, наряду с невозможностью гарантировать, что эта надежда будет реализована.

В некотором смысле, программы готовности к чрезвычайным ситуациям и мобилизации в условиях напряженности играют такую же роль в отношении различия между обычными международными отношениями и кризисными ситуациями, какую обычное военное ведомство играет в отношении различия между миром и войной. Основной целью военного ведомства является сдерживание войны и, если сдерживание не удается, ограничение ущерба и достижение настолько удовлетворительного политического результата, насколько это возможно. Целью программ чрезвычайной готовности и мобилизации в условиях напряженности является помощь в сдерживании кризисов и напряженных ситуаций — и, если сдерживание кризиса не удается, смягчение последствий. Хотя, как и в случае с обычными оборонными программами, некоторые кризисные программы могут быть несовместимы или антагонистичны с текущей атмосферой разрядки и контроля над вооружениями, не все из них являются таковыми. Правильно разработанные программы не должны нарушать разрядку; напротив, они могут как успокоить тех в США и на Западе, кто опасается разрядки (поскольку она может привести к ослаблению западного потенциала), так и усилить советские стимулы для сохранения разрядки.

Поскольку программы готовности к чрезвычайным ситуациям и мобилизации напряжения также полезны, если сдерживание кризиса и напряжения не удается, они имеют такой же благоразумный характер, как и некоторые программы выживания в войне. Без таких программ можно представить себе, как кризис вызывает поспешные, необдуманные, контрпродуктивные или опасные действия. Шок, спонтанная эвакуация из городов, противоречивые новости и советы с разных уровней власти, ощутимое замешательство в национальном руководстве — все это может серьезно повлиять на общественное доверие, помешать политике президента, подорвать моральный дух и уверенность наших союзников или усилить их у противника. С другой стороны, подготовленные планы на случай непредвиденных обстоятельств могут значительно увеличить силу и возможности президента США в кризисной или напряженной ситуации.

Развитые возможности по обеспечению готовности к чрезвычайным ситуациям и мобилизации напряжения дополняют и поддерживают текущую преднамеренную и избирательную стратегию контролируемого реагирования. Технически, они могут сделать такое контролируемое реагирование более осуществимым и желательным из-за подготовительных мер, которые будут проведены. В свою очередь, более низкая скорость эскалации (как до, так и после начала войны), которая, вероятно, станет результатом успешной стратегии контролируемого реагирования, вероятно, позволит реализовать кризисные программы с определенной степенью продуманности и надежности. В той мере, в какой многие американские города могут быть избежаны на ранних стадиях войны, будет больше времени для осуществления мер по обеспечению готовности к чрезвычайным ситуациям. А в экстремальной ситуации наличие такого контроля, с помощью которого война может быть развязана и прекращена на очень низком уровне, позволит США провести операцию по удержанию, которая позволит привести в действие программы мобилизации напряжения.

Многие аналитики высказывают серьезные опасения по поводу программ готовности к чрезвычайным ситуациям (особенно к эвакуации) и даже программ мобилизации в условиях напряженности: они могут привести к тому, что Советы упредят в кризисе. Это опасение в определенной степени оправданно, поскольку цель таких программ, какими бы благоразумными они ни были, может заключаться в том, чтобы торговаться — другими словами, оказывать давление на Советский Союз. С другой стороны, одной из целей стратегических сил является сдерживание такого упреждающего удара. Представляется разумным предположить, что в отчаянной ситуации американский президент, относительно уверенно полагающийся на сдерживающий потенциал американских сил второго удара, предпочтет эскалационный риск такого рода усиленного давления на Советский Союз тому, чтобы позволить кризису продолжаться без такого давления с целью урегулирования или уступок.

[Как показано в обсуждении в следующей главе, представляется вполне вероятным, что президент США действительно чувствовал бы себя в безопасности].

Представляется справедливым сказать, что если подготовка к чрезвычайным ситуациям была хотя бы умеренно дорогостоящей и очень явной, чтобы Советы сочли ее заслуживающей доверия, то в случае возникновения очень напряженного кризиса или другой ситуации, которая, в свою очередь, приведет в действие программу готовности к чрезвычайным ситуациям или базу мобилизации напряженности, Советам могут быть представлены следующие альтернативы:

1. Они могли бы нанести удар по Соединенным Штатам до того, как наращивание войск зайдет очень далеко. Это может выглядеть очень непривлекательно, тем более что наращивание сил почти наверняка будет сопровождаться усилением боевой готовности и другими мерами по снижению уязвимости САК.

2. Они могут продолжить или даже усилить кризис в надежде заставить США отступить. Это ускорило бы программу кризиса и подвергло бы их реальной опасности. Кроме того, им, вероятно, было бы трудно соответствовать программе США, но в той степени, в которой они это сделали бы, они были бы связаны с огромными экономическими и другими издержками. Была бы спровоцирована конкуренция вооружений или мобилизация, что не было бы выгодно ни одной из сторон (за исключением той степени, в которой это способствовало бы предотвращению более серьезного противостояния). В той мере, в какой они не соответствовали бы США, они могли бы столкнуться с серьезным ухудшением своего стратегического положения.

3. Они могут отступить, хотя это тоже может быть очень неприятно.

В каждом из приведенных выше случаев затраты и риски советской провокации были бы очень высокими. Вполне вероятно, что Советы учли бы эти дополнительные расходы и риски, прежде чем предпринять какую-либо провокацию. А если бы они не сдержались, то американская позиция была бы значительно улучшена в результате срабатывания программы чрезвычайной готовности или базы мобилизации напряженности. Такое улучшение может быть достаточно большим, чтобы позволить нам исправить или свести на нет результаты их провокации или, по крайней мере, удержать их от использования этих результатов.

В нынешнем и развивающемся стратегическом балансе эти возможности по обеспечению готовности к чрезвычайным ситуациям и мобилизации напряженности могут, на самом деле, влиять на степень и частоту "провокаций" более эффективно, чем голая военная угроза или очень ограниченные военные реакции. Это так, потому что использование этих подготовительных мероприятий вполне правдоподобно. Например, Советы вряд ли забыли (а если и забыли, то мы можем им напомнить), что однажды в ответ на их провокацию Соединенные Штаты уже увеличили разрешение на оборону в четыре раза.

[На 1951 финансовый год Конгресс обсуждал, каким должен быть оборонный бюджет — $14 млрд, $15 млрд или $16 млрд. В июне 1950 года Северная Корея вступила в Южную Корею. До окончания 1950 года Конгресс выделил 60 миллиардов долларов].

Независимо от того, каких успехов добились коммунисты в Корее, усиление санкций США, последовавшее за вторжением в Северную Корею, стало для Советов огромным военным поражением, имевшим долговременные последствия. Если бы не вторжение в Корею, то к середине 1950-х годов военное ведомство США вполне могло бы стать едва ли хозяйственным. К каким результатам привело бы такое отсутствие мощи, сказать трудно, но оно могло бы стать решающим в холодной войне. Кроме того, многие аналитики считают, что многие трудности Советов в сателлитах в 1953 и 1956 годах были напрямую связаны с экономическими последствиями их попыток ответить на эту американскую мобилизацию. Если это так, то Советы вряд ли забыли этот урок.

Однако прошло почти три года, прежде чем увеличение бюджетных ассигнований США полностью воплотилось в увеличение расходов и соответствующей военной мощи. Как бы ни была ценна возможность увеличить расходы на оборону, эта возможность становится во много раз более ценной, если разрешения могут быть преобразованы в оперативные возможности в течение года или около того. Если противник знает, что ухудшение международных отношений спровоцирует заранее запрограммированную программу аварийной обороны, он может быть гораздо менее готов допустить ухудшение международных отношений.

Заключение

Внезапное нападение занимало столь важное место в американском планировании отчасти потому, что это был самый простой случай для изучения, а отчасти потому, что оно представлялось самой опасной угрозой с точки зрения ущерба, который оно могло нанести американскому обществу. Многие считали, что необходимо планировать на худший случай, а не делать ничего другого — значит выдавать желаемое за действительное. Но на самом деле они обнаружили, что не в состоянии защититься от этой "худшей" ситуации — в лучшем случае они могут только сдерживать ее. И все же эта концентрация на "худшем" привела к пренебрежению оборонительными мерами, которые могли бы работать достаточно хорошо в более правдоподобных ситуациях, даже если бы они были малоэффективны в "худшей" ситуации. Более того, существуют некоторые мыслимые случаи, когда внезапное нападение может оказаться не самой "худшей" ситуацией. Как описано в предыдущей и последующих главах, военная ситуация, которой предшествовали ультиматумы и напряженность, может создать странную и неожиданную нагрузку на существующие и запрограммированные стратегические системы.

ГЛАВА 9. ВОЕННЫЕ И ГРАЖДАНСКИЕ ЦЕНТРАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ

Основное описание и определение

В этой главе я рассмотрю последний участок лестницы эскалации, состоящий из ступеней 32–44, которые касаются центральных войн. Здесь мы рассмотрим некоторые новые аспекты традиционного порога между войной и миром, но эти новые аспекты не настолько беспрецедентны, как можно предположить из нынешних дискуссий. Тот факт, что линия раздела между войной и миром кажется смазанной из-за множества "новых" порогов, которые лежат как ниже, так и выше нее, каждый из которых обозначает точку, где насилие может быть ограничено, на самом деле не так сильно меняет классическую ситуацию, как можно было бы предположить. Эти новые пороги были созданы новыми условиями баланса ядерного террора, но аналогичные пороги существовали и в прошлом — как мы уже отмечали в ходе бомбардировочных кампаний Второй мировой войны. В любом случае, порог между тотальной войной и миром остается, причем термин "тотальная" понимается как характеристика усилий, вложенных в войну, затраченных ресурсов, и не обязательно отражает неизбирательные или безудержные атаки на города и невоенные цели.

Конечно, существует множество различных видов "центральных" войн, и между ними есть пороги. Например, существует важный порог между кампаниями по спасению городов и уничтожению городов, который, вполне возможно, будет очень трудно преодолеть нации при условии, что она с самого начала понимала, что возможна война, которая не является тотальным нападением на население противника, или что она узнала об этой возможности во время кризиса или военных действий противника. Министр обороны Роберт Макнамара сказал, что "основными военными целями в случае ядерной войны, возникшей в результате крупного нападения на Союз, должно быть уничтожение вооруженных сил противника, а не его гражданского населения".

[В речи в Анн-Арборе, штат Мичиган, 16 июня 1962 года].

На практике, конечно, это различие может быть трудно установить — например, в ситуации, когда основные контрсиловые цели практически неотделимы от городов. Тем не менее, особенно если эскалация будет происходить медленно, не пропуская слишком много ступеней центральной войны, для начала атак на большое количество городов потребуется серьезное и судьбоносное решение. В частности, цитируя недавнее исследование: "Нации гораздо чаще отступают в ядерной войне, чем погружаются в нее; более вероятно, что они окажутся в ядерном обмене, чем вступят в него с полным предвидением, и они, скорее всего, войдут в него осторожно с небольшими атаками, чем с поспешными большими атаками".

[Уильям Р. Дейви, Стратегические соображения по повышению готовности (неопубликованный документ, январь, 1964)].

Но возможность и важность соблюдения этого порога сегодня понимается не очень широко, и даже при концептуальном понимании обычно не принимаются. Пример стратегических бомбардировок городов во время Второй мировой войны настолько прочно засел в сознании многих людей, что они не могут представить себе большую стратегическую войну, в которой города не являются приоритетными целями.

Тем не менее, термоядерные войны, скорее всего, будут непродолжительными — от нескольких часов до пары месяцев. Как я уже говорил, в такой войне маловероятно, что города сами по себе станут целями, имеющими большое военное значение: у заводов не будет времени на производство оружия; миллионы солдат не понадобятся; вероятно, не будет даже выборов, на которых моральный дух гражданского населения мог бы привести к изменениям в национальной политике. Города могут быть разрушены в стратегической войне, но у нападающей стороны не будет срочной причины делать это, или, по крайней мере, делать это быстро. Города недвижимы: население, конечно, может убежать, но здания и имущество — нет, и кажется маловероятным, что одна или другая сторона в новой войне будет настолько сильно мотивирована уничтожить гражданское население, что попытается атаковать, чтобы предотвратить перемещение гражданских лиц в начале войны.

Все это не обязательно очень четко понимается правительствами и планировщиками войны с обеих сторон. В новой войне вполне возможно, что какая-либо страна может, просто не подумав о том, что она делает, напасть на города. Соединенные Штаты более или менее официально провозгласили стратегию "никаких городов, кроме как в порядке возмездия", но эта стратегия не имеет ни четкого понимания, ни твердой позиции даже здесь. В любом случае, если внутривойсковое сдерживание разрушится, или "торг" покажется необходимым, города могут пострадать. Советские стратеги и политические лидеры заявили, что советские силы не признают никаких таких "искусственных" различий в ядерной войне. Эта их позиция может быть точным отражением текущей советской стратегической доктрины, но она также может быть позицией, публично принятой для того, чтобы препятствовать обезоруживающим атакам на Советский Союз и снизить доверие к угрозам США, показывая, что наши контр-угрозы не устрашают их контр-угрозы. Наиболее вероятно, что это смесь всех этих убеждений и установок, и что это очень ненадежный индикатор фактического поведения СССР в "момент истины" — или убеждений СССР относительно поведения США в такой момент.

Секретарь Макнамара изменил свое заявление 1962 года об избегании городов, когда он впоследствии давал показания перед сенатским комитетом по вооруженным силам по оборонному бюджету на 1964 финансовый год:

Говоря о глобальной ядерной войне, советские лидеры всегда говорят, что они нанесут удар по всему комплексу нашей военной мощи, включая правительственные и производственные центры, то есть по нашим городам. Если бы они это сделали, у нас, конечно, не было бы другого выхода, кроме как нанести ответный удар. Но мы не можем знать, сделают ли они это на самом деле. В их интересах, как и в интересах К'урса, попытаться ограничить ужасные последствия ядерного обмена. Создав в наших силах гибкий потенциал, мы, по крайней мере, устраним перспективу того, что мы сможем нанести ответный удар только одним способом, а именно, по всей советской системе целей, включая их города. Такая перспектива не даст Советскому Союзу стимула воздержаться от нападения на наши города при первом ударе. Мы хотим дать им лучшую альтернативу. Примут ли они ее в условиях кризиса глобальной ядерной войны, никто не может сказать. Учитывая то, что поставлено на карту, мы считаем, что наличие такой возможности стоит дополнительных усилий с нашей стороны.

При планировании сил второго удара мы предусмотрели возможность уничтожения практически всех "мягких" и "полужестких" военных целей в Советском Союзе и большого числа их полностью защищенных ракетных площадок, а также дополнительный потенциал в виде защищенных сил, которые можно задействовать или держать в резерве для использования против городских и промышленных районов.

Таким образом, он решительно намекнул, что эти резервные силы будут использоваться против городских и промышленных районов только в том случае, если Советский Союз начнет атаки такого типа.

Позвольте мне пока предположить, что этот порог между военными и гражданскими центральными атаками может и рассмотреть возможность ведения очень крупной, "тотальной", но очень тщательно контролируемой центральной войны, в которой сознательно пытаются избежать гражданских лиц и их имущества. Можно предположить, что одна или обе воюющие страны действуют из религиозных, этических или других агонистических запретов, не выбирая в качестве цели гражданское население, или они могут надеяться заставить внутривойсковое сдерживание работать, практикуя некий вариант, полный или частичный, доктрины "никаких городов, кроме как в ответ".

Ступени военных центральных войн

Я предположу, что первая крупная атака будет в основном (хотя и не обязательно полностью) на военные цели. Могут быть силы, удерживаемые специально для возможности последующих атак на города, но большинство или все вражеские города пощажены изначально — возможно, для использования в качестве заложников или пешек для торга на более поздних стадиях войны.

СТУПЕНЬ 32. ОФИЦИАЛЬНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ "ВСЕОБЩЕЙ" ВОЙНЫ: Как я уже отмечал, основная возможность, почти полностью упускаемая из виду в современном оборонном планировании, несмотря на то, что она кажется менее неправдоподобной, чем многие рассматриваемые возможности, заключается в том, что страна может ответить на провокацию формальным объявлением войны, но без крупных военных действий. Или может быть выдвинут явный (а не неявный или квази) ультиматум, который равносилен условному объявлению войны. За таким ультиматумом или объявлением войны, как это произошло во Второй мировой войне, может последовать период "фальшивой войны", возможно, с некоторыми ограниченными тактическими или стратегическими преследованиями, но без крупных нападений. Одна из причин этого заключается в том, что в период кризиса, который развивался на средних ступенях лестницы, обе стороны, предположительно, привели бы свои силы в состояние сверхготовности к обороне и ответным действиям. Соединенные Штаты и Советский Союз, например, могли бы развернуть свои подводные лодки-ракетоносцы, рассредоточить свои силы стратегических бомбардировщиков и привести в состояние боевой готовности свои ракеты наземного базирования. Таким образом, эффективная атака с целью уничтожения была бы очень сложной или невозможной. Насколько сложной — зависит от деталей, которые здесь обсуждать невозможно. Но, учитывая силу террористического баланса и общий страх с обеих сторон, совсем не маловероятно, что в такой момент обе страны будут настолько осторожны, что, независимо от провокаций, ни одна из них не захочет совершить крупное нападение.

Официальное объявление войны может привести либо к эскалации, либо к деэскалации. В любом случае оно может свидетельствовать о том, что сторона, объявившая войну, не имеет непосредственного намерения атаковать (поскольку если бы она имела такое намерение, то были бы веские причины проигнорировать доядерную конвенцию и просто атаковать, не предупреждая противника).

(Если только это не двойной двойной обман, как в шутке Минск-Пинск).

Такая декларация будет иметь следующие характеристики и результаты:

1. Это будет торжественное, официальное объявление, которое покажется очень значительным.

2. Декларация будет давать информацию — как символически, так и через содержание и толкование.

3. Это будет препятствовать деэскалации до обычного кризиса и будет угрожать дальнейшей (возможной) эскалацией, тем самым сохраняя открытым вопрос, который был casus belli. Таким образом, это будет препятствовать даже неявной "ратификации" или принятию любого свершившегося факта.

4. Однако он может оказаться временным, то есть иметь некоторые деэскалационные аспекты, но не многие в большинстве ситуаций (в зависимости от того, что было альтернативой — разговоры и угрозы или запуск ракет).

5. Это устранит некоторые запреты на использование силы и принуждения (контролируемые репрессии и ультиматумы), как это описано на более поздних (а также более ранних) ступенях лестницы.

6. Это окажет давление на союзников и некоторых нейтралов с целью заставить их сотрудничать.

7. Это будет иметь множество юридических последствий (блокада, интернирование, конфискация, контроль за передвижением и т. д.).

8. Это высвободит энергию: можно легко представить себе, что Соединенные Штаты увеличат свой оборонный бюджет до

300 миллиардов долларов в год в такой ситуации.

9. Это мобилизует людей и, как правило, подавляет внутреннюю оппозицию.

10. Это заставит другую сторону прямо признать, что официальный мирный договор должен быть написан до того, как вопрос будет решен; тактика промедления не приведет к решению вопроса.

На самом деле, объявление войны является лишь одним из ряда правовых и квазиправовых мер (таких как резолюции Конгресса), которые играют определенную роль в ситуациях эскалации. Точный эскалационный характер этих мер, включая объявление войны, будет зависеть от конкретных условий и тактики.

СТУПЕНЬ 33. ЗАМЕДЛЕННАЯ КОНТР-"ИМУЩЕСТВЕННАЯ" ВОЙНА: В этой атаке (которая может сопровождать или следовать за медленной встречной силовой войной, а также предшествовать ей) каждая сторона уничтожает собственность другой стороны в более или менее равной степени. Это один из нескольких типов возможных войн решимости. В таких войнах каждая сторона пытается заставить другую сторону отступить путем почти голого сопоставления "решимости" с "решимостью". В этом случае сопоставление принимает форму уничтожения имущества, а не жизней — хотя некоторые жизни будут потеряны.

Этот вид войны может стать заменой (либо по агонистическим, либо по инструментальным соображениям) войны на истощение, в которой люди или оружие являются основными целями. Предельной, хотя и фантастической, формой этого направления развития может стать выплата штрафов (кровавых денег?), как форма войны, или симметричное уничтожение имущества победителя, как в "гончарной" войне, возможно, с появлением квази-юридических методов для установления правил и сумм. Хотя сегодня это кажется почти невероятным, такие институты не являются неправдоподобной возможностью при наличии нескольких медленных встречных "имущественных" войн.

Если бы количество обменов было относительно невелико, мы были бы склонны назвать этот вид войны "взаимными репрессиями", как описано в Ступенье 31.

СТУПЕНЬ 34. ЗАМЕДЛЕННАЯ КОНТРСИЛОВАЯ ВОЙНА: В этой кампании (которая может последовать за залпом по сокращению сил) каждая сторона в течение определенного периода времени пытается уничтожить системы вооружений другой стороны. Можно представить себе, что медленная война контрсилы может длиться неделями или месяцами: выслеживаются подводные лодки Polaris, обнаруживаются спрятанные ракеты, откапываются укрепленные стационарные установки и так далее. Хотя сейчас эта возможность почти не изучена, по мере того, как силы становятся менее уязвимыми, она, по-видимому, станет наиболее важной. Маловероятно, что война может начаться с серии залпов по сокращению сил, которые могут включать или не включать попытки избежать сопутствующего ущерба гражданскому населению, а затем за ними последует медленная контрсиловая война, в которой проигравшая сторона всегда угрожает перейти к какой-либо форме контрценностной атаки, если победившая сторона не прекратит или не пойдет на переговоры.

СТУПЕНЬ 35. Атака, при которой атакующий пытается уничтожить значительную, но относительно небольшую часть сил противника одним ударом. Обычной причиной ограничения, вероятно, является сложность действий в рамках определенных назначенных ограничений при попытке уничтожить большую часть сил обороняющейся стороны. Особенно вероятно его использование против слабых звеньев или высокоэффективных целей.

Этот вариант является первым из серии, в которой увеличивается сопутствующий ущерб гражданскому населению, но основное усилие направлено на атаку стратегических сил другой стороны. Слово "ограниченный" указывает на то, что предпринимается попытка установить определенный предел количества сопутствующего ущерба, и все операции проводятся в этих пределах, даже если это приводит к значительному снижению военной эффективности. (Ограниченную атаку следует отличать от атаки "избегания", при которой стратегические силы пытаются избегать сопутствующего ущерба во всех случаях, когда это избежание не влечет за собой значительных военных потерь. При ограниченном нападении можно согласиться на большие военные недостатки, чтобы снизить сопутствующий ущерб).

СТУПЕНЬ 36. CONSTRAINED DISARMING ATTACK: Один из наиболее важных вариантов (в нынешних условиях) можно назвать ограниченной атакой на разоружение. Основной аргумент в пользу следующей ступеньки, атаки "контрфорс с уклонением", состоит в том, что при ней теряется не так много в узких военных расчетах, но она чрезвычайно увеличивает (возможность того, что принуждение и сдерживание после нападения сработают. При атаке с ограниченным разоружением тот же аргумент приводится с еще большей силой. Можно согласиться на огромные военные потери, чтобы улучшить перспективы переговоров о прекращении войны на приемлемой основе. При такой атаке нападающий попытается уничтожить значительную часть сил первого удара обороняющейся стороны и даже часть сил второго удара, но будет избегать, насколько это возможно, гражданских целей. Это сделает невыгодным для обороняющейся стороны нанесение контрудара, поскольку поврежденные силы обороняющейся стороны могут быть способны нанести лишь ограниченный ущерб даже при нанесении контрудара, в то время как атакующая сторона сможет нанести уничтожающий удар в ответ своими удержанными и перегруппированными силами. Защитник также вынужден вести переговоры, поскольку теперь существует вероятность того, что атакующий может угрожать еще одной атакой, на этот раз тотальным ударом по остальным силам второго и первого удара.

Если бы одна из сторон обладала таким стратегическим превосходством, о котором сегодня заявляют США, она могла бы сделать свои аргументы в пользу переговоров более убедительными, предоставив другой стороне очень подробные расчеты того, что может произойти в войне в то же время, когда она совершает свою первоначальную атаку. Эти расчеты подчеркнули бы противнику, что произойдет, если он не будет "подчиняться правилам". Если бы эти расчеты были предоставлены до фактической атаки, то такого рода контр-угроза сделала бы менее правдоподобной контр-угрозу cf spasm retaliation, что, в свою очередь, сделало бы более правдоподобной угрозу первого удара. Трудно поверить, что противная сторона не захочет взглянуть на эти расчеты или не поддастся их влиянию, если альтернативы будут достаточно жесткими. Конечно, обороняющаяся сторона может запустить несколько ракет возмездия из рефлекса или гнева, или потому, что это предусмотрено ее военными планами; затем она может попросить о прекращении огня. Атакующая сторона может принять это прекращение огня, чтобы прекратить военные действия или предотвратить дальнейшую эскалацию. Поскольку такая ответная атака, скорее всего, не будет такой же осторожной или хорошо скоординированной, как первоначальная атака, может оказаться, что если бы все решилось на этом этапе, то сторона-инициатор понесла бы больше потерь, чем обороняющаяся сторона, даже если бы сторона-инициатор захватила и сохранила военное преимущество и использовала это преимущество в последующих переговорах для "победы" в войне. Возможно также, что сторона-инициатор настаивала бы на окончательном контрнаступлении, прежде чем согласиться на прекращение огня. На самом деле, последовательность "тит-тат-тит" может быть примерно такой же вероятной, как и последовательность "тит-тат".

Сценарий такой ограниченной разоружающей атаки может быть следующим: Из-за какого-то инцидента или кризиса, или в рамках запланированной агрессии, Советы угрожают массированной атакой на Европу и отказываются отступать, даже если США идут на временные меры по эвакуации своих городов, оповещению ВКС и усилению ПВО. Советы все еще могут считать, что США удерживаются от нападения на них. Они могли подсчитать, что даже если США начнут тотальную атаку против их стратегических сил, они все равно смогут уничтожить от 50 до 100 частично опустошенных американских городов в ответном ударе. Затем Советы начинают крупную конвенциональную атаку на Европу, а НАТО отбивается усиленными конвенциональными силами. В этом случае возможны два основных варианта развития событий: силы НАТО удерживают (или даже оттесняют Советы назад), или НАТО препятствует советскому продвижению, но не останавливает его.

Предположим последнюю возможность и предположим, что обычное военное поражение США и их союзников кажется неизбежным. В этот момент у США будет несколько вариантов: они могут признать поражение, либо применить ядерное оружие в зоне боевых действий, и что такое применение ядерного оружия не перерастет в тотальную войну или стратегические бомбардировки в Европе и не заставит союзников начать упреждающее или превентивное размещение и капитуляцию. Или она может напасть на Советский Союз.

Предположим, что США не сдерживает советская угроза уничтожить от 50 до 100 наших пустых городов. Американские руководители могли бы поверить различным исследованиям, показывающим, что США смогут "оправиться" от такого удара примерно за десять лет или меньше. Возможно, американские руководители будут утверждать, что Советы необходимо остановить до того, как они добавят ресурсы Европы к своим собственным — промедление только позволит Советам стать решительно сильнее. Или, возможно, президент США не будет читать исследования или делать расчеты, а просто будет действовать из чувства долга и возмущения. Какова бы ни была причина, предположим, что он решит напасть на Советский Союз.

Хотя тогда он будет вынужден рисковать этими "пустыми" городами, он не захочет их терять. В таких обстоятельствах он мог бы наиболее разумно ограничить действия США в очень осторожной и контролируемой манере. ВКС могли бы наносить удары по ракетным базам в Сибири, базам советских бомбардировщиков вдали от городов, выявленным подводным лодкам в море и вообще по любым целям, которые не предполагают уничтожения важных невоенных объектов. SAC может проявить особую осторожность, чтобы избежать гражданских целей. Он мог отложить уничтожение объектов ПВО, командования и управления, а также объектов материально-технического обеспечения, которые влекут за собой чрезмерный сопутствующий ущерб, до крайней необходимости. Если у Советов окажется важная цель, например, база бомбардировщиков вблизи такого города, как Ленинград или Москва, САК может намеренно воздержаться от атаки на нее, даже если это самоограничение может привести к тому, что США в конечном итоге понесут больший ущерб. В качестве альтернативы, если бы САК все же атаковал такую базу, он мог бы использовать маломощные килотонные бомбы, а не многомегатонные, и таким образом значительно ограничить сопутствующий ущерб прилегающему городу. Президент мог бы одновременно указать Советам, что поскольку их стратегические силы были повреждены в результате американского удара, у них нет возможности выиграть войну.

[Как уже указывалось, более вероятно, что это было бы указано как часть ультиматума ниже по лестнице, или "неофициально" во вдохновенных отчетах о стратегии США, или в результате преднамеренных частных "утечек" и разговоров].

Затем президент мог бы повторить, что его единственной целью войны является прекращение их угрозы Европе. Он мог бы спросить: "Вы действительно предпочитаете начать обмен городами вместо того, чтобы принять наши условия мира? Разве сейчас подходящее время для вас начинать обмен городами, когда у нас такое большое военное превосходство?".

Наконец, если бы президент имел (или делал вид, что имеет) большую уверенность в устрашающем характере этой контр-угрозы, он бы использовал эту уверенность, чтобы сделать более убедительным свое сдерживание советского нападения на Европу.

В условиях середины 1960-х годов, даже если бы первый удар США был лишь умеренно успешным, он, скорее всего, был бы достаточно успешным в этих гипотетических обстоятельствах, чтобы оставить Советам мало рациональной альтернативы деэскалации, поскольку если бы они продолжали оставаться на этой ступеньке, они были бы побеждены. Таким образом, единственное рациональное, что они могли бы сделать в этот момент, — это провести переговоры о прекращении огня или деэскалации до показательных атак и контролируемых репрессий. Конечно, неправдоподобно, чтобы человеческие существа были настолько рациональны, даже в случае относительно самоконтролируемых (два шага вперед, один шаг назад) Советов. Но даже если они нанесут ответный удар относительно крупной атакой и военные действия будут продолжаться на этом уровне в течение короткого времени, они могут оказаться готовыми ограничить свой ответный удар контрсиловыми целями.

Они могли бы сделать это, потому что было бы ясно, что если бы война закончилась патовой ситуацией, она была бы гораздо менее дорогостоящей для обеих сторон, если бы каждая из них была осторожна в использовании своих стратегических сил. Осторожность советской стороны стала бы более вероятной благодаря осторожности США и провозглашенным ими ограниченным целям. Более того, даже если бы все пошло не так, и война переросла в "разрушение городов" через десять или двадцать часов, неохотно нападающая сторона могла бы значительно продвинуться в достижении своих "ограниченных целей". После десяти или двадцати часов войны большая часть сил обороняющегося была бы уничтожена, израсходована в контролируемой фазе войны или деградировала в эффективности из-за повреждения важных частей его системы.

Как обсуждалось ранее (в главе VI), давление на наших европейских союзников с целью ограничения всеобщей войны будет даже сильнее, чем давление на США. Из-за близости, концентрации и странной советской озабоченности IRBM и "миссией средней дальности", в отличие от ICBM и межконтинентальной миссии, Советам будет легче уничтожить Европу, чем Соединенные Штаты. Поэтому в некоторых случаях для США может быть разумным побудить Европу объявить определенную степень вооруженного или даже невооруженного нейтралитета, в зависимости от тактики и стратегии США и возможностей Европы.

Из-за развития МБР и подводной лодки Polaris, а также из-за соображений уязвимости, предупреждения и сложности сохранения секретности операций, силы, базирующиеся в Европе, не будут столь ценными военными активами для альянса НАТО, как это было в прошлом. Таким образом, европейское заявление о нейтралитете или военном разъединении по модели открытого города в некоторых обстоятельствах может быть приемлемым с военной точки зрения, хотя и дорогостоящим.

[В международном праве нападение на город, который не защищается на месте и не используется для непосредственной помощи военным силам, не является законным].

Есть также возможный бонус в некоторой степени европейского "воздержания": в той степени, в которой Европа может сохранить некоторую независимую военную или политическую силу в советско-американской войне, она может стать третьей силой, которая, после нападения Соединенных Штатов и Советского Союза на военные силы друг друга, может оказать давление на обе стороны, чтобы они были разумными в своих переговорах. Вооруженный Китай мог бы сделать то же самое; и ни Советский Союз, ни Соединенные Штаты вряд ли обрадуются мысли, что, если они выбьют друг друга, китайские коммунисты будут пожинать плоды.

Европейский нейтралитет может принести еще один важный бонус. Неразрушенная экономика Европы могла бы помочь восстановить разрушенные районы в других странах. Ниже я упомяну тип независимого европейского стратегического сдерживания, основанного на концепции пропорционального ядерного возмездия, которая является последовательной — в политическом и военном отношении — с учетом этих соображений.

СТУПЕНЬ 37. АТАКА С ПРОТИВОДЕЙСТВИЕМ: Эта атака отличается от атаки с ограниченным разоружением тем, что она менее скрупулезно избегает сопутствующего ущерба городам и игнорирует возможность пощадить определенное количество сил второго удара противника. Здесь имеет место контрсиловое нападение, которое пытается захватить каждую цель, не связанную с серьезным сопутствующим ущербом гражданским объектам. В случае советской атаки такого типа на Соединенные Штаты, такой город, как Тусон (250 000 жителей), который полностью окружен Титанами, вероятно, будет поражен, но военно-морская база в Сан-Диего, военно-морская верфь в Норфолке и Пентагон в Вашингтоне, вероятно, будут избегнуты, как предполагающие слишком большое количество сопутствующих жертв среди гражданского населения. Если бы Советы все-таки нанесли удар по этим целям или по любым базам ВКС вблизи очень крупных городов, они, возможно, использовали бы 20-килотонное (а не 20-мегатонное) оружие, чтобы уменьшить сопутствующие разрушения. После такой атаки следует предположить почти наверняка контратаку, но все же можно попытаться использовать угрозы дальнейшей эскалации в контрценностные войны для ограничения ответных действий обороняющейся стороны.

Одна из возможных привлекательных сторон такой контрсиловой войны заключается в том, что она похожа на традиционную войну. Военные воюют против военных, а не военные уничтожают беспомощных гражданских лиц. Но, конечно, "военная" победа не обязательно будет означать, что побежденная сторона позволит оккупировать себя врагу, или даже что у победителя будут военные силы, чтобы оккупировать побежденную страну. Победителю, возможно, придется угрожать или фактически разрушить некоторые города побежденной стороны, чтобы заставить ее признать поражение. Таким образом, в некотором смысле, контрсиловое нападение является предварительным к бомбардировке городов, и возможность контролируемых ответных атак на города всегда будет присутствовать. Однако факт остается фактом: как и в прошлом, можно ожидать, что побежденная сторона капитулирует, когда она не может больше не защищать себя или, даже если у него все еще оставалась возможность нанести ущерб превосходящей стороне, что он все же мог согласиться на компромиссный мир.

СТУПЕНЬ 38. НЕМОДИФИЦИРОВАННАЯ КОНТРФОРСИРОВАННАЯ АТАКА: В отличие от ограниченных или избегающих атак, при немодифицированной контрфорсной атаке не принимаются никакие запреты на контрфорсные операции, чтобы избежать сопутствующего ущерба; военные планы формулируются и операция проводится с общим пренебрежением к тому, будут ли убиты гражданские лица противника или уничтожена невоенная собственность (хотя могут быть приняты недостатки, чтобы избежать выпадения осадков или других опасностей для союзников или нейтралов). Не будет предпринято никаких попыток ни уменьшить, ни увеличить сопутствующий ущерб противнику, за исключением, возможно, самых незначительных корректировок. Это нападение можно охарактеризовать как классическую форму тотальной или тотальной войны, в которой лишь на словах стараются избежать уничтожения гражданского населения.

Ступени гражданских центральных войн

Теперь мы переходим к войнам, в которых намеренно пытаются нанести ущерб гражданскому населению и его собственности, особенно крупным городам. В этот момент воюющие страны находятся на другом пороге. Согласно нынешней американской доктрине "контролируемого ответа", мы не только намерены соблюдать порог города, но и даем огромный стимул Советам в войне против США делать это и избегать нападения на американские города в своей первой волне — независимо от того, будет ли эта волна первым или вторым ударом в войне. Даже если бы Советы думали, что смогут уничтожить большую часть или все стратегические силы США, они не могли быть в этом уверены, и им имело бы смысл рассматривать американские города как заложников, которых можно использовать для защиты собственных городов от ответных ударов и для улучшения своей позиции на переговорах при завершении войны. Если бы их первая волна каким-то образом пошла не так, или если бы война закончилась переговорами, их избегание американских городов окупилось бы. С другой стороны, если бы они нанесли удар по американским городам в начале атаки, США, скорее всего, предприняли бы в ответ "спазматический ответ". Тогда, если бы их удар не был чрезвычайно успешным, они, скорее всего, просто исчезли бы как нация — или, по крайней мере, были бы отброшены на 25-100 лет назад в промышленном и материальном богатстве. Это означает, что они мало что потеряют, пощадив города во время первой волны, и многое приобретут.

Эти рассуждения не согласуются с нынешней или, по крайней мере, объявленной советской доктриной. Многие советские планировщики и писатели, похоже, считают, что одним из лучших способов победить врага, предположительно не потерпев поражения самому, является нападение на общество противника. Трудно поверить, что это верно в отношении короткой войны, и также трудно поверить, что любая страна, включая Советский Союз, прибегнет к ядерной войне, если не будет уверена, что война будет короткой (и, в некоторых разумных терминах, победоносной). Длительные войны — слишком неопределенная величина, чтобы начинать их только в отчаянии. Таким образом, независимо от того, какова их нынешняя доктрина, эти аргументы, вероятно, будут выглядеть убедительными для советских руководителей в тот момент, когда они придут к серьезным размышлениям о нанесении первого удара.

Важно отметить, что даже если население не является целью первой волны, оно может стать целью второй или последующих волн. В любом случае, оно всегда будет находиться под угрозой. Остаточная уязвимость гражданских заложников и городов может в значительной степени повлиять на мирный договор, который Советы могут навязать нам, или который мы можем навязать Советам. По этой причине имеет смысл попытаться защитить людей от угрозы нападений второй и последующих волн, даже если они, возможно, не были должным образом защищены во время первой волны. И сделать это проще, чем защитить их от удара первой волны, особенно такого, который в какой-то степени приходит "неожиданно". (Все крупные уязвимые МБР противника и многие из его защищенных МБР после первого удара будут либо уничтожены, либо уже запущены, а все программы аварийной готовности полностью активированы. Силы, которые Советы придержали для переговоров и внутривойскового сдерживания, скорее всего, будут нести относительно небольшие боеголовки). Если население США не будет адекватно защищено от атак второй и последующих волн, и для его защиты придется пойти на неразумные или опасные уступки в переговорах, тогда что-то будет сделано.

Контролируемый ответ — это официальная стратегическая доктрина США сегодня (уже воспринимаемая более или менее серьезно в различных кругах, и, вероятно, со временем она будет восприниматься все более серьезно). Мне кажется, что в соответствии с предпосылками такой доктрины Соединенные Штаты должны, как минимум, предпринять программу гражданской обороны, совместимую с тем, что эта доктрина предусматривает во время войны. Частью такой программы будет защита от радиоактивных осадков для всего населения и защита от взрывов для 5 — 10 миллионов человек, живущих в радиусе 10 миль от приоритетных стратегических объектов. Такая программа может потребовать $5-$10 млрд. на пять лет или около того. В очень большом диапазоне типов войн (как контрсиловых, так и контрценностных) эти меры могли бы спасти жизни 30–50 миллионов человек, и, кроме того, повысить вероятность того, что война, если она начнется, будет войной контролируемого реагирования. В частности, эта программа ясно объявила бы Советам (и нашим собственным людям и союзникам), что США серьезно относятся к контролируемому реагированию. Действия, а не разговоры, должны быть очень познавательными, улучшая обсуждение и понимание этих проблем в целом — довольно важный побочный продукт.

Таким образом, я бы предположил, что внимательное прочтение текущей доктрины кон-троля-реагирования указывает:

(1) что стратегия "паузы" в Европе подразумевает желательность серьезного рассмотрения программы аварийной готовности;

(2) что стратегия "без городов" подразумевает, что гражданское население вблизи баз SAC менее чем адекватно защищено сдерживанием и поэтому имеет право на взрывную и тепловую защиту в дополнение к защите от радиоактивных осадков (можно утверждать, что город Тусон заслуживает независимого ядерного сдерживания — или, по крайней мере, убежищ — поскольку он явно не защищен той же угрозой сдерживания, которая защищает Нью-Йорк;

(3) что защита от радиоактивных осадков, по крайней мере, должна быть обеспечена для всех, кто может стать сопутствующими целями (а это практически все);

(4) что должны быть сделаны некоторые запасы и другие приготовления для восстановления экономики в качестве благоразумной защиты от кампании "разрушения городов" или для улучшения возможностей США в переговорах.

В заключение позвольте мне подчеркнуть разницу между угрозой на первой и последующих волнах ядерной атаки, поскольку я обнаружил широко распространенное непонимание этого момента. Некоторые люди не знакомы с серьезными причинами, по которым Советы могут избегать американских городов при атаке первой волны, а другие, похоже, не понимают, почему важно иметь возможность защитить города от атак более поздних волн. Защита от последующих волн, вероятно, будет намного проще, чем от первоначальной атаки, и неспособность сделать это может снизить способность США противостоять шантажу после нападения и, таким образом, уменьшить как наше сдерживание преднамеренного советского нападения, так и нашу способность достичь "удовлетворительного" политического и военного результата, если сдерживание провалится. Наша способность сделать последнее будет зависеть от нашей способности вести и завершить войну. (Эта почти не обсуждаемая тема рассматривается в следующей главе).

СТУПЕНЬ 39. ЗАМЕДЛЕННАЯ ВОЙНА КОНТРСИТИ: Это снова война на разрешение, но война, которая принимает конечную форму — "торговля городами". Это, конечно, самый причудливый из всех вариантов, которые обсуждаются в современном стратегическом анализе. Возможность торговли городами возникает из-за сегодняшней беспрецедентной ситуации, в которой обе стороны могут иметь почти неуязвимые силы, в то время как гражданское население обеих сторон может быть полностью и бесповоротно уязвимо для этих неуязвимых сил. Такой ситуации в истории человечества практически не было: единственное ограниченное соответствие — это те случаи в древние и средневековые времена, когда короли, императоры и другие обменивались важными членами своих семей в качестве заложников. Конкретные заложники, которыми торгуют в данном случае, — это, конечно же, основные элементы самих обществ. Такая война была бы крайней и окончательной формой обдуманного, избирательного и контролируемого ответа — но она не обязательно или даже скорее всего будет за пределами психологических возможностей лиц, принимающих решения, если единственными альтернативами являются полное уничтожение и полная капитуляция.

СТУПЕНЬ 40. КАНТЕРВАЛУ САЛЬВО: Как часть какого-то другого вида замедленной войны, это всегда возможно, что одна или другая сторона в качестве преднамеренной или непреднамеренной тактики запустит большой залп ракет или бомбардировщиков по городам другой стороны. Это не обязательно должен быть неизбирательный залп, охватывающий всю систему целей и использующий все силы. Он может быть тщательно (или непреднамеренно) выбран для охвата части системы. Атака может быть нанесена по тем же символическим коммуникационным причинам, которые я уже обсуждал в связи с показательными центральными войнами, хотя теперь она будет нанесена в контексте продолжающейся войны. Независимо от того, было ли это частичное извержение непреднамеренным или преднамеренным, оно, предположительно, резко увеличит возможность "полного" извержения. Я не рассматриваю непреднамеренное или неизбежное сопутствующее разрушение одного города как контрценностный залп.

СТУПЕНЬ 41. АУГМЕНТИРОВАННАЯ РАЗРУШАЮЩАЯ АТАКА: Это вид контрсилового нападения, который много обсуждался в конце 1940-х и начале 1950-х годов, когда обе стороны имели очень небольшое количество оружия, но все еще могли мыслить в терминах уничтожения или повреждения общества другой стороны, а также ее сил, пытаясь при этом хотя бы на словах придерживаться концепции избегания гражданских лиц как преднамеренных целей. Такая контрсиловое нападение намеренно модифицируется для получения такого количества сопутствующего контрценного ущерба в качестве "бонуса", которого можно достичь, не отвлекая значительных ресурсов от военных целей или намеренно фокусируясь на полностью гражданских целях. Таким образом, в 1940-х и 1950-х годах можно было найти обсуждения целей, выбранных якобы потому, что они были военными по своей природе, но на самом деле потому, что они максимизировали сопутствующий ущерб. Если зайти очень далеко, то такая политика быстро становится полной и очевидной уловкой и фактически представляет собой вид атаки, рассматриваемый на следующих ступенях.

СТУПЕНЬ 42. АТАКА ПО УНИЧТОЖЕНИЮ ГРАЖДАНСКОГО НАСЕЛЕНИЯ: Эта атака соответствует обычной популярной картине ядерной войны, в которой предпринимаются целенаправленные усилия по уничтожению или нанесению значительного ущерба обществу противника. Она может сопровождаться или не сопровождаться контрсиловой атакой. От спазматической или бесчувственной войны она отличается только наличием элемента расчета и тем, что может иметь место некоторое удержание или контроль. Целью может быть месть, преднамеренная попытка помешать другому обществу оправиться от войны (или, по крайней мере, помешать его восстановлению), или теория, что другая сторона сдастся, как только ее крупные города будут разрушены, из-за отчаяния, признания бесполезности продолжения "бессмысленного" разрушения защищенными военными силами разрушенного общества и осознания бесчеловечности уничтожения "невинных" гражданских лиц. Хотя мне кажется почти невероятным, чтобы советский человек, принимающий решения, придал бы этой возможности большое значение, ряд западных мыслителей и планировщиков серьезно рассматривают ее как потенциальную советскую тактику.

В ходе последних брифингов и лекций я обнаружил, что практически любая аудитория в США хотя бы косвенно знакома с концепциями, лежащими в основе вариантов 6-12. Таким образом, следующий вопрос может быть задан многим американским аудиториям (например, студентам колледжей, бизнесменам, членам Лиги женщин-избирателей и т. д.):

"Просто для того, чтобы проиллюстрировать, насколько эта аудитория понимает современную стратегическую доктрину, позвольте мне попросить членов аудитории добровольно ответить, что, по их мнению, произошло бы, если бы президент Джонсон был внезапно уведомлен о том, что над Нью-Йорком только что взорвалась большая бомба, скажем, что-то между 5 и 20 мегатоннами". Почти никто в аудитории сейчас (в отличие от пяти лет назад) не ответит, что Джонсон пошел бы вперед и начал бы крупное тотальное нападение на Советский Союз. Подавляющее большинство всегда предлагает ему позвонить на "горячую линию" и выяснить такие вопросы, как: Почему есть только одна бомба? Где остальные? Почему был выбран Нью-Йорк? Если Советы хотели провести показательную атаку, почему они не выдвинули предварительных требований или не послали нам сообщение, чтобы мы могли понять, что происходит? Атака явно не является частью подавляющей внезапной атаки, идущей по плану. Был ли это случай, когда кто-то бил по рукам; настоящая механическая авария; несанкционированное поведение, возможно, кого-то, кто пытался втянуть Советский Союз в неприятности? Может быть, это китайцы пытаются спровоцировать американо-советскую войну? В любом случае, подавляющее большинство аудитории соглашается с тем, что президент Джонсон должен вступить в контакт с Советами.

Более искушенные члены аудитории часто спрашивают, есть ли давление на Джонсона, чтобы он действовал быстро из-за беспокойства по поводу уязвимости наших стратегических сил. Столь же большое количество людей понимает, что наши силы не уязвимы (или, по крайней мере, Джонсон предположительно так думает), и что, поскольку эта озабоченность важна, есть время подождать. Некоторые даже спрашивают, насколько уязвимы советские силы. Почти никто не предлагает атаковать эти силы без постановки этого вопроса. Некоторые предлагают уничтожить Москву в качестве возмездия.

Для того чтобы продолжить этот пример еще дальше, я предложил продуманный сценарий, описывающий, почему Советы на самом деле начали атаку преднамеренно и сообщили об этом США. Что же нам делать? Опять же, почти никто не предлагает спазматическую реакцию. Большой процент аудитории сейчас очень интересуется степенью уязвимости советских сил перед ударом США и адекватностью нашей обороны по отношению к их ответному удару, а также тем, что произойдет с США в результате ущерба, нанесенного этим советским ударом. Когда я предлагаю для примера предположить, что советские силы неуязвимы и могут полностью уничтожить США даже в результате второго удара, почти все соглашаются с тем, что ответные действия должны быть, но они должны быть ограниченными. Большинство предлагает уничтожить Москву, но многие возражают против этого на том основании, что этот город гораздо важнее для Советского Союза, чем Нью-Йорк для Соединенных Штатов. Они обычно предлагают, что уничтожение какого-нибудь более мелкого города, например, Ленинграда или Киева, было бы подходящим ответным ударом.

Я спросил тех, кто хотел уничтожить Москву, хотели бы они, чтобы США продолжили эскалацию, если бы Советы, указав, что Москва для них важнее, чем Нью-Йорк для США, затем разрушили Филадельфию. Большинство зрителей на этом этапе готовы уйти, считая, что США уже высказали свою точку зрения и одна из сторон должна первой прекратить; и более того, что советский аргумент имеет некоторую справедливость, поскольку, разрушив Москву, США отчасти перестарались.

Я не утверждаю, что все вышесказанное является правдоподобным или правильным представлением о том, что могло бы или должно было бы произойти. Я указываю на то, что если бы те же вопросы были заданы пять лет назад достаточно техническим и квалифицированным аудиториям, не говоря уже о непрофессиональных аудиториях, подавляющее большинство выбрало бы какой-то большой или спазматический ответ без какой-либо дальнейшей связи с Советами или вообще какого-либо расследования.

За последние пять лет почти все в США, кто хоть немного интересуется этими проблемами или хотя бы скромно информирован, в результате серьезных и беллетризованных обсуждений узнали, что в таких причудливых ситуациях есть возможности для контроля. Аудитория в Канаде и Европе, похоже, гораздо меньше осведомлена об этих возможностях, а если и осведомлена, то относится к ним гораздо менее серьезно. Но кажется совершенно очевидным, что это скорее связано с отсутствием дискуссий и размышлений, чем с большей здравостью суждений, потому что если их подтолкнуть к серьезному обсуждению и аргументации, они очень часто в конечном итоге приходят к тем же позициям, что и американская аудитория. Я, вероятно, должен повторить, что я не воспринимаю это соглашение как подтверждение теории, а только как подтверждение того, что большинство граждан, по крайней мере, стран НАТО, примут теорию, если она будет представлена в виде гипотетического вопроса "если… то"].

Ступень 43. Экологические контрсиловые атаки используют тот факт, что мегатонное оружие сравнимо с такими грубыми силами природы, как землетрясения и ураганы, и, как это ни парадоксально, что последствия применения такого оружия, помимо того, что оно чрезвычайно жестокое и широко распространенное, может быть также очень тонким и трудно предсказуемым. Воздействие ядерного оружия включает взрыв, тепловое и электромагнитное излучение, подземные толчки, обломки, пыль и ионизацию — любое из этих воздействий может повлиять на людей и оборудование. Действительно, воздействие многомегатонного оружия настолько мощное и сложное, что даже если оно не уничтожит систему взрывом, оно может повредить ее более тонкими эффектами или изменить окружающую среду таким образом, что система будет временно или навсегда выведена из строя.

Впервые в истории войн мы столкнулись с тем, что можно назвать проблемой обстановки после нападения — реальной опасностью того, что как краткосрочная, так и долгосрочная обстановка, в которой мы живем, должны проводить восстановление и эксплуатировать наши системы вооружений, будет подвержена негативному воздействию как ожидаемыми, так и неожиданными способами.

Примером того, как эффект, который не был предсказан и, следовательно, не подготовлен должным образом, может вызвать неожиданный сбой в работе, является отключение высокочастотной связи, которое однажды произошло во время испытаний некоторых видов высотного оружия над Тихим океаном. В новостях говорилось, что около 3 000 квадратных миль были отключены. Любая система, зависящая от высокочастотной связи и не исправленная с учетом этого эффекта, вполне может столкнуться с серьезными и, возможно, выводящими из строя проблемами в первые несколько минут войны.

[В книге "О термоядерной войне", стр. 428-33, я привел другие примеры и дальнейшее обсуждение таких возможных неожиданных эффектов оружия. Из-за этих возможностей любой искушенный наблюдатель не будет сильно удивлен, если даже, казалось бы, хорошо спроектированная система, укомплектованная адекватно обученным и индоктринированным персоналом, не сработает из-за неожиданного человеческого или физического сбоя.

Известно много примеров систем, которые, по мнению почти всех, должны были быть вполне работоспособными, когда они были разработаны, но впоследствии обнаружили уязвимость к тонким эффектам, которые были упущены из виду. Сейчас к таким эффектам относятся серьезно, как это было ясно показано в речи президента Кеннеди: "Мы тратим огромные суммы денег на радары для оповещения нашей обороны и на разработку возможных противоракетных систем, на связь, которая позволяет нашим центрам командования и управления направлять ответные действия, на укрепление наших ракетных площадок, защиту наших ракет и их боеголовок от оборонительных действий и обеспечение их электронными системами наведения для поиска целей. Но мы не можем быть бесполезными — выбитыми из колеи, парализованными или уничтоженными сложными последствиями ядерного взрыва"].

На самом деле, конечно, экологическая контрсиловая атака может подпадать под классификацию немодифицированной или дополненной обезоруживающей атаки, но она потенциально достаточно важна, чтобы заслуживать отдельной классификации.

Экологические контрценностные атаки на людей также заслуживают изучения. Такие атаки могут быть сделаны для усиления таких эффектов, как долговременная радиация (кобальтовые бомбы), кратковременная радиация, пожары на площадях, приливные волны, покрытие больших территорий взрывами по схеме бомбометания и так далее. В популярной и полупопулярной литературе много говорилось о таких атаках, и многие люди считают их либо наиболее вероятными, либо единственными формами атаки.

На первый взгляд, такие атаки не имеют особого смысла. Готовиться к их нанесению дорого; кроме того, в них обычно используется очень крупное оружие, а ракеты, которые для этого требуются, тоже большие, и поэтому их трудно защитить. Другими словами, такая подготовка, как правило, идет в направлении, прямо противоположном тому, которого придерживаются Соединенные Штаты (в сторону меньших вооружений, и это неспроста — их легче защитить). Это означает, что силы, предназначенные для экологической контрценностной атаки, могут оказаться не очень надежными силами второго удара. С другой стороны, экологическая контрценностная атака является очень слабой тактикой первого удара; даже если она может уничтожить гражданское население и собственность противника, она вряд ли нанесет большой ущерб его надлежащим образом защищенным стратегическим силам. Даже в сочетании с экологической контрсилой атаки, контрвалютная часть атаки будет представлять собой большое и ненужное отвлечение ресурсов.

Однако дальнейшее изучение показывает, что существуют также аргументы в пользу готовности к нанесению экологического контрценностного удара. Такие атаки настолько ужасны и разрушительны, что даже очень малая вероятность такой атаки — первого или второго удара — может действительно способствовать либо установлению баланса террора, либо ядерному шантажу. Например, если бы Советский Союз обладал 20 или 30 МБР, каждая из которых несла бы 100-мегатонные боеголовки, даже если бы эти МБР были уязвимы, Соединенные Штаты не могли бы быть уверены в их уничтожении — более того, они даже не могли бы точно знать, где они находятся. При таких обстоятельствах у Советов был бы довольно хороший сдерживающий фактор для нападения Соединенных Штатов, и многие в Соединенных Штатах, особенно те, кто готов поверить в возможную иррациональность советских руководителей, могли бы опасаться провоцировать обладателя такого страшного оружия на первый удар по контрценным целям.

Экологические контрценные атаки могут осуществляться как в целях возмездия, так и по инструментальным причинам.

Возможны также атаки противника. Существует множество причин, по которым страна может захотеть иметь возможность осуществить такую атаку. Во-первых, ее противник может быть в состоянии поставить своих гражданских лиц под достаточно эффективную защиту. Действительно, исследования показали, что защита гражданского населения (путем сочетания передвижения и импровизированных укрытий) обходится относительно недорого, особенно при наличии уведомления за одну-две недели. Однако гораздо сложнее защитить сконцентрированное богатство в городах или такие природные ресурсы, как леса или плодородие почвы, если нападающий имеет возможность их уничтожить. Поэтому, чтобы сохранить свои силы сдерживания перед лицом контрмер, страна может пожелать сосредоточиться на уничтожении способности противника к восстановлению.

Есть еще одна причина, по которой нация может быть заинтересована в атаке на оздоровление. В той степени, в которой нет конфликта с другими целями войны (в частности, с возможностью контролируемой войны и скорейшего заключения мирного договора), нация может быть обеспокоена долгосрочной конкуренцией между двумя обществами, и в той степени, в которой одна сторона может нанести ущерб другой, она может захотеть атаковать способность другой стороны к восстановлению.

Специальные инструментальные атаки включают в себя множество других "рациональных" или направленных на достижение цели атак, которые могут быть придуманы в дополнение к тем, которые мы уже обсуждали. Мы можем назвать, по крайней мере, четыре таких атаки, которые заслуживают внимания. Они называются "решение проблем", "усиление шантажа", "подрыв режима" и "тайные или анонимные". Очень кратко эти атаки можно описать следующим образом:

a) Решение проблемы: Эта категория обозначает ситуацию, в которой потенциальному нападающему представляется некая особая проблема, и он считает, что может решить ее путем уничтожения людей или объектов стратегическим оружием — или, по крайней мере, что это "решение" является его лучшей или наименее нежелательной альтернативой. Одним из надуманных, но простых примеров может быть уничтожение безумного лидера, который имел доступ к стратегическим возможностям и которого хотелось бы убить до того, как он сможет нанести непоправимый вред. (Этот пример также может быть включен в подрыв режима, о котором речь пойдет ниже).

Аналогичная ситуация может возникнуть, если какой-нибудь шантажист получит контроль над небольшим количеством ракет. Независимо от того, был ли этот шантажист членом какого-либо правительства, можно отчаянно желать уничтожить его или его ракеты, или и то, и другое. Или, будучи предупрежденным о том, что какая-то страна собирается совершить показательное нападение, можно было бы счесть желательным предотвратить нападение, уничтожив или повредив пусковые площадки еще до или одновременно с передачей ультиматума или угрозы потенциальному нападающему. Или какая-то страна могла начать создание "машины судного дня" или чего-то подобного, и благоразумное правительство могло бы решить уничтожить незавершенную работу, но при этом не захотеть начать масштабную атаку, опасаясь неприемлемого ответа или не желая причинять чрезмерные разрушения. Или же некоторые из сил потенциального защитника могут заниматься крайне раздражающими или угрожающими, но все же законными операциями; например, противник может глушить радары кораблей в море, а чтобы предотвратить глушение, можно уничтожить корабли или порты, из которых они пришли. Атака может быть проведена скрытно, чтобы свести к минимуму возможные репрессии. (Если бы вместо этого нападение было направлено на предупреждение или причинение боли или страха, оно подпадало бы под категорию образцового, а не специального инструментария). Или же потенциальный агрессор может разрушить некоторые важные или критические защитные сооружения своей предполагаемой жертвы — возможно, под видом (или частично реально) образцового нападения.

Последний, еще более странный пример может возникнуть в ситуации, когда страна поставляет оружие потенциальному врагу нападающей стороны. Тогда атака может быть направлена против складов или кораблей, которые использовались.

b) Усиление шантажа: Мы уже упоминали, что одной из главных целей любой инструментальной атаки является облегчение переговоров, открытых или негласных. Иногда это может быть достигнуто атакой на специальную систему целей, отличную от тех, которые попадают в обычные категории контрсилы и контрценности. Например, можно представить себе, как США в какой-то отчаянной ситуации уничтожают урожай Советского Союза или Китая, а затем указывают, что единственным способом, с помощью которого эти страны могут надеяться выжить, является получение продовольствия от США или другой западной страны, и что такое продовольствие будет получено только на наших условиях. Еще более жестоким примером атаки, способствующей шантажу, было бы уничтожение нападающим в порядке убывания размеров городов от 11 до 200 страны-защитника. Затем нападающий указал бы обороняющейся стране, что она все еще может пережить войну, поскольку в оставшихся 10 крупнейших городах есть все необходимое для восстановления, но национальное выживание теперь зависит от этих нескольких чрезвычайно уязвимых целей. Во время войны или кризиса можно также представить себе атаку, направленную на уничтожение лиц, принимающих решения, особенно склонных к неуступчивости, в надежде, что новые лица, принимающие решения, будут более разумными. (Последняя атака также может быть включена в следующую категорию — подрыв режима).

c) Подрыв режима: Я уже упоминал (в двух предыдущих примерах инструментальных атак) об убийстве отдельных лиц с целью изменения характера режима. Можно представить и другие нападения, специальная цель которых — изменить характер режима или свергнуть его. Например, можно атаковать административные центры, войска и полицию, используемые для поддержания порядка, ключевых лиц, принимающих решения, склады, коммуникации, транспорт и так далее.

Некоторые из уже описанных символических атак также могут быть использованы для создания давления, которое может привести к смене режима, и это давление может быть усилено уничтожением выбранных целей. Или можно представить себе существование политической оппозиции режиму (возможно, созданной или усиленной давлением в результате предыдущих эскалаций или даже текущей эскалации) и проведение очень ограниченной атаки, чтобы помочь этой оппозиционной группе осуществить государственный переворот путем устранения или ослабления отдельных частей существующего режима и его органов власти, а также путем внутреннего принуждения. Это может быть сделано как при сотрудничестве с повстанцами, так и без него. Это может быть сделано для того, чтобы повлиять на исход продолжающегося восстания или гражданской войны.

d) Скрытые или анонимные атаки: Существует множество причин, по которым государство может захотеть начать скрытые или анонимные атаки. Я уже упоминал об одной из них при обсуждении символических атак. Другой причиной может быть то, что анонимность может обеспечить относительно безопасный способ осуществления любой из первых трех специальных инструментальных атак. Кроме того, известный обладатель тайного потенциала, вероятно, найдет свою способность сдерживать провокации более высокой, поскольку очевидно, что он может быть более безрассудным в своих символических атаках. Действительно, обладатель способности к скрытым атакам потенциально имеет довольно эффективную меру возмездия против того, чтобы самому подвергнуться скрытым атакам. Если он готов рискнуть наказать невинную группу, он может начать скрытую атаку возмездия по одному лишь подозрению. Если он прав в своем выборе жертв, то первоначальный нападавший будет наказан. Если жертва невиновна, то во многих обстоятельствах он с такой же вероятностью может предположить, что он просто стал второй жертвой первого нападавшего.

Атаки на слабые звенья, как показано на схеме, должны стать "никогда не забываемой" возможностью. Я уже упоминал, что наши силы могут неожиданно оказаться уязвимыми к некоторым воздействиям окружающей среды. Могут существовать и другие виды слабых звеньев, о некоторых из которых мы можем не знать, поскольку ядерные силы неуязвимы скорее по анализу, чем по испытаниям.

[Однако это гораздо более благоприятная ситуация по сравнению с 1950-ми годами, когда силы были неуязвимы скорее по предположению, чем по анализу. (См. Albert J. Wohlstetter, "The Delicate Balance of Terror," Foreign Affairs, January, 1959; или On Thermonuclear War. pp. 423-26.)]

(В целом, они даже не были проверены в мирное время, не говоря уже об опыте реальной войны). Атака на слабое звено важна из-за нынешнего отношения СССР к стратегическим силам США. Сегодня существует большое количество аналитических материалов (большинство из них засекречено), которые утверждают, что американские силы, по крайней мере, неуязвимы. На самом деле, если опубликованные оценки советских ракетных запасов верны (несколько сотен или около того), то у Советов нет достаточного количества ракет даже для того, чтобы поразить более чем небольшую часть всех шахт американских сил Minuteman. Советам придется найти какой-то новый физический эффект, который увеличит смертельный радиус их оружия, чтобы они могли получить обмен лучше, чем один на один, или использовать уязвимость какой-то части системы (например, командования, управления или связи), если они хотят провести эффективную разоружающую атаку.

Кроме того, по крайней мере, насколько известно из опубликованной литературы, наша система Polaris, похоже, не имеет серьезных уязвимостей. Таким образом, Советы, пытаясь предотвратить или уменьшить ответный удар, скорее всего, обнаружат, что их доступные "рациональные" цели очень ограничены. Они могут задержать большую часть своих сил, атакуя такие прибыльные цели, как базы бомбардировщиков, более уязвимые или более важные ракеты, такие как некоторые из "Титанов" и "Атласов", или объекты управления, контроля и связи, и, возможно, небольшое количество городов для нагнетания террора; но они, очевидно, должны будут оставить основную часть стратегических сил США без удара.

[Это одна из основных причин, почему многие американские аналитики уверены, что Советы не начнут нападение на Соединенные Штаты, даже если их сильно спровоцировать или довести до отчаяния. Любой советник, пытающийся убедить советского человека, принимающего решения, в необходимости нанесения удара, должен иметь эффективный совет о том, что делать с системами оружия Minuteman и Polaris. Широко распространено мнение, что он не смог бы — даже при наличии богатого воображения — придумать историю, которая удовлетворила бы даже неосторожного или безрассудного советского руководителя. Если большая часть американских военных объектов действительно останется без цели, вряд ли у советских лиц, принимающих решения, останется много места для принятия желаемого за действительное".]

Разумеется, остаются, по крайней мере, два вопроса. Первый: "Правилен ли этот анализ?". Система, в конце концов, никогда не тестировалась, и многое в ней засекречено. Действительно, из-за различных бюрократических проблем "очевидные" дефекты могут существовать и даже не быть известными властям. Второй вопрос: "Останется ли это состояние таким же удовлетворительным в будущем?". И дело в том, что слабое звено не обязательно должно находиться в Соединенных Штатах. Например, если Советы разработают какой-нибудь метод перехвата наших ракет, чтобы они не могли добраться до своих целей, это будет таким же слабым звеном в американской системе, как если бы наши ракеты были уничтожены на земле (хотя, возможно, менее надежным).

Ввиду важности и серьезности вопроса, стоит подчеркнуть, что степень уязвимости — величина оценочная, и что история полна примеров сложных и впечатляющих на вид военных организаций, которые были уничтожены более мелким, но более компетентным или изобретательным противником. Возможно, день блестящих стратагем и тактик еще не закончился.

Вопрос уязвимости, конечно, имеет два аспекта. Есть основания полагать, что советская система может иметь значительно больше уязвимостей, чем американская. Это оставляет открытыми такие вопросы, как "Известны ли они Соединенным Штатам?" или "Известны ли они настолько надежно и надежно эксплуатируемы, что…".

Лица, принимающие решения в США, будут готовы пойти на дополнительные риски или будут способны на более убедительные угрозы?".

[См. "О термоядерной войне", стр. 196-99, где обсуждается крайняя сложность доказательства надежности].

Несмотря на такую неопределенность, возможно, что решимость Советов (или Соединенных Штатов) может быть сильно подорвана в кризисной ситуации либо внезапным обнаружением (возможно, из-за внезапного интереса) определенных уязвимостей, либо верой в то, что другая сторона, независимо от того, точно или нет, считает, что она обнаружила такие уязвимости. (Для этих целей убеждение противника в том, что система другой стороны уязвима, может привести к войне из-за просчета. Будет мало или вообще не будет удовлетворения, если эта нежелательная война будет взаимной, а не односторонней, катастрофической).

СТУПЕНЬ 44. СПАЗМ ИЛИ БЕСЧУВСТВЕННАЯ ВОЙНА: [Термин "спазматическая война" стал почти стандартным жаргоном в военных и правительственных кругах и, в некоторой степени, в журналистике. Я полагаю, что это выражение возникло на брифингах, которые я проводил несколько лет назад, где некоторые предложения по военным планам назывались "оргиастическими спазмами разрушения". Во время одного из таких брифингов я сказал аудитории: "У вас, люди, нет плана войны. У вас есть "военный спазм". "Эти выражения были произнесены без особого намека на их сексуальный подтекст, но некоторые мои коллеги, более сведущие во фрейдистских концепциях и литературе, чем я, утверждают, что термин "война спазмов" является более точным и описательным, чем хотелось бы думать. В любом случае, этот вопрос выходит за рамки данного обсуждения].

Я использую термины "спазм" и "бесчувственный" не обязательно для обозначения слепой, всепоглощающей ярости (хотя часто они могут иметь такой оттенок), но может означать лишь то, что реакция является автоматической, необдуманной и неконтролируемой — функция центральной нервной системы, так сказать, а не мозга. Спазм или бесчувственное действие — это, конечно, обычная картина центральной войны. Так, Джон Фостер Даллес однажды заметил, что если когда-нибудь начнется война, то Государственный департамент будет закрыт. Предположительно, он считал, что после этого его функции станут ненужными.

На самом деле, Соединенные Штаты никогда, как мне кажется, не проводили официальной политики бесконтрольного уничтожения с использованием всех доступных средств, или даже военных планов, направленных на разрушение гражданского населения. Во все времена считалось целесообразным проводить дискриминацию и выбирать в качестве цели только военные объекты или объекты, рационально полезные для военных усилий (хотя иногда это делалось скорее в духе Rung 41, усиленной разоружающей атаки, чем в духе военных централизованных войн). Таким образом, использование таких обидных терминов, как "спазм" и "бесчувственный", в связи с некоторыми тактиками и предложениями по целеуказанию вызвало враждебность, и мое использование их явно является тактикой ведения дискуссии; но в данном случае это полезная и разумная тактика, поскольку в отношении некоторых широко распространенных позиций или предложений следует сказать, что применение этих терминов не совсем несправедливо.

Для меня стало настоящим шоком, что многие люди не только принимают концепцию спазматической или бесчувственной войны, но и придают ей гуманитарную ценность, утверждая, что если это единственная концепция войны, которую имеет страна (или обсуждает), война становится "немыслимой" или "невозможной" — или что сдерживание улучшается. Таким образом, существует любопытная область согласия между некоторыми крайними "милитаристами", некоторыми контролерами вооружений и некоторыми членами движения за мир, хотя они приходят к своему согласию, исходя из совершенно разных предпосылок и моральных позиций. Некоторые моралисты и некоторые сторонники конечного сдерживания выступают против изучения ограничений и сдержанности в централизованных войнах, опасаясь, что это может привести к тому, что правительство будет слишком сильно верить в ограничения и будет слишком готово прибегнуть к войне. Некоторые милитаристы (и многие европейцы) выступают против изучения ограничений и сдерживания в централизованных войнах, потому что они считают, что, кажущееся уменьшение последствий неудачи сдерживания, такие исследования также снижают надежность сдерживания; и они также могут опасаться, что эти исследования могут одновременно подорвать решимость и волю США или союзников.

Таким образом, есть те, кто считает, что этот конечный вариант эскалации не только должен быть доступен, но что он должен, по умолчанию или намеренно, быть единственным вариантом — никаких других не планируется. Поэтому эта ступенька включена в лестницу эскалации, хотя первоначальная цель ее включения — драматизировать — возможно, несправедливо — недостаток официального мышления — была выполнена.

ГЛАВА 10. НЕКОТОРЫЕ КОММЕНТАРИИ НА "БОЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ"

Современное пренебрежение стратегией и тактикой

Термин "ведение войны" сейчас часто используется как антоним "спазма" или "только сдерживание" при описании тактики и сил, озабоченных тем, как может начаться, вестись и закончиться стратегическая ядерная война, а также как можно решить проблемы послевоенного выживания и восстановления. Многие считают такую заботу странной, если не оскорбительной. Наверное, никогда в мировой истории не было столь распространено убеждение, что "война немыслима" или "невозможна", и столь широко распространено мнение, что серьезное внимание к проблемам ведения войны и выживания в ней — в отличие от ее сдерживания — является ошибочным и, возможно, даже аморальным. Сегодня тактика не просто рассматривается — как это часто бывало в прошлом — как вопрос относительно узкопрофессионального интереса; вместо этого наблюдается фундаментальный и почти самодовольный отказ от интереса ко всей теме.

К стратегии относятся не так враждебно, как к тактике, поскольку она имеет важное, очевидное и "ощущаемое" отношение к таким другим национальным проблемам, как сдерживание и внешняя политика. Существует даже интерес к военному потенциалу, поскольку его необходимо обеспечивать и поддерживать в мирное время. (Необходимо принимать решения, последствия которых будут видны и ощутимы, поэтому лица, принимающие решения, и их штабы обязательно должны быть заинтересованы в этом). Но детальные требования к использованию потенциала в военное время, отраженные в тактике, которая будет выбрана в случае войны, никем насильно не доводятся до сведения. Решения принимаются пассивно, возможно, по умолчанию или невнимательности, и не до конца осознаются; их последствия не обязательно полностью осознаются или, более того, очень заметны. Часто эти решения засекречены, что еще больше затрудняет их обсуждение, поскольку, по большому счету, никто не знает, что это такое.

Кроме того, поскольку ядерная тактика должна применяться только в случае провала сдерживания, отношение ума, иллюстрируемое термином "ядерная недоверчивость" (отношение, которое разделяют почти все, пока мы остаемся ниже 10-й ступени на лестнице эскалации), затрудняет серьезное восприятие всех возможных последствий провала сдерживания — или важности продумать до конца хотя бы некоторые из этих возможностей. Таким образом, есть много добросовестных, ответственных, умных людей, которые не потерпят очевидного (концептуального или фактического) непонимания какой-либо темы в области, в которой они работают или за которую несут ответственность, но которых беспокоят или раздражают попытки утонченного или сложного обсуждения центральной военной тактики. Им кажется нецелесообразным осваивать различные различия и случаи, даже если ясно, что эти различия и случаи могут быть важны для понимания альтернатив. Такое отсутствие интереса к тактике вызывает сожаление прежде всего потому, что многие крупные стратегические вопросы практически невозможно серьезно обсуждать без более детального, чем принято, анализа тактики (даже если обсуждение все равно может быть относительно поверхностным).

Таким образом, несмотря на огромный интерес к вопросам национальной безопасности и, как следствие, расширение научной и профессиональной деятельности, существует относительно мало серьезных, глубоких исследований военных требований, преимуществ и недостатков различных стратегий и тактик для средних и верхних ступеней лестницы эскалации. Я склонен считать, что главной причиной этого является психологическое препятствие, даже среди профессионалов и ученых. Когда была разработана атомная бомба, многие ученые, военные профессионалы и информированные обыватели считали, что стратегия и тактика, как они их понимали, подошли к концу. Это чувство отразилось в конце 1940-х годов в таких фразах, как "абсолютное оружие", и во многих афоризмах и аналогиях, в которых более или менее драматично или иронично подчеркивалось, что неизбежным результатом ядерной войны будет взаимное уничтожение. Поскольку это произойдет независимо от того, какая тактика будет использована, тактическая теория не имеет значения. Стратегия также не имела значения, поскольку уничтожение нации не может быть целью стратегии. Таким образом, атомная война стала немыслимой, как в прямом, так и в переносном смысле. И на самом деле, большинство стратегов и техников были настолько потрясены существованием этого нового оружия, что почти перестали думать.

С военной стороны этот блок против осмысления проблемы иногда приводил к компенсаторному отрицанию проблемы: атомные бомбы были просто "большими бомбами" или "качественным оружием". Первоначальное ядерное стратегическое целеуказание и тактика ВВС были почти идентичны тем, которые использовались для обычных бомбардировок во Второй мировой войне. Иногда предпринимались попытки исправить ошибки Второй мировой войны — например, они были раскрыты в ходе Стратегического обзора бомбардировок, — но эти попытки опять же были задуманы в терминах фугасной войны и лишь подчеркивали отсутствие серьезного творческого подхода к ядерной войне.

В конце 1940-х — начале 1950-х годов произошло частичное пробуждение, которое привело к первоначальному обсуждению различных вариантов, открытых для потенциального ядерного агрессора. В частности, изучались угрозы, которые он мог бы предпринять, и соответствующая тактика в случае провала угроз. Также были рассмотрены контрварианты, доступные защитнику. Обсуждение таких тем, как рациональность нерациональности, тактика утаивания, различные сочетания и уровни контрсилы и контрценностного нацеливания и т. д., достигло довольно высокого уровня сложности, но оно резко оборвалось с разработкой водородной бомбы, которая казалась настолько близкой к "машине судного дня", что детали, казалось, стали неважными. Многомегатонное оружие казалось непригодным для любых рациональных и даже для многих иррациональных целей. "Война была устаревшей". И снова возник блок в стратегическом мышлении. В широко читаемой статье "Стратегия зашла в тупик" Бернард Броуди заявил:

[Журнал "Харперс", октябрь, 1955 г.].

Одним из самых распространенных лозунгов в стратегической литературе является унаследованный от Жомини: "Методы меняются, но принципы неизменны". До вчерашнего дня этот тезис имел много оснований, поскольку методы менялись в целом не слишком резко и всегда в определенных пределах……………………………………………………..Здесь поэтому может быть разумным выбором среди методов ведения войны или "стратегий". Если время для прощания со всем этим еще не пришло, то оно неизбежно скоро наступит.

Броуди закончил статью следующим увещеванием:

В мире, который все еще не готов отказаться от использования военной силы, мы должны научиться добиваться ее применения методами, которые не являются саморазрушительными. Эта задача будет в лучшем случае трудновыполнимой, но начать ее можно только с четкого осознания того, что большинство военных идей и аксиом прошлого уже неприменимы или скоро будут неприменимы. Старые концепции стратегии, включая концепции Духэ и Второй мировой войны, зашли в тупик. Сейчас мы должны начать всеобъемлющий поиск новых идей и процедур, необходимых для того, чтобы пронести нас через следующие два или три опасных десятилетия.

Сегодня мы вновь начинаем всесторонний поиск новых идей и процедур. Мы понимаем, что, каким бы ужасным ни было это оружие, оно существует, а значит, может быть использовано. В любом случае, его применение будет под угрозой, а такие угрозы — это своего рода применение.

По иронии судьбы, большая часть стратегических и тактических обсуждений, которые следуют в этой главе, были бы наиболее актуальны в 1950-х и начале 1960-х годов, когда силы обеих сторон были уязвимы и Соединенные Штаты имели огромное стратегическое преимущество. Тогда было бы разумно спросить, как можно вести и прекращать термоядерные войны таким образом, чтобы это было выгодно Соединенным Штатам. Но обсуждение этого вопроса только началось к концу того периода, и до недавнего времени оно почти не влияло на политику. Более того, сейчас дискуссия, похоже, снова затухает в связи с растущим убеждением, что по мере того, как обе стороны развивают относительно или абсолютно неуязвимые силы, стратегия и тактика действительно заходят в тупик; война действительно устарела. Возможно, это мнение имеет некоторые основания, в том смысле, что некоторые традиционные тактики и стратегии могут стать почти полностью неактуальными, но, тем не менее, оно обманчиво, отчасти потому, что могут быть изобретены новые стратегии и тактики, которые станут более важными, чем когда-либо.

Таким образом, вполне возможно, что сейчас мы можем обнаружить конкуренцию стратегии или тактики, дополняющую технологическую конкуренцию и частично заменяющую ее. В условиях баланса террора технологические изменения могут быть относительно неважными, если они не нарушают баланс террора или не позволяют применять новые стратегии или тактики. Однако люди изобретательны, и до тех пор, пока существует или может быть доступно существующее оружие, мужчины, скорее всего, будут искать новые и изобретательные методы получения выгоды от него.

В любом случае, даже если баланс террора станет относительно стабильным, война все равно может произойти. И особенно в ситуации террористического баланса разница между умным, изощренным и рациональным применением оружия и глупым, бездумным или эмоциональным применением будет очень велика.

Независимо от того, уменьшается ли вероятность применения ядерного оружия или увеличивается разница между "хорошим" и "плохим" применением, хорошие стратегия и тактика все равно будут необходимы, даже если уменьшение вероятности войны делает их менее важными. И можно ожидать, что беспокойство по поводу эскалации все еще будет доминировать или влиять на многие отношения и кризисы мирного времени. Таким образом, разница между хорошим и плохим тактическим планированием может быть важной в мирное время, особенно для сохранения мира.

Необходимость ограниченных целей в случае неудачи сдерживания и вытекающая из этого центральная роль "переговоров"

Первый и самый важный принцип, вероятно, заключается в том, что в случае войны ни одна из сторон не должна пытаться принудить другую к безоговорочной капитуляции, не потому, что это может быть нежелательно (причины для желания безоговорочной капитуляции, похоже, скорее увеличились в эпоху термоядерной войны, чем уменьшились), а потому, что важно добиться прекращения огня до того, как противник применит все свое оружие. Для такого прекращения огня необходимо вести переговоры, и, предположительно, успешные переговоры требуют некоторых компромиссов даже со стороны "победителя". Даже если бы противник обладал достаточным превосходством, чтобы одержать безоговорочную победу, такая победа может оказаться непомерно дорогой.

В прошлых войнах этот принцип иногда усваивался ценой больших человеческих и материальных потерь. В эпоху реактивных бомбардировщиков и баллистических ракет события развиваются так быстро, а импровизация так трудна, что учиться на собственном опыте — очень плохой способ обучения. Если война должна быть прекращена путем переговоров до того, как будет нанесен огромный ущерб, вероятно, необходимо, чтобы стратегия войны была ясна хотя бы одному из лиц, принимающих решения, еще до начала войны или, по крайней мере, на самых ранних стадиях.

Кроме того, нельзя, как в Первой и Второй мировых войнах, планировать вести войну до конца, а затем урегулировать большинство деталей мира на послевоенной конференции. Поскольку после прекращения огня сдерживание, скорее всего, снова начнет функционировать как улица с двусторонним движением, жизненно важно разработать мирные предложения таким образом, чтобы "призы" могли быть доставлены, практически или полностью, вместе с прекращением огня; и важно начать переговоры в самом начале войны, чтобы принудить или убедить противника к скорейшему прекращению огня.

Первая и Вторая мировые войны характеризовались тотальностью военных усилий и последующей "демократизацией" участия. В результате, цели войны должны были быть такими, чтобы вызвать энтузиазм у людей с улицы. Вряд ли это будет иметь место в Третьей мировой войне. Между первым и последним выстрелами, вероятно, не будет призыва, обучения, военной мобилизации, выпуска облигаций или голосования. Такая война, скорее всего будет относительно технической, управляемой правительственными органами и техническими специалистами, при этом непосредственным проблемам поддержки или морального состояния гражданского населения будет уделяться мало внимания или вообще не будет уделяться. Вероятно, борьба будет вестись относительно спокойно, руководствуясь соображениями национальных интересов, мало подверженных влиянию пропаганды или народных эмоций.

Для страны, которая надеется закончить такую войну на достаточно удовлетворительной основе, было бы неразумно избегать рассмотрения этих вопросов. Если бы мне нужно было указать, что я считаю самым большим недостатком в централизованном военном планировании США, то это недостаточная продуманность того, как и при каких условиях мы хотели бы завершить войну, и какие предложения и угрозы мы могли бы сделать противнику.

Таким образом, расчеты и картографические упражнения по различным тактикам термоядерной войны часто имеют атмосферу нереальности: они начинаются с предположения об ударе одной стороны и контрударе другой, и, возможно, останавливаются на этом или проходят через еще один или два удара. На этом этапе рассчитываются остаточные силы, и обсуждение прекращается. Роли угроз и контругроз, а также этих остаточных сил в таких угрозах и контругрозах в любой момент войны (возможно, для того, чтобы вызвать успешное завершение в этот момент или подготовиться к успешному завершению в более поздний момент) обсуждаются редко, если вообще обсуждаются. Таким образом, нет возможности оценить или даже серьезно обсудить последствия увеличения собственных остаточных сил или уменьшения сил противника.

Точно так же трудно составить детальные планы по другим аспектам ведения войны и послевоенного восстановления, поскольку большинству людей, включая профессиональных аналитиков, трудно представить, как может закончиться термоядерная война, и визуализировать последующий переход к восстановительным мероприятиям. Отсутствие обсуждения этих тем имеет круговой эффект, препятствуя способности людей представить войну как реальное событие с началом, серединой и концом, за которым следует восстановление. Поэтому, чтобы решить эти практические и психологические проблемы, мне кажется, стоит включить сюда несколько комментариев о завершении войны.

В любой войне каждая сторона может иметь один из следующих основных вариантов:

1. Сдаться без всяких условий.

2. Принять условное поражение и все же попросить о прекращении огня на условиях, при которых он сохранит силы и получит гарантии.

3. Пытаться добиться какого-то такого неубедительного результата, как:

a. Статус-кво в том виде, в котором он существует на данный момент.

b. Какое-то другое компромиссное урегулирование, которое более или менее отражает текущий статус оккупированных и неоккупированных территорий или другие свершившиеся факты, но включает некоторые сделки "услуга за услугу".

c. Статус кво анте.

d. Дизъюнктивное "решение", имеющее мало общего с текущими или прошлыми моделями.

4. Заявить о победе, но быть готовым принять прекращение огня с условиями и гарантиями, удовлетворяющими побежденного, но все еще вооруженного противника.

5. Требовать безоговорочной капитуляции противника.

В век растущей неуязвимости оружия исход даже общей войны, скорее всего, будет неокончательным, независимо от того, ведется ли она тщательно контролируемым образом с относительно небольшим непреднамеренным сопутствующим ущербом для гражданского населения, или же она ведется без разбора. Я включаю взаимное уничтожение как нерешительный исход, даже если технически "победит" одна или другая сторона. Таким образом, возможности третьего варианта, описанного выше, характеризуют наиболее вероятные формы такого нерешительного исхода.

Конечно, исход не обязательно должен быть нерешающим: одна из сторон может обладать очевидным значительным стратегическим превосходством, или просто иметь большее мастерство, удачу или решимость. Также возможны, хотя часто упускаются из виду, неожиданные тактические приемы или эффекты оружия, которые могут принести значительную победу той или иной стороне. Эти возможности указаны во втором и четвертом вариантах выше, где одна сторона терпит поражение, но все еще имеет возможность нанести большой урон противнику. Победитель может пригрозить побежденной стороне массовым уничтожением, указывая, что такая угроза заслуживает доверия, поскольку, хотя он и рискует нанести большой ущерб, он считает, что ущерб будет терпимым; в то же время он может указать на возможность заключения мирного договора, который может отражать огромную разницу в угрозах между двумя сторонами, но при этом быть далеко не безоговорочным. Проигравшей стороне может быть позволено сохранить значительные силы сдерживания, что увеличит ее способность полагаться на выполнение обещаний победившей стороны. Что касается нового внезапного нападения, то победившая сторона может рискнуть тем, что проигравшая сторона сохранит силы сдерживания, поскольку она обладает большими силами сдерживания, и сдерживание, вероятно, снова сработает в послевоенный период. Всегда будет существовать возможность предательства со стороны превосходящей стороны, но ситуация не будет сильно отличаться от довоенной ситуации, в которой сдерживание могло быть достаточно стабильным, даже если оно было асимметричным. Более вероятная сложность заключается в том, что после прекращения боевых действий у превосходящей стороны может не оказаться убедительной угрозы принуждения.

Наконец, одна из сторон может настаивать на безоговорочной капитуляции. Я уже предположил, что обычно эта альтернатива должна быть отвергнута. Иными словами, стратегия даже всеобщей войны должна предусматривать достижение какой-то ограниченной цели. Это кажется непонятным многим опытным и информированным людям; они утверждают, что если страсти Первой и Второй мировых войн заставили или заставили нас провозгласить неограниченные цели, то еще больше будут страсти Третьей мировой войны с ее гораздо большими разрушениями. Некоторые утверждают, что следует стремиться к полной победе: единственным возможным оправданием Третьей мировой войны было бы установление международной власти с адекватным контролем над вооружениями (например, мировой империи или мирового правительства), и что установление такого порядка может оказаться невозможным, если одной из сторон будет позволено сохранить независимость действий.

Приведенные выше аргументы имеют силу, но, вероятно, вводят в заблуждение, по крайней мере, в том, что касается вероятных случаев. Во-первых, и это наиболее очевидно, непосредственные опасности, связанные с требованием безоговорочной капитуляции, могут значительно перевесить возможные долгосрочные преимущества. Во-вторых, маловероятно, что у лиц, принимающих решения, будет время для того, чтобы на них сильно повлияла реакция широкой общественности. Как я уже говорил, такая война, скорее всего, будет короткой; и объективные вопросы риска и разрушений, вероятно, перевесят эмоциональные соображения. Наконец, излишне пораженчески полагать, что невозможно организовать мир, если у противника останется хоть какая-то независимость; не менее вероятно, что в результате необходимых компромиссов такой согласованный порядок, в какой бы форме он ни был, окажется более практичным и жизнеспособным, чем тот, который будет навязан победителем в одностороннем порядке.

Какими могли бы быть ограниченные цели в случае войны между Соединенными Штатами и Советским Союзом? Отчасти они будут зависеть от того, как началась война. Если, например, Советский Союз начал наземное наступление в Европе, нашей минимальной целью может быть остановка его продвижения или вывод войск из Западной Европы. Более амбициозной целью может быть требование освободить страны-сателлиты Восточной Европы от советского военного господства и ограничить советские войска нынешними советскими границами. Дополнительным требованием (которое не обязательно должно быть частью переговоров в военное время) может быть разрешение — или принуждение — сателлитам провести действительно свободные выборы, возможно, под нашим наблюдением.

Другой возможной целью может быть откат самого Советского Союза к границам, существовавшим до Второй мировой войны. Или можно было бы стремиться к частичному разоружению Советского Союза с проведением некоторой инспекции. Если бы США чувствовали себя достаточно сильными и защищенными, они могли бы потребовать, чтобы Советский Союз был не только частично разоружен, но и подчинен какому-либо международному органу.

Наиболее амбициозной целью может быть полное разоружение и оккупация Советского Союза. Это было бы очень близко к безоговорочной капитуляции или эквивалентно ей, хотя могут существовать ограничения становленные для оккупации и квалификации условий окончательного послевоенного урегулирования.

Существуют дополнительные требования, которые могут быть или не быть реалистичными, которые могут дополнять или усиливать вышеупомянутые. Так, можно добиваться ликвидации коммунистической партии, свободных выборов в Советском Союзе или просто смещения определенных лиц.

У Советов есть аналогичный диапазон возможностей. У них есть дополнительная степень свободы, поскольку они могут угрожать различным европейским властям и вести с ними переговоры. Наиболее успешным результатом советских переговоров может стать подавление европейского сопротивления до или непосредственно в момент нападения. Как обсуждалось ранее (в главе VI), это не совсем невозможно, поскольку многие европейцы искренне верят, что сдерживание должно сдерживать, и что в случае неудачи лучшей тактикой будет "упреждающая капитуляция". Существует множество способов, с помощью которых Советы могут попытаться извлечь выгоду из этого европейского взгляда на свои национальные интересы, а возможно, и из аналогичных взглядов в нашей стране. Главной целью нашей военной политики должно стать отстаивание возможности менее чем полного уничтожения в любой новой войне, иначе поддержка политики упреждающей (или превентивной) капитуляции или приспособления не только возрастет, но и приобретет смысл.

Переговоры в условиях центральной войны

Приведенный ниже список обобщает некоторые из факторов, когда страна пытается использовать или угрожать сдерживаемыми или контролируемыми ядерными атаками в попытке принудить противника сдерживать и контролировать свои собственные атаки и вести переговоры о прекращении войны. Важными моментами являются:

1. Как начинается война:

a. Сценарий подготовки к атаке (степень напряженности и мобилизации).

b. Прямая причина войны (просчет, случайность, непреднамеренность или преднамеренное намерение).

c. Начальная тактика (какие из строк 32–34 используются).

d. Цели войны (например, разрешение политического конфликта против постоянного уменьшения мощи другой стороны).

2. Текущая и будущая угроза каждой стороны против угрозы другой стороны:

a. Общество (люди, способность к экономическому восстановлению, окружающая среда, богатство, социальная система и т. д.).

b. Военные силы (контрценности и контрсиловые возможности).

3. Взаимодействие договорных, принудительных, агонистических, стилистических и семейных элементов:

a. Полезность обещаний и бесполезность угроз.

b. Достоверность и надежность угроз и обещаний.

c. Коммуникации и тактика.

4. Решимость P против решимости Q:

a. Ожидания, отношение и мораль.

b. Текущее эмоциональное и объективное состояние.

c. Стратегия, тактика и технические возможности.

То, как будет вестись и закончится война, несомненно, в значительной степени зависит от того, как и почему она началась. Необходимо рассмотреть по крайней мере четыре широких класса вопросов, перечисленных выше. Точный статус каждой стороны на момент начала войны включает, конечно же, не только состояние вооруженных сил, но и степень непосредственной и будущей защиты гражданского населения. Начальная тактика войны и, в некоторой степени, стратегия могут в значительной степени зависеть от степени планирования и обдуманного намерения, которые предшествовали началу войны. И, наконец, цели войны должны оказывать влияние на целеуказание, переговоры и темп войны в самом общем виде. В прошлом этот последний фактор в термоядерной войне почти полностью игнорировался, но в последние два-три года ему уделяется большое внимание.

Война, в развязывании которой большую роль играют случайные и непреднамеренные элементы, — это, вероятно, самый простой случай для абстрактного рассмотрения, и он же может быть самым важным. Если вооруженные силы обеих сторон обладают такой неуязвимостью, которая позволяет им сдерживаться в течение значительного периода времени, даже после того, как они были атакованы, и существуют такие механизмы командования и управления, которые позволяют лицам, принимающим решения, распознать, возможно, по отсутствию координации первоначальной атаки, или, возможно, получив сообщение от другой стороны, что война является случайной, то существует большая вероятность того, что она может быть быстро прекращена. Тем не менее, прекращение такой войны все еще может быть трудным и в определенной степени зависит от того, было ли первоначальное нападение "неожиданным" или оно последовало за периодом напряженности. В случайной войне, когда нападение было начато "ни с того ни с сего", скорее всего, будут использованы только те стратегические силы, которые находятся в постоянной боевой готовности, и, вероятно, лишь часть из них. Если бы первоначальный ущерб был небольшим, а нападение не было бы высоко скоординированным, то можно было бы надеяться на прекращение войны при достаточно низком уровне ущерба.

Конечно, сторона-жертва, даже если она признает, что противник просчитался и не хотел продолжать войну, все же может совершить ответную атаку. Тогда конфликт может закончиться на этом уровне. Войну, начатую случайно после длительного периода напряженности, может быть сложнее закончить или, по крайней мере, закончить на достаточно низком уровне лестницы эскалации. В этом случае первоначальная атака может быть достаточно хорошо скоординирована и использовать значительную часть стратегических сил, приведенных в состояние боевой готовности в период напряженности. И даже в войне, начатой случайно или по недосмотру, одна или другая сторона может решить продолжить или усилить конфликт и попытаться одержать решающую победу, по крайней мере, в военном смысле.

Проблема прекращения войны, в которой оспариваются явные политические цели, все еще более сложна для абстрактного рассмотрения. В этом случае существует не только проблема завершения войны, но и проблема торга и переговоров. Во время внутривоенного периода могут быть большие паузы в определенных видах атак, когда торг может принимать форму устного обмена — предложения и контрпредложения — пока проводятся лишь очень ограниченные операции. Однако даже в этом случае торг и переговоры могли бы сопровождаться попытками продемонстрировать решимость и приверженность, а это, скорее всего, потребовало бы дополнительного применения оружия. На результаты каждой стороны будут влиять не только такие факторы, как решимость и уверенность, и оценки этих факторов, но и оценки каждой стороны относительно оценок другой стороны, и так далее.

Позвольте мне рассмотреть имеющиеся контрсиловые и контрценностные возможности, поскольку они будут влиять на возможности и отношение каждой стороны в любых переговорах после нападения. Классический анализ экономической эффективности оценивает эти силы, рассматривая количество долларов, вложенных в конкретную систему, по сравнению с количеством целей, которые эта система уничтожит при различных обстоятельствах. Этот анализ важен, но он должен быть расширен, чтобы включить более сложный анализ новых видов дивидендов и затрат.

Вместо того чтобы определять эффективность путем подсчета количества целей, которые могут быть уничтожены ракетными войсками, мы могли бы теперь определить эффективность с точки зрения улучшения своей позиции на переговорах. Это улучшение измеряется до, во время и после нападения, и поэтому включает в себя способность "управлять" конфликтом холодной войны до нападения. Многочисленные "издержки", которые теперь рассматриваются, включают такие пункты, как влияние на гонку вооружений, стабильность баланса террора, ценность силы в укреплении альянса или влиянии на отношение нейтралов, влияние на ценности готовности вести войну, а также ее сдерживания и т. д.

Все эти вещи очень трудно поддаются анализу. Здесь я сосредоточусь на том, как измерить улучшение своей позиции на переговорах. Позвольте мне вкратце рассмотреть некоторые динамические факторы, которые должны быть включены в предметные исследования. В любом конкретном случае, до или после нападения, каждая сторона обладает определенным потенциалом угрозы. То есть, она может нанести определенный ущерб контрсилой, определенный ущерб контрценностью или их различные комбинации.

Кроме того, понятие ущерба является сложным. Например, целью контратаки Соединенных Штатов против Советского Союза могут быть советские передовые базы в северной части СССР, чтобы временно затруднить или сделать невозможным использование советскими средними бомбардировщиками малой дальности этих баз для дозаправки. Но советские ВВС, вероятно, смогут перегруппироваться, импровизировать, использовать дозаправку в воздухе и иным образом восстановить свой потенциал. Другие атаки в первом ударе или в последующих волнах могут затруднить или окончательно предотвратить такую импровизацию.

Повреждение командования, управления и связи, очевидно, является критическим фактором, который, тем не менее, трудно оценить. В той мере, в какой существуют носители оружия, которые не уничтожаются при атаке (например, подводные лодки Polaris, очень мощные ракетные площадки и мобильные ракеты), и которые не нуждаются в оперативной координации, основным эффектом уничтожения или деградации командования и управления может быть задержка возможного приказа на открытие огня, устранение некоторого возможного перенацеливания, и дополнительные возможности для принуждения или запугивания противника. Но угроза нападения противника останется. Таким образом, концепция ущерба является динамичной, а не статичной концепцией. Он может увеличиваться или уменьшаться с течением времени, ухудшаясь или восстанавливаясь.

Когда речь идет об ущербе в контрценностях, на лиц, принимающих решения, и их позицию на переговорах влияют количество убитых людей, объем уничтоженного имущества, наличие у этого имущества культурных, сентиментальных или других особых ценностей, а также то, насколько сильно пострадала окружающая среда.

Более того, в большинстве обстоятельств лидеры нации были бы еще больше обеспокоены сохраняющейся вражеской угрозой, людьми, которые еще могут погибнуть, и возможным дальнейшим ухудшением способности к восстановлению или скорости, с которой это восстановление может быть осуществлено.

На переговоры также может повлиять, если какая-то часть страны будет считаться относительно неуязвимой. На лиц, принимающих решения, может сильно повлиять их оценка того, что останется в экстремальной ситуации: какова предельная угроза, которую может представлять враг в любой конкретный момент? Кроме того, возникает вопрос о физических и политических возможностях командования и управления. И, наконец, на фактический торг в значительной степени повлияет состояние информации об обеих сторонах, оценка каждой стороной оценки другой стороны и наоборот, а также оценка эффекта от попыток блефа или иного введения в заблуждение.

Каждая сторона, скорее всего, будет атаковать моральный дух или решимость противника в дополнение к нанесению физического ущерба. В ситуации торга решимость противника может быть более уязвимой, чем его системы вооружения. Атаки, использующие методы политической войны, против морали и решимости могут быть направлены на устрашение и сдерживание, при этом минимизируя провокации, которые могут привести к "неправильной" эмоциональной или иррациональной реакции. Или же можно так сильно желать максимизировать страх, что забота о провокации будет второстепенной.

Не обязательно вести переговоры с довоенным правительством, если предположить, что оно пережило войну. Можно попытаться разделить противника, попытавшись провести переговоры с военными властями или какой-либо другой влиятельной группой. Что именно можно сделать, зависит от обстоятельств, но необходимо учитывать возможность недобровольной, или революционной, смены или распада правительств, участвующих в ядерном обмене, а также возможность влияния или использования этих возможностей.

То, как предвоенный кризис начался и перерос в войну, также может существенно изменить ситуацию на переговорах: в процессе эскалации военные планы и политическая политика могут быть пересмотрены и изменены; в любом случае, лица, принимающие решения, вероятно, подвергнутся значительному стратегическому образованию, в то время как военные лидеры могут столкнуться с важными и неожиданными ограничениями, наложенными на них.

Все переговоры, как на верхних, так и на нижних ступенях лестницы эскалации, будут осложнены тем, что информация у каждой стороны будет разной; каждая сторона может пытаться блефовать, давать недостоверную информацию; будут трудности в общении; будет давление времени; будет игра эмоций, иррациональность, гнев, просчеты, плохая доктрина, заблуждение, ошибка и шок. На верхнем конце лестницы эскалации все эти эффекты, вероятно, будут чрезвычайно усилены.

Тщательный учет всех переменных в угрозе одной страны против другой осложняется еще и тем, что угроза сама по себе является сложной величиной. Например, возможно, что если одна сторона концентрируется на контрсиловой цели, то ее контрценностная способность снижается, и наоборот. Также очевидно, что на торг влияет национальная решимость, которая сама по себе является сложной и динамичной концепцией. На решимость влияют ожидания каждой стороны относительно исхода войны. Если одна сторона считает, что другая сторона с большой вероятностью отступит, а другая сторона сильно сомневается в том, что противник уступит, то давление на вторую сторону с целью заставить ее отступить действительно велико.

Фактическая стратегия, тактика и технические возможности, выраженные через коммуникацию, планирование и контроль, сложны, но могут казаться более сложными, чем они есть на самом деле. Рассмотрим, например, случай, когда два человека торгуются за дом. Оценка потенциальным покупателем минимальной цены продавца может иметь решающее значение, и это связано с оценкой продавцом оценки покупателя. Этот торг включает в себя оценку покупателем оценки продавцом оценки покупателя и так далее. Это кажется сложным, но, конечно, люди, оказавшиеся в подобной ситуации, интуитивно оценивают эти и многие другие переменные без особого труда.

В военной ситуации человека интересует не только текущая угроза противника, но и его будущая угроза.

— как его угроза будет меняться с течением времени, когда его силы атакуют и подвергаются атакам (например, есть ли у него минимальный потенциал, который не может быть атакован или уничтожен).

Наконец, я должен отметить, что анализ торга, переговоров и завершения войны может быть гораздо более полезным, если стратегические и тактические возможности каждой стороны прописаны достаточно подробно, чтобы оценить их в различных противостояниях (или атаках). Затем можно оценить эффективность в этих противостояниях и измерить степень вклада сил в достижение различных политических и военных целей и задач.

Проблема "тумана войны"

Как я уже отмечал ранее (в главе VII), варианты образцовой центральной атаки относительно просты с точки зрения администрации и командования, управления и связи, независимо от политической и психологической неопределенности. Однако я также предположил, что систематически переоценивается значение так называемого "тумана войны" — неизбежной неопределенности, дезинформации, дезорганизации или даже развала организованных подразделений, которые, как следует ожидать, могут повлиять на центральные военные операции. Очевидно, что полный развал, "туман", который сделает операции невозможными, может произойти, но я не считаю, что это худшее событие неизбежно. Если провести надлежащую подготовку, это даже маловероятно. Одна из причин этого заключается в том, что можно создать определенный потенциал для "ведения войны" в течение первого дня или около того с минимальной зависимостью от сбора и оценки информации. Одно из самых больших заблуждений, существующих при обсуждении командования и управления, заключается в неспособности понять, насколько хорошо центральная война может управляться, по крайней мере, вначале, "мертвым расчетом".

[Термин "мертвая точка отсчета", конечно, пришел из навигации, где лоцман или капитан судна, считывая показания приборов, установленных на судне, и зная свою исходную точку и окружающую обстановку, может определить, где он находится, путем математического расчета. Для этого он учитывает показания компаса, расход моторного топлива и мощность двигателей, а также знает о ветрах и течениях.

Возможно, нам следует противопоставить мертвый расчет интуиции, которая также является разновидностью мертвого расчета, но делается это бессознательно и, по крайней мере, частично в ответ на подсознательные стимулы. Другими словами, если кто-то делает предсказание, начиная с начальных условий, рассматривая направления и оценивая поведение, и делает это достаточно явно (или может сделать это явно с легкостью), мы можем назвать это "мертвым расчетом". Это "аналитическое" предсказание. Если он не может сделать это явно, а просто полагается на свои чувства, то такое предсказание является интуитивным. Оно может быть ошибочным, результатом предрассудков и предубеждений, а может быть точным, следствием того, что человек является очень хорошим аналитиком и "компьютером", но бессознательным. Независимо от того, хорошо это сделано или плохо, такой тип предсказания или суждения следует называть "интуицией"].

Командующий или лицо, принимающее решение, может хорошо знать, как началась война и основные условия, существовавшие в начале войны; или может появиться информация, достаточно хорошо их уточняющая, даже если эта информация не была известна до начала войны. С этого момента, даже если он полностью отрезан от всей информации, внешней по отношению к его собственной организации и силам, и, возможно, даже от большей ее части, он может иметь достаточное представление о событиях и их графике, по крайней мере, в общих чертах, и достаточное суждение о том, чего пытается достичь другая сторона (благодаря знанию ее логистики, сил, доктрины и других ограничений), чтобы "играть" обе стороны гипотетически, по мертвому счету — добавляя и корректируя любую поступающую информацию. Вполне возможно, что он может добиться достаточно хороших результатов даже при минимальном количестве информации, причем некоторой путаницы. Одна из причин, почему это возможно, заключается в том, что существует множество ограничений на возможные способы проведения операций в центральной войне, и, вероятно, также существует определенная простота и звездность операций.

Понятно, что такая техника имеет серьезные ограничения, но важно то, что мертвая точка отсчета всегда имеет место в той или иной степени. Даже в самых благоприятных ситуациях обычно не хватает информации или она не может быть усвоена. То, о чем я говорю, на самом деле является одним из основных способов — возможно, основным — принятия решений в любом военном штабе. Также должно быть ясно, что принятие решений по принципу "мертвой точки" еще больше зависит от опыта и здравого смысла лица, принимающего решение, и его штаба, когда информации мало, чем когда доступна запоздалая и обработанная информация. Дополнительная информация, которую предоставляет система командования и управления, может быть использована для улучшения этой базовой способности; очевидно, что она не должна ухудшать ее. Важным моментом является то, что одна из ключевых частей процесса принятия решений обычно может быть определена; и первоначальный анализ системы командования и управления, и в частности подсистемы командного пункта, должен проводиться с целью как использования, так и улучшения процесса "мертвой точки". Недостаточное понимание этого аспекта основной задачи командования и управления часто приводит к попыткам сделать слишком много или к разочарованию от масштаба всей работы. Практически невозможно разработать систему управления с возможностью отображения данных, которая позволит марсианину — даже умному и технически хорошо подготовленному, но по существу невежественному марсианину — управлять кризисом. Однако можно судить, что многие существующие системы безнадежно пытаются это сделать.

ГЛАВА 11. ДЕФЕКТЫ МЕТАФОРЫ ЭСКАЛАЦИИ-ЛЕСТНИЦЫ

Я много внимания уделил метафоре "лестница эскалации", но теперь хочу обсудить некоторые ее недостатки как модели определенного вида международного кризиса. Некоторые из этих недостатков, конечно, вытекают из любого взгляда на кризисы с точки зрения узкой технической эскалации. Но лестница эскалации, как и любая метафора или модель, вносит дополнительные упрощения и искажения в изучение класса ситуаций, которые в действительности очень сложны. Такое упрощение неизбежно приводит к разрывам между реальными ситуациями и моделью, используемой для их обсуждения.

Разрывы в и важность расстояния между ступеньми

При обсуждении лестницы эскалации я рассматривал все ступени как в принципе равнозначные. Могло показаться, что каждая ступень отделена от предыдущей и последующей одинаковым "расстоянием эскалации". Однако как отличительные качества ступени, так и расстояние между ступеньми могут быть размыты, особенно если участник эскалации желает их размыть. Рассмотрим в качестве примера использование ядерного оружия для принуждения противника путем эффектной демонстрации силы. В этом случае очевидно, что существует почти непрерывный спектр альтернатив. Их можно ранжировать следующим образом: (1) испытание большого оружия по чисто техническим причинам, почти как часть обычной программы испытаний; (2) испытание очень большого оружия, или испытание в день, имеющий особое политическое значение, или и то, и другое; (3) испытание оружия на побережье антагониста, чтобы население могло его увидеть; (4) испытание оружия высоко в космосе вблизи воздушного пространства противника; (5) испытание ниже в космосе или непосредственно над страной противника; и, наконец, (6) испытание так низко, что ударную волну слышат все, и, возможно, несколько окон будут разбиты. И все же, несмотря на такое разнообразие вариантов, от очень безобидных до очень провокационных, мы склонны думать о зрелищной демонстрации силы как о высокой ступени на лестнице эскалации, потому что в большинстве случаев так и будет.

Приведем еще один пример: можно размыть различие между применением и неприменением ядерного оружия в тактических ситуациях. Можно, например, просто увеличить вероятность применения ядерного оружия, подведя его к линии фронта и децентрализовав принятие решений таким образом, чтобы увеличить вероятность несанкционированного или непреднамеренного применения ядерного оружия. Или одна из сторон может применить ядерное оружие, эквивалентное не более чем нескольким тоннам тротила или даже меньше. В таких случаях противнику может быть трудно понять, было ли применено ядерное оружие или нет. В крайнем случае, трудно поверить, что эскалация будет серьезно рассматриваться только потому, что одна из сторон сбросила ядерное оружие, эквивалентное, скажем, 500 фунтам взрывчатки. Это было бы особенно верно, если бы та же сторона сбросила 10 000 фунтов взрывчатки прямо рядом с ней. Если бы можно было постепенно переходить ко все более и более крупному ядерному оружию, процесс мог бы стать настолько автоматическим и постепенным, что применение крупного ядерного оружия не вызвало бы прерывистой реакции.

В той степени, в которой антагонисты стремятся сохранить прецеденты, оба могут быть очень осторожны, чтобы не перейти в такие сумеречные зоны. С точки зрения ведения переговоров, сумеречные зоны могут быть худшим из всех мест для применения ядерного оружия или других эскалационных устройств, против которых, с точки зрения оптимального ведения переговоров, лучше сохранять сдержанность. Действительно, основной целью потворства поведению в сумеречной зоне, скорее всего, будет не увеличение силы переговоров, а нарушение прецедента для того, чтобы сделать какой-то прием более приемлемым, намеренно опустить ступеньку на лестнице эскалации ниже, чтобы ее можно было использовать в будущем, или получить "несправедливое" тактическое преимущество (как на 15-й ступеньке, едва началась ядерная война).

Критерии оценки положения ступеней

Есть и другие возражения против лестницы эскалации как модели, как и против любой попытки описать сложную последовательность действий на международной арене с помощью фиксированной линейной прогрессии. В целом, даже концептуально, такие действия просто не образуют уникальный, одномерный массив, если только критерии и контекст не будут соответствующим образом ограничены и уточнены. В частности, в зависимости от предыдущей истории и особых обстоятельства, некоторые ступени лестницы эскалации должны занимать более высокие или более низкие позиции.

Я предположил, что существуют различные критерии для упорядочения ступеней, такие как степень: (1) очевидной близости к тотальной войне, (2) вероятности вспышки, (3) провокации, (4) нарушения прецедента, (5) продемонстрированного обязательства, (6) нанесенного ущерба, (7) усилий или (8) воспринимаемой угрозы. Корреляция между этими критериями может быть довольно низкой или даже отрицательной; таким образом, для каждого критерия и для каждого контекста можно составить различные лестницы эскалации. Поскольку я не указал критерии или контекст для лестницы, используемой в этой книге, ее следует рассматривать как очень грубое приближение к реальным структурным отношениям.

Тем не менее, указанные структурные взаимосвязи, хотя и нечеткие и иногда вводящие в заблуждение, кажутся достаточно обоснованными, чтобы заслуживать отображения и обсуждения.

Динамика эскалации

Ранее (в главе II) я отмечал, что лестница эскалации особенно полезна для описания и обсуждения динамики эскалации. Это, конечно, верно как метафора, особенно как пропедевтическая и эвристическая [определения см. в предисловии] метафора, но гораздо менее верно как реалистичная модель. В целом, расположение перекладин и порогов неявно предполагает, что существует очень мало предыдущей истории эскалации над статусом мира, который существует на данный момент. Пороги, вероятно, будут гораздо менее значимыми, если они уже были преодолены. Это особенно вероятно при деэскалации, когда ступени преодолеваются в обратном направлении. Кроме того, со многих перекладин легче спуститься, чем с других, и эти очень важные различия не отображаются на лестнице. Что еще более важно, метафора "эскалация-лестница" не очень хорошо иллюстрирует эффекты двух или более одновременных движений. В некоторых случаях эти движения аддитивны и чрезвычайно увеличивают эскалацию; в других случаях это отдельные действия, которые не увеличат уровень эскалации чрезмерно. Захват нескольких перекладин также может повлиять на деэскалацию. Если, например, существует локальная ядерная война-пример (ступень 21) и официальное объявление "всеобщей" войны (ступень 32), то неясно, будет ли прекращение применения ядерного оружия в локальной войне или отмена объявления более деэскалационным.

Вопрос стиля

Я лишь изредка упоминал о национальных особенностях и идиосинкразиях. Как минимум, необходимо признать, что если есть два противника, то, по сути, есть две лестницы эскалации, со всеми вытекающими отсюда путаницами и двусмысленностями в отношении того, где, по мнению каждого участника, находится он и его противник на лестнице, и оценок каждой стороны относительно оценок другой. Кроме того, несмотря на довольно интенсивный диалог между Востоком и Западом по стратегическим вопросам, который ведется в настоящее время, нет никакой уверенности в том, что советские и американские лестницы эскалации очень похожи, или что у двух противников очень много общих представлений. Я несколько раз ссылался на заявление Советов о том, что они не понимают и не примут американские представления о пороговых уровнях или об ограниченных ядерных войнах в том виде, в котором они изложены в нынешней доктрине США.

Независимо от того, примем ли мы это конкретное советское утверждение или нет, кажется правдоподобным, что военное поведение Советского Союза в целом, вероятно, будет сильно отличаться, по виду и степени, от вероятного американского стиля войны. Так, Томас К. Шеллинг заметил:

Меня поражает, насколько привычным является предложение заранее предупредить города, которые будут разрушены, чтобы люди могли эвакуироваться. Это доходит до крайности………………………………………………………………………………………………Кажется, это отражает своеобразную американскую склонность предупреждать, а не делать, откладывать решение, обезболивать жертву перед нанесением удара, рисковать богатством, а не людьми, и делать большие вещи, которые не причиняют боли, а не маленькие, которые причиняют ее.

[В книге Клауса Кнорра и Торнтона Рида (ред.) "Ограниченная стратегическая война" (Нью-Йорк: Frederick A. Praeger, 1962), стр. 254].

Советская доктрина, скорее всего, не будет включать в себя подобные опасения. Она также, скорее всего, будет сильно отличаться от нынешней "явной" доктрины, отраженной в советской профессиональной литературе. Отчасти это верно, поскольку эта литература публикуется для общественного потребления, но более вероятно, что она не соответствует стратегическим реалиям (или, по крайней мере, так кажется большинству американских аналитиков). Похоже, что Советы не думали об этих проблемах так интенсивно или систематически, как могли бы. Поэтому, подобно тому, как в прошлом мы иногда довольно резко меняли свою политику, мы можем обнаружить, что Советы тоже меняют свою, особенно в известный "момент истины". Но в большей части этой книги я совершил тяжкий грех большинства американских аналитиков и приписал Советам такое военное поведение, которое на самом деле может быть уместно только для американских аналитиков и совсем не относится к советским условиям и настроениям. В рамках общей программы Института Хадсона разрабатывается несколько теорий эскалации, которые кажутся соответствующими советским идеологическим и политическим предположениям, а также российским национальным и военным традициям и обычаям. Разумеется, они разработаны в первую очередь как теоретические тесты стратегических предположений и политики США. Они не являются обширным формальным анализом современной российской политики или военной доктрины. Это упражнения в стратегическом мышлении, которые пытаются отразить некоторые предположения и характеристики советской мысли и общества способом, сравнимым с тем, как американская стратегическая доктрина выражает американские предположения и ранжирование ценностей. Эта работа в Институте находится на ранней стадии, но я кратко прокомментирую некоторые работы, выполненные Эдмундом Стиллманом, поскольку они имеют отношение к проблемам, рассматриваемым в этой главе.

Одной из частей этой работы является построение гипотетической "советской лестницы эскалации". (См. Рисунок 5.) Лестница построена таким образом, чтобы соответствовать марксистско-ленинским предположениям о подчинении военных действий политическим, примате политической доктрины в международной политике и общей природе отношений между коммунистическими и некоммунистическими обществами (т. е. существование исторически обусловленной и фундаментальной противоположности между двумя формами общества). Таким образом, лестница не занимается в первую очередь сдерживанием или контролем насилия путем контрнасилия. Она предназначена для нанесения политического ущерба или развала в обществе или альянсе противника. Продвижение по лестнице происходит от политической войны к насилию по доверенности; к ненасильственной прямой конфронтации с противником; к прямой конфронтации с применением обычных, ограниченных или нераспределенных средств насилия; к ядерному насилию, направленному на психологический и политический эффект; к насилию, направленному на союзников противника, и только затем к ядерной атаке на само государство противника. Целью этой формы эскалации является разрушение политической структуры противника; отделение, если возможно, его правительства от населения, "правящих классов" от трудящихся и "прогрессивных" классов или элементов в обществе противника; деморализация, дискредитация или свержение правительства или союза противника.

В дополнение к общим ограничениям концепции лестницы эскалации, есть несколько конкретных возражений, которые необходимо отметить в связи с верхними ступенями лестницы. Четыре наиболее существенных из них, перечисленных в порядке возрастания важности, следующие: (1) предположение о рациональности; (2) неспособность справиться с неоднозначностью и неопределенностью; (3) существование приемлемых альтернатив; и (4) долгосрочная нестабильность.

Первое возражение заключается в том, что лестница эскалации представляет собой чрезмерно рациональную последовательность событий. Можно ли предположить, что лица, принимающие решения, действительно будут поступать подобным образом, что они будут ясно мыслить или что они будут спокойны и собранны? На самом деле эти опасения основаны на важном явлении: в нормальных обстоятельствах, а также в условиях стресса лица, принимающие решения, могут вести себя не совсем рационально.

Однако исследователи, изучающие эти проблемы, на самом деле не предполагают, что лица, принимающие решения, полностью рациональны, а скорее предполагают, что они не полностью иррациональны — что совершенно отличается от предположения о рациональности.

Также, по крайней мере, в американском случае, вероятно, будет преобладать холодное поведение, модель ожиданий, созданная для влияния на лиц, принимающих решения во время ядерного кризиса. Как мужественное поведение, независимо от личных страхов, ожидается от офицера или солдата как часть его профессионального стандарта, так и хладнокровие и рациональность уже стали частью ожиданий общественности от кризисных лидеров в ядерный век. В настоящее время широко распространена враждебность к вызывающим или необдуманно "смелым" советам по ядерному конфликту или переговорам. (См. отрывок из оборонного послания президента Джонсона Конгрессу 1965 года, процитированный в главе XIII).

Этот нынешний акцент на хладнокровии и расчете резко контрастирует со многим в западной традиции, которая склонялась к романтическому или квиксическому отношению к войне. У Советов, в отличие от Запада, почти нет рыцарской традиции или традиции войны как романтического занятия. На них больше влияет византийская традиция циничного и инструментального применения силы, ведущая войну с целью максимизации выгоды. Кроме того, марксистская военная доктрина берет свое начало от Клаузевица, который сравнивал войну с расчетным или бухгалтерским днем, в который подсчитывается отдача от предыдущих инвестиций. Из-за этой традиции и осторожности в доктрине, кажется, что Советы вряд ли будут вести себя эмоционально при принятии кризисных решений, или даже следовать жесткому, заранее продуманному плану, если очевидно, что этот план ведет к контрпродуктивным результатам;.

Следующее возражение, с которым я столкнулся, заключается в том, что в дискуссиях об эскалации часто недооценивается влияние двусмысленности и неопределенности. Рассмотрим понятие торговли между городами. Являются ли два города равными для торговли? Должна ли "торговля" основываться на населении, на богатстве или на проценте ВНП? Это вполне реальное возражение, и, в общем, оно обоснованно. Более того, проблема двусмысленности на самом деле сложнее, чем показывает этот пример. В дополнение к вопросу о том, что представляет собой справедливый обмен "тит-а-тат", существует также вопрос о том, понимает ли каждая сторона намерения другой стороны, делая тот или иной шаг на лестнице эскалации. Например, одна сторона может мобилизоваться просто для того, чтобы дать понять противоположной стороне, что она настроена жестко, но противоположная сторона может расценить этот шаг как реальное намерение начать войну и, следовательно, поддаться искушению упредить. Такое искушение может возникнуть не потому, что она считает, что первая сторона начнет войну через несколько недель, месяцев или лет, а потому, что она считает, что война начнется немедленно. Вероятность возникновения таких недоразумений велика, и в определенных обстоятельствах эта возможность может быть полезной для сдерживания эскалации. Например, учитывая огромный размер ставок в международных кризисах, каждая сторона будет склонна действовать консервативно — переоценивать решимость и жесткость своего оппонента. В таких случаях давление в пользу компромисса будет возрастать. Более того, шансы предотвратить легкомысленную эскалацию также возрастут.

Проблемы коммуникации намерений при эскалации можно интересно сравнить с проблемами дипломатической коммуникации в восемнадцатом и девятнадцатом веках. В те времена существовал довольно точный формат общения, который выглядел примерно следующим образом:

1. Правительство Его Величества не безразлично к этой проблеме. (Имеется смутный намек на то, что страна может вступить в войну — т. е. вероятность 0,01).

2. Правительство Его Величества заинтересовано в этой проблеме. (Сейчас существует 0,05 вероятности обращения к войне).

3. Правительство Его Величества обеспокоено. (Вероятность войны 0,1).

4. Правительство Его Величества жизненно заинтересовано в этом. (Вероятность войны 0,25).

5. Правительство Его Величества не будет отвечать за последствия. (Вероятность войны составляет 0,5 — заявление можно рассматривать как фактический ультиматум).

Когда делались такие заявления, все стороны признавали, что война действительно возможна; за такими заявлениями в прошлом следовала война — были прецеденты, чтобы прояснить последствия таких заявлений. Сегодня прецеденты менее очевидны, хотя нечто похожее можно увидеть в методах, которые современные правительства могут использовать для демонстрации озабоченности той или иной ситуацией. Эта озабоченность может быть выражена в частном порядке газетчику, который напишет о ситуации якобы по собственному почину. Или газетчику может быть предложено передать озабоченность в "официальные круги" или "правительственным аналитикам". Или дипломат может "без протокола" выразить озабоченность другому дипломату или посреднику, который передаст информацию тем, кому она предназначена. Или же редакционного журналиста или комментатора могут пригласить выразить свою точку зрения по данному вопросу, опять же на основании собственных полномочий, или подразумеваемой официальной информации, или косвенной или прямой атрибуции официальным лицам. В некоторых странах озабоченность может передаваться через газеты или писателей, которые имеют полуофициальный статус или "известны тем, что отражают мнение МИДа", или неофициальные или полуофициальные пропагандистские агентства правительства могут использоваться для огласки или влияния на ситуацию. Наконец, могут быть прямые представительства правительства, которые могут возрастать по степени серьезности от устного сообщения сотрудника посольства до официальных нот, протестов, требований и ультиматумов. Эта иерархия "серьезности" в коммуникации варьируется в каждой стране и обеспечивает не только средство выражения точки зрения правительства, но и возможность проверить новые идеи и возможности политики, выразить мнение, от которого впоследствии можно отказаться, вмешаться в ситуацию, обмануть оппонента или манипулировать мировым мнением.

Однако неточность этих методов в условиях ядерного сдерживания и возможной ядерной войны не позволяет однозначно определить значение тех или иных шагов на лестнице эскалации. Вероятность преднамеренной войны мала, а подходящих прецедентов не существует: ни одна страна не предпринимала подобных словесных шагов и не доводила дело до применения ядерного оружия.

Существуют и другие виды двусмысленности и неопределенности. Рассмотрим следующий пример: Предположим, что P взорвал мост на территории Q. Q может интерпретировать это несколькими способами: (1) это был просто случайный выстрел; (2) P на самом деле собирался поразить что-то гораздо более важное, но план сорвался; (3) это была первая ракета большой атаки, но кто-то не послушался дисциплины стрельбы и выстрелил раньше; (4) P действительно хотел уничтожить мост, потому что пытался ухудшить логистику Q; (5) P действительно хотел уничтожить мост, чтобы символизировать, что он может нанести еще больший ущерб позже.

Реакция Кью будет зависеть от того, как он интерпретирует этот акт. П может хотеть или не хотеть, чтобы Кью интерпретировал его точно. Например, П может задумывать взрыв частично как символ решимости, но он также может хотеть, чтобы Q интерпретировал его как признак нервозности или иррациональности. Таким образом, П оставляет на усмотрение Кью решение о том, упреждать или отступать. В этом контексте всегда следует помнить, что одной из целей восхождения на лестнице эскалации часто заключается в том, чтобы иметь возможность сказать противной стороне: "Вы действительно не хотите продолжать эскалацию, потому что это слишком опасно; на самом деле, оставаться на месте даже опасно; поэтому вам лучше отступить".

Это подводит меня к третьему важному возражению против верхних ступеней лестницы — что "должны быть приемлемые альтернативы". Позвольте мне рассмотреть некоторые альтернативы эскалации. Я уже отмечал, что могут возникнуть ситуации, в которых умиротворение, приспособление или компромисс могут быть желательны. В истории есть много случаев, когда уступчивость и гибкость не только предотвратили войну, но и привели к разрядке, размолвке и дружелюбию. С другой стороны, есть также случаи, когда происходило прямо противоположное — когда умиротворение, демонстрируя слабость, провоцировало агрессивную сторону на более жесткие требования. Умиротворение также может привести к тому, что умиротворяющая сторона в конце концов, разочаровавшись или разозлившись, станет излишне жесткой. Таким образом, умиротворение может спровоцировать возражения против дальнейшего умиротворения или даже против компромисса. Это не должно удивлять: экстремальная политика часто вызывает экстремальную реакцию. Однако результат в каждом конкретном случае будет зависеть от характера и степени умиротворения, а также от характера двух оппонентов. Лозунг "Умиротворение никогда не окупается" — это, безусловно, неверное изложение истории, но это понятное наследие неудачных умиротворений Гитлера и, в меньшей степени, Сталина.

Заявление о том, что "альтернативы миру не существует", также вводит в заблуждение. Если оно что-то значит, то это должен быть призыв к "миру любой ценой — нет альтернативы никакому миру". Однако очень нежелательный мир может иметь последствия, которые будут хуже, чем последствия многих войн — даже термоядерных войн (если они достаточно ограничены). Более того, попытка навязать нации очень нежелательный мир может вызвать реакцию, которая приведет к большой войне из-за народного возмущения или отказа сдаться на бесчестных условиях. Плохой мир может быть принят, чтобы избежать войны, которая была бы еще хуже, но выбор не всегда может быть таким простым. В любом случае, взаимного уничтожения нельзя избежать ни лозунгами, ни даже благими намерениями. И как отметил Томас К. Шеллинг, рассматривая некоторые недостатки обычного обсуждения метафоры "курицы":

[В выступлении на пятьдесят седьмом ежегодном собрании Американского общества международного права в Вашингтоне, округ Колумбия, 26 апреля 1963 г.].

Во-первых, "курица" — это не та игра, в которую нужно играть вдвоем. Обычно это игра, в которую нужно играть вдвоем, чтобы не играть. Если вам бросают вызов — съехать с дороги или показать свою наглость опасным вождением, вы вполне можете выбрать съезд с дороги. Но "струсить" раньше времени — это не то же самое, что уклониться от участия в соревновании.

Во-вторых, предметом спора обычно является не только сиюминутное право проезда, но и ожидания каждого относительно того, как участник будет вести себя в будущем. Уступить дорогу — значит дать понять, что от вас можно ожидать уступки. Уступать часто или постоянно может означать признание того, что такова роль человека. Уступать с готовностью до определенного предела, а затем сказать "хватит", может гарантировать, что первое проявление упрямства проиграет игру для обеих сторон.

В-третьих, конкретная версия игры, описанная Бертраном Расселом, не является лучшей аналогией для международных отношений. Лучшей аналогией является версия, в которую мы играем на шоссе, когда мы не едем прямо навстречу друг другу, а пытаемся немного обогнать друг друга, чтобы претендовать или захватить немного больше дороги. Речь идет не о смерти или безопасности, а о степени риска.

В-четвертых, что часто остается незамеченным, так это то, что "курица" — это отчасти совместное соревнование. Если исполнители погибают, они погибают вместе, и могут существовать правила поведения, которые могут помочь обоим игрокам. В четкой форме, описанной Бертраном Расселом, для обоих игроков имеет смысл иметь в виду, что, когда и если они отклоняются в сторону, они оба отклоняются вправо.

Два игрока могут подать друг другу сигнал, что они согласны на что-то вроде ничьей, при этом каждый из них будет тянуть немного в одну сторону, если это сделает другой, и каждый будет следить за тем, что ответит другой. (Это игра, в которой обычно лучше противостоять хорошему игроку, чем плохому!)

Как играть в эту игру, должно зависеть от того, возникла ли она в результате намеренного вызова на поединок, или обе стороны были подтолкнуты событиями или случайными свидетелями к поединку. Не только школьники, но иногда и целые страны оказываются в ситуации, когда обе стороны должны показать свою силу. Один не может просто проигнорировать вызов, потому что не может отделить свою нынешнюю реакцию от ожиданий относительно своего будущего выступления. Но обе стороны могут сотрудничать в сглаживании кризиса, уклонении от проблемы или совместном смягчении. Кубинский кризис имел все признаки прямого оскорбления; венгерское восстание, в той мере, в какой оно бросило вызов Западу, чтобы показать, чего можно ожидать от него в данных обстоятельствах, не было событием, придуманным русскими, чтобы заявить о своей безнаказанности перед западным вмешательством.

Недостаточно сказать, что нации должны обладать величием, чтобы не обращать внимания на потерю лица, отречься от своей репутации, отвернуться от вызова. Основным сдерживающим фактором применения силы в современном мире является ожидание насильственного ответа. В какой-то степени ограничения или правила международного поведения — ожидания того, что может привести к насилию, — развиваются благодаря собственному импульсу. Сохранение этих правил, запретов, законов или как бы вы их ни называли, требует сохранения ожиданий сдерживания. Прощение имеет свои пределы, если мы хотим сохранить набор ожиданий для сдерживания поведения, особенно в мире, в котором главные противники не признают правомерность претензий друг друга и в котором у каждой стороны могут быть сильные оборонительные мотивы для использования наступательных возможностей.

Последнее возражение против верхних ступеней лестницы касается долгосрочной нестабильности такой системы международных отношений. Утверждается, что если страны пытаются разрешить свои споры, поднимаясь по лестнице эскалации, то в конце концов они обнаружат, что поднимались слишком часто, и произойдет извержение. Это кажется мне не столько возражением против модели, сколько обоснованным возражением против процесса, который является частью реального мира.

Тем не менее, верно, что во всех наших обсуждениях лестницы эскалации я предполагал, что сама лестница не претерпела значительных изменений под воздействием предыдущих событий (хотя я время от времени упоминал о том, что пороги могли быть ослаблены или усилены, или некоторые ступени, возможно, изменили порядок и значение). Однако основные изменения в международном порядке легко могут произойти в результате эскалации, и одна из причин, по которой многие с недоверием относятся к возможности эскалации на средних и верхних ступенях, связана с тем, почему люди не могут реалистично справиться с возможностью ядерной войны — потому что они не могут представить себе окончание войны или процесс выживания общества после такой войны.

Например, обычное мнение о том, что немыслимо, чтобы две страны могли обменяться разрушением городов в ходе тщательно отмеренных ответных действий, а затем вернуться к отношениям, существовавшим до эскалации, вполне обоснованно. Почти наверняка, как мы обсудим в главе о деэскалации и последствиях, структура мировых отношений была бы изменена в результате такой эскалации. Действительно, отношение к концепции торга на верхних ступенях лестницы эскалации обычно резко зависит от того, считает ли человек этот торг повторяющимся процессом, который каким-то образом служит более или менее постоянной заменой центральной войне в разрешении споров, которые обычно приводят к войне, или же он считает его скорее кульминацией кризиса, которая настолько изменит природу международной системы, что для обсуждения тех же проблем снова потребуются новые теории и взгляды.

Кажется разумным рассматривать возможность торга на средней или верхней ступеньке лестницы эскалации как последнее средство, которое может быть использовано только один раз, средство, предпочтительное только перед тотальной ядерной войной. Возражения против нестабильности, таким образом, кажутся возражениями не столько против лестницы эскалации как теории международных отношений, сколько против самих международных отношений — возражениями против самой природы двадцатого века, в котором около 120 национальных суверенитетов являются окончательным судьей и арбитром своего собственного дела, определяющим, насколько гибкими или неуступчивыми они хотят быть в достижении своих целей и решении своих споров. Конечно, любая простая модель такого мира, в котором существует широкомасштабный доступ к оружию массового уничтожения, будет демонстрировать нестабильность, и эта нестабильность может быть не столько недостатком модели, сколько недостатком мира.

Для наглядности позвольте мне рассмотреть следующий надуманный пример. Предположим, что можно изготовить "машину судного дня" из доступных материалов стоимостью примерно 10 долларов. Хотя уничтожение мира с помощью такой "машины судного дня" может быть "немыслимым", это также почти неизбежно. Вопрос только в том: Будет ли это вопросом минут, часов, дней, месяцев или лет? Единственным мыслимым способом предотвращения такого исхода было бы установление полной монополии на соответствующие знания какой-либо дисциплинированной абсолютистской властной элитой; и даже в этом случае можно сомневаться, что такая система продержится долго.

Если цена "машины судного дня" поднимется до нескольких тысяч или сотен тысяч долларов, эта оценка не изменится. В мире по-прежнему достаточно решительных людей, готовых играть в игры силового шантажа, и достаточно психопатов, имеющих доступ к значительным ресурсам, чтобы сделать ситуацию безнадежной.

Однако если бы стоимость "машин судного дня" составляла несколько миллионов или десятков миллионов долларов, ситуация бы сильно изменилась. В настоящее время число людей или организаций, имеющих доступ к таким суммам, относительно ограничено. Но перспективы мира, хотя они уже не измеряются часовой стрелкой часов, все равно были бы очень мрачными. Ситуация улучшится на порядок, если стоимость возрастет еще в 10-100 раз.

По оценкам, устройства "судного дня" могут быть созданы сегодня за сумму от 10 до 100 миллиардов долларов.

[См. "О термоядерной войне", с. 175].

При такой цене, среди многих существует довольно сильное убеждение, и, возможно, достаточно обоснованное, что технологическая возможность создания "машин судного дня" вряд ли окажет прямое влияние на международные отношения. Отсутствие доступа к таким ресурсам у любых, кроме самых крупных государств, и зрелищный характер проекта делают маловероятным создание "машины судного дня" в преддверии кризиса; и, к счастью, даже при наличии практической базы для мобилизации напряжения, такое устройство не может быть импровизировано во время кризиса. Кроме того, можно предположить, что если бы когда-либо существовали веские основания для превентивной войны, то достоверная информация о том, что потенциально агрессивная (или даже неагрессивная) страна создает такое устройство, стала бы таким основанием.

Но для того, чтобы внести нестабильность в международные отношения, не нужна технология "машины судного дня"; современные системы вооружений уже делают это. Хотя существование современных систем вооружений не обязательно является самым важным или убедительным аргументом для кардинального реформирования международного порядка, оно, по крайней мере, мне кажется близким к достаточному. Возможно, это слишком поспешное суждение; но некоторые возможности для изменений обсуждаются в следующих двух главах.

ГЛАВА 12. ДЕЭСКАЛАЦИЯ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Деэскалация и завершение кризиса

Так же, как изучение прекращения войны жизненно важно для изучения боевых действий и, в меньшей, но все же очень важной степени, имеет отношение к сдерживанию войны, изучение деэскалации и ее пределов и прекращения кризиса — как спуститься и сойти с лестницы — жизненно важно для управления кризисами и эскалацией. И, как и в случае с изучением прекращения войны, изучением деэскалации и прекращения кризиса и их последствий в значительной степени пренебрегают.

Изучение деэскалации, конечно же, должно включать изучение ее последствий. Вся цель эскалации и связанных с ней рисков заключается в том, чтобы облегчить наступление желательных последствий и предотвратить нежелательные.

При деэскалации уступки и примирение играют примерно ту же роль, что требования и принуждение при эскалации. Но хотя мы можем рассматривать этот процесс как процесс, сочетающий элементы давления, побуждения и изменения ожиданий, и хотя ситуация становится эскалаторной или деэскалаторной в значительной степени благодаря балансу этих элементов, нет необходимости в том, чтобы эскалаторные или деэскалаторные элементы были зеркальным отражением или отрицанием друг друга.

Таким образом, хотя при изучении деэскалации возникает соблазн создать лестницу деэскалации, метафора не кажется столь полезной: иногда деэскалационные действия можно описать как спуск по ступеням лестницы эскалации, но не менее часто эта метафора может ввести в заблуждение. Во многих отношениях эскалация — это необратимый процесс. Более того, есть аспекты деэскалации, которые никак не соответствуют "эскалации наоборот". Таким образом, существуют типичные жесты деэскалации, которые не имеют простого характера отмены предыдущей эскалации. Эта неадекватность в отношении деэскалации является одним из недостатков не только лестницы эскалации, но и всей эскалаторной модели кризисов. Тем не менее, де-эскалация и завершение кризиса обычно обсуждаются как обратная эскалация.

Деэскалация также отличается от эскалации тем, что ее труднее принудить к соответствующему ответу. Не совсем верно, что для ссоры нужны двое; только одна сторона должна быть агрессивной, чтобы создать некоторую уверенность в ссоре. Но для заключения соглашения обычно нужны двое (за исключением полной капитуляции одной из сторон). Таким образом, деэскалация еще более чувствительна к точной коммуникации и общему пониманию, чем эскалация. Противник может иметь другую концепцию эскалации и при этом достаточно хорошо понимать оказываемое на него давление; но, как правило, для того, чтобы скоординировать действия по деэскалации путем ослабления давления, обе стороны должны иметь общее понимание происходящего. У них может не быть достаточно общего понимания, если парадигма мира одной стороны отличается в важных аспектах от парадигмы автора.

Однако, если одна или другая сторона имеет "доминирование в деэскалации", то для успешной деэскалации ей не потребуется столько или, возможно, вообще никакого сотрудничества, поскольку "доминирование в деэскалации", по определению, заключается в способности достичь приемлемого статуса-кво по своему одностороннему выбору, так что деэскалация может быть предпринята без ущерба для целей военного времени. Доминирование при деэскалации может также включать в себя способность занять выгодную позицию для возобновления боевых действий, если другая сторона вынудит к дальнейшим действиям. Последнее свойство можно также назвать "доминированием при повторной эскалации" (фраза Р. Аксельрода).

Если не обязательно иметь доминирование в эскалации, то можно стремиться использовать в конфликте методы, которые с наибольшей вероятностью приведут к ситуациям, допускающим одностороннюю деэскалацию — т. е. выбирать области или методы, обеспечивающие доминирование в деэскалации. Советский Союз и Китай часто оказываются в таком положении.

Тот факт, что они могут успешно добиваться односторонней деэскалации, когда это необходимо, в основном благодаря использованию ими доверенных лиц и установившейся традиции или конвенции провокационного поведения, повышает их эффективную способность к зондированию и проверке.

Для содействия деэскалации часто предлагаются односторонние инициативы. Хотя такие односторонние инициативы могут не получить взаимности, это не означает, что их не следует пробовать. Такие меры могут ослабить напряженность до такой степени, что спор будет легче разрешить или оставить его нерешенным, но менее опасным. Даже небольшие уступки могут стать поворотными пунктами в процессе эскалации. Таким образом, даже если шаг скорее символический, чем значимый сам по себе, его деэскалационное значение может быть большим. Кроме того, коммуникация в кризисных ситуациях может в значительной степени опираться на небольшие шаги, а не на заявления за столом переговоров, поскольку обычное доверие и вера будут напряжены, а чувство, что "действия говорят громче слов", будет высоко. Однако серьезной заботой может быть сохранение видимости решимости при совершении примирительных шагов. По этой причине сторона, у которой дела идут лучше, может решить, что она должна взять на себя бремя первоначального шага по деэскалации.

Типичные жесты деэскалации могут включать: отмену предыдущего шага эскалации, урегулирование постороннего спора, освобождение заключенных, примирительные заявления, замену "жесткого" ключевого чиновника "более мягким" или более гибким человеком, или просто ожидание времени, которое обычно оказывает охлаждающее действие.

Уступки не обязательно должны быть сделаны прямо. Они могут просто подразумевать принятие свершившегося факта. Не обязательно решать спорный вопрос, если напряжение снижено до такой степени, что спор уже не стоит так высоко на лестнице эскалации, как раньше.

В целом, можно судить о том, что во многих ситуациях деэскалация на несколько ступеней вниз будет столь же вероятна, как и один большой шаг. Например, провокация с последующей контролируемой расправой может произойти таким образом, что, хотя ни одна из сторон не отступит полностью, страх охватит обе стороны, и ситуация деэскалируется на более низкую ступень, например, до локальной войны. Эта возможность также упоминалась в качестве тактики на Ступенье 15 (едва ли ядерная война).

Подходы к деэскалации

[Этот раздел представляет собой переработанное и расширенное обсуждение некоторых предложений Р. Аксельрода].

Существует множество аспектов или подходов к деэскалации. Так, в типичной деэскалации может быть важным любой из следующих аспектов:

(1) уход от текущих "издержек";

(2) страховка от дальнейшей эскалации;

(3) обучение сотрудничеству (системный торг?);

(4) создание прецедентов (более системный торг?);

(5) боевые или враждебные аспекты;

(6) аспект кризисного управления;

(7) особый вид управления конфликтом.

ПОБЕГ ОТ ТЕКУЩИХ "ИЗДЕРЖЕК": Я уже несколько раз говорил об эскалации как о "соревновании в решимости". Решимость часто измеряется готовностью идти на издержки ради достижения определенных целей. Та или иная сторона может принять решение о деэскалации просто потому, что она считает, что достаточно пострадала.

Преданным и решительным военным лидерам иногда трудно принять эту концепцию. Либо они опасаются создавать прецеденты, которые могут воодушевить противника и деморализовать их собственную сторону, либо, что чаще, они чувствуют моральный императив в отношении большей стойкости. Теория "последних пятнадцати минут" Первой мировой войны (в которой утверждалось, что победит та сторона, которая сможет продержаться на пятнадцать минут дольше) все еще очень широко распространена. Эта теория конфликта часто совершенно неуместна при эскалации на высоком уровне и может быть или не быть наиболее значимым аспектом конфликта на низком уровне. В конфликтах низкого уровня обе стороны, как правило, обладают практически неограниченными ресурсами, которые могут быть направлены на решение локального конфликта. Поэтому обе стороны могут, и обычно будут, настаивать на компромиссном решении. Истощение ресурсов является лишь одним из многих факторов, побуждающих к компромиссу. Однако в длительном, затяжном конфликте давление, связанное с необходимостью избежать текущих "издержек", может стать главным препятствием в достижении урегулирования.

СТРАХОВАНИЕ ОТ ДАЛЬНЕЙШЕЙ ЭСКАЛАЦИИ: Эскалацию также называют "конкуренцией рисковать". Одна или другая сторона может решить, что она больше не желает терпеть эти риски. В ядерный век это, вероятно, будет самым большим фактором деэскалации. В любой эскалации, достигшей середины, почти наверняка риск дальнейшей эскалации или вспышки будет доминировать или затмевать вопросы, вокруг которых изначально вращался конфликт, и если только сама эскалация не создаст давления в сторону продолжения, обе стороны будут мотивированы согласиться на паузу или прекращение огня — независимо от того, смогут ли они достичь этой цели.

Конечно, деэскалация не может гарантировать, что не произойдет повторная эскалация. На самом деле, исследования послевоенных кризисов, проведенные Р. Аксельродом, показывают, что повторная эскалация является распространенной проблемой просто потому, что одна или другая сторона не может удержаться от пробных действий, чтобы проверить, не продалась ли она слишком дешево. Кроме того, деэскалация, если она проводится слишком энергично, может быть опасной, поскольку оппонент может прийти к выводу, что его решимость или уверенность ослабевает и что более сильное давление даст полезные результаты. Наконец, если деэскалация просто переходит на более низкий уровень кризиса, она не обязательно должна уменьшить дальнейший ущерб, поскольку продолжительный конфликт на более низком уровне может быть столь же разрушительным, как и более короткий конфликт на более высоком уровне. Например, некоторые считают, что это произошло в Корее после начала переговоров в Пханмунджоме.

НАУЧИТЬСЯ СОТРУДНИЧАТЬ (СИСТЕМНЫЙ ТОРГ?): Любой кризис, который достигает верхних ступеней лестницы эскалации, вероятно, будет рассматриваться обоими участниками как катастрофа, возможно, даже независимо от достигнутых политических выгод. Интересно отметить на примере советской лестницы эскалации (проиллюстрированной в предыдущей главе), что Советы один и только один раз за послевоенный период достигли 11, 12 и 13 ступеней. Имевшие место "нелетальные центральные конфронтации" не повторялись. Вероятно, это объясняется не только тем, что опыт был столь неприятным, но, по крайней мере, частично тем, что после разрешения такого кризиса противник чувствителен к его повторению, и существует особая опасность отсроченной реэскалации. Такая повторная эскалация может оказаться значительно более эскалационной, чем первоначальный кризис, даже если внешне был достигнут лишь тот же уровень.

Как правило, происходит и системный торг. По мере того, как каждая сторона узнает, что выгоды от этих конфликтов малы по сравнению с опасностями и другими издержками, они, скорее всего, будут осторожнее относиться к началу или усилению таких конфликтов. Речь Хрущева от 11 декабря 1962 года (частично цитируемая в главе IV) четко отображает этот процесс обучения. Среди прочего, он сказал:

Должны ли международные споры обязательно решаться войной, а не переговорами? Нет, проповедь разрешения споров между государствами путем войны — это безумие, которое может принести народам только страдания и бедствия. Оно не имеет ничего общего с учением Маркса и Ленина. Это равносильно отрицанию ценности международных договоров и соглашений, отрицанию принципа мирного сосуществования. Разумные нормы международных отношений существуют. И мы должны не подрывать их, а укреплять. Обида не способствует решению спорных вопросов.

Конечно, верно, что природа империализма не изменилась, но сейчас империализм уже не тот, что был раньше, когда он безраздельно властвовал над миром. Если сейчас это "бумажный тигр", то те, кто так говорит, знают, что у этого "бумажного тигра" есть атомные зубы. Он может пустить их в ход, и к нему нельзя относиться легкомысленно. В отношениях с империалистическими государствами можно идти на взаимные компромиссы, но, с другой стороны, нужно обладать всеми средствами, чтобы сокрушить агрессоров, если они начнут войну. (Продолжительные аплодисменты.)….

Когда победила революция, первым декретом Советской власти, разработанным В.И. Лениным, был декрет о мире. И хотя немцы тогда оккупировали довольно значительную часть территории России, В. И. Ленин и вся наша страна стремились положить конец войне и заключить с немцами мирный договор.

Делегация во главе с Троцким, который в то время также называл себя марксистом, была направлена в Брест для подписания договора. Но он пошел против партии, провокационно сорвал мирные переговоры с немцами и покинул Брест. Тогда Владимир Ильич был вынужден послать Чичерина, и мирный договор был подписан. История подтвердила правоту и гениальную прозорливость Ленина. Она показала, что путь, который излагал и отстаивал В.И. Ленин в борьбе с псевдореволюционерами, был единственно разумным и верным. Брестский мир был, конечно, временной уступкой германскому милитаризму.

Но каков был конечный результат? Кто перед кем капитулировал? Марксистско-ленинское знамя теперь развевается не только над всей территорией Советского Союза, но вышло за его пределы и утвердилось в других государствах, в том числе и на территории Германской Демократической Республики, а немецкие милитаристы, вторгшиеся в нашу страну, лежат в земле. Теперь судите, кто был прав. Ленинский подход к решению столь сложной проблемы восторжествовал.

Речь, конечно, не идет о некой аналогии между Брестским миром и урегулированием конфликта в Карибском бассейне. Дело в том, что каждый раз необходимо учитывать конкретную ситуацию и конкретные условия. Догматический подход, без трезвого анализа реальной ситуации, вреден, так как является источником грубейших ошибок. Марксисты-ленинцы должны помнить, что абстрактной истины не существует, истина всегда конкретна.

Некоторые догматики встали на троцкистские позиции и стремятся подтолкнуть Советский Союз и другие социалистические страны на путь развязывания мировой войны. Они хотели бы навязать ту же провокационную политику, которую в свое время проводил Троцкий. Очевидно, албанские лидеры и те, кто их подталкивает, разуверились в возможности победы социализма без войны между государствами, а может быть, они вообще никогда не понимали этой возможности, а считали, что коммунизма можно достичь только через войну, через уничтожение миллионов жизней. Но это безумие не может привлечь народы других стран к коммунистическим партиям. Более того, оно может оттолкнуть миллионы и миллионы людей от коммунистического движения.

Албанские догматики разочарованы тем, что было достигнуто компромиссное решение и что опасный кризис, в который ввязались американские империалисты в Карибском бассейне, был ликвидирован. Они, видимо, разочарованы тем, что не была развязана термоядерная война и что народы, избежав опасного кризиса, живут и работают в мире. И поэтому они критикуют нашу партию, наше правительство, выливают ведра грязи на Советский Союз, на советский народ.

СОЗДАНИЕ ПРЕЦЕДЕНТОВ (БОЛЕЕ СИСТЕМНЫЙ ТОРГ?): Роль "согласованного боя" в эскалации была упомянута в главе I. Деэскалацию можно рассматривать как дальнейшее "соглашение", которое снижает уровень конфликта. В этом случае соглашение часто должно быть более явным и более общим, чем в случае согласованного боя, поскольку, как я уже утверждал, деэскалация обычно требует согласия обеих сторон. Поскольку взаимное согласие настолько явно выражено, деэскалация часто создает важный прецедент для любого будущего кризиса. В какой-то степени это может затруднить деэскалацию, поскольку обе стороны могут чувствовать, что они решают не только спорный вопрос, но и создают прецеденты — что на кону стоит нечто большее, чем просто сам вопрос.

Существует особенно важный прецедент, который создается соглашением о деэскалации — даже если оно рассчитано на временное действие и является основой для возобновления переговоров. Такое соглашение сразу же приобретает характер того, что мы можем назвать специальным статус-кво, и хотя его единственной целью могла быть деэскалация конфликта, оно, скорее всего, станет более или менее постоянным. С течением времени, несмотря на то, что в то время соглашение рассматривалось как временное, и несмотря на то, что ни одна из сторон не теряет надежды на то, что в дальнейшем можно будет добиться лучших условий, дальнейший торг редко бывает успешным, если только конфликт не обостряется. Временное соглашение становится постоянным.

Таким образом, разделение Кореи и Германии представляет собой "временные" договоренности, вытекающие из Второй мировой войны. Нынешние границы Израиля должны были быть временными, как и линия перемирия в Кашмире и раздел Вьетнама. Тенденция временных соглашений становиться постоянными иллюстрирует сложность переговоров о политических изменениях без использования эскалации.

БОЕВЫЕ ИЛИ ВРАЖДЕБНЫЕ АСПЕКТЫ: Деэскалация обычно рассматривается как "дружественный" акт, но это не обязательно так. Так, после битвы за Францию Гитлер намеренно избегал провоцировать британцев, пытаясь уменьшить их желание продолжать войну, В целом, деэскалация может быть использована для "расслабления" противника таким образом, чтобы ослабить его, Нынешняя разрядка оказала ослабляющее воздействие как на Варшавский союз, так и на НАТО. Действительно, ни один из альянсов не сможет просуществовать долго, если эта деэскалация холодной войны будет продолжаться.

Период до Второй мировой войны особенно богат на использование деэскалации в качестве враждебной тактики. Гитлер, конечно, был таким мастером этой техники, что по его вине слово "умиротворение" из респектабельного и нейтрального термина превратилось в термин, который сегодня используется только в неблаговидных целях. Ему также удалось добиться того, что деэскала-торские фразы "Мое последнее требование" и "Мир в наше время" приобрели коннотации, соответственно, тотальной агрессивности и пораженчества.

Враждебная деэскалация сегодня может быть использована для того, чтобы ввести в заблуждение или заставить (например, посредством пропагандистского давления) противника снизить боеготовность своих самолетов или резервов, способствовать менее полной эвакуации или более раннему возвращению из эвакуации, помешать чрезвычайному бюджетному запросу или усилить "мягкую" фракцию в его правительстве. Такое изучение деэскалации как тактики ведения войны или враждебной тактики, предположительно, является столь же важной и законной областью исследования, как и более привычный акцент на примирении и компромиссе.

АСПЕКТ УПРАВЛЕНИЯ КРИЗИСОМ: Деэскалация, конечно, является таким же аспектом управления кризисом, как и эскалация. Таким образом, можно рассматривать деэскалацию с точки зрения административных механизмов, человеческого фактора или проблем командования, контроля, коммуникаций и т. д.

ОСОБЫЙ ВИД УПРАВЛЕНИЯ КОНФЛИКТАМИ: В последнее время наблюдается большой интерес к общему использованию деэскалаторных тактик или ходов как части систематической попытки добиться улучшения международных отношений и даже вызвать структурные изменения в международной системе. Тщательно обдуманное и ограниченное "подставление другой щеки" аргументируется не (или не только) из моральных или агонистических побуждений, но по инструментальным причинам: оно выдвигается как благоразумный или выгодный метод борьбы с оппонентом. Этот подход обсуждается под названием GRIT — аббревиатура, означающая "градуированное взаимное снижение напряженности". Утверждается, что односторонние инициативы могут быть использованы для того, чтобы вызвать аналогичные инициативы со стороны противника, и что, если действовать постепенно "по нарастающей", но всегда осторожно и осмотрительно, можно добиться значительного улучшения отношений между двумя такими противниками, как Советский Союз и Соединенные Штаты.

[Дальнейшее обсуждение этих мер и их обоснование можно найти в Charles E. Osgood, An Alternative to War or Surrender (Urbana, 111.: University of Illinois Press, 1962), и Amatai Etzioni, The Hard Way to Peace: A New Strategy (New York: Collier Books, 1962), Chapter IV].

Последствия деэскалации с нижних ступеней

Я закончил последнюю главу обсуждением нестабильности нынешней международной системы и предположил, что эскалация может сыграть большую роль в ускорении перемен. Однако представляется маловероятным, что эскалация, затрагивающая только нижние ступени лестницы, станет эффективным проводником перемен. Более вероятна возможность того, что последствия такой эскалации будут ограничены одним или несколькими из следующих факторов:

(1) страх и облегчение;

(2) гнев, напряжение и враждебность;

(3) жесткость, трезвость и деморализация;

(4) образование для инноваций;

(5) подготовка, реорганизация и мобилизация;

(6) гонка вооружений, конкуренция, разрядка, разрядка, соглашение, союз или кондоминиум;

(7) новые расстановки.

Наиболее очевидными реакциями на деэскалацию являются страх и облегчение: страх, потому что кризис мог быть хуже, и облегчение, потому что он не был таким. Отчасти в результате возникшего страха, а отчасти из-за фактического необратимого ущерба, нанесенного (если он вообще был нанесен) во время эскалации, вероятно, останется большое количество гнева, напряжения и враждебности в качестве наследия. Обе стороны угрожали уничтожить друг друга, и многие будут помнить об этом. Некоторые будут твердо намерены не сдаваться, если подобные вопросы возникнут вновь. Других отрезвит приближение к краю пропасти, и в будущих ситуациях они будут придерживаться более осмотрительного и умеренного подхода. Наконец, будет много деморализованных, которые будут отчаянно стремиться любой ценой избежать подобных напряжений в будущем. Действительно, кризис, в котором термоядерная война становится возможной, может создать почти невыносимое напряжение для лиц, принимающих решения, или для населения и оставить очень опасные остаточные эффекты после его прохождения. Пройдя один кризис, лицо, принимающее решение, или важные слои населения могут решить, что никогда и ни при каких обстоятельствах не допустят повторения такой критической ситуации. Такая реакция может возникнуть даже в том случае, если кризис был успешно преодолен. Процитируем современного британского историка:

В анналах истории редко можно найти столь замечательный пример успешных держав, ужаснувшихся собственному успеху, как тот, который представили Великобритания и Франция после кризиса с гитлеровской Германией в мае 1938 года. То, что, по общему мнению, представляло собой угрозу агрессии, было встречено и, по-видимому, сдержано выдающимся проявлением объединенных действий со стороны соответствующих европейских держав. Это вполне обоснованно можно было принять как повод для удовлетворения и дальнейшего укрепления тех уз сотрудничества, которые уже доказали свою полезность, во всяком случае, как предупреждение. Можно было ожидать, что французское правительство последует давно отложенным советским предложениям о консультациях между французским, русским и чешским генеральными штабами для возможного осуществления их общих договоров, и не было бы ничего необычного, если бы британское правительство поощрило их к этому. В любом случае, ввиду усиленных военных приготовлений, которые предприняла Германия, и о которых имелось достаточно свидетельств и информации, для Великобритании и Франции было бы здравым смыслом провести капитальный ремонт своих собственных военных машин.

В действительности ничего из этого не произошло. Вместо этого г-н Чемберлен, потрясенный пропастью войны, которая, казалось, внезапно разверзлась у его ног, все более и более твердо решил, что никогда больше не окажется в таком несчастном положении, и, вместо того чтобы принять практические меры по укреплению сил, находящихся в распоряжении тех, кто противостоял потенциальному агрессору, он занялся дальнейшим ослаблением позиций жертвы агрессии.

[John Wheeler-Bennett, Munich: Пролог к трагедии (Нью-Йорк: Duell, Sloan and Pearce, 1963), стр. 62. Среди историков существуют некоторые разногласия по поводу того, насколько Даладье и Чемберлен лично были напуганы событиями мая 1938 года, но меньше сомнений по поводу их влияния на большое количество французских и британских граждан].

Это лишь один пример подобного явления в новейшей истории. И хотя нам, возможно, никогда больше не придется столкнуться с таким мастером эскалации, как Гитлер, стоило бы подготовиться к такому суровому испытанию, если бы это можно было сделать при скромных политических и финансовых затратах. Цель состоит в том, чтобы предоставить нации некую теорию более чем минимального выживания, а также тщательно определенные варианты эффективного курса действий в случае кризиса. Наличие таких запланированных вариантов вполне может предотвратить крах воли или доверия во время кризиса — или, что, возможно, не менее важно в некоторых ситуациях, после него. Для этой цели могут отлично подойти программы готовности к чрезвычайным ситуациям и базы мобилизации напряжения (обсуждаемые в главе VIII). Такие возможности могут не только укрепить волю и увеличить. В то же время они могут деморализовать противника и сдержать его от продолжения или будущих провокаций.

В дополнение к эмоциональному наследию кризиса, вероятно, произойдут фактические внутренние и внешние изменения. Как минимум, кризис, вероятно, выявил определенные недостатки в организации или подготовке правительства, и возникло бы давление с целью их устранения. Но для некоторых это также будет означать необходимость других инноваций. Насколько интенсивным и широко распространенным может стать такое обучение, зависит от исхода кризиса. Например, во время кризиса на Кубе большинство стран Запада были удовлетворены его исходом и поэтому считали, что существующая система была удовлетворительной. В некотором смысле, произошло фактическое снижение давления на систему с целью ее реформирования. Импульс, приданный таким программам, как контроль над вооружениями в период после кубинского кризиса, вероятно, был обусловлен не столько шоком от этого кризиса, сколько общими условиями советско-американской разрядки. Но столь же типичным возможным результатом кризиса была организация НАТО в 1948 году после чехословацкого государственного переворота и блокады Берлина; другой возможный результат был продемонстрирован после начала Корейской войны в 1950 году, когда оборонные бюджеты США и Европы были подняты на постоянно более высокую планку.

В целом, инертность, характерная для таких крупных организаций, как правительства, значительно снижается во время кризиса; почти все ищут пути улучшения ситуации, и "неконсервативное" поведение (о чем пойдет речь в следующей главе) становится очень возможным. Если только эскалация не была впечатляюще успешной, возможность повторения в будущем того, что было сделано в прошлом, становится решительно непривлекательной. Будет проводиться подготовка к новой политике, организация и упорядочение государственного аппарата, возможно, даже мобилизация (как обсуждается в главе VIII).

Возможно, самым важным является то, что докризисные отношения между двумя противниками, скорее всего, изменятся. Если напряженность усилилась в результате кризиса, начнется гонка вооружений или, по крайней мере, конкуренция вооружений. Или же обе стороны могут остро осознать огромную угрозу, которую представляет ядерная "курица", и решить, что выгоды, которые можно получить путем прощупывания и нажима, либо менее правдоподобны, либо менее стоящие, чем считалось ранее. Особенно если прежнее чувство "ядерной недоверчивости" было разрушено, возникнет сильный импульс к разрядке — если не к антанте. Таким образом, результатом кризиса может стать усиление сотрудничества в решении международных проблем. Можно даже предположить, что кризис может стать катализатором для создания союза между бывшими врагами или, по крайней мере, "кондоминиума", охватывающего некоторую ограниченную область взаимных интересов.

Наконец, последствия, к которым нужно быть готовым, включают изменения в отношениях, помимо отношений между противниками. Как мы знаем из опыта, серьезные кризисы могут разрушить альянсы или подорвать моральный дух настолько, что сделают неэффективными, казалось бы, адекватные возможности. С другой стороны, сплоченность альянсов также может повыситься в результате роста напряженности. Моральный дух, решимость и решительность также могут повыситься — в зависимости от хода событий и факторов национального характера.

Поэтому желательно, чтобы нация была в максимально возможном положении, чтобы в полной мере использовать все эти возможности. Если намечается разрядка, она может попытаться использовать ее для достижения более прочных структурных изменений в ситуации — возможно, какого-то контроля над вооружениями или реальных политических уступок. Если будет гонка вооружений или соревнование вооружений, то страна, предположительно, должна быть в состоянии попытаться достичь "превосходства", если она считает это необходимым или желательным. Подготовка, проводимая оборонным ведомством, может только обеспечить гибкость системы, которая может дать президенту реальный выбор в эскалации, деэскалации и их последствиях. Некоторые, конечно, считают, что дать президенту возможность выбора — значит дать ему возможность выбирать неразумно. Тем не менее, представляется целесообразным предоставить ему возможность выбора.

Последствия деэскалации с верхних ступеней

Деэскалация с верхних ступеней, по определению, должна быть деэскалацией от серьезной смерти или уничтожение. Вероятно, это будет связано с официальным прекращением огня и заключением мирных договоров. В результате как жертв и разрушений, так и формального характера деэскалации, а также сильного эмоционального воздействия кризиса, послесловие более низкого ранга будет усилено. Кроме того, официальные прекращения огня и мирные договоры внесут более значительные изменения в международную систему, чем неофициальные прекращения огня. Помимо формально согласованных изменений, могли бы произойти и другие радикальные социальные и политические изменения, как внутренние, так и внешние, в результате странных и пугающих событий, которые имели бы место.

Могут существовать "дизъюнктивные" решения конфликта, вызвавшего кризис, решения, которые не могли или не могли возникнуть в результате эволюции существующей системы, решения, представляющие собой резкий разрыв с прошлым. Такие решения, конечно, могут быть нежелательными и привести лишь к новым проблемам; но они также могут представлять собой, по крайней мере, временное разрешение конкретного кризиса и обеспечивать более или менее постоянные улучшения в международном порядке. Так, в книге "Размышляя о немыслимом" я обсуждал сценарий, который не казался мне дико неправдоподобным, в котором случайная война привела к созданию мирового правительства.

ГЛАВА 13. ДРУГИЕ АСПЕКТЫ ЭСКАЛАЦИИ И КРИЗИСОВ

Проблемы и ценность "консервативного" поведения

[В этом вопросе я обязан Энтони Дж. Винеру; более подробное обсуждение этой концепции см. в Wiener and Kahn, Crises and Arms Control. В докладе также более подробно обсуждаются другие темы, рассматриваемые в этой главе].

Является ли та или иная ситуация кризисом или нет, в некоторой степени зависит от того, кто ее видит. Нация "имущих" может воспринимать ситуацию, угрожающую ее владениям, как кризис. Динамично развивающаяся или расширяющаяся нация может рассматривать войну или насилие как инструмент экспансии и (справедливо или нет) практически не опасаться наступления некоторых уровней кризиса или даже войны, считая их нормальными явлениями перемен. Таким образом, революционные или ревизионистские державы могут хотеть и быть в состоянии провоцировать кризисы для других в то время и в том месте, которые они сами выберут. Более того, они могут верить, что смогут контролировать уровень насилия в таких ситуациях, особенно в отношении пассивных или идущих на компромисс противников — то есть, что у них будет доминировать как деэскалация, так и эскалация. На практике их суждения о ходе событий могут легко оказаться неверными; и даже если они не ошиблись в оценке своих оппонентов, манипулируемый кризис может выйти из-под контроля.

Вполне нормально, что страны со статус-кво будут стремиться избегать кризиса, в то время как страны с более динамичными программами или потребностями будут стремиться к кризису. Хотя это ни в коем случае не является неизбежным, это, по-видимому, справедливое обобщение. Кроме того, если кризисы действительно случаются, первый класс наций, скорее всего, предпочтет "консервативное" (или осторожное) поведение, в то время как второй может быть заинтересован в разработке новых и изобретательных способов создания и использования кризисов; вторая группа может легко проявить гораздо более творческий интерес к стратегии и тактике кризисов.

Говоря о том, что для стран со статус-кво характерна тенденция к "консервативному" поведению, мы имеем в виду, что они предпочитают пассивное, а не активное поведение, привычные, а не новые методы, сдерживание, а не расширение деятельности и обязательств, оборонительную, а не агрессивную стратегию и тактику, поддержание статус-кво, а не достижение целей, способствующих продвижению интересов, варианты, минимизирующие потери, а не максимизирующие прибыль, и усилия по снижению рисков и неопределенности.

В этих предпочтениях нет ничего плохого, если они выражены адекватно и гибко. Но их можно придерживаться слишком жестко и слишком мало осознавать их долгосрочную неадекватность и расточительность. Более того, попытка быть консервативным в некоторых отношениях может исключить возможность быть консервативным в других отношениях, которые должны быть более важными. Например, нежелание использовать незнакомые методы может создать огромные риски; точно так же настойчивое стремление сохранить статус-кво может в некоторых ситуациях привести к необходимости агрессивной тактики и активного поведения, наносящего ущерб национальным интересам.

Различные способы рассмотрения кризисов и эскалации

Кризисы — сложные явления, и к их изучению можно подойти по-разному. Можно сделать акцент на:

1. возможности и варианты, доступные в различных ситуациях.

2. Прототипные сценарии для различных кризисов.

3. Стратегия и тактика кризисов и эскалации.

4. Кризис-менеджмент: проблемы и методы, включая человеческий фактор, административные меры, командование, контроль и коммуникации, необходимые в различных ситуациях.

5. Как кризисы и эскалация взаимодействуют с проблемой контроля над вооружениями и управления конфликтами.

6. Роль или использование кризисов как исторических точек перехода.

В этой книге я сосредоточился на первой возможности из этого списка, хотя вкратце обсуждал вторую и третью; хотя иногда упоминались три последние, они в основном игнорировались. Сейчас я попытаюсь рассмотреть их в контексте, хотя их рассмотрение здесь обязательно будет не более чем поверхностным. Тем не менее, все пункты списка важны и были предметом исследований в Гудзонском институте и других местах.

Стратегия и тактика

Наше обсуждение эскалации на самом деле было обсуждением эскалации и переговоров или эскалации и убеждения. Таким образом, тактика и стратегия эскалации в определенной степени являются тактикой и стратегией переговоров и убеждения в контексте принуждения, а различные ступени лестницы эскалации можно рассматривать как тактические варианты, которые можно выбрать, когда одна сторона пытается договориться с другой и убедить ее. Соответствующие обсуждения тактики таких переговоров и убеждения можно найти в таких книгах, как "Стратегия конфликта Шеллинга", "Как нации ведут переговоры" Фреда К. Икле [Нью-Йорк и Эванстон, 111: Harper & Row, Publishers, 1964] и моя "О термоядерной войне" (главы IV, V и VI).

[Я не буду здесь дальше обсуждать эту общую тему, а также конкретные военные тактики, которые могут быть уместны, и их связь с политикой закупок и национальными целями. Некоторое обсуждение этих вопросов можно найти в Kahn (ред.), A Paradigm for 1965–1975 Strategic Debate (HI-202-FR [Rev.], November 22, 1963); и в Kahn and Irwin Mann, Techniques of Systems Analysis (Rand Report RM1829-1, June, 1957)].

Смущает то, что в тактике и стратегии в ситуации равновесия террора большое значение придается сообщениям, символам, демонстрациям и даже "зрелищам", в отличие от действий и объективных возможностей. По мере того, как сила становится менее применимой, все большее значение приобретает "угроза" применения силы, явная или скрытая.

Несколько лет назад я с некоторой долей презрения сказал, что "некоторые… кажется, рассматривают сдерживание рационального врага как почти простое философское следствие существования термоядерных бомб". Сегодня я понимаю, что эти люди, возможно, были гораздо ближе к истине, чем я тогда считал разумным. Хотя тот факт, что фасады и "шарады" могут быть эффективными инструментами национальной власти, не должен смущать нас в отношении трудностей, которые могут возникнуть из-за отсутствия объективного и пригодного для использования военного потенциала, этот факт также нельзя игнорировать. Луиджи Барзини сказал следующее о войне в Италии эпохи Возрождения: это была элегантная и практически бескровная пантомима. Высокооплачиваемые кондотьеры во главе живописных, но небольших компаний вооруженных людей инсценировали внешнюю видимость вооруженного конфликта, украшая сцену красивым реквизитом, флагами, цветными шатрами, наряженными лошадьми, плюмажами; действие сопровождалось соответствующей военной музыкой, грохотом барабанов, бодрящими песнями и леденящими кровь криками. Они убедительно маневрировали своими немногочисленными людьми туда и обратно, преследовали друг друга по обширным провинциям, завоевывали крепости друг друга. Победа решалась тайными переговорами и подкупом. В конце концов, это был очень цивилизованный и увлекательный способ ведения войны.

[The Italians (New York: Atheneum, 1964), p. 91].

Этот метод "ведения войны" сегодня уже не характерен для слабых. Даже сильные, но сдерживаемые сильные, вынуждены прибегать к такой тактике. Стратагемы, уловки, "бескровная пантомима" могут все больше становиться валютой международных конфликтов, поскольку применение силы само по себе так опасно. Одна из опасностей, конечно, заключается в том, что не все согласятся с такой цивилизованной заменой войны". Г-н Барзини добавляет:

В обычное время, в конце концов, когда нет конфликтов, власть и демонстрация власти могут считаться эквивалентными. Одна лишь тень власти, если ее убедительно спроецировать, может быть столь же пугающей, как и сама власть. Используя ее, можно получить несколько лет или десятилетий спокойствия, а это все, чего хочется. В кризисной ситуации, конечно, только реальная власть может защитить человека. Но кризисы случаются редко, редко приходят без предупреждения, и их можно отсрочить или избежать тактичным изменением политики. Это рискованная игра. Она может длиться определенное время, возможно, очень долгое, но не вечно. В какой-то момент реальная власть уничтожит власть мнимую, и все закончится катастрофой. Но шоу лучше, чем ничего, лучше, чем покорное принятие немедленного поражения.

[Там же, стр. 83].

Таким образом, я думаю, можно сделать несколько замечаний: что представления, основанные на фасаде, действительно могут быть эффективными; что обходиться ненужными фасадами может привести к ненужным катастрофам; и что азартные игры с огромными ставками на высоких коэффициентах на небольшие выигрыши обычно приводят к выигрышам, и игрок считает свое суждение оправданным, но когда случается проигрыш, это катастрофический проигрыш.

Сегодня "шоу" и реальность силы глубоко переплетены друг с другом. В эскалации, даже в большей степени, чем в войне, "моральное относится к физическому как десять к одному", поскольку в любой ситуации, чреватой эскалацией, так много зависит от приверженности каждой стороны достижению конкретных целей и от ее оценки вероятности того, что ее действия приведут к конфронтации, что эта конфронтация приведет к военным действиям, и от дополнительной вероятности того, что такие военные действия могут привести к дальнейшей эскалации — возможно, к извержению. Каждая сторона пытается прощупать и оценить степень приверженности и опасений другой стороны. Такие оценки "психологического" состояния противника в свою очередь влияют на оценки другой стороны. Поскольку такие оценки имеют решающее значение, каждый оппонент, вероятно, захочет казаться более напряженным и безрассудным, чем он есть на самом деле — то есть, казаться настолько "слепым", "пьяным" или "без руля", что конфронтация и эскалация будут признаны неизбежными, если другая сторона не уступит. При этом каждая сторона будет хеджировать свою позицию, чтобы иметь возможность избежать и конфронтации, и эскалации. Каждый признак такой осторожности у противника, вероятно, будет воспринят как свидетельство того, что противник хочет избежать конфронтации и боится последствий; и это, конечно, может повысить моральный дух и решимость другой стороны.

Многие предполагают, что одной из причин, по которой Советы разместили ракеты на Кубе осенью 1962 года, было ощущение, возникшее в результате предыдущих действий США (включая фиаско в заливе Свиней и личную встречу Хрущева и Кеннеди в Вене), что президент США опасается прямой конфронтации. (Ранее, отчасти основываясь на восстании в Гватемале в 1954 году, Советы и коммунисты, как правило, считали, что США не уклонятся от конфронтации, чтобы предотвратить коммунистическое господство в любой латиноамериканской стране). Если это так, то Советы могли ожидать от своей инициативы на Кубе не более чем мнимого кризиса. Сейчас многие считают, что твердость и решительность действий США во время и после кубинского кризиса убедили Советы в том, что они не смогут извлечь выгоду из такой конфронтации.

[Похоже, существует большая путаница, особенно в Европе, относительно природы Кубинского ракетного кризиса. На самом деле это не было термоядерной конфронтацией в том смысле, что Советы боялись, что США совершат ядерное нападение на них, если они не отступят на Кубе. Таких угроз не было и не предполагалось. Давление на Советы оказывала блокада, страх захвата их граждан или оборудования в случае нападения США на Кубу и, конечно, широко разрекламированные и, очевидно, серьезные военные приготовления, которые велись во Флориде для обычного вторжения на Кубу. Вполне вероятно, что Хрущев пошел на уступки, чтобы предотвратить вторжение.

Конечно, многие в США опасались, что Хрущев либо будет настаивать на уступках США в Берлине или Турции в рамках урегулирования кризиса, либо просто внесет в кризис другие элементы, предприняв ответные действия в этих районах (эскалация конфликта) на любые действия США в Карибском бассейне. Если бы он сделал что-либо из этого, он вызвал бы целый ряд проблем, и не в последнюю очередь — серьезную нагрузку на альянс НАТО. Вероятно, его удержал страх перед эскалацией; и только в этой степени Кубу можно рассматривать как термоядерную конфронтацию"].

Предполагается, что нынешняя разрядка основана на этом изменении в советских оценках. Я уже подробно цитировал Хрущева (в предыдущей главе) о том, что он действительно многому научился в ходе кубинской конфронтации.

Интересным аспектом кубинского кризиса и его демонстрации решимости США было то, что на самом деле США тщательно заботились о том, чтобы ограничить, если не избежать, прямой советско-американской конфронтации. Так, когда ВМС осуществили первый перехват советского судна, нефтяного танкера "Бухарест", судну было разрешено следовать на Кубу без досмотра, поскольку ВМС "убедились, что оно перевозит только нефть". Аналогичным образом, когда 10 ноября были перехвачены пять советских кораблей с ракетами, единственными проверками, на которых настаивали США, были фотографии и осмотр вдоль борта; брезент, закрывающий ракеты, не был снят, чтобы проверить, есть ли под ним ракеты, и не было высадки на советские корабли. На протяжении всего кризиса США позволили Советам выйти из него наиболее изящно. Мы снизили интенсивность конфронтации настолько, насколько это было возможно в пределах, установленных минимальными требованиями кризиса.

Все вышесказанное не является критикой. Хотя я считаю, что можно было бы установить ценный принцип, согласно которому советские войска не должны были бы находиться на Кубе (или в любой латиноамериканской стране), я вполне согласен с общей политикой, согласно которой в такой ситуации должны выполняться только минимальные требования США. "Термоядерные конфронтации" слишком бессрочны, чтобы использовать их до предела, даже если многие считают, что такая эксплуатация может быть лучшей или даже более безопасной стратегией в долгосрочной перспективе. Краткосрочные риски слишком пугающие, чтобы с ними мириться. Оптимальные стратегии и тактики почти всегда допускают изящное отступление противника.

Однако стоит также отметить, что именно готовность США принять конфронтацию в Карибском бассейне и подразумеваемая (но скорее явная) готовность использовать меньшие степени силы, представленные войсками во Флориде, привели к успешному завершению кубинского кризиса. Таким образом, сегодняшняя разрядка основана, по крайней мере частично, на готовности Кеннеди к эскалации до 12-го ранга, большой конвенциональной войны (или действий). Эта готовность пойти на 12-ю ступень, возможно, резко снизила вероятность будущей эскалации на гораздо более высокие ступени.

В целом, континуум эскалации-деэскалации имеет много сходств с континуумом принуждения-договора, поскольку оба представляют собой спектры вознаграждений и наказаний, которыми манипулируют для того, чтобы повлиять на поведение другого. Трудности возникают из-за двустороннего торга и сигнального характера процесс, при этом каждый игрок пытается "выглядеть" жестким, чтобы убедить другую сторону адаптироваться к его системе наказаний и поощрений, и в то же время пытается сохранить достаточную гибкость, чтобы ограничить свои потери, если другая сторона не адаптируется. Каждый прием и уловка, которые могут быть использованы для того, чтобы повысить вероятность адаптации другой стороны, могут оказаться важными, если эскалация станет достаточно интенсивной.

При обсуждении возможных стратегий и тактик эскалации удобно разделить варианты лестницы на три пересекающиеся группы: (1) верхние ступени — гражданские центральные войны, военные центральные войны и образцовые центральные атаки; (2) средние ступени — образцовые центральные атаки, странные кризисы и интенсивные кризисы; и (3) нижние ступени — традиционные кризисы и подкризисное маневрирование. Обратите внимание, что я отнес образцовые центральные атаки к двум категориям; для одних целей они относятся к средней ступени, а для других — к верхней.

Вероятно, в средних звеньях больше внимания уделяется нервам, мастерству и мужеству, чем в верхних, как бы парадоксально это ни казалось. На средних ступенях, вероятно, доминирует соревнование в принятии риска, в то время как на верхних ступенях симметрия или отсутствие симметрии угроз, а также фактические военные возможности и позиции, могут иметь большее значение. В той мере, в какой мы изучаем эти верхние ступени, я предложил обратить особое внимание на пути эскалации к ним, проходящие через средние ступени, и что эти виды "сценариев вспышки" сильно отличаются от тех, которые изучаются сейчас.

Обычная дипломатия почти полностью занимается нижними ступенями. В той мере, в какой большинство лиц, принимающих решения, беспокоятся или даже информированы о верхних ступенях, они склонны объединять все возможности в два варианта: ограниченная война и тотальная война. Даже президент Джонсон во время предвыборной кампании 1964 года сказал, что в первом обмене ядерной войны "погибнет" (а не "может погибнуть") 200 миллионов человек. Но, как я уже предположил, на самом деле существует очень большое количество возможностей на этих средних и верхних ступенях — возможно, даже больше, чем на нижних.

На более низких ступенях переговоры, как правило, не акцентируют внимание на принуждении и вместо этого используют привычный язык политики. Хотя сила и насилие всегда остаются на заднем плане, они, как правило, рассматриваются как конечные, но несколько нереальные санкции. Вопросы скорее политические, чем военные, поскольку политические ограничения и политическое маневрирование с такой же вероятностью определяют исход, как и узкие военные соображения. В частности, в переговорах на нижних ступенях обычно используются такие темы и тактики ведения переговоров, как: "Это в ваших интересах", "Мое последнее требование", "Один из нас должен быть разумным", "Мой партнер не позволит мне", "Только вы можете меня исправить", "Поставьте себя на мое место", "Давайте встретимся на полпути", "Я слишком Х, чтобы уступить", "Давайте не будем усложнять вопрос" и "Давайте не будем слишком упрощать вопрос".

Эти тактики торга обсуждались в других статьях, и я не буду углубляться в них здесь, поскольку сами фразы должны быть достаточно выразительными, чтобы читатели поняли их грубые характеристики.

(См. Винер и Кан, указ. соч., стр. 255-61).

Моя основная цель упоминания этого списка — противопоставить этот вид торга на нижних ступенях с тем видом торга, который необходим на более высоких ступенях лестницы. Это те виды жесткой конфронтации, которые обсуждались в главах IX и X; эскалация на этом уровне лестницы происходит в мире голого принуждения и представляет собой испытание нервов, мастерства и безрассудства.

Нынешняя ситуация разрядки не только не дает возможности лицам, принимающим решения, и общественности испытать себя в подобном испытании, но и не мотивирует их рассматривать эти возможности даже гипотетически. Но насколько важно, чтобы лица, принимающие решения, были компетентны на этом уровне? С точки зрения текущих политических оценок, многие скажут, что это не очень важно. Даже в течение оставшейся части этого столетия подобный суровый кризис может случиться всего один или два раза. Но такой кризис все равно может стать самым важным событием века по своим последствиям — независимо от того, разразится он или нет, — и решающее значение может иметь наличие достаточного мастерства, чтобы сдержать уровень эскалации, сохраняя при этом другие национальные интересы и ценности.

Таким образом, возможно, что отсутствие обсуждения, размышлений и планирования для средних и верхних ступеней, и, как следствие, недостатки в фактическом физическом планировании и подготовке, могут привести к катастрофе.

Принципы рационального планирования, хорошо известные всем, просто не применяются к таким вопросам. Что касается проблемы "худшего" случая или странной ситуации, все понимают, что никогда не может быть абсолютной гарантии безопасности. Тем не менее, достойными приготовлениями часто пренебрегают, потому что они могут не сработать или потому что ситуация просто слишком гипотетична, чтобы мотивировать действия — хотя немотивированный "бюрократ" не хотел бы признавать отсутствие подготовки. При этом даже забывают, что программу на случай непредвиденных обстоятельств нельзя правильно оценивать, задавая вопрос: "Можем ли мы позволить себе риск того, что она не сработает?". Это равносильно тому, чтобы попросить гарантию, что она сработает.

Более полезным критерием, который, несомненно, был бы принят, если бы мы действительно пережили эти ядерные кризисы, а не рассматривали их гипотетически, был бы вопрос: "Можем ли мы позволить себе быть совершенно неподготовленными?" или "Сколько мы отдаем за определенный потенциал по сравнению с тем, что мы можем получить?" или "Достаточно ли вероятны непредвиденные ситуации, и достаточно ли полезны результаты, чтобы оправдать затраты и убытки программы?". Хотя мало кто будет спорить с предположениями, подразумеваемыми в этих вопросах, или оспаривать вероятную ценность программ кризисного управления, на самом деле этим концепциям уделяется не больше внимания, чем на словах.

Программы по ограничению ущерба являются примером, в котором мало попыток обеспечить возможности для использования различных видов и степени краткосрочных и долгосрочных кризисных "предупреждений". В нынешней ситуации, вполне возможно, лучше приобрести дополнительные возможности для быстрого улучшения нашей позиции, чем приобретать дополнительные возможности в настоящее время, однако такой критерий для оценки и различения систем или позиций почти никогда не используется.

Очевидно, что есть важные преимущества в том, чтобы не полагаться на тактику и стратегию, требующие специальных действий во время кризисов и напряженности, но эти преимущества не являются решающими. И маловероятно, что в рамках нашей обычной позиции мирного времени будут существовать программы по ограничению ущерба или многие кризисные варианты, которые дадут нам большие возможности. Тем не менее, часто ценно иметь возможность в ситуациях эскалации и кризиса инициировать впечатляющие и значительные действия не только по благоразумным и подготовительным причинам, но и как сигнал противнику — т. е. в целях торга. Даже если бы этих целей не существовало, я бы утверждал, что недостатки, хотя и остаются значительными, более чем компенсируются возросшими возможностями с чисто пруденциальной точки зрения; виды угроз и ситуаций, для которых разработаны программы чрезвычайной готовности и базы мобилизации напряжения, представляются значительно более вероятными, чем любое внезапное нападение. А с точки зрения сдерживания кризисов и напряженности, программы чрезвычайной готовности и мобилизации напряженности могут иметь такое же решающее значение, как и военный потенциал.

Но будет ли время для выполнения полезной программы? Наша нынешняя позиция, вероятно, далека от оптимальной для этого. По этим причинам для достижения наилучших результатов от присущих нам возможностей потребуются четкие планы и подготовка либо к чрезвычайной готовности, либо к напряженной мобилизации.

Многие или большинство американских аналитиков и политиков согласились бы с этим. Тем не менее, на практике эти последствия в значительной степени игнорируются. Планирование и разработка политики продолжают быть заняты сценариями, которые подчеркивают две крайности: внезапное нападение СССР на Соединенные Штаты и просто мнимый кризис. Они заслуживают внимания, но не меньшего внимания заслуживает и огромное разнообразие других кризисов, которые могут привести как к достоверной угрозе, так и к реальности ограниченных ядерных атак. Сценарии, в которых программы чрезвычайной готовности и мобилизации напряжения будут играть центральную роль, вероятно, должны быть "проектными случаями" как для планирования текущего положения, так и для изучения тактики. Крупномасштабное внезапное нападение на гражданских лиц следует рассматривать как внепроектную, хотя и не игнорируемую случайность; и, по крайней мере, с военной точки зрения, практически любой сценарий удовлетворительно справится с мнимыми кризисами, если только эскалация не слишком вероятна.

Наличие такой тактической гибкости может иметь огромное значение для регулирования советского поведения. Таким образом, хотя существует множество причин, по которым Советы не стремятся осуществить свою милленаристскую программу путем быстрых военных действий или интенсивного ядерного шантажа, одним из важных может быть не только страх перед военной конфронтацией и эскалацией со стороны США, но и вероятность — как это произошло в Корее — того, что США и их союзники значительно увеличат как свою военную мощь, так и свою решимость при начале провокаций, и что со временем они улучшат свое общее военное преимущество над СССР,

Проблемы антикризисного управления

Каждая ступень эскалации важна сама по себе как альтернатива или возможность, и каждая должна рассматриваться в контексте того, что могло предшествовать ей и что может последовать за ней. Поскольку каждая тактика должна рассматриваться в широком контексте, довольно подробные решения часто должны приниматься на национальном уровне. Это противоречит американской военной традиции предоставлять командиру на месте максимальную гибкость и ответственность. Однако в нынешних условиях детальное и точное знание обстановки на месте действия зачастую может быть гораздо менее важным, чем осознанное понимание широких национальных и международных проблем. Однако в той степени, в которой принятие решений затруднено из-за отсутствия полномочий у лиц, принимающих решения на верхнем уровне, решения, скорее всего, вообще не будут приняты — или, что более точно, скорее всего, будут приняты по умолчанию.

В этой книге я склонен не акцентировать внимание на этих чрезвычайно важных проблемах кризисного управления, администрирования, командования, контроля и связи. В последние годы к ним проявляется большой интерес, но многое еще предстоит сделать. Действительно, это одна из областей, в которой наиболее остро необходимы лучшая подготовка и мастерство. Я опасаюсь, однако, что Кубинский ракетный кризис 1962 года и недавний кризис в Тонкинском заливе летом 1964 года могли вызвать у некоторых правительственных политиков и их сотрудников большее чувство мастерства и способности к командованию и управлению, чем это полностью оправдано, даже если некоторое ощущение возросшей "технической" компетентности не совсем обманчиво. В последние годы произошли значительные улучшения в управлении кризисами, но эти два конкретных кризиса не были адекватной проверкой текущих возможностей, поскольку они были относительно простыми с точки зрения командования и управления и принятия решений. Все еще возможно, что сложный кризис (как описано ранее, в главе IV), в котором многие вещи происходят одновременно, может перегрузить систему.

Позвольте мне перечислить некоторые оперативные требования к командованию и управлению во время кризиса. Система, адекватная для борьбы с кризисами, должна быть способна выполнять следующие функции:

I. Готовьтесь к кризисам путем:

A. Собирать данные.

1. Знать, к кому и как обращаться за информацией.

2. Определите распределение усилий по сбору информации.

3. Собирайте и принимайте информацию.

4. Обработайте его.

5. Храните его в доступном для поиска состоянии.

6. Запросите дополнительную информацию и перепроверьте уже полученную информацию.

B. Распространение данных.

1. Отображение соответствующих данных.

2. Распространять своевременную информацию среди надлежащих адресатов.

3. Ответьте на вопросы.

4. Выполнять другие мероприятия "библиотечного" типа.

C. Разработка и использование показателей оценки.

1. Предварительные решения.

2. Предупреждение и реакция (единая концепция).

3. Немедленная координация.

II. Помощь в принятии решений во время кризисов в:

A. Администрация.

1. Знайте, к кому и как обращаться за информацией.

2. Обеспечить работу аварийных бригад.

3. Обеспечьте "боевые посты".

4.. Координировать внутреннюю и внешнюю информацию и деятельность.

5. Содействие проведению специальных конференций и консультаций.

B. Планирование.

1. Обновить или разработать альтернативные планы действий в чрезвычайных ситуациях.

2. Проведите предварительную оценку и соберите комментарии.

3. То же самое касается планов на случай непредвиденных обстоятельств.

4. Охватить как можно больший цикл планирования в мирное время для планов на случай чрезвычайных ситуаций и непредвиденных обстоятельств, если это представляется желательным.

5. Помочь лицам, принимающим решения, выбрать планы действий в чрезвычайных и непредвиденных ситуациях.

C. Исполнение.

1. Контролируйте деятельность.

2. Обеспечить постоянную оценку и прогнозирование.

3. Делайте творческие предложения.

4. Помощь в переговорах и общении с оппонентом.

Это может дать читателю представление о том, что должны уметь делать будущие человеко-машинные комбинации, которые сейчас разрабатываются и устанавливаются в различных системах командования и управления, и с чем пытаются справиться человеческие штабы и лица, принимающие решения. Все эти функции, конечно, выполняются любым лицом, принимающим решения, независимо от того, насколько велик или мал его штат, но когда мы рассматриваем те же функции на правительственном уровне, каждый пункт списка становится отдельно крупной единицей оборудования или масштабной деятельностью. В некотором смысле, основной целью нынешних усилий командования и управления является содействие "рутинизации" — как ни парадоксально это может показаться — различных аспектов управления кризисом.

Несмотря на нынешнюю разрядку и надежды на уменьшение роли силы в мировых делах, кажется вероятным, что в обозримом будущем мы столкнемся с рядом кризисов, в которых системы командования и управления могут быть напряжены. Наиболее важным ответом является не очевидное увеличение использования оборудования для обработки и отображения данных — что иногда может быть даже контрпродуктивным — а интеллектуальная готовность. И лидеры, и последователи (но, предположительно, лидеры раньше последователей) должны искать и планировать наперед целый ряд непредвиденных обстоятельств. Они должны ожидать кризисов как таковых и иметь некоторые идеи по их урегулированию в национальных и/или мировых интересах. Тогда, и только тогда, можно будет заниматься техническими деталями. Это означает, что значительная группа, по крайней мере, включая высшие эшелоны лиц, принимающих решения, военных планировщиков, политических лидеров, а также некоторых ученых, аналитиков, репортеров, и интерпретаторы новостей и событий должны вдумчиво относиться к среднесрочным и долгосрочным возможностям будущего и роли кризиса как агента перемен.

И дело не в том, что в США нет большого интереса и признания этих концепций. Действительно, президент Джонсон сказал в своем оборонном послании 89-му Конгрессу:

Наши вооруженные силы должны быть так организованы и направлены, чтобы их можно было использовать дозированно, контролируемо и целенаправленно в качестве универсального инструмента для поддержки нашей внешней политики". (курсив добавлен.)

Как военные, так и гражданские лидеры единодушны в своем убеждении, что наша вооруженная мощь контролируется и всегда должна контролироваться таким образом, чтобы позволять взвешенно реагировать на любые кризисы, с которыми мы можем столкнуться.

Мы добились значительных улучшений в нашей способности поддерживать связь с нашими силами и управлять ими. Мы создали национальную систему военного командования, оснащенную самым современным электронным и коммуникационным оборудованием, для сбора и представления военной информации, необходимой для управления кризисами на высшем уровне и обеспечения непрерывности управления на всех уровнях командования. Ее выживание в условиях нападения обеспечивается системой воздушных, корабельных и других командных пунктов, а также различными альтернативными защищенными средствами связи.

Мы разработали и закупили систему управления после нападения для Стратегического воздушного командования, чтобы обеспечить непрерывный контроль над нашими стратегическими силами после ядерного нападения.

["Нью-Йорк Таймс", 19 января 1965 г., с. 16].

Несмотря на единодушие, о котором говорил президент, вряд ли, если не будет активной программы, будет проведена адекватная подготовка.

Некоторые аспекты нашего опыта в отношении кубинского кризиса 1962 года показывают, насколько полезным может быть изучение кризисов, когда наступает реальный кризис. Очевидно, что точные действия, которые мы предприняли в ответ на особенно активные действия СССР, не могли быть заранее спланированы; они зависели от особых обстоятельств, связанных с перевозкой крупной партии "наступательного оружия". Это, вероятно, типично для большинства кризисов; конкретная тактика, которая будет использоваться, вероятно, будет зависеть от деталей конкретных обстоятельств, и невозможно определить их заранее.

Во-вторых, важно отметить, что наше фактическое решение вырабатывалось в течение нескольких дней. Президент Кеннеди впоследствии утверждал, что если бы решение пришлось принимать гораздо быстрее, оно было бы другим и, возможно, менее искусным. Отсюда следует, что одно из преимуществ, которое следует искать в изучении и моделировании гипотетических кризисов, заключается в том, что они могут позволить нам принять по крайней мере столь же продуманное решение даже в условиях кризиса, когда у нас меньше времени для действий. В поддержку этой надежды я хотел бы заметить, что, хотя наш фактический ответ не мог быть спланирован заранее, он был почти идеальным примером "принципов", которые являются достаточно базовыми, чтобы быть разработанными в исследованиях кризисов. Не удивительно, что аналогичные действия — с теми же элементами — использовались в кризисных играх или кризисных сценариях, разработанных на высоком уровне в преддверии кубинского кризиса.

При повышении интеллектуальной готовности первой и самой важной проблемой является избавление от инерции, которая заставляет нас оставаться в плену устаревших представлений. Существует множество способов получить представление об альтернативах, возможностях и вероятностях, начиная от использования сценариев и игровых упражнений, изучения исторических примеров и заканчивая более привычными методами научных и политических исследований. Однако ни один занятой человек не станет тратить свое время на такую деятельность, если он предварительно не убедится, что многое из того, что он знает или думает, что знает, вероятно, устарело и не соответствует действительности, и что то, что он может узнать сегодня, почти наверняка устареет через некоторое время. Это неприятное понятие, потому что оно означает, что образование должно быть непрерывным только для того, чтобы не отстать слишком далеко, чтобы иметь релевантное мнение, не говоря уже о том, чтобы сделать что-то новое. Это также вызывает беспокойство, потому что нельзя позволить себе роскошь быть уверенным во многих областях.

Как только признана необходимость непрерывного и даже ускоренного образования, можно подумать о средствах его систематической организации. К сожалению, у людей, которые больше всего нуждаются в том, чтобы выделить для этого место в своем календаре, меньше всего времени. Тем не менее, по крайней мере, в среднем и нижнем эшелонах власти, персонал может быть постоянно вовлечен в систематическое обучение, в результате чего более качественная информация и предложения будут направляться в высшие эшелоны.

Управление конфликтами, кризисы, эскалация и контроль над вооружениями

Большинство людей без споров согласятся с тем фактом, что конфликты будут существовать всегда. Это так же неизбежно, как смерть и налоги. Но конфликты не обязательно должны неизбежно приводить к кризисам и эскалации, которые находятся на ступенях лестницы, о которой я рассказывал в этой книге. Предположительно, одной из основных задач контроля над вооружениями является предотвращение конфликтов, приводящих к таким кризисам, в которых варианты на лестнице эскалации становятся важными, а в случае эскалации — ограничение доступных вариантов и ущерба, который может возникнуть в случае использования доступных вариантов. Таким образом, одним из важных аспектов контроля эскалации и управления кризисами является просто управление конфликтами.

Кризис и эскалация также оказывают важное влияние на контроль над вооружениями. Напряженный кризис или эскалация вполне способны ускорить темп гонки вооружений во многих отношениях. Действительно, как я уже предлагал (в главе VIII), США должны иметь программы готовности к чрезвычайным ситуациям и базы мобилизации в условиях напряженности, чтобы облегчить свою способность реагировать таким образом на напряженный кризис. При изучении любой конкретной меры контроля над вооружениями следует систематически исследовать ее взаимосвязь с кризисами, например, стабильность меры и ее потенциальные возможности в кризисных ситуациях. Мы должны изучить способы, с помощью которых контроль над вооружениями может выйти из кризисов, и в целом те виды мер по контролю над вооружениями, которые могут улучшить нашу способность справляться с кризисами и повысить стабильность международной системы.

Вероятно, самым важным видом контроля над вооружениями, который существует сегодня, является большой свод более или менее общих конвенций и ожиданий. С 1945 года два основных участника международных отношений соблюдают определенные конвенции или "правила", которые служат их интересам и личной безопасности, а также ограничивают их конфликты. (См., например, высказывания президента Кеннеди, процитированные в главе IV.) Эти конвенции, в той мере, в какой они влияли на применение силы, вытекали из опасностей ядерной войны и реалий обычных сил в нескольких областях конфликта и соперничества. Отчасти они являются типичным примером системного торга — без таких правил или общих пониманий и ожиданий советско-американское соперничество могло бы стать невыносимо опасным. Отчасти они сохранились потому, что казалось, что их нарушение не принесет никаких чистых преимуществ.

Сложившиеся конвенции включают в себя следующие основные ограничения.

[Следующие замечания в значительной степени взяты из исследования Гудзонского института, проведенного Уильямом Пфаффом].

За исключением воздушных атак на Северный Вьетнам с августа 1964 года, Соединенные Штаты воздерживались от открытого вмешательства на территориях, которые в военном отношении принадлежали коммунистическому блоку в конце Второй мировой войны (и, как в Китае и Северном Вьетнаме, на территориях, которые стали частью коммунистического блока в результате беспорядков, возникших во время Второй мировой войны и оставшихся неурегулированными в 1945 году). Сила этого "правила" сдержанности проявилась в неспособности Америки вмешаться, чтобы предотвратить укрепление власти коммунистов в Чехословакии в 1948 году, и в ее нежелании использовать события в Польше и Венгрии в 1956 году. Советский Союз был еще более сдержан в военном использовании своих обычных сил и воздерживался от открытого вмешательства за линией советского военного контроля (даже, как в Финляндии, Австрии и Западном Берлине, когда он мог заявить о своем праве на вмешательство и когда, как в Финляндии в 1945-46 годах, он не сталкивался с блокирующей западной державой).

В конвенциях не было необходимой симметрии; отчасти они отражали реалии власти — предполагаемую способность к эскалации доминирования, которая существовала в каждой области конфликта. И СССР использовал тактику, которой избегали США. Некоторые описывают эту ситуацию как "зону мира", определяемую Советским Союзом, где вмешательство Запада запрещено, и "зону войны", в которой Советский Союз ведет наступление против установленных интересов Запада. Однако это концепция, которая, хотя и выражает частичную правду, но слишком высоко оценивает советские возможности и слишком мало учитывает ограничения и силовые запреты, в рамках которых приходится действовать СССР. СССР спонсирует зарубежные коммунистические движения, проповедующие революцию, и ведет обширную подрывную деятельность, но за частичным исключением Кубы он неизменно воздерживается от открытых советских национальных или военных обязательств в отношении революционных движений или восстаний в государствах, не входящих в советский блок. А право Запада на прямое военное вмешательство в события за пределами советского блока никогда не встречало более чем словесных или дипломатических возражений со стороны СССР: отсюда Гватемала, Суэц, высадка в Ливане, высадка в Таиланде в 1962 году, французское и американское участие во Вьетнаме, британские действия в Малайе и других местах, две кубинские интервенции Америки — все они были одобрены СССР.

СССР также терпел вражеские базы на своих границах без каких-либо действий по эскалации или возмездию, в то время как он — хотя и неохотно — смирился с тем, что советская ракетная мощь была физически ограничена Евразийским коммунистическим блоком и международными водами.

Эти конвенции международного конфликта стали возможны благодаря "консервативному" поведению существующих великих держав; это консервативное поведение, как мы утверждали, частично отражало факты силы и риски эскалации. В мире, который мы предвидим, между двумя или тремя великими державами будет существовать определенная степень ядерного паритета, а эффективное минимальное сдерживание может существовать между несколькими другими государствами.

Это, по-видимому, будет иметь тенденцию блокировать самые верхние ступени лестницы эскалации. Самые высокие уровни военной мощи, доступные великим государствам, — как полезная мощь в традиционном смысле — будут в определенной степени сведены на нет. Иными словами, очень сложные инструменты силы, фактически или потенциально доступные только им или, в следующем десятилетии или около того, доступные им и, возможно, европейской державе или группе держав, обычно будут ограничены еще более узким диапазоном полезного применения, чем сейчас.

Но потребность в таком использовании может еще больше снизиться, поскольку крупные страны также могут столкнуться с ослаблением своих обязательств. Государства, которые раньше зависели от Советского Союза и США, будут действовать самостоятельно; области, в которых эти две великие страны выполняют свои обязательства сегодня — в Европе и в Азии — будут ущемлены этими новыми акторами. Альянсы 1950-х годов, более не отвечающие потребностям и интересам новой международной структуры, скорее всего, распадутся. Соединенные Штаты и Россия могут продолжать иметь интересы в тех областях, на которые будут претендовать новые державы — так, Соединенные Штаты, очевидно, будут по-прежнему жизненно заинтересованы в том, чтобы Западная Европа оставалась свободной от советского контроля. Но два великих государства больше не будут обладать той способностью влиять на события в этих регионах или контролировать их, которую они имеют сегодня. Это, скорее всего, создаст для них как разочаровывающие, так и потенциально опасные ситуации, поскольку несколько держав — новых и старых, имеющих интересы в той или иной области, не будут иметь одинаковые интересы или одинаковое восприятие интересов.

Сочетание тенденций, сводящих на нет полезность самых больших средств силы — очевидное повышение ядерного порога — и тенденций к снижению мощи и обязательств великих государств, при появлении новых политических игроков с различными представлениями об интересах, может также означать увеличение числа ситуаций, в которых конвенции будут неизвестны, неправильно поняты или еще не установлены. В этом случае вполне возможен рост числа случаев низкого уровня насилия и повышение активности на неядерных уровнях лестницы эскалации. В этом случае количество случаев конфликта может значительно возрасти, хотя это отнюдь не неизбежно.

Можно предложить некоторые предварительные оценки. Политические требования этого мира будут заключаться в более четком определении национальных интересов и политических обязательств, а значит и военных обязательств. Конфликты больше не будут оцениваться в терминах биполярного мира и соперничества времен холодной войны. Возникла бы необходимость сознательно определить и попытаться утвердить новые конвенции, регулирующие насилие, и заменить те, которые были бы разрушены событиями. И эти новые конвенции должны будут соответствовать новым реалиям власти.

Конфликт будет иметь место, но возможность эскалации на средние и верхние ступени скорее задаст контекст для этого конфликта, чем разрешит его. В первом приближении, системы стратегических и ядерных вооружений будут стремиться просто свести на нет наступательные возможности друг друга, в то же время наделяя любой напряженный кризис огромным потенциалом катастрофы, тем самым усиливая давление в пользу "консервативного" поведения и снижая готовность осторожных стран принять риски эскалации. Однако исследование нюансов баланса террора может показать, что различные асимметрии могут иметь значительное или даже доминирующее влияние в особых случаях — вопрос, который, по большому счету, еще предстоит изучить.

Европейская оборонная политика — предложение о соразмерных ядерных силах возмездия

Любой читатель этой книги, заинтересованный настолько, что дочитал до этого места, скорее всего, более чем знаком со спором о надежности американского сдерживания как защиты Европы. Он, безусловно, знает о впечатляющем вызове, брошенном президентом де Голлем надежности этого сдерживающего фактора. Еще в ноябре 1955 года де Голль спросил:

Кто может сказать, что если в будущем политический фон полностью изменится — а это уже произошло на Земле — две державы, обладающие ядерной монополией, не согласятся разделить мир?

Кто может сказать, что, если представится случай, эти двое, решив не запускать свои ракеты по главному врагу, чтобы пощадить его самого, не сокрушат остальных? Можно представить, что в какой-то ужасный день Западная Европа будет стерта с лица земли Москвой, а Центральная Европа — Вашингтоном. И кто вообще может сказать, что эти два соперника, после неизвестно каких политических и социальных потрясений, не объединятся?

Совсем недавно (14 января 1963 года) он сказал:

В этих условиях никто в мире, в частности, никто в Америке, не может сказать, будет ли, где, когда, как и в каком объеме применяться американское ядерное оружие для защиты Европы. В 1945 году две бомбы, тогда элементарные, заставили Японию, которая была не в состоянии ответить, капитулировать. Я не хочу приводить здесь возможности, при которых Европа может пострадать от ядерных действий, которые будут локализованы, но политические и психологические последствия которых будут огромными, если нет уверенности, что ответные действия в таком объеме будут немедленно развязаны.

Таким образом, де Голль утверждает, что даже если бы Соединенные Штаты были готовы сегодня выполнить свои гарантии перед Европой, несмотря на то, что это может повлечь за собой разрушение или даже национальное уничтожение, это, конечно, не может быть надежной нашей долгосрочной политикой. Действительно, вряд ли будет удивительно, если какой-нибудь будущий президент Соединенных Штатов придет к выводу, что никакие иностранные обязательства не требуют от Соединенных Штатов рисковать самоубийством. В любом случае, вряд ли можно представить себе европейскую нацию, совершающую самоубийство ради Соединенных Штатов (см. предыдущее обсуждение упреждающей и превентивной капитуляции в главе VI); и, таким образом, путем зеркального отражения, европейцы начинают сомневаться и в нашей решимости. Можно судить, что наших европейских союзников следует помиловать, если они верят, что сама политика США в конечном итоге может включать в себя некоторую степень упреждающего или превентивного приспособления. Американское чувство ответственности перед союзниками иногда заставляет нас не желать смотреть на объективные возможности и необходимость программ, которые могут заменить твердую решимость.

Дело не в том, что проблема надежности сдерживания в настоящее время актуальна. Учитывая нынешнюю разрядку и беспорядок в Варшавском договоре, кажется вероятным, что, если не случится неожиданного и непредвиденного кризиса (например, наш сценарий из главы I), любая система европейской обороны будет работать достаточно удовлетворительно до конца 1960-х годов. Проблема, как сказал Де Голль, в том, что "будущее длится долго". Представляется важным создать такую европейскую оборонную политику, которая соответствовала бы ожидаемым изменениям в мире и разумной политике контроля над вооружениями, в частности, ядерному консенсусу, предложенному в главе VI. Очевидно, что ни одна система обороны не будет полностью удовлетворительной.

Здесь я хотел бы предложить Европейское стратегическое оборонное сообщество (ESDC), основанное на тактической доктрине, которую можно назвать "пропорциональным ядерным возмездием". Следующая схема, по-видимому, отвечает некоторым возражениям, которые обычно выдвигаются. Генерал или главнокомандующий вооруженными силами Европейского сообщества стратегической обороны может получить постоянный приказ (т. е. огневую доктрину) отвечать на любые ядерные атаки на Сообщество ответом "ответ за ответ", через некоторое фиксированное количество часов, против агрессора. Объявленная доктрина не обязательно должна быть точной в том, что касается инструкций командующего генерала. В частности, ему могут быть даны инструкции скорее занижать эскалацию, чем точно соответствовать провокации, так что практически не должно быть вопроса о восходящей спирали эскалации, возникающей из-за простой двусмысленности или непонимания того, что представляет собой эквивалентность. Небольшое возможное снижение сдерживания, вероятно, будет с лихвой компенсировано повышением стабильности. Конечно, необходимо предусмотреть какой-то метод отмены постоянных приказов главнокомандующего. Это может быть сделано путем создания комитета, который будет противодействовать приказам, если так решит заранее назначенное большинство. Но если такая группа не согласится по такому правилу голосования и к установленному сроку либо отменить ответные меры, либо продлить время, генерал будет продолжать действовать.

Можно принять специальные меры, чтобы сделать систему управления и контроля достаточно надежной. Например, можно добавить сдерживающий фактор против атак на командование и управление, сделав систему в некоторой степени "отказоустойчивой". То есть, если силы Европейского стратегического оборонительного сообщества получат положительное подтверждение того, что произошла очень масштабная атака на систему управления, они получат приказ произвести гораздо более мощный залп, возможно, спазматическую атаку, по агрессору. В этом случае уничтожить систему управления было бы и сложно, и непродуктивно. Хотя многие детали еще предстоит обсудить, я считаю, что при правильном проектировании и развертывании и такой доктрине нацеливания можно, вероятно, решить большинство, если не все проблемы командования и управления, уязвимости и доверия к ESDC.

Кроме того, вполне правдоподобно, что правительства стран-членов Оборонного сообщества могли бы заранее договориться о такой доктрине. По сравнению с любой другой политикой обязательств, эта доктрина является относительно оборонительной и осторожной, и кажется приемлемой в других отношениях — отчасти потому, что возможность ее применения будет казаться столь отдаленной, по крайней мере, в обычное время, когда напряженность низка.

Можно также предусмотреть положение о том, что любая страна может, если пожелает, вывести свои силы из Оборонного сообщества, но только после достаточного уведомления, чтобы такой вывод не ослабил основную оборону или иным образом не привел к серьезному ухудшению позиции Сообщества во время интенсивного кризиса.

Конечно, существует множество других способов использования ядерных сил отдельным европейским государством или объединенным оборонным сообществом. Я просто хочу кратко указать на то, что существуют возможности, которые не были полностью сформулированы теми, кто обсуждает эти проблемы, и что такое сообщество может возникнуть поэтапно. Конечно, предлагаемое конкретное устройство является чем-то вроде "уловки", но оно может сыграть ту же роль в повышении политической и технической осуществимости ESDC, которую другая уловка, двухпалатное законодательство, сыграла в формировании Соединенных Штатов. Потому что я хотел проиллюстрировать роль, которую такой ESDC мог бы играть в защите от обычных атак, в отношениях с НАТО, в Европейском экономическом сообществе, Западноевропейском союзе, возможном Европейском политическом сообществе и так далее.

Даже без решения таких вопросов, от любой страны — тем более альянса — требуется очень много четкой политики, чтобы она создала как единое целое тщательно сформулированную, систематическую политику в такой гипотетической, эмоциональной и политически чувствительной области, как контроль и применение ядерного оружия. Кажется более вероятным, что молодая ядерная держава просто примет своего рода политику размывания, в соответствии с которой ее может волновать или не волновать то, как ядерное оружие может быть использовано на самом деле; она может даже стремиться избежать систематических дебатов по этому вопросу, поскольку она может считать — возможно, ошибочно — что до тех пор, пока речь идет о сдерживании, двусмысленность оплачивается. Или же ядерная держава может просто закупать оружие для целей, которые в некотором смысле имеют мало общего с непосредственным или даже возможным применением.

Таким образом, политики могут не испытывать давления, требующего разъяснения неудобных и спорных решений и доктрин. Они могут просто утверждать или чувствовать, что если они окажутся в сложной ситуации, правительство сможет изобрести тактику по мере необходимости. Последнюю политику не следует оспаривать: почти все кажущиеся сложными и эзотерическими тактики, обсуждаемые сегодня аналитиками, на самом деле не так сложны и эзотеричны, как принято считать. Если страна обладает базовым ядерным потенциалом, она почти наверняка изобретет соответствующую тактику под давлением конкретной необходимости (это гораздо проще, чем пытаться продумать в атмосфере "ядерной недоверчивости" большое количество гипотетических ситуаций, даже если каждая из них в отдельности проста). По крайней мере, верно, что игроки в играх и писатели-фантасты регулярно придумывают такие изобретения без особой подготовки или "образования". Ядерная держава также может обладать способностью импровизировать любое необходимое специальное оборудование или командование и контроль, которые могут понадобиться ее планам в последнюю минуту, но это не так уж и точно. Это всегда один из главных аргументов в пользу обсуждения возможных кризисов заранее — просто для того, чтобы иметь возможность "планировать" прохождение через грязь, чтобы обеспечить необходимую гибкость. Политика преодоления препятствий не обязательно должна быть слепой: она может быть продуманной, и вполне возможно, что европейская ядерная держава может следовать такой запланированной политике преодоления препятствий продуманно и ответственно.

Наиболее вероятный план, конечно, заключается в том, что страна провозгласит политику обязательства, в соответствии с которой в случае нападения на страну или угрозы ее жизненно важным интересам "будет применена любая необходимая ядерная сила". Такая политика имеет тенденцию быть относительно невероятной; но, возможно, она достаточно убедительна для сдерживания в мире разрядки. Не исключено, что страна может заблокировать себя, психологически или физически, так что такая политика обязательства фактически сработает, даже если она не совсем правдоподобна. Эффективность такого пропорционального сдерживания можно сделать еще более убедительной, если заметить, что если бы между двумя сверхдержавами (США и СССР) началась война и одна из них победила, то победитель, по сути, и по крайней мере в краткосрочной перспективе, завоевал бы весь мир. Такого результата нельзя ожидать от войны между сверхдержавой и обычной державой. В случае победы сверхдержаве все равно пришлось бы столкнуться с другой сверхдержавой (или, возможно, с китайцами или возрождающейся Европой). Поэтому любой ущерб, понесенный в войне, может быть усугублен новыми рисками, которым придется подвергнуться в послевоенном мире. Эта концепция весьма похожа на "теорию риска", разработанную адмиралом Тирпицем перед Первой мировой войной, в которой он утверждал, что Германии не нужен достаточно большой флот, чтобы победить британцев, а достаточно большой флот, чтобы гарантировать серьезное повреждение британского флота, так что уцелевшие британские силы не смогут справиться со вторым по величине флотом — французским. (Следует отметить, что британцы решили эту проблему, заключив антанту с французами. Одна из трудностей, с которой сталкиваются растущие ядерные державы, заключается в том, что если они будут использовать свою ядерную мощь слишком агрессивно, то могут столкнуться с аналогичным решением. В какой-то степени нынешний запрет на испытания является одновременно шагом к такому антанту и предупреждением о такой возможности.)

Как будут бороться с эскалацией в двадцать первом веке?

Тридцать пять лет между сегодняшним днем и 2000 годом представляются достаточно долгим периодом, чтобы допустить или сделать вероятными некоторые значительные изменения как в текущих расстановках, так и в международном порядке в целом. Ранняя позиция, распространенная среди многих, особенно среди технологов, — что радикальные изменения в международном порядке типа "или-или" неизбежны — теперь уже не так широко и сильно распространена.

[Их основная позиция заключалась в том, что при нынешних темпах развития обычная технология может оказаться почти такой же дестабилизирующей, как и "машина судного дня" за 10 долларов (обсуждается в главе XI)].

С другой стороны, многие консервативные люди как в Европе, так и в Соединенных Штатах сейчас более охотно рассматривают возможность важных изменений. Трудно определиться между различными возможностями, но ясно, что следует рассмотреть очень большой диапазон. Некоторые из возможностей могут быть следующими:

I. Статус-кво сохраняется с незначительными изменениями. Хотя практика наций будет характеризоваться многими ограничениями на войну и большей частью общинного принятия решений, описанных ниже во II (и, возможно, III), по сути, каждая нация остается суверенным судьей справедливости и практичности своего дела, а также методов и интенсивности, с помощью которых она выбирает продвижение своих интересов.

II. Хотя международные отношения продолжают основываться на национальном суверенитете, вырабатываются жесткие ограничения на применение насилия, а система тотальной войны, по сути, сходит на нет. В частности, считается, что применение оружия массового уничтожения должно быть, а на практике эффективно и надежно отменено.

A. Военные действия продолжаются, но:

1. Великие державы придерживаются осторожного, "инструментального" стиля ведения войны. Воюющие стороны преследуют ограниченные цели и сдерживаются расчетами собственных интересов и страхом нарушить важные пороги.

2. Или война ограничивается "агонистическими" ограничениями — нормативными соображениями рыцарства, чести, религии, этики или священных обычаев.

B. Ограниченные состязания широко заменяют крупномасштабное насилие. Таким образом, великодержавная конкуренция выражается, прежде всего, в:

1. Борьба за власть группировок внутри третьих стран. Пули и внешняя поддержка используются в качестве "бюллетеней", но крупные державы могут оказывать лишь ограниченное влияние и будут принимать свершившийся факт.

2. "Потлач" войн. Соревнования в демонстративном потреблении ресурсов или впечатляющих успехах в таких областях, как космос, экономический рост и "показушные" военные системы, используются для завоевания престижа и влияния на события или, по крайней мере, для "смягчения агрессии".

3. Очень ограниченные соревнования — личные или дипломатические дуэли, арбитражные конференции, соревнования по иностранной помощи, маневрирование в ООН, рекламные битвы и так далее. C. Или, что предположительно наиболее желательно из всех, верховенство закона широко признано. Большинство вопросов достигли формального или фактического урегулирования, и большинство стран готовы уважать эти урегулирования.

Оставшиеся споры не настолько остры, чтобы их нельзя было урегулировать юридически с

помощью арбитража, международного права или ООН III. Или же может произойти очень существенное изменение существующей системы. Некоторые возможности таковы:

A. Относительно стабильная блоковая система, в которой может существовать небольшое количество (возможно, от трех до десяти) стабильных региональных или континентальных блоков, которые между собой практически охватывают весь мир. Они могли бы уверенно вести дела между собой с помощью сдержанных и ритуальных методов. Эти сдержанность и ритуалы не подвергаются большому напряжению, потому что стабильность блоков и отсутствие. Спорные территории устраняют многие или большинство причин для крупного конфликта.

B. Ограниченные "кондоминиумы", скорее всего между США и СССР, хотя не исключены и другие державы, в которых большая часть или весь мир находит свою свободу в применении насилия или разработке современных систем вооружений ограниченной ограничениями, налагаемыми совместным контролем, который, вероятно, будет ограничен конкретными вопросами, имеющими отношение к контролю над войной. Поскольку страх перед гонкой вооружений так широко распространен, на начальном этапе возможно значительное добровольное принятие остальным миром такого кондоминиума, особенно если он не сильно изменит существующий порядок, помимо принуждения к контролю над ядерным оружием. В долгосрочной перспективе такое сотрудничество, вероятно, не только изменит основные отношения между членами кондоминиума, но и изменит отношения всех государств еще не понятным образом.

C. Система общественных санкций, в которой страны используют современные технологии (возможно, анонимные или официальные ракеты, запускаемые частными или интернационализированными подводными лодками Polaris) для наказания нарушителей мира или моральных норм. Это может быть сделано с помощью закона линча или международного комитета дружинников, или это может быть более формально организовано, как описано ниже.

D. Концерт крупных или мелких держав, оказывающий большое влияние в мире. Первоначальная концепция Организации Объединенных Наций была, по сути, таким концертом крупных держав (предполагаемая роль Совета Безопасности). И в некоторых отношениях она превращается в нечто очень близкое к концерту малых держав (нынешняя роль Генеральной Ассамблеи).

E. То, что можно назвать "классическим мировым правительством" (т. е. некая федеральная система, охватывающая, по крайней мере, все основные страны с общим гражданством, но не обязательно с одинаковыми привилегиями и правами), с прямыми отношениями между гражданами и центральным правительством, и с сохранением федерацией почти монополии на военную мощь. Разумеется, существует множество вариаций такой модели, и это та ситуация, в которой даже "незначительные" вариации могут иметь решающее значение. (Систематические исследования этой возможности важны не только потому, что они могут иметь прямое практическое значение для предложений по внешней политике, но и потому, что представления о природе таких систем оказывают большое влияние во многих кругах как на формулирование политики, так и на общественные дебаты).

F. Создание одной или нескольких "мировых империй". 6 000 лет записанной истории дают много примеров "мировых империй", но нет стабильной, федеральной системы управления известным миром. Такая мировая империя, вероятно, со временем превратилась бы в некое легитимное сообщество, более или менее признанное всеми его гражданами. Но, по крайней мере, вначале она будет навязана одной или небольшой группой национальностей другим национальностям. Как всегда, его создание, скорее всего, будет связано с войной и насилием.

G. Контролируемое или неконтролируемое разоружение, при котором международный порядок в целом останется неизменным, по крайней мере, на начальном этапе. Сегодня существует множество официальных, научных и популярных дискуссий о такой возможности, поэтому она должна быть включена в любой список тем и систем, подлежащих исследованию. Однако представляется вероятным, что разоружение потребует некоторых фундаментальных изменений в нынешнем международном порядке, и характер этих изменений следует изучить подробнее.

H. Некоторая степень поражения цивилизации в целом. В свете существования современных систем вооружений нельзя исключать такую возможность. Хотя маловероятно, что это примет форму всемирной термоядерной войны (включая, например, Африку и Латинскую Америку), очевидно, что и такую возможность нельзя исключать. Поэтому перспективы такого события и возможность смягчения некоторых последствий также должны быть включены в любое систематическое исследование возможностей.

Почти любой пункт из этого списка возможностей покажется некоторым настолько неправдоподобным, что они могут удивиться, зачем я его включил. Есть, например, те, кто не верит, что нынешняя система стабильна в среднесрочной или долгосрочной перспективе. Другие, кто почти уверен, что нынешняя система радикально изменится, все равно сочтут все предложенные альтернативы неправдоподобными. Но если произойдет изменение существующего порядка, что кажется вероятным очень многим, то практически неизбежно, что маловероятная на первый взгляд возможность (но не обязательно одна из тех, что перечислены выше) станет реальностью. Очевидная неправдоподобность любой конкретной возможности фокусирует внимание на следующем вопросе.

Куда бы мы ни попали к началу XXI века, как мы туда попадем? Возможны следующие варианты: (1) "мирно", путем естественной эволюции, содействия эволюции или переговоров; и (2) "насильственно", путем кризисов и малых войн, "контролируемых" войн, неконтролируемых, но "успешных" войн, "неудачных" войн или "Армагеддонов".

Как бы нам ни хотелось договориться о маршруте мирным путем, как-то маловероятно, что вторая группа возможностей не сыграет важную роль. Как однажды сказал Карл Маркс, "война — повивальная бабка истории". Мы можем заменить слово "эскалация" на слово "война". Фраза хороша. Акушерка не делает ребенка; это вопрос зачатия и медленного развития. Но мастерство акушерки может иметь большое значение для того, что произойдет с ребенком.

Мы можем рассматривать нашу военную и внешнюю политику как предоставление Соединенным Штатам права голоса в определении того, каким будет будущий международный порядок. Очевидно, мы не можем ожидать, что Соединенные Штаты в одиночку смогут определить эти вопросы; но поскольку Соединенные Штаты могут влиять на события, мы должны знать, каковы наши ценности и предпочтения, и насколько сильно мы к ним относимся. Возможно, самым важным является необходимость анализа и оценки ряда возможностей, чтобы мы не пытались просто и бездумно сохранить статус-кво в неопределенном будущем — по крайней мере, без принятия продуманного решения о том, что других возможностей, которыми мы хотели бы рискнуть, не существует.

ПРИЛОЖЕНИЕ. СООТВЕТСТВУЮЩИЕ ПОНЯТИЯ И ЯЗЫК ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ ЭСКАЛАЦИИ

Дискуссии по вопросам национальной безопасности, особенно те, которые касаются эскалации, часто страдают от терминологии, которая концептуально неадекватна, неточна, непоследовательно используется или эмоционально предвзята. Терминологические трудности и двусмысленности затрагивают как профессионалов, так и общественность. Слишком часто, например, термины, представляющие собой простые понятия, приходится долго объяснять даже на конференциях экспертов, или устанавливать предварительные определения и проводить или уточнять относительно простые различия, в результате чего основная цель конференции часто оказывается под угрозой или не достигается.

Ситуация может быть улучшена. Большинство понятий, терминов и различий можно сделать понятными и полезными. Там, где необходимы новые понятия и различия, они могут быть разработаны. Количество общих пониманий и явных формулировок может быть увеличено. В идеале, требуется такой язык и набор понятий, которые: (1) достаточно точными для точного описания и общения; (2) достаточно всеобъемлющими для комфортного охвата соответствующей совокупности дискурса и дискурсантов; (3) достаточно простыми для использования; и (4) приемлемыми для соответствующих сообществ. Хотя такая программа является лишь частью задачи по разработке комплексной аналитической структуры для эскалации, это необходимый шаг. Это также сложная задача — настолько сложная, что вряд ли какая-либо одна организация сможет разработать удовлетворительный язык и набор концепций, хотя Гудзоновский институт и стремится к этому.

В данном исследовании я неизбежно использовал множество терминов, которые могут быть неоднозначными или иметь неудачный оттенок. Там, где это показалось полезным, были названы и определены новые понятия и вопросы, а также обсуждены некоторые проблемы и вопросы, возникающие в связи с некоторыми старыми понятиями и терминами. Приложение представляет собой еще одну попытку улучшить стратегический словарь. Очевидно, что это чревато распространением жаргона, который может скорее затемнить, чем прояснить идеи, но его составление было полезной и образовательной задачей, и оно было включено сюда в расчете на то, что некоторые читатели — новички или эксперты — смогут найти в нем нужные слова. — могут обнаружить, что его изучение позволяет пролить дополнительный свет на стратегические вопросы, независимо от того, используют ли они сами эту терминологию или нет.

Я буду рассматривать термины и понятия в десяти связанных категориях (перечисленных ниже для справки). Если термин заключен в круглые скобки, этот термин не является частью категории.

1. Сдерживание против отрицания, предупреждение против угрозы, сила против насилия, война спазмов против контролируемой войны, мнимый кризис против реального кризиса, едва срабатывающее сдерживание против сильного сдерживания, спектр эскалации против ограниченной или всеобщей войны.

2. Сдерживание, типы 1, II, III; типы A, B, C, D Активное и пассивное сдерживание Только сдерживание, минимальное сдерживание, конечное сдерживание, чистое массированное возмездие и т. д.

3. Случайная война, непреднамеренная война, непреднамеренная война, непреднамеренная война (война по недосмотру) Каталитическая война, эскалация, извержение

4. Преднамеренная война, преднамеренная война Превентивная война, война по расчету, расчетливая победа, упреждающая война (расчетливая, контролируемая или контролируемо-ответная война)

5. Стратегии угрозы нападения, сдерживание второго типа, градуированное сдерживание, сдерживание путем репрессалий, символические атаки, внушающие страх непреднамеренного срыва Стратегии угрозы войны

6. Эскалация, лестница эскалации, доминирование в эскалации, демонстрация силы, демонстрация силы, демонстративная атака, показательные и ответные атаки, контролируемая ответная репрессалия, война на разрешение

7. Улучшение результатов войны, Ограничение ущерба, Ведение войны, Война-контролирующие силы Контрфорс, Контрфорс нацеливание, Контрфорс стратегия, Контратака, Военная атака, Без городов Стратегии Контрценность, Гражданское население, Возмездие, Опустошительные атаки Страхование, Сдерживание плюс страхование, Расширенное страхование

8. Стабильность, устойчивость к внешним силам, паритет сил только для первого удара Стабильное сдерживание, многостабильное сдерживание, ядерный тупик Отсутствие первого удара, отсутствие первого использования

9. Локальная война, локализованная война, нецентральная война, ограниченная война Центральные конфронтации

10. Всеобщая война, Центральная война, Всеобщая война, Война спазмов

Ограниченная всеобщая война, контролируемая война, расчетливая война, контролируемая контрфорсная война, контролируемый ответ, торгашеская война, война с ограничением ущерба.

Контролируемая реципрокно-репризная война (символические атаки)

Некоторые важные различия, имеющие особое значение в области национальной безопасности.

Сдерживание против отрицания: Сейчас принято проводить различие между сдерживанием и отрицанием, хотя иногда его формулируют как "сдерживание против защиты". Сдерживание не дает противнику сделать что-то, заставляя его бояться последствий, которые за этим последуют. Таким образом, предотвращение является психологическим, хотя оно может использовать физические или материальные факторы. Отказ включает в себя создание "физического" барьера на пути противника. Политика или возможности отрицания могут способствовать политике или возможностям сдерживания, и наоборот (поскольку политика отрицания может заставить противника пойти на большую эскалацию, чем он хочет, или превысить порог, а политика сдерживания может привести к тому, что другая сторона не будет использовать возможности, которые могли бы преодолеть возможности отрицания). Несмотря на взаимосвязь, различие является реальным.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ против УГРОЗЫ: Мы используем это различие в двух смыслах. В первом случае, который заимствован у Шеллинга, предупреждение подразумевает привлечение внимания оппонента к тому факту, что человек отреагирует так, что оппоненту это не понравится, просто потому, что, с точки зрения экономической эффективности или расчета выгоды-потери, его реакция будет разумной и оправданной. Угроза, напротив, определяется как обязательство сделать что-то, что было бы неразумно делать, если бы угроза или обязательство не были приняты.

Мы также используем понятия "предупреждение" и "угроза" в смысле, который, хотя и является концептуально более сложным, может быть легко применен ко многим практическим случаям. Предупреждение здесь — это общее привлечение внимания к тому факту, что потерпевшая сторона не останется безучастной, если ее спровоцируют, а угроза — это конкретное заявление о том, какой будет ответная реакция, независимо от того, включает ли эта ответная реакция обязательство рациональности от нерациональности или нет.

Сила против насилия: Снова различие, заимствованное у Шеллинга. Сила — это использование физического принуждения таким образом, чтобы непосредственно достичь желаемой цели или способствовать ее достижению. Насилие — это использование боли для наказания, принуждения, торга или в сигнальных целях. Боль, которую причиняют или угрожают причинить, может иметь мало или вообще не иметь прямого отношения к поставленным целям, но может зависеть от "психологических" реакций, а не от прямого воздействия для достижения своих целей.

ВОЙНА против КОНТРОЛИРУЕМОЙ ВОЙНЫ: Это различие, конечно, скорее степень, чем вид. Спазматическая война предполагает заранее установленный план, который, после нажатия кнопок, не может быть изменен.

Обычно это подразумевает использование всех имеющихся средств против врага. Контроль подразумевает, что информация постоянно поступает и оценивается, а война ведется через серию сознательных решений с возможностью реагировать на изменения.

РЕАЛЬНЫЙ КРИЗИС: Важное различие, потому что так часто люди используют язык кризисов, когда на самом деле они не имеют в виду этого. Разница в поведении антагонистов может быть выражена как разница между готовностью обмениваться, максимум, злословием и угрозами или наносить экономический или политический ущерб и реальным намерением, пусть даже условным, прибегнуть к насилию. Реальные кризисы после Второй мировой войны почти все были ограничены относительно низкой областью традиционных кризисов; поскольку мы не испытали ничего похожего на полный спектр возможных кризисов, включающих ядерное насилие, существует систематическая тенденция переоценивать интенсивность переживаемых кризисов. Парадоксально, но факт: поскольку большинство людей признают — по крайней мере, бессознательно, — что существует большой разрыв между традиционно-кризисными ступенями на лестнице эскалации и верхними ступенями, у них может возникнуть ложное чувство безопасности, поскольку их воображения недостаточно, чтобы увидеть, как средние ступени могут преодолеть этот разрыв.

BARELY WORKABLE vs. STARK DETERRENCE: Это конечные точки набора различий. Различные исследования и эвристические аргументы убедили автора в том, что для измерения степени сдерживания необходима, по крайней мере, пяти- или шестибалльная шкала. Точки на разумной шкале могут быть следующими: минимальная, выполнимая, "адекватная", "надежная", приближающаяся к абсолютной и разительная.

[Кавычки необходимы для того, чтобы было понятно, что не утверждается, что эти сдерживающие средства действительно могут быть адекватными или надежными].

Очень кратко и неадекватно их можно определить следующим образом:

[Обсуждение абстрактной модели с некоторыми сценариями, иллюстрирующими различия между различными названными степенями сдерживания, можно найти в Kahn (ред.), A Paradigm for the 1965–1975 Strategic Debate, Chapter XI].

Минимум: Относительно небольшая угроза сдерживания, которая зависит от ненадежных механизмов, ядерные табу или даже "неудобства", с которыми, возможно, придется смириться оппоненту.

Работоспособный: Способность, которая дает нации разумную вероятность нанести несколько миллионов жертв нападающему или уничтожить важные виды собственности. Ни одно государство, даже самое крупное, не станет легкомысленно рисковать гибелью миллиона граждан; и потребуется очень большая проблема, чтобы заставить государство даже пойти на серьезный риск таких потерь.

"Адекватная": Любая угроза сдерживания, которая обещает, с некоторой скромной степенью надежности, убить 5-10 процентов населения противостоящей страны. (Это примерно равно или немного больше потерь, понесенных основными воюющими сторонами в Первой и Второй мировых войнах). При многих условиях одна бомба большой мощности, сброшенная с земли, может нанести Москве или Нью-Йорку (если население не будет эвакуировано или защищено) смертельные потери в диапазоне 5-10 процентов; а две или три бомбы большой мощности, сброшенные на два или три города с незащищенным населением, несомненно, сделают это. Такой потенциал должен сдерживать нападение в любом кризисе, характеризующемся ступеньми традиционных кризисов. Но он может не дать нации сдерживания, а тем более уверенности, которые могут понадобиться для ведения переговоров в условиях напряженного или странного кризиса.

"Надежное": Любое средство сдерживания, которое с высокой вероятностью может убить более трети населения противника или уничтожить его основные урбанизированные районы (даже в случае эвакуации), вероятно, можно назвать "надежным" средством сдерживания, при этом "надежное" означает, что практически невозможно представить себе реалистичный сценарий, в котором другая сторона была бы готова принять такие потери, независимо от провокации — за исключением тотальной атаки. Другими словами, даже тактика торговли городами может быть "осуществимой", если обе стороны обладают сдерживающими факторами такого характера.

Приближается к абсолютной: Способность убить где-то между половиной и "200 процентами" населения противника.

[Представляет собой перебор в два раза. Предположительно, лица, принимающие решения, не будут делать различия между 50 процентами и коэффициентом перегиба в два раза].

Для всех практических целей лица, принимающие решения, будут рассматривать такую возможность с точки зрения конца истории, и, предположительно, будут считать, что никакая рациональная цель не может оправдать принятие такого ущерба.

Сдерживающий фактор: Убийство в десять или более раз, так что даже слепой, фанатичный или глупый поймет ситуацию; сдерживающий фактор, настолько сильный, что ошибочные расчеты или принятие желаемого за действительное будут невозможны. Такое сдерживание может, при большом числе обстоятельств, даже сдержать безумного лидера или, по крайней мере, сделать уничтожение атакующей страны настолько абсолютно уверенным, что подчиненные поймут необходимость свержения такого лидера. Возникает соблазн назвать это "абсолютным" сдерживанием, но, конечно, даже такое сдерживание может потерпеть неудачу.

В целом, существует широкий спектр обстоятельств, при которых даже минимальный сдерживающий фактор может сработать, и есть мыслимые обстоятельства, при которых жесткий сдерживающий фактор может потерпеть неудачу. При прочих равных условиях, вероятно, лучше быть выше по шкале, чем ниже, но, конечно же, другие обстоятельства, как правило, не равны. Таким образом, на распространенный вопрос "Насколько необходимо сдерживание нации?" можно ответить только путем изучения ряда сценариев, задавая вопросы типа "кто-кому-почему", обсуждавшиеся в главе I, и, что наиболее важно, оценивая степень уверенности, которую человек считает необходимой для различных ситуаций, и затраты, связанные с переходом на более высокую ступень шкалы сдерживания.

СПЕКТР ЭСКАЛАЦИИ против ОГРАНИЧЕННОЙ ИЛИ ОБЩЕЙ ВОЙНЫ: Обычная дихотомия между ограниченной войной и всеобщей войной, как правило, вводит в заблуждение, поскольку на самом деле существует спектр возможного насилия, на который указывает лестница эскалации, и каждый уровень насилия имеет свое место в этом спектре. Особенно стоит отметить, что, хотя часто утверждается, что ограниченная война больше похожа на холодную войну, чем на всеобщую войну, сама всеобщая война также больше похожа на холодную войну, чем распространенный образ всеобщей войны. Это верно, поскольку, как только в систему вводится возможность взаимного самоубийства, или пирровой победы, жизненно важно, чтобы даже победитель проявил достаточно сдержанности и дипломатического мастерства, чтобы не довести проигравшего до иррациональных или самоубийственно вызывающих мер. Термин "эскалация" привлекает внимание к тому факту, что каждая сторона почти всегда может повысить ставки, и что торг почти всегда имеет решающее значение: сдерживание продолжает функционировать во время и после нападения, а также до нападения, и, вероятно, будет иметь такое же значение для сохранения страны, как и отрицание.

Сдерживание, типы I, II, III; типы A, B, C, D Активное и пассивное сдерживание Только сдерживание, минимальное сдерживание, конечное сдерживание, чистое массированное возмездие и т. д.

Строго говоря, слово "сдерживание" означает отказ от действия путем устрашения; и в большинстве современных случаев этот термин используется для описания ситуации, в которой существует мотивация воздержаться от действия из-за страшной угрозы (явной или неявной) или предупреждения о страшных последствиях. Однако в настоящее время этот термин также часто используется в ситуациях, когда человек воздерживается от совершения какого-либо действия просто потому, что считает, что последствия будут нежелательными, независимо от того, связаны ли с этим страх или угроза. Мы, как правило, будем придерживаться более узкого определения.

Классификация сдерживающих факторов на типы I, II и III является приемом, который автор считал полезным в течение нескольких лет. Как показано в таблице А, ситуации сдерживания можно разделить на шесть категорий. Эта классификация фокусирует внимание на двух основных вопросах. Различие между Типом I и Типом II учитывает разницу между сдерживанием атак, направленных на США или их основные силы, и сдерживанием экстремальных провокаций, таких как ядерное или даже обычное нападение на Европу. Различие между типом II и типом III указывает на неуместность угрозы массированных атак для сдерживания относительно незначительных или умеренных провокаций. Дональдом Г. Бреннаном была предложена иная классификация (см. таблицу B).

Диаграмма сдерживания Бреннана имеет особое значение для идеи попытки организовать мир так, чтобы он, по сути, "делал вид", что ядерного оружия не существует. Как мы отмечали в главе VI, США и другие страны могут попытаться создать прецеденты и ожидания, а также следовать внешней и оборонной политике, предполагающей, что единственной целью ядерного оружия является отрицание ядерного оружия других стран.

т. е. для выполнения той же цели, что и соглашение о разоружении, и никаких других целей. Этот план также предусматривает самоотречение от использования ядерных угроз и априори от применения ядерного оружия в любых целях, кроме возмездия за ядерные угрозы или нападения.

Иногда проводят различие между активным и пассивным сдерживанием. Активное сдерживание предполагает угрозу, для осуществления которой требуется волевой акт, сознательное решение. Пассивное сдерживание устроено так, что в случае провокации выполнение угрозы происходит более или менее автоматически или непроизвольно.

Сдерживание первого типа часто рассматривается как пассивное. Предполагается, что если Соединенные Штаты или их основные силы будут поражены, то решение о нанесении ответного удара уцелевшими силами не будет вызывать сомнений.

Аналогичным образом, сдерживание второго типа часто рассматривается как активное. Если, например, Советы нападут на Европу обычными силами и перебьют обычные силы союзников, то Соединенным Штатам потребуется сознательное решение (и очень трудное) выполнить обязательство НАТО в его обычном понимании и напасть на Советский Союз стратегическими силами.

Эти соотношения следует рассматривать как предложения, а не как определения. Действительно, можно отметить, что ни одно из этих утверждений не является верным для всех интересных случаев: можно написать множество правдоподобных сценариев, в которых Соединенные Штаты удерживаются от нанесения крупномасштабного ответного удара по Советскому Союзу, даже если он подвергся крупному нападению. Можно также написать правдоподобные сценарии, в которых советское обычное нападение на Европу случайно перерастает в центральную войну через нападение США на Советский Союз, причем такое нападение на самом деле не является преднамеренным или умышленным. Если такие сценарии описывают то, что при определенных условиях является обстоятельства, правдоподобные возможности, то лучше не считать сдерживание типа II активным, а типа I — пассивным, а скорее спросить, в какой степени сдерживание типа II является активным сдерживанием, а в какой степени сдерживание типа I является пассивным сдерживанием.

Силы "только для сдерживания" создаются на основе предположения, что сдерживание можно сделать достаточно уверенным, чтобы не было необходимости (стоило бы затрат) планировать неудачу — или что планирование неудачи положительно нежелательно из-за различных пагубных последствий такого планирования. Таким образом, сторонники только сдерживания иногда утверждают, что планирование ситуаций, в которых сдерживание не сработает, может показать недостаток уверенности в сдерживании и тонко повлиять на шансы того, что сдерживание действительно не сработает. В других случаях акцент делается на возможных плохих последствиях такого планирования для гонки вооружений или психологии лиц, принимающих решения. В любом случае, силы сдерживания предназначены только для "показа" (для угрозы), а не для использования.

Сдерживание — это противоположность "боевым действиям", как описано ниже. Таким образом, силы только для сдерживания — это силы, которые не предназначены для эффективной борьбы по рациональным критериям после нападения.

К стратегиям сдерживания относятся следующие виды стратегий: (1) стратегии конечного сдерживания; (2) стратегии массированного возмездия, которые используют угрозу решительного или нерасчетливого первого удара и не предусматривают никаких мер по ограничению последствий ответных действий противника; и (3) другие стратегии угрозы войны, которые неявно или явно используют возможность непреднамеренной войны, но не готовятся к смягчению последствий войны, если она действительно разразится.

Конечно, поскольку способность к массированному возмездию, по сути, всегда может быть преобразована в способность вести централизованную военную войну с некоторой эффективностью — какой бы низкой она ни была — чистые силы, основанные только на сдерживании, никогда не смогут существовать. Однако фраза "только сдерживание" в некоторых случаях достаточно точна — особенно когда применяется к намерениям или опасениям тех, кто разрабатывает силы.

Случайная война, непреднамеренная война, непреднамеренная война, непреднамеренная война (война по недосмотру) Каталитическая война, эскалация, извержение

В некотором смысле, эта группа терминов имеет наибольшее значение для стратегических дискуссий в условиях стабильного баланса террора, поскольку многие считают, что она содержит наиболее вероятные возможные причины войны и, таким образом, представляет собой категорию проблем, которые наиболее важны для решения. Случайная война обозначает особый вид непреднамеренной, непредумышленной или непредусмотренной войны. Остальные три термина имеют несколько иной оттенок, но как категория включают все войны, которые начинаются без четких решений ответственных лидеров стран-участниц. Однако они включают войны, в которых причинно-следственная цепь событий включает некоторые явные ответственные решения, при условии, что инцидент, который вызвал события, непосредственно приведшие к войне, был случайным или содержал очень большой случайный элемент.

Термин "случайная война" часто используется для обозначения по сути того же самого, что и непреднамеренная или непредусмотренная война. Однако он может использоваться в более узком смысле для обозначения определенного класса непреднамеренных войн, тех, которые начинаются в результате недопонимания, отказа оборудования и т. д. Этот термин не включает в себя войну, начатую в результате ошибочного убеждения нападающей стороны в том, что она может добиться большего успеха, чем это было на самом деле. Это можно назвать "войной по ошибке" и (как обсуждается ниже) отнести к классу преднамеренных войн.

Обратите внимание, что в концепции случайной войны существует проблема причинно-следственной связи. Поскольку случайная война сосредоточена на "пусковом" инциденте, возникает вопрос о том, насколько важна роль "пускового" инцидента по отношению к другим факторам, вызвавшим войну. Очевидно, что один и тот же пусковой инцидент может вызвать войну в одной ситуации и не вызвать в другой. Проблема заключается в том, чтобы решить, когда нужно делать акцент на инициирующем инциденте, а когда — на контексте, в котором инцидент достаточен для того, чтобы вызвать войну.

Все случайные войны являются непреднамеренными и непредумышленными, но не наоборот. Более широкий класс, например, также включает каталитические войны — войны, начатые в результате действий третьей страны, которая не является одним из основных противников.

Войну также можно назвать непреднамеренной, непредумышленной или непредусмотренной, если она является результатом процесса эскалации, в котором каждая сторона продолжает эскалацию по отношению к другой, пока не произойдет извержение, которое само по себе не было "запланировано". В целом, в эту категорию также входит любая война, вызванная цепью "самоисполняющихся пророчеств", если эта цепь не включает в себя прямое решение о начале войны, принятое в то время, когда войну еще можно было предотвратить. (Самоисполняющееся пророчество может происходить следующим образом: Временные действия одной стороны наблюдаются другой стороной и неверно интерпретируются как агрессивные, а не оборонительные, что заставляет другую сторону также предпринять временный оборонительный шаг. Этот второй оборонительный ход, в свою очередь, может быть неправильно истолкован стороной, которая изначально была предупреждена, как подтверждение ее подозрений, поэтому она может предпринять дальнейшие шаги. При определенных условиях возможно, что реакции и сигналы будут приведены в движение, что вызовет дальнейшие реакции и сигналы с обеих сторон, пока не будет достигнута точка невозврата, и все это без явного решения одной из сторон начать войну.)

Пограничным случаем между этой категорией и преднамеренной войной может быть война, возникшая в результате взаимного страха перед внезапным нападением. Это был бы пример самоисполняющегося пророчества, возможного при наличии интенсивного кризиса и уязвимых сил у обеих сторон. Тогда каждая сторона может опасаться, что другая сторона собирается нанести удар, главным образом потому, что она знает, что другая сторона боится удара первой стороны. Таким образом, каждая сторона может убедиться, что ей следует атаковать не потому, что она этого хочет, а только потому, что она верит, что другая сторона может атаковать просто для того, чтобы упредить предполагаемую атаку первой стороны, начатую в качестве упреждающей атаки. Похожая ситуация, но явно не относящаяся к категории непреднамеренных, — это война в результате взаимного страха перед превентивной войной. В этой ситуации одна или обе стороны планируют ранний удар. Хотя каждая сторона хочет нанести первый удар, ситуация не настолько напряжена, чтобы обе стороны чувствовали, что их планы должны созреть немедленно. Обе стороны считают, что у них есть месяцы или годы, но рано или поздно процесс созревает.

Преднамеренная война, преднамеренная война Превентивная война, война по расчету, расчетливая победа, упреждающая война (расчетливая, контролируемая или контролируемо-ответная война)

Первые два термина, конечно же, являются антонимами терминов "непреднамеренный" и "непреднамеренный". В большинстве случаев слово "война" само по себе означает "преднамеренная война", но иногда полезно уточнить этот вопрос. Превентивная война — это особый вид преднамеренной, заранее продуманной войны. Она начинается потому, что нация считает, что в конкретной ситуации война является наименее нежелательной альтернативой. Это война из благоразумных соображений: лица, принимающие решение, считают, что предотвращают более серьезную катастрофу в будущем. Обычно считается, что это большее бедствие — война в менее подходящее время или каким-то другим способом, более разрушительным, чем немедленная война. Вполне возможно, что может существовать справедливая, или оправданная, превентивная война. Но превентивная война также включает в себя войны без морального оправдания. Она может быть результатом суждения лиц, принимающих решения, что вероятность худшей войны или другого бедствия достаточно высока, чтобы они рискнули начать немедленную войну, приуроченную к их собственному выбору.

Упреждающая война также является преднамеренной войной, хотя решение о начале войны может быть принято в спешке. Она означает нападение, предпринятое из-за уверенности в том, что другая сторона решила совершить нападение на упреждающую сторону, и что такое нападение либо неизбежно (возможно, до него осталось менее двадцати четырех часов), либо уже ведется. В этом случае война, по сути, является результатом военных приготовлений противника.

Слово "упреждающий" должно быть зарезервировано для атак, которые совершаются потому, что считается — правильно или нет — что нанесение удара первым имеет свои преимущества. Существует как минимум четыре возможных рациональных мотива для упреждения (Возможно также, что будущие лица, принимающие решения, знакомые с проблемами уязвимости 1950-х и начала 1960-х годов и не осознающие всех последствий вновь закупленных "неуязвимых" сил, будут склонны упреждать по первым двум причинам, даже если они уже не соответствуют действительности).

Во-первых, потому что упреждающие силы были бы уничтожены или непропорционально уменьшены, если бы они ждали нападения.

Во-вторых, притупить или предотвратить атаку. Это может быть сделано, даже если подсчет оружия показывает, что нападать невыгодно, если упреждающий надеется, что неожиданные эффекты оружия или другие результаты нападения могут сделать удар более эффективным, чем показывают обычные расчеты.

В-третьих, для последующего торга или тактического преимущества. Сторона, которая наносит удар первой, скорее всего, обладает большей и лучшей информацией о состоянии обеих сторон, чем та, которая нападает второй. Своей тактикой нападающая сторона может определить или сильно повлиять на последующий ход войны. Он делает первое "предложение" о том, какое оружие или возможности использовать. Например, он выбирает, какие из своих сил использовать в первом ударе, а от каких воздержаться. Он также выбирает, как распределить свой первый удар между различными целями обороняющейся стороны. Наконец, у атакующего есть психологическая и временная инициатива, которую он может использовать в последующих переговорах или тактической кампании.

В-четвертых, уменьшить побочный ущерб для своего гражданского населения, ведя большую часть войны на территории другой стороны. Последний мотив может привести к преэмпции даже тогда, когда с чисто военной точки зрения это было бы невыгодно.

"Война по расчету" — это фраза, выражающая мысль о том, что лица, принимающие решения, после должного анализа могут сделать правильный вывод о том, что война выгодна для их страны, как по наступательным, так и по оборонительным причинам.

Распространенное мнение, конечно же, утверждает обратное: что преднамеренная война может возникнуть только в результате просчета. Лица, принимающие решения, могут просчитаться, но также возможно, что они могут рассчитать правильно, и события подтвердят их расчеты.

Три термина "расчетливый", "контролируемый" и "контролируемый ответ" не относятся к этой группе. Они относятся к войнам, в которых на каждом этапе и в каждой поворотной точке лица, принимающие решения, анализируют, в чем заключается национальный интерес, и пытаются реализовать тактику и стратегию, которые будут продвигать этот национальный интерес. Такие войны следует противопоставить эмоциональной или неконтролируемой войне, или проведению в жизнь стратегии коммивояжера (как объясняется ниже).

Стратегии угрозы нападения, сдерживание второго типа, градуированное сдерживание, сдерживание путем репрессалий, символические атаки навязывают страх непреднамеренного срыва Стратегии угрозы войны

Стратегии угрозы нападения используют явные угрозы первого удара или показательного нападения для достижения таких основных внешнеполитических целей, как защита США Западной Европы от массированного нападения России. Существует три вида стратегий угрозы нападения:

1. Угроза обезоруживающего первого удара. Такие стратегии, вероятно, потребуют наличия крупных или очень крупных боевых сил, и могут иметь или не иметь силы, предназначенные только для нанесения первого удара.

2. Угроза образцового нападения (вариант градуированного сдерживания). Эта стратегия в основном требует наличия надежного сдерживающего фактора типа I для предотвращения преднамеренного извержения со стороны обороняющейся стороны.

3. Угроза решительного или нерасчетливого первого удара любого размера.

Очевидно, что даже страна, имеющая только одно оружие, может угрожать нанести первый удар, и если это страна, имеющая опыт неустойчивого поведения, такая угроза не будет совсем уж невероятной. Следовательно, в некотором смысле, для стратегии, угрожающей нерасчетливым первым ударом, не существует требований к осанке: возможность того, что нападение может быть совершено при совершении или разрешении, независимо от расчетов, может быть достаточно, чтобы сделать угрозу эффективной. Распространенной формой этой стратегии является "массированное возмездие", и обычно ожидается, что в нем будут задействованы крупные или очень крупные силы, но эти силы не обязательно должны быть боевыми и могут включать крупные силы, способные нанести только первый удар.

Таким образом, стратегии угрозы нападения используют тактику, направленную на достижение сдерживания второго типа и градуированного сдерживания. Сдерживание второго типа предполагает угрозу крупного нападения в ответ на экстремальную провокацию, а градуированное сдерживание предполагает угрозу символического нападения высокого уровня (карательного или показательного) в ответ на некоторую провокацию, но такую, которая, как ожидается, не приведет к войне. Символические атаки также включают низкий уровень силы (демонстрация силы или демонстрационная атака).

Категория "угроза войны" может быть понята двумя способами. Первая будет взаимоисключающей со "стратегиями, угрожающими нападением" и, таким образом, будет включать только те стратегии, которые угрожают войной каким-либо другим способом, кроме угрозы нападения (обычно манипулируя очевидным риском непреднамеренной войны или угрожая ею). Обычно это делается путем эскалации. Вторая интерпретация делает категории "угроза войны" и "угроза нападения" пересекающимися, первая включает все стратегии, которые используют любой вид угрозы, чтобы сделать войну более вероятной. Это второе определение кажется предпочтительным и, таким образом, включает сдерживание типа II.

Эскалация, лестница эскалации, доминирование в эскалации, демонстрация силы, демонстрация силы, демонстративная атака, показательные и ответные атаки, контролируемая ответная репрессалия, война на разрешение

Я уже отмечал, что в типичной ситуации эскалации существует "конкуренция в принятии риска" или, по крайней мере, решимости. Любая из сторон может выиграть конкретный конфликт, интенсифицировав его или увеличив свои усилия каким-либо другим способом, при условии, что другая сторона не будет соответствовать этому увеличению. Более того, во многих ситуациях будет ясно, что если это увеличение не будет соответствовать и таким образом будет достигнута победа, то затраты на увеличение усилий будут незначительными по сравнению с выгодами от победы. Таким образом, эскалация, как правило, сдерживается страхом того, что другая сторона может отреагировать, более того, чрезмерно отреагировать, а не нежелательностью или стоимостью самой эскалации.

В некоторых ситуациях эскалации можно делать эскалаторные ходы как тактику, угрожающую войной. Эти шаги сами по себе могут не принести победы, даже если другая сторона не предпримет контрэскалации, но они могут принести победу или приемлемый компромисс за счет усиления страха противника перед эскалацией. В этом последнем случае конфронтация может быть сведена к чистому, жесткому "соревнованию в принятии риска".

Говоря о процессе эскалации, удобно использовать в качестве метафоры некий физический аналог, например, "лестницу эскалации", не пытаясь провести строгую аналогию. Типичная лестница эскалации для США была показана в главе II (рис. 3), а для Советского Союза — в главе XI (рис. 5). Оправданием для использования таких моделей эскалации является, отчасти, то, что отображаемая структура имеет важные и полезные последствия, но главным образом то, что это позволяет использовать такие метафоры, как "области лестницы эскалации", "ступени лестницы", "ступени лестницы" и т. д.

Важным понятием при обсуждении тактики эскалации является эскалационное доминирование. Это способность, при прочих равных условиях, позволить стороне, обладающей им, пользоваться заметными преимуществами в данном регионе лестницы эскалации. Таким образом, эскалационное доминирование является функцией того, где находится человек на эскалационной лестнице. Оно зависит от чистого эффекта конкурирующих возможностей на занимаемой ступеньке, оценки каждой стороной того, что произойдет, если конфронтация переместится на другие ступеньки, и средств, которыми располагает каждая сторона, чтобы перенести конфронтацию на эти другие ступеньки. Одной из переменных, влияющих на доминирование эскалации, является относительный страх каждой стороны перед извержением. Та сторона, которая меньше всего теряет от извержения или меньше всего боится извержения, автоматически будет иметь элемент доминирования эскалации.

Некоторые из тактик, используемых для содействия эскалации конфронтации, включают: эффектную демонстрацию силы, демонстративные атаки, показательные атаки, ответные репрессии и так далее. Читатель заметит, что эти тактики варьируются от 18 до 31 ступени лестницы. Другими словами, хотя технически они находятся на средних ступенях, по сравнению с "нормальными" кризисами они находятся очень высоко. Они используются в том, что можно назвать "стремлением к разборкам".

Война на разрешение — голое сопоставление решимости с решимостью в обмене показательными атаками и репрессиями — является очень важным понятием в анализе контролируемых войн, поскольку даже контролируемые контрсиловые войны могут перерасти в войны на разрешение, оставаясь при этом контролируемыми. На самом деле, один из основных и важных способов рассмотрения контрсиловой фазы войны — это попытка каждой стороны поставить себя в более выгодное военное положение и положение угрозы для ведения войны на разрешение.

Улучшение результатов войны, Ограничение ущерба, Ведение войны, Управление войной, Силы противодействия, Нацеливание сил противодействия, Стратегия противодействия, Контратака, Военная атака, Стратегии без городов, Контрценность, Гражданское население, Возмездие, Разрушительные атаки Страхование, Сдерживание плюс страхование, Расширенное страхование

Улучшение результатов войны означает стратегическую цель ограничения военного ущерба для населения и ресурсов своей страны и ее союзников и улучшения, насколько это возможно, военно-политического результата войны. Силы, которые могут способствовать этому, являются силами ограничения ущерба, ведения войны или контроля над войной. Поскольку такие силы обладают определенной степенью гибкости, у лиц, принимающих решения, предположительно будет возможность использовать наступательную часть сил либо в контрсиловом (военном) нападении, либо в контрценностном (гражданском) нападении, либо в некотором смешении этих двух способов. Как правило, сторона, которая наносит удар первой и рассчитывает на победу, хотела бы максимально ограничить риск ущерба от ответных действий обороняющейся стороны. Поэтому она предпочтет свести войну к чисто военной атаке и контратаке и, скорее всего, начнет с контрсилового нацеливания и будет надеяться, что обороняющаяся сторона ответит таким же нацеливанием. В таком случае нападающая и обороняющаяся стороны будут придерживаться политики "нет городов" (или "нет городов, кроме как в порядке возмездия"). Защищающаяся сторона, конечно, также может ответить атакой на города, атакой возмездия (также называемой контрценностной, гражданской или опустошительной атакой).

Обычно мы используем термин "возмездие" для обозначения крупной контрценной атаки в ответ на экстремальную провокацию (включая крупную первоначальную атаку). Преимущество этого определения в том, что оно общепонятно; его недостаток в том, что оно позволяет продолжать замалчивать разницу между ответом на нападение на США и ответом на экстремальную провокацию (разница между сдерживанием типа I и II). Таким образом, атака возмездия мыслится как крупная; или, если она небольшая, то, тем не менее, близка к максимальным усилиям (большая часть сил могла быть разоружена в ходе первого удара нападающей стороны, или может оказаться, что у страны изначально не было много оружия). Он наносится из мотивов мести или наказания, или во исполнение политики совершения преступления.

В то время как все атаки возмездия являются гражданскими атаками, не все гражданские атаки являются атаками возмездия. Категория "гражданские или контрценные нападения" также включает агрессивные нападения и нападения с инструментальной мотивацией.

Стратегия противодействия силе — это стратегия, которая направлена, помимо прочего, на улучшение результатов войны, но подчеркивает нацеленность на противодействие силе как метод достижения этого (т. е. нападение — лучшая защита). Конечно, может оказаться, что активная и пассивная оборона не менее, а то и более важна, чем нацеливание контрсилы, для достижения улучшенных результатов войны: термин "стратегия контрсилы" имеет тенденцию предрешать некоторые важные вопросы. Исторически, конечно, этот термин и философия часто ассоциируются с интересом ВВС к уничтожению противника на земле. Отчасти в результате этой ассоциации, термин также имеет другой оттенок: это особый вид контрсиловой стратегии, которая утверждает, что необходимо иметь достаточно оружия, чтобы нанести удар по каждому военному объекту в Советском Союзе, как в первом, так и во втором случае.

Улучшение исхода войны или ограничение ущерба может преследоваться ради него самого и без поиска побочных выгод в области внешней политики или сдерживания. Мы называем это целью "страхования"; ее предположение состоит в том, что, несмотря на все усилия, война может произойти, и что если война произойдет, то лучше пережить ее, чем нет, и более того, что лучше победить, чем зайти в тупик, и лучше зайти в тупик, чем проиграть, и что лучшим результатом из всех будет наименьшее количество убитых людей и наименьшее количество разрушенной собственности — при сохранении достижения своих политических целей. Такая стратегия, которая подчеркивает улучшение исхода войны как самостоятельную важную цель, но одновременно отвергает все угрожающие войне цели, называется сдерживание плюс страхование.

Стабильность, устойчивость к внешним силам, силы, наносящие только первый удар, паритетное стабильное сдерживание, многостабильное сдерживание, ядерный тупик, отсутствие первого удара, отсутствие первого использования

Под устойчивостью здесь понимается то, как человек, система или часть оборудования реагируют на неожиданность, стресс, напряжение или шок.

Для наших целей стратегическая система является стабильной, если стрессы или потрясения не приводят к большим и необратимым изменениям. Это не означает, что система не реагирует на стресс или шок. Например, кризис может сильно изменить стратегические силы, приведя их в состояние боевой готовности. Стабильность означает, что реакции носят ограниченный и, возможно, предсказуемый характер, и что они обратимы или приводят к новому равновесию, не сильно отличающемуся от первоначального. Одним из необходимых, но не достаточных условий стабильности является то, что ни одна из сторон не должна испытывать чрезмерного давления для нападения из-за военных требований, основанных на характере или развертывании своих или вражеских сил — т. е. ни одна из сторон не должна испытывать чрезвычайного давления для действий из-за преимущества упреждения.

Таким образом, стабильность частично, но только частично, измеряется степенью преимущества, которое любая сторона может получить, действуя первой, по сравнению с ее положением, если она будет атакована. Мы уже обсуждали классическую нестабильную ситуацию — взаимный страх внезапного нападения, когда каждая сторона, если бы она была атакована, оказалась бы в настолько худшем положении, чем если бы она нанесла удар первой, что у каждой стороны есть мотивация упредить нападение из-за страха перед известным давлением другой стороны — а также из-за знания того, что другая сторона боится своего собственного давления с целью упреждения. Стабильность повысится, если одна из сторон станет безразличной, с точки зрения военных соображений, к тому, нанесет ли она удар первой или второй. Стабильность еще более повысится, если обе стороны станут безразличными. Стабильность еще более повысится, если разница между первым и вторым ударами останется прежней, но абсолютный уровень баланса террора будет повышен. Хотя это кажется верным в отношении стабильности против упреждения или первого удара (о чем будет сказано ниже), стабильность против других угроз может снижаться по мере повышения уровня сдерживания. Сравните, например, две ситуации, в которых 50 процентов потерь, ожидаемых в случае первого удара противника, вероятно, будут предотвращены путем предварительного сдерживания. Вероятно, было бы больше стабильности в отношении предварительного сдерживания, если бы ожидаемое число жертв от первого удара составляло 50 миллионов, а не 1 миллион. Еще большая стабильность будет существовать, если все стороны получат большие военные преимущества от второго удара по сравнению с первым. Теоретически это возможно, если две стороны будут иметь примерно равное количество оружия, и для уничтожения оружия потребуется более одного оружия.

Вышеуказанное условие незначительного или полного отсутствия преимущества первого удара является желательным для стабильности, но не достаточным и не необходимым. Оно не является достаточным, потому что нестабильность может существовать и при отсутствии преимущества первого удара. Например, может возникнуть ситуация, когда у одной стороны есть 1000 ракет, а у другой стороны нет стратегических сил.

Обе стороны были бы безразличны в военном отношении к тому, кто нанесет удар первым. Однако сторона с 1000 ракетами с военной точки зрения могла позволить себе быть агрессивной. Если безоружная сторона полностью не подчинится, ситуация, очевидно, будет нестабильной, если превосходящая сторона будет проводить агрессивную политику; и наоборот — стабильность значительно возрастет, если превосходящая сторона будет преданно защищать свои интересы.

Степень стабильности против упреждающего и внезапного нападения измеряется в основном преимуществом, которое сторона может получить, нанеся удар первой, по сравнению с ситуацией, в которой она будет атакована, абсолютным уровнем сдерживания типа I обеих сторон, а также политическими соображениями. Многие обсуждения стабильности имеют тенденцию чрезмерно подчеркивать технически дестабилизирующий эффект наличия некоторых сил, способных нанести первый удар, или асимметрии.

["Только для первого удара", конечно, описывает силы, которые уязвимы для атаки противника и поэтому вряд ли будут доступны после первого удара противника. "Только для первого удара" может также использоваться для описания тактики или систем, которые оправданы только на основе их полезности для страны, которая наносит или угрожает нанести первый удар.

Термин "только первый удар" почти всегда является чрезмерным упрощением. Ниже перечислены некоторые трудности этой концепции:

1) Даже уязвимое оружие приносит некоторую пользу жертве первого удара противника, потому что оно, по крайней мере, отвлекает на себя огонь противника.

2) Бомбардировщики и, возможно, другие виды оружия в большей или меньшей степени могут наносить первый удар в зависимости от степени их бдительности. Бомбардировщик, находящийся в воздухе, не может нанести первый удар. Является ли бомбардировщик, находящийся в состоянии наземной готовности, единственным, кто наносит первый удар, зависит от качества системы предупреждения и готовности командования поднять бомбардировщики в воздух.

3) Некоторые системы, которые не считаются пригодными для нанесения первого удара, могут оказаться таковыми из-за неожиданных эффектов или слабостей оружия.

4) Может быть важно различать системы оружия, чьи характеристики, связанные только с первым ударом, являются побочным продуктом какого-то другого специального назначения. Например, истребители-бомбардировщики, базирующиеся в Европе для тактического использования в связи с наземной войной в Европе, могут быть стратегическим оружием, предназначенным только для первого удара в связи с возможным нападением на Россию. Примером оружия, которое намеренно предназначено только для первого удара, может быть специальное усиление ракетных сил, которые намеренно сэкономили деньги, не подвергаясь закалке или рассредоточению. Такие силы обеспечили бы очень экономичный способ получить значительное увеличение способности нанести первый удар, но при этом были бы действительно предназначены только для первого удара".]

Сегодня, например, Соединенные Штаты располагают многими силами, которые можно считать пригодными для нанесения первого удара, и их общие силы намного больше, чем у Советского Союза; тем не менее, мало кто обеспокоен тем, что Советы могут нанести удар по США, даже несмотря на возможность нанесения удара с большим сокращением сил. Это происходит потому, что, даже если Советы получат большее относительное преимущество, если нанесут удар первыми, результаты их первого удара все равно будут недостаточно хорошими.

Таким образом, источники стабильности не обязательно должны быть одинаковыми для всех сторон. Стабильной может быть ситуация, в которой одна сторона намного сильнее другой, но пассивна по внутренним причинам. Ситуация также может быть нестабильной, если две стороны имеют равные силы, но одна из них гораздо агрессивнее другой.

[Уинстон Черчилль сделал следующий комментарий о ситуации в 1938 году в книге "Пока Англия спала" (Нью-Йорк: G. P. Putnam's Sons, 1938), стр. 13:

Я очень сожалею, что Германия и Франция сблизились в военной мощи. Те, кто говорит об этом так, как будто это правильно или даже просто вопрос честной сделки, совершенно недооценивают серьезность европейской ситуации. Я бы сказал тем, кто хотел бы видеть Германию и Францию на равной ноге в вооружениях: "Вы желаете войны?". Со своей стороны, я искренне надеюсь, что такого сближения не произойдет ни при моей жизни, ни при жизни моих детей. Это ни в коей мере не означает отсутствия уважения или восхищения качествами немецкого народа, но я уверен, что тезис о том, что они должны быть поставлены в равное военное положение с Францией — это тезис, который, если он когда-либо возникнет в практике, приведет нас на практическое расстояние к почти безмерному бедствию".]

Термин "паритет" — это сокращение от "ядерного паритета" или "стратегического паритета". Паритет существует, когда ни одна из сторон не получает никаких важных стратегических технических преимуществ или возможностей от своих центральных военных сил. Паритет не подразумевает стабильности, или наоборот. Например, k может оказаться, что в ситуации, в которой существует паритет, есть преимущество, которое можно получить, нанеся удар первым. Однако, если существует паритет, степень преимущества от нанесения первого удара должна быть примерно одинаковой для каждой стороны.

Одним из наиболее важных критериев, по которым оценивается паритет, является размер ответного удара, который каждая сторона способна нанести после нападения другой стороны. Паритета не существует, если размер таких ответных ударов примерно одинаков — измеряется, предположительно, чисто технически, чем-то вроде процента разрушений от ответного удара. Другим возможным измерением, по которому можно измерить паритет, является эффект, которого каждая сторона могла бы достичь от своего лучшего первого удара. Мы бы сказали, что паритета не существует, если бы одна из сторон могла добиться значительно большего военного преимущества своим лучшим первым ударом, чем другая.

Поскольку концепция паритета определяется с точки зрения узких военных соображений, она не подразумевает, что каждая страна получает равные преимущества от своих стратегических сил. Та страна, которая более безрассудна, более решительна, более готова принять ущерб или пользуется большей свободой в создании угроз, может иметь значительное превосходство в ситуации паритета, как в своей внешней политике, так и в возможности доминирования в эскалации. Ситуации, в которых есть и паритет, и стабильность, называются либо стабильным сдерживанием, либо мультистабильным сдерживанием.

Многостабильное сдерживание существует, когда каждая сторона, по мнению ее противника, обладает: (а) способностью ответить на лучший первый удар противника нанесением ответного удара, который в обычное время был бы неприемлемым, или (б) способностью нанести первый удар, который обезоружит противника до такой степени, что он, вероятно, не сможет нанести ответный удар, который был бы "неприемлемым" в экстремальных или отчаянных обстоятельствах.

[См. Кан, О термоядерной войне, стр. 141-42].

Основной характеристикой ситуации, в которой существует многостабильное сдерживание, является то, что обе стороны обладают значительной долей сдерживания типа I, но, кроме того, они имеют возможность угрожать ядерной атакой для сдерживания экстремальных вызовов своему существованию. То есть, когда существует многостабильное сдерживание, угроза рассчитанной ядерной атаки будет служить ограничением политического поведения обеих сторон.

Хотя это определение было сформулировано в терминах размера возможных ответных ударов, по сути, та же ситуация может быть достигнута на основе вероятности очень большого возмездия. То есть, многоустойчивое сдерживание может существовать, если каждая сторона (а) имеет 50-процентный шанс нанести подавляющий ответный удар в случае нападения, и (б) имеет 50-процентный шанс уйти без подавляющего ущерба, если она нанесет первый удар по другой стороне. На практике многоустойчивое сдерживание будет представлять собой смесь количественных и вероятностных факторов. Оно может быть нестабильным с точки зрения соображений гонки вооружений, поскольку может быть относительно чувствительным к технологическим и силовым изменениям.

С другой стороны, важно отметить, что ситуация сдерживания, которая очень устойчива против упреждающего или первого удара, может в некотором смысле поощрять экстремальные провокации. Ситуация, в которой существует мультистабильное сдерживание, хотя она несколько менее устойчива к внезапным атакам и непреднамеренной войне, имеет большую устойчивость к провокациям; то есть провокации не увеличиваются из-за отсутствия центральных военных опасностей для их сдерживания.

Концепция мультистабильного сдерживания подразумевает, что два противника могут одновременно обладать достаточно удовлетворительными уровнями сдерживания типа I и II. Это кажется парадоксальным, поскольку в некоторой степени сдерживание I типа одной стороны измеряется неадекватностью сдерживания II типа другой стороны.

Сдерживание второго типа. Частичное разрешение парадокса заключается в том, что нации склонны быть консервативными и рассматривать в разумных пределах худшее, что может с ними произойти. Таким образом, расчеты обеих сторон будут противоречивыми, поскольку обе стороны будут хеджировать. В той степени, в которой страны склонны делать оптимистичные расчеты, сложнее иметь многоустойчивое сдерживание.

Ядерный тупик (холодной войны) существует, когда баланс сил центральной войны таков, что ни одна из сторон не способна нанести обезоруживающий первый удар. То есть, ядерный тупик существует тогда, когда ни одна из сторон не имеет четкой теории того, как выиграть центральную войну в основном за счет контрсиловой операции.

Один из важных моментов, на который следует обратить внимание при таком использовании термина "ядерный тупик", который явно не является единственным разумным способом его использования, заключается в том, что даже при наличии ядерного тупика ядерное оружие может играть важную роль. Например, все символические атаки и угрозы эскалации различных видов, о которых я уже говорил, остаются возможными. Таким образом, слово "тупик" не следует понимать как имеющее те коннотации, которыми оно обладает в шахматах — т. е. конец игры. Ядерный тупик — это не абсолютный тупик, в котором ни одна из сторон не может двигаться; это ситуация, в которой ни одна из сторон не находится в хорошем положении для победы в центральной ядерной войне посредством контрсиловых операций. Ядерный тупик также не обязательно подразумевает паритет или симметрию.

Многие стратеги и специалисты по контролю над вооружениями считают, что стабильность была бы значительно укреплена, если бы обе стороны четко приняли политику отказа от первого удара или отказа от первого применения ядерного оружия, либо по соглашению, либо в одностороннем порядке. Политика неприменения ядерного оружия первой — это отказ от возможности первой применить ядерное оружие; политика неприменения первого удара — это отказ от возможности первой совершить крупное стратегическое нападение. (Конечно, эти простые определения не касаются различий между различными формами декларативной и внутренней политики). Политика отказа от первого удара отличается от политики отказа от первого применения (ядерного оружия) тем, что последняя отказывается от применения тактического ядерного оружия в обычной войне, а первая — нет; и если противник применит тактическое ядерное оружие, первая политика все равно исключит возможность крупного стратегического нападения — хотя, конечно, она не исключает применения тактического ядерного оружия — в то время как вторая не исключает.

Локальная война, локализованная война, концентрированная война, ограниченная война, центральные противостояния

Все эти термины относятся к войнам, ведущимся в географических пределах. Могут существовать или не существовать другие ограничения. Ограничения могут быть инклюзивными или эксклюзивными. То есть, война может быть ограничена одной территорией, например, Кореей, или может быть ограничена только исключением определенной территории — например, Советского Союза и Соединенных Штатов. В последнем случае "нецентральная война" кажется более подходящим. Однако, если бы США или Советский Союз были вовлечены непосредственно, а не по доверенности, мы бы назвали даже локальную войну центральным противостоянием.

Важно понимать, что слово "локальная" не означает, что война ведется из-за местных проблем или что она не является частью всемирного конфликта. Этот момент подчеркивается в термине "локализованная война".

Выражение "ограниченная война" в последнее время приобрело некоторую двусмысленность из-за осознания того, что существует множество способов, с помощью которых войны могут быть ограничены. Использование этого термина в качестве синонима "локализованной войны" ошибочно подразумевает, что любые войны, не подпадающие под это определение, обязательно являются неограниченными. С другой стороны, термин "ограниченная война" получил широкое распространение как среди обывателей, так и среди профессионалов, и трудно поверить, что от него откажутся.

Всеобщая война, центральная война, всеобщая война, война спазмов, ограниченная всеобщая война, контролируемая война, расчетная война, контролируемая контрфорсная война, контролируемый ответ, торгашеская война, война с ограничением ущерба, контролируемая ответно-репризная война (символические атаки)

Термины "всеобщая война" и "центральная война", по сути, являются синонимами. Первый, который иногда предпочитаемый армией и флотом, подчеркивает, что задействованы все силы и рода войск; второй, который иногда предпочитают ВВС, подчеркивает тот факт, что стратегические удары по вражеской родине, вероятно, будут доминировать в исходе, хотя если стратегический обмен безрезультатен, прекращение огня, вероятно, будет находиться под влиянием или просто признавать специальный статус-кво, который, в свою очередь, может доминировать в войне, ведущейся силами общего назначения.

Всеобщая война или центральная война обычно рассматривается как тотальная война, и это не очень вводит в заблуждение, если термин "тотальная" используется для обозначения усилий, то есть сил, задействованных или доступных для предприятия. Но "тотальная" иногда подразумевает недискриминирующее нацеливание и в этом случае может вводить в заблуждение как описание общих или центральных войн. Недискриминационная или неконтролируемая война является лишь одним из особых видов общей или центральной войны.

Крупные войны, которые ведутся в рамках ограничений, обычно получают такие названия, как ограниченная всеобщая война или контролируемая война. Опять же, эти два термина являются синонимами, но имеют разные значения. Ограниченная всеобщая война подразумевает некоторую модификацию всеобщей войны. Контролируемая война подразумевает еще большую модификацию. Войны, в которых участвуют боевые силы с гибкими военными планами, адекватным командованием и управлением, использованием принуждения до и после нападения и дискриминационным применением силы для облегчения шантажа после нападения, внутривойскового сдерживания и торга, являются контролируемыми войнами. Различные формы контролируемых войн получили такие названия, как контролируемый ответ, война на переговорах, контролируемая контрсиловая война и война с ограничением ущерба.

Все эти термины резко контрастируют с "спазмом" или "бесчувственной" войной. Они были специально придуманы, чтобы дискредитировать довольно распространенную картину термоядерной войны как неизбежного оргиастического спазма разрушения, в котором все кнопки нажаты и командиры уходят домой, выполнив свой долг. Спазматическая война теперь приобрела техническое значение атаки, в которой максимальные усилия прилагаются к первому удару, а последующие удары практически не волнуют. Цель состоит в том, чтобы достичь как можно большего разрушения при первом ударе без ущерба для других соображений. Существуют обстоятельства, при которых такая тактика может быть предпочтительной, хотя обычно она ассоциируется с неконтролируемой или бесчувственной войной — слепой и иррациональной.

Существует два принципиально разных вида контролируемой войны — контролируемые ответно-репрессивные войны (войны разрешения) и контролируемые контрсиловые войны. Контролируемая ответно-репрессивная война означает серию взаимных репрессий по принципу "ответ за ответ", осуществляемых в надежде, что мораль или цели другой стороны ослабнут первыми. Контролируемая ответная война предусматривает строго военные атаки каждой стороны до тех пор, пока одна или другая сторона не сдастся или сознательно или непреднамеренно не перейдет к какому-либо виду ответной атаки, возможно, контролируемой ответной взаимной репрессии. Контролируемые ответно-встречные войны могут быть, и обычно будут, войнами на разрешение — голая борьба воли против воли.

Наконец, существуют символические нападения. Это враждебные, насильственные и, как правило, незаконные действия, но действия, которые не обязательно сопровождаются намерением вести войну или создать состояние войны в юридическом смысле. Конечно, юридически состояние войны может существовать и без военных действий, если стороны выразили намерение иметь дело друг с другом как воюющие стороны, или даже если они действуют как воюющие стороны без прямого заявления. Но если враждебные действия не рассматриваются как война ни одной из сторон, ни внешними сторонами, то такие военные действия сами по себе не создают состояния войны. На нашем языке они могут представлять собой демонстрацию силы, демонстративные нападения, показательные нападения или репрессалии. Иногда разделительную линию бывает трудно провести. Одна или две репрессии явно не являются контролируемой ответно-репрессивной войной. А вот десять или двадцать — вполне.

Content

Кан Герман Об эскалации

Герман Кан Об эскалации

Схема эскалации военного конфликта

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА 1 ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА 2. СТУПЕНЬКИ ЛЕСТНИЦЫ ЭСКАЛАЦИИ

ГЛАВА 3. РАЗНОГЛАСИЯ И ПОДКРИЗИСНОЕ МАНЕВРИРОВАНИЕ

ГЛАВА 4. ТРАДИЦИОННЫЕ КРИЗИСЫ

ГЛАВА 5. ИНТЕНСИВНЫЕ КРИЗИСЫ

ГЛАВА 6 ЯДЕРНЫЙ ПОРОГ

ГЛАВА 7. СТРАННЫЕ КРИЗИСЫ И ПОКАЗАТЕЛЬНЫЕ ЦЕНТРАЛЬНЫЕ АТАКИ

ГЛАВА 8. ВАЖНОСТЬ КОНЦЕПЦИЙ КРИЗИСОВ

ГЛАВА 9. ВОЕННЫЕ И ГРАЖДАНСКИЕ ЦЕНТРАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ

ГЛАВА 10. НЕКОТОРЫЕ КОММЕНТАРИИ НА "БОЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ"

ГЛАВА 11. ДЕФЕКТЫ МЕТАФОРЫ ЭСКАЛАЦИИ-ЛЕСТНИЦЫ

ГЛАВА 12. ДЕЭСКАЛАЦИЯ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

ГЛАВА 13. ДРУГИЕ АСПЕКТЫ ЭСКАЛАЦИИ И КРИЗИСОВ

ПРИЛОЖЕНИЕ. СООТВЕТСТВУЮЩИЕ ПОНЯТИЯ И ЯЗЫК ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ ЭСКАЛАЦИИ