Запасной / Spare

"Прошлое не умирает. Это даже не прошлое".

Уильям Фолкнер

Мы договорились встретиться через несколько часов после похорон в саду Фрогмора возле старых готических руин. Я приехал первым.

Оглянулся, никого не увидел.

Проверил телефон. Ни смс, ни голосовых сообщений.

Похоже, они опаздывают, думал я, прислонясь к каменной стене.

Спрятал телефон и сказал себе: "Сохраняй спокойствие".

Погода была абсолютно апрельской. Уже не зима, но еще не весна. На деревьях ни листочка, но воздух теплый. Небо серое, но появляются тюльпаны. Свет бледный, но синее озеро посреди сада сверкает.

Как всё здесь красиво, подумал я. И как грустно.

Когда-то я думал, что буду жить здесь всегда. Но это оказалась просто очередная короткая остановка.

Когда мы с женой сбежали отсюда, боясь за свое психическое здоровье и физическую безопасность, я не был уверен, что когда-нибудь сюда вернусь. На дворе был январь 2020-го года. И вот пятнадцать месяцев спустя я снова оказался здесь, несколько дней назад я проснулся и увидел тридцать два пропущенных вызова, потом был короткий волнующий разговор с бабушкой: "Гарри... Дедушка умер".

Ветер усилился, похолодало. Я съежился, начал тереть руки, пожалев, что моя белая рубашка такая тонкая. Лучше бы остался в костюме, надетом по случаю похорон. Жаль, что не захватил плащ. Я повернулся против ветра и увидел позади готические руины, на самом деле это была такая же готика, как Колесо Миллениума. Ловкий архитектор и искусные декорации. «Так же, как многое здесь», - подумал я.

Отойдя от каменной стены, я сел на маленькую деревянную скамейку. Снова проверил телефон и начал всматриваться в садовую тропу.

Где они?

Снова сильный порыв ветра. Странно, мне это напомнило о дедушке. Возможно, о его холодных манерах. Или о леденящем чувстве юмора. Я вспомнил охоту в один из уик-эндов много лет назад. Мой товарищ, просто для поддержания беседы, спросил у дедушки, как ему моя новая борода, вызвавшая беспокойство в семье и противоречивые отзывы прессы. Не должна ли королева заставить принца Гарри побриться? Дедушка посмотрел на моего товарища, потом - на мой подбородок, и улыбнулся дьявольской улыбкой: «Это - не борода!».

Все рассмеялись. Брить или не брить, вот в чем вопрос, но пусть дедушка требует бороду подлиннее. Отрастим роскошную бороду кровожадного викинга!

Я думал о категорических мнениях дедушки, о его многочисленных увлечениях - соревнование конных экипажей, барбекю, охота, еда, пиво. Вспоминал, как дедушка жил на полную катушку. Это роднило его с моей матерью. Возможно, поэтому она ему так нравилась. Задолго до того, как она стала принцессой Дианой, когда она была просто Дианой Спенсер, воспитательницей в детском саду, и тайно встречалась с принцем Чарльзом, дедушка был самым ярым ее защитником. Поговаривали, что брак моих родителей был заключен при его посредничестве. Если это правда, можно сказать, дедушка был Первопричиной моей Вселенной. Но я таковым для дедушки не являлся.

И мой старший брат - тоже.

А вот моя мать могла бы занять это место. Если бы не вышла замуж за моего отца...

Я вспомнил недавний разговор с дедушкой, вскоре после того, как ему исполнилось девяносто семь. Он думал о смерти. Сказал, что больше не может предаваться своим увлечениям. Но больше всего он скучал о работе. Сказал, что без работы всё рушится. Он не выглядел грустным, был готов. "Следует знать, когда пора уходить, Гарри".

Теперь я всматривался в даль, туда, на горизонт, усеянный криптами и строениями парка Фрогмор. Королевское кладбище. Место успокоения для столь многих из нас, включая королеву Викторию, скандально известную Уоллис Симпсон и ее еще более одиозного супруга Эдуарда, бывшего короля и моего двоюродного прадеда. После того как Эдуард отказался от престола ради Уоллис и они бежали из Великобритании, они начали хлопотать об окончательном возвращении - оба были одержимы идеей быть похороненными здесь. Королева, моя бабушка, вняла их мольбам, но велела похоронить их вдали от всех остальных, под склоненным платаном. Вероятно, это был последний упрек. Окончательное изгнание. Интересно, что Уоллис и Эдуард чувствуют сейчас, после всех своих хлопот? Имели ли они значение в конце? Интересно, думают ли они о чем-то вообще. Они плывут в царстве эфира, всё еще размышляя о своем выборе, или они Нигде и думают Ни о чем? Неужели они после всех этих событий действительно превратились в ничто? Неужели сознание останавливается, как время? Или может быть, подумал я, может быть они сейчас здесь, возле фальшивых готических руин, или рядом со мной, подслушивают мои мысли. А раз так...то, может быть, и моя мать здесь?

Мысль о ней, как всегда, подарила мне луч надежды и прилив энергии.

И укол скорби.

Я скучал по маме каждый день, но сегодня, ожидая изматывающей нервы встречи в Фрогморе, я понял, что тоскую по ней, и даже не смог бы объяснить, почему. Это было сложно облечь в слова, как многое, что было связано с ней.

Хотя моя мать была принцессой, которую назвали в честь богини, ни одно из этих слов не передавало ее сущность. Люди обычно сравнивали ее с идолами и святыми - от Нельсона Манделы до матери Терезы и Жанны д’Арк, но все эти сравнения, несмотря на их возвышенность и восторженность, были очень далеки от истины. Самая узнаваемая женщина на планете, одна из самых любимых, моя мать просто не поддавалась описанию - вот в чем истинная правда. И в то же время...как могла женщина, выходящая столь далеко за пределы повседневной речи, оставаться настолько реальной, настолько явно присутствовать и быть столь восхитительно яркой в моих мыслях? Каким образом я мог видеть ее столь же ясно, как лебедя, скользящего ко мне по волнам синего озера? Как я мог слышать ее смех, столь же громкий, как песни птиц на лишенных листвы деревьях - до сих пор? Я столь многое не помнил, потому что был слишком мал, когда она погибла, тем большим чудом было то, что я всё помнил. Ее печальная улыбка, ее ранимый взгляд, ребяческая любовь к кино и музыке, к нарядам и конфетам, и к нам. О, как сильно она любила нас с братом. Это была одержимость, как она однажды призналась в интервью.

Ну, мама...наоборот.

Наверное, она была вездесущей по той же причине, по которой не поддавалась описанию - потому что была светом, чистым сияющим светом, а как описать свет? Даже Эйнштейн бился над этой загадкой. Недавно астрономы перенастроили свои крупнейшие телескопы, направили их на крохотный излом в космосе и смогли увидеть отблеск удивительного небесного светила, которое назвали Эарендел, что на староанглийском значит "Утренняя звезда". Ее отделяют от нас миллиарды световых лет, вероятно, она давно погасла. Эарендел даже ближе к Большому взрыву, моменту Творения, чем наш Млечный Путь, но все еще видна смертным, потому что излучала ослепительный свет.

Такой была моя мать.

Вот почему я ее видел, ощущал ее присутствие - всегда, но особенно - в тот апрельский полдень в Фрогморе.

Я нес ее знамя, и в этот парк пришел потому, что хотел мира. Я хотел мира больше всего на свете. Я хотел мира ради своей семьи, и ради себя, но больше всего - ради нее.

Люди забыли, как настойчиво моя мать боролась за мир. Она много раз объехала вокруг земного шара, ходила по минным полям, обнимала больных СПИДом, утешала сирот войны - неизменно трудилась для того, чтобы принести где-то кому-то мир, и я знал, как отчаянно она хотела бы - нет, на самом деле хотела - чтобы между ее сыновьями, между нами двоими и папой был мир. Чтобы мир воцарился в семье.

Виндзоры долго находились в состоянии войны. Распри в наших рядах разгорались и затухали, это началось несколько веков назад, но тут - другой случай. Произошел полномасштабный разрыв на публике, и последствия его могли оказаться непоправимыми. Так что, хотя я приехал домой в такой спешке исключительно на похороны дедушки, меня попросили, пока я здесь, тайно встретиться со старшим братом Уиллом и отцом, чтобы обсудить положение дел.

Найти выход.

Но сейчас я еще раз посмотрел на свой телефон, потом окинул взглядом тропинку парка и подумал: "Наверное, они передумали и не придут".

Долю секунды я раздумывал, не отказаться ли от этой затеи: может быть, лучше в одиночестве прогуляться по парку или вернуться в дом, где мои кузены пьют и рассказывают истории о дедушке.

Но вот, наконец-то, я их увидел. Плечом к плечу приближались они ко мне, выглядели непреклонными, почти угрожающе. Хуже того - они, кажется, были абсолютно заодно. У меня душа ушла в пятки. Обычно они пререкались по тому или иному поводу, но теперь, по-видимому, между ними царило полное согласие, они объединились.

Я подумал: "Так, мы встретились для прогулки...или для дуэли?".

Я встал с деревянной скамейки, осторожно шагнул им навстречу и вымученно улыбнулся. Они не улыбнулись мне в ответ. Теперь мое сердце действительно бешено заколотилось. Я заставил себя дышать глубже.

Кроме страха я чувствовал что-то вроде гиперосознанности и невероятно острую уязвимость, которую ощущал в другие ключевые моменты своей жизни.

Когда шел за гробом матери.

Когда впервые участвовал в сражении.

Когда произносил речь в разгар панической атаки.

Возникло то же самое чувство, что я пускаюсь на поиски неведомого и не знаю, смогу ли найти искомое, но в то же время - абсолютное осознание того, что назад пути нет. Чувство, что я вверяю себя своей судьбе.

"Ладно, мама, - подумал я, ускоряя шаг. - Начнем. Пожелай мне удачи".

Мы встретились на середине тропинки.

- Уилл? Папа? Привет.

- Здравствуй, Гарольд.

Мучительная скованность.

Мы повернулись и гуськом пошли по усыпанной гривием дорожке к увитому плющом мосту.

Мы шли в ногу, не сговариваясь, делали одинаковые размеренные шаги, склонив голову, и рядом были все эти могилы - как тут было не вспомнить похороны мамы? Я приказал себе об этом не думать, вместо похорон заставлял себя думать о приятном скрипе гравия под ногами и о том, как наши слова улетают, словно клубы дыма на ветру.

Будучи британцами и Виндзорами, мы как бы между делом начали говорить о погоде. Обменялись впечатлениями о похоронах дедушки. Со скорбной улыбкой мы напомнили друг другу, что он спланировал всё до мельчайших деталей сам.

Светская беседа. Изысканнейшая светская беседа. Мы коснулись всех второстепенных тем, и я всё ждал, когда мы перейдем к главному вопросу, не понимая, почему мы всё ходим вокруг да около и как, черт возьми, мои отец и брат могут сохранять невозмутимое спокойствие.

Я огляделся по сторонам. Мы преодолели довольно большое расстояние и оказались прямо в центре Королевского кладбища, скорее благодаря крепким лодыжкам, чем мыслям о принце Гамлете. Если подумать...разве я сам не попросил однажды, чтобы меня похоронили здесь? За несколько часов до того, как я отправился на войну, мой личный секретарь сказал, что мне следует выбрать место, где будут похоронены мои останки. "Если случится наихудшее, Ваше Королевское Высочество...На войне может случиться что угодно...".

Вариантов было несколько. Часовня святого Георга? Королевская усыпальница Виндзоров, где теперь упокоился дедушка?

Нет, я выбрал это кладбище, потому что здесь был очаровательный парк и оно казалось умиротворенным.

Мы стояли почти на лице Уоллис Симпсон, папа начал читать мини-лекцию о личности, покоящейся вот здесь, о королевской кузине, покоящейся вон там, все - прежде знаменитые герцоги и герцогини, лорды и леди, теперь лежат под травой лужайки. Он всю жизнь изучал историю, у него были тонны информации, которой он жаждал поделиться, и у меня возникла подспудная мысль, что мы, должно быть, пробудем здесь очень долго, а в конце будет экзамен. Но папа проявил милосердие и замолчал, мы продолжили прогулку по заросшему травой берегу озера и вышли к маленькой лужайке, усеянной нарциссами.

Вот здесь мы и перешли к сути дела.

Я попробовал объяснить свою точку зрения. Мне это не особо удалось. Во-первых, я по-прежнему волновался, пытался держать эмоции под контролем, говорить внятно и лаконично. Кроме того, я поклялся себе, что не допущу, чтобы эта встреча закончилась очередным спором. Но вскоре понял, что это зависит не от меня. Папа и Уилл должны были сыграть свои роли, и они рвались в бой. Всякий раз, когда я отваживался на новое объяснение, начинал развивать новую мысль, один из них или оба меня перебивали. Особенно Уилл не желал ничего слушать. После того, как он несколько раз заткнул мне рот, мы устроили снайперскую ироническую перепалку, говорили друг другу то же самое, что говорили уже много месяцев и даже лет. Атмосфера так накалилась, что папа поднял руки: "Довольно!".

Он встал между нами и посмотрел на наши раскрасневшиеся лица:

- Пожалуйста, мальчики, не заставляйте меня страдать на склоне моих дней.

Он говорил слабым скрипучим голосом. По правде говоря, это был голос старика.

Я подумал о дедушке.

Тут же что-то перевернулось в моей душе. Я посмотрел на Уилла, на самом деле на него посмотрел, возможно, впервые со времен нашего детства, и заметил всё: такой знакомый хмурый взгляд, который он по умолчанию использовал в общении со мной, его внушающую тревогу плешь, еще больше, чем у меня, его легендарное сходство с мамой, начавшее исчезать со временем. С возрастом. В чем-то он был моим зеркальным отражением, а в чем-то - моей полной противоположностью. Мой любимый брат, мой злейший враг, как так получилось?

Я почувствовал невероятную усталость. Мне захотелось пойти домой, и я понял, какой сложный смысл теперь вкладываю в слово «дом». Или, возможно, всегда вкладывал. Я указал на парк, на город за его пределами, на страну, и сказал:

- Уилл, всё это должно было стать нашим домом. Мы собирались прожить здесь всю жизнь.

- Ты уехал, Гарольд.

- Да, и ты знаешь, почему.

- Не знаю.

- Ты...не знаешь?

- Правда не знаю.

Я отшатнулся. Просто не мог поверить в то, что услышал. Одно дело - спорить о том, кто виноват или как надо было поступить иначе, но как он может заявлять, что совсем ничего не знает о причинах моего отъезда из страны, в которой я родился, за которую воевал и был готов умереть. Как он может не понимать, почему я покинул Родину? Как тяжело это слышать. Он утверждает, что ничего не знает о том, почему мы с женой пошли на столь радикальный шаг - забрали ребенка и просто сбежали сломя голову, бросив всё - дом, друзей, мебель? Да неужели?

Я посмотрел на деревья:

- Не знаешь!

- Гарольд... Я правда не знаю.

Я повернулся к папе. На лице его было написано: "Я тоже не знаю".

"Упс, - подумал я. - Может быть, они правда не знают".

Невероятно. Но, может быть, это правда.

А если они не знали, почему я уехал, может быть, они просто не знали меня. Совсем.

И, вероятно, они действительно никогда меня не знали.

И, буду честен, я тоже их не знал.

От этой мысли мне стало холодно и ужасно одиноко.

Но в то же время меня это воодушевило. Я подумал: "Я должен им рассказать.

Как я им расскажу?

Я не могу. Это займет слишком много времени.

Кроме того, они не настроены меня слушать.

Во всяком случае, не сейчас. Не сегодня".

Так что:

Папа? Уилл?

Мир.

Вот вам моя история.

Часть 1

«Прочь из ночи, окутывающей меня»

1.

Истории рассказывали всегда.

Люди всё время шептались о тех, кто не преуспел в Балморале. Например, о королеве былых времен. Обезумев от горя, она заперлась в замке Балморал и поклялась никогда из него не выходить. Прав был бывший премьер-министр, назвавший этот замок "крайне причудливым" и "абсурдным".

Но, кажется, я давно не слышал такие истории. Или, возможно, слышал, но они не задержались в моей памяти. Для меня Балморал всегда был просто Раем. Нечто среднее между Диснейлендом и священной рощей друидов. Я всегда был слишком занят - ловил рыбу, охотился, бегал туда-сюда по "холму", так что просто не замечал ничего, что было связано с феншуем старого замка.

Хочу сказать, что я там был счастлив.

На самом деле, возможно, я никогда не был более счастлив, чем однажды золотым летним днем в Балморале - 30 августа 1997 года.

Мы прожили в замке неделю и планировали остаться еще на одну. Так же, как в прошлом году, и в позапрошлом. В Балморале был свой собственный мини-сезон, двухнедельная интермедия на Шотландском нагорье, знаменовавшая переход от разгара лета к ранней осени.

Бабушка тоже была там. Естественно. Каждый год она проводила большую часть лета в Балморале. И дедушка. И Уилл. И папа. Вся семья, кроме мамы, потому что мама больше не являлась частью семьи. Она спаслась бегством или ее вышвырнули - мнения тут разнились, но я никого никогда об этом не спрашивал. Как бы то ни было, она проводила отпуск за границей. Одни говорили, в Греции. Другие - в Сардинии. А кто-то возразил: "Нет, твоя мать - в Париже!". Может быть, сама мама мне это и сказала, когда позвонила тем утром, чтобы поболтать? Увы, память лжет, как миллионы людей по ту сторону высокой психологической стены. Ужасное мучительное чувство - знать, что они там, просто по другую сторону, на расстоянии всего нескольких дюймов, но стена всегда слишком высока, слишком непроницаема. Неприступна.

Нечто вроде турелей Балморала.

Где бы мама ни находилась, я понимал, что она там со своим новым другом. Все использовали это слово. Не бойфренд, не любовник. Друг. Я считал его славным парнем. Мы с Уиллом недавно его видели. На самом деле несколькими неделями ранее мы были с мамой в Сан-Тропе, где она встретила его. Мы чудесно провели там время, только мы трое, на вилле одного старого господина. Было много смеха и шумного веселья, как всегда, когда мы с мамой и Уиллом проводили время вместе, но в те каникулы - даже больше. Та поездка в Сан-Тропе была божественна. Погода чудесная, еда вкусная, мама улыбалась.

А главное - были водные лыжи.

Чьи они? Не знаю. Но отчетливо помню, как мы с Уиллом катались на них в самой глубокой части Ла-Манша, кружась в ожидании огромных паромов. Мы разгонялись и взмывали ввысь. Не знаю, как мы не погибли.

Не после этой ли авантюры с водными лыжами впервые появился мамин друг? Нет, вероятнее всего, как раз перед этим. "Привет, ты, должно быть, Гарри". Волосы цвета воронова крыла, смуглый, белоснежная улыбка. "Как дела? Меня зовут так-то". Он нас заболтал, заболтал маму. Особенно - маму. Целенаправленно - маму. Его глаза превратились в красные сердечки.

Без сомнения, он был хитрецом. Но, повторюсь, славный парень. Он подарил маме бриллиантовый браслет. Кажется, подарок ей понравился. Она часто его носила. Потом я о нем забыл.

Я сказал Уиллу, что для меня главное - счастье мамы, и он ответил, что считает так же.

2.

Возвращение из солнечного Сан-Тропе под мрачное небо Балморала стало сильным потрясением. Смутно припоминаю это потрясение, но не помню больше ничего о первой неделе нашего пребывания в замке. Но точно могу сказать, что большую часть времени мы проводили на улице. Моя семья не могла жить без прогулок, особенно - бабушка, которая злилась, если не могла хотя бы час в день провести на свежем воздухе. На улице мы, что называется, демонстрировали наряды и ели. Не могу воскресить это в памяти. Есть репортаж о том, что мы совершили вояж на королевской яхте с острова Уайт в замок, это был последний рейс яхты. Звучит очаровательно.

Что я помню в ярчайших подробностях - так это пейзаж. Густые леса. Холм, на котором общипали траву олени. Река Ди, змеей ползущая по Северо-Шотландскому нагорью. Громада всегда заснеженного Лохнагара. Пейзаж, география, архитектура - вот как разворачивается свиток моей памяти. Даты? Извините, даты мне надо будет проверять. Диалоги? Сделаю всё, что в моих силах, но не претендую на буквальную передачу, особенно если речь идет о девяностых. Но спросите меня о любом пространстве, в котором я находился - замок, кабина пилота, классная комната, парадный зал, спальня, дворец, сад, паб - и я опишу все подробности вплоть до обойного гвоздя.

Почему то, что я пережил, всплывает в памяти таким образом? Это генетика? Травма? Какое-то их сочетание в стиле Франкенштейна? Мой внутренний солдат, оценивающий любое пространство как потенциальное поле боя? Мой характер домоседа, восстающий против вынужденных скитаний? Какое-то фундаментальное опасение из-за того, что мир в сущности - лабиринт, и нельзя блуждать в лабиринте без карты?

Какова бы ни была причина, моя память - это моя память, и действует она вот так - собирает и отбирает то, что считает нужным, и то, что я помню и в каком виде я это помню, не менее важно, чем так называемые объективные факты. Такие вещи, как хронология и причинно-следственные связи, часто - лишь басни, которые мы рассказываем друг другу о прошлом. «Прошлое не умирает. Это даже не прошлое». Я недавно нашел эту цитату на BrainyQuote.com, и был поражен. Задумался. Кто, черт возьми, этот Фолкнер? И какое отношение он имет к нам, Виндзорам?

Так вот, Балморал. Закрывая глаза, я вижу главный вход, филенчатые окна фасада, широкую галерею и три серо-черных ступени из крапчатого гранита, ведущие к массивной входной двери из дуба цвета виски - чтобы она не закрывалась, ее часто подпирали тяжелым камнем для игры в керлинг, у двери часто стоял гвардеец в красной униформе, внутри - просторный зал с белокаменным полом и серыми изразцами в форме звезд, огромный камин, на каминной полке из черного дерева - витиеватая резьба, с одной стороны - нечто вроде подсобки, а слева, у высоких окон, рыболовные удочки и палки для ходьбы, резиновые сапоги и тяжелые непромокаемые плащи - так много непромокаемых плащей, потому что в Шотландии часто дождливое холодное лето, но в этой сибирской глуши отличный клёв. А дальше двери из светлой древесины вели в коридор с малиновым ковром и обоями кремового цвета с узором в виде золотых овец, выпуклым, как шрифт Брайля, дальше - еще много комнат вдоль коридора, у каждой - свое определенное назначение, например, в комнате можно устраивать приемы или читать, смотреть телевизор или пить чай, а еще - специальная комната для пажей, которых я любил, как эксцентричных дядюшек. И наконец - главные помещения замка, надстроенные в девятнадцатом веке практически поверх другого замка, датируемого четырнадцатым веком - несколько поколений отделяли его строительство от другого принца Гарри, который удалился в изгнание, потом вернулся и уничтожил всё и всех, кто попался ему на глаза. Мой дальний предок. Кто-то назовет его моим единомышленником. По крайней мере, мой тезка. Я родился 15-го сентября 1984 года и был крещен как Генри Чарльз Альберт Дэвид Уэльский.

Но с самого первого дня все называли меня Гарри.

В самом центре основного строения находилась величественная лестница. Широкая, эффектная, редко используемая. Когда бабушка поднималась в свою спальню на третьем этаже в сопровождении корги, она предпочитала лифт.

Корги тоже предпочитали лифт.

Возле бабушкиного лифта, если пройти через несколько багровых дверей по полу в зеленую клетку, была крохотная лестница с тяжелыми железными перилами, ведущая на второй этаж, где возвышалась статуя королевы Виктории. Я всегда ей кланялся, проходя мимо: «Ваше Величество!». Уилл тоже ей кланялся. Нам сказали, что нужно так делать, но я кланялся бы ей в любом случае. «Прабабушка Европы» казалась мне неотразимой - не просто потому, что бабушка ее любила, и не потому, что папа хотел назвать меня в честь ее мужа. (Мама решительно этому воспротивилась). Виктория знала великую любовь и заоблачное счастье, но жизнь ее, в сущности, была трагична. Ее отец, принц Эдвард, герцог Кентский и Стратернский, говорят, был садистом, его возбуждало зрелище порки солдат, а ее возлюбленный супруг Альберт умер у нее на руках. Кроме того, за время ее долгого одинокого правления в нее восемь раз стреляли восемь разных человек по восьми разным поводам.

Ни одна пуля не попала в цель. Ничто не могло сбить Викторию с ног.

За спиной статуи королевы Виктории таился подвох. Двери выглядели одинаково, комнаты переплетались в лабиринт. Легко заблудиться. Открой не ту дверь, и наткнешься на папу, которому камердинер помогает одеваться. Хуже того, ты можешь неожиданно увидеть, как он делает стойку на голове. Это ему прописал физиотерапевт - единственное эффективное средство от постоянной боли в шее и спине. В основном, старые ушибы от игры в поло. Он делал стойку на голове каждый день, в одних лишь боксерских трусах, опираясь о дверь или свешиваясь с перил, словно искусный акробат. Стоило прикоснуться к дверной ручке, как он тут же кричал умоляющим голосом с той стороны двери: «Нет-нет! Не открывайте! Ради бога, не открывайте!».

В Балморале было пятьдесят спален, одну из которых делили мы с Уиллом. Взрослые называли это детской. Большая часть комнаты принадлежала Уиллу, у него была двуспальная кровать, большой умывальник, шкаф с зеркалом, красивое окно, выходившее во внутренний двор, фонтан, бронзовая статуэтка брыкающейся косули. Моя часть комнаты была намного меньше и не такая роскошная. Я никогда не спрашивал, почему. Мне было всё равно. Но мне и не нужно было спрашивать. Уилл был на два года меня старше, он был Наследником престола, а я был Запасным.

Не то чтобы в прессе нас именно так и называли, но определенно так оно и было. Эти кодовые обозначения часто использовали папа, мама и бабушка. Наследник и Запасной - здесь не было никакого оценочного суждения, но и никакой неясности. Я был тенью, поддержкой, Планом В. Меня привели в этот мир на случай, если что-то случится с Уиллом. Я был призван оказывать поддержку, развлекать, отвлекать, а если понадобится - предоставить какой-нибудь орган. Может быть, почку. Переливание крови. Частичку костного мозга. Всё это мне без обиняков объяснили в начале моего жизненного пути и потом постоянно напоминали. В двадцать лет я впервые узнал, что папа якобы сказал маме в день моего рождения: «Прекрасно! Теперь ты подарила мне Наследника и Запасного - моя работа выполнена». Шутка. Вероятно. С другой стороны, через несколько минут после этой реплики в духе высокой комедии папа, говорят, ушел на свидание с любовницей. Так что многие истины произносятся в шутку.

Я не обиделся. Ничего не почувствовал по этому поводу, и во всех других случаях - тоже. Престолонаследие - нечто сродни погоде, расположению планет или смене времен года. У кого было время волноваться из-за столь незыблемых вещей? Кто бы беспокоился из-за судьбы, высеченной в камне? Быть Виндзором - значило совершать подсчеты, истинность которых вневременна, а потом выбрасывать их из головы. Это значило, что вы впитывали базовые параметры идентичности, инстинктивно знали, кто вы, и это было вечным побочным продуктом того, кем вы не являлись.

Я не был бабушкой.

Я не был папой.

Я не был Уиллом.

Я был третий в очереди за ними.

Каждый мальчик и каждая девочка хотя бы раз в жизни представляют себя принцем или принцессой. Так что, хоть и Запасной, не так уж плохо на самом деле быть принцем. Кроме того, уверенно стоять за спиной тех, кого любишь - разве это не честь?

Разве это - не проявление любви?

Как поклон Виктории, когда проходишь мимо?

3.

Возле моей спальни находилось нечто вроде круглой гостиной. Круглый стол, зеркало на стене, письменный стол, камин, рядом с которым лежали подушки. Большая деревянная дверь в дальнем углу вела в ванную. Две мраморные ванны выглядели, как прототипы первых изготовленных в мире ванн. В Балморале всё было старым или специально состаренным. Замок был площадкой для игр, охотничьей заимкой, но кроме того - еще и сценой.

Ножки огромной ванны были в форме лап с когтями, и даже вода, бившая из ее кранов, казалась старой. Вовсе не в плохом смысле. Вода была старая, как в озере, в котором Мерлин помог Артуру найти волшебный меч. Коричневатая, напоминавшая слабый чай, вода часто пугала гостей, приезжавших на уик-энд. «Простите, с водой в моей ванной что-то не то?». Папа всегда улыбался и заверял их, что с водой всё в порядке, ее очищали фильтром и подслащивали с помощью шотландского торфа. «Эта вода - прямо из холма, и вам предстоит одно из утонченнейших удовольствий в жизни - ванна из вод Хайленда».

В зависимости от ваших предпочтений, ванна из вод Хайленда могла быть холодной, как в Арктике, или горячей, как кипяток - краны во всем замке были настроены точно. Что до меня, мало что могло сравниться с отмоканием в обжигающей воде, особенно, если в это время я смотрел в оконные щели замка, воображая, что когда-то здесь стояли на страже лучники. Я смотрел вверх на звездное небо или вниз на обнесенный стеной парк, представляя, как парю над огромной лужайкой, гладкой и зеленой, словно стол для бильярда, благодаря армии садовников. Лужайка была столь идеальной, каждая травинка была так идеально скошена, что мы с Уиллом испытывали чувство вины, гуляя по лужайке, не говоря уж о том, чтобы кататься по ней на велосипеде. Но всё равно это делали, всё время. Однажды мы гнались по лужайке за кузиной. Мы ехали на квадроциклах, кузина - на карте. Игра была очень веселая, пока кузина не врезалась в зеленый фонарный столб. Вот так повезло - единственный фонарный столб в радиусе тысячи миль. Мы громко рассмеялись, но тут фонарный столб, который еще недавно был деревом в одном из близлежащих лесов, раскололся ровно надвое и упал кузине на голову. Ей повезло, что она серьезно не пострадала.

30-го августа 1997 года я не очень долго смотрел на лужайку. Мы с Уиллом поспешили завершить вечерний прием ванны, запрыгнули в пижамы и взволнованно уселись перед телевизором. Лакеи принесли подносы, уставленные тарелками, каждая из которых была накрыта серебряным колпаком. Лакеи поставили подносы на деревянные подставки, потом, как всегда, обменялись с нами парой шуток, прежде чем пожелать хорошего аппетита.

Лакеи, тонкий фарфор - звучит элитарно, и, думаю, так оно и было, но под этими изысканными колпаками была всего лишь детская еда. Рыбные наггетсы, сочники, жареная курица с горошком. К нам присоединялась Мейбл, наша няня, которая когда-то была няней папы. Набивая рот едой, мы слышали, как папа бесшумно проходил мимо нашей спальни в комнатных туфлях, он возвращался из ванной со своим «беспроводником» - так он называл портативный CD-плеер, на котором любил слушать «книги по истории», отмокая в ванной. Папа был точен, как часы, так что, услышав его шаги в зале, мы знали, что сейчас - около восьми.

Полчаса спустя мы слышали, что родители начинают готовиться к выходу, потом раздавались нестройные звуки волынок. Следующие два часа взрослые будут пленниками Обеденной башни, они будут вынуждены сидеть за этим круглым столом, будут вынуждены коситься друг на друга в тусклом свете канделябров, дизайн которых разработал принц Альберт, будут вынуждены сидеть с прямой спиной, словно аршин проглотили. Слуги с математической точностью (при помощи измерительной рулетки) расставят перед ними фарфоровые тарелки и хрустальные бокалы. Они будут вынуждены есть перепелиные яйца и тюрбо, будут вынуждены праздно болтать в своих самых красивых нарядах. Смокинг, черные туфли, клетчатые штаны. Может быть, даже килты.

Я думал: «Как ужасно быть взрослым!».

Папа заглядывал к нам по пути на ужин. Он опаздывал, но устраивал представление поднятия серебряного колпака: «Ням-ням, хотелось бы мне это попробовать!», и вдыхал запах нашей еды. Он всегда нюхал разные вещи. Еда, розы, наши волосы. Должно быть, в прошлой жизни он был собакой-ищейкой. Наверное, он делал такие глубокие вдохи, потому что ему было тяжело уловить какой-то другой запах, кроме своего собственного. «Eau Sauvage». Он душил щеки, шею, рубашку. Цветочный аромат с намеком чего-то резкого, вроде перца или пороха, духи из Парижа. Так было написано на флаконе. И я думал о маме.

Да, Гарри, мама в Париже.

Их развод завершился ровно год назад. Почти день в день.

Будьте хорошими мальчиками.

Обещаем, папа.

Ложитесь спать не слишком поздно.

Он ушел, а запах его духов остался.

Закончив ужинать, мы еще немного смотрели телевизор, а потом начиналось наше обычное веселье перед сном. Мы забирались на верхнюю ступеньку боковой лестницы и подслушивали, что говорят взрослые, надеясь услышать неприличное слово или историю. Мы носились по длинным коридорам под бдительным взглядом десятков мертвых оленьих голов. Рано или поздно мы сталкивались с волынщиком бабушки. Взъерошенный, похожий на грушу, с густыми бровями и в твидовом килте, он всегда следовал за бабушкой, потому что ей нравился звук волынки, как королеве Виктории, хотя Альберт, говорят, называл волынку «скотским инструментом». Проводя лето в Балморале, бабушка просила волынщика играть утром, чтобы разбудить ее, и вечером в качестве сигнала к ужину.

Его инструмент был похож на пьяного осьминога, гибкие щупальца которого сделаны из серебра и красного дерева. Мы видели волынку уже не раз, но в тот вечер волынщик предложил нам ее подержать. Попробовать поиграть на ней.

- Правда?

- Давайте.

Мы смогли извлечь из волынки лишь какой-то слабый писк. У нас просто не хватало духу. А у волыншика грудная клетка была размером с бочку виски. У него волынка вопила и стенала.

Мы поблагодарили его за урок и пожелали спокойной ночи, потом вернулись в детскую, где Мейбл проконтролировала чистку зубов и умывание. А потом - спать.

Кровать у меня была высокая. Мне приходилось на нее запрыгивать, а потом я перекатывался в продавленный центр. Такое чувство, словно залазишь на книжный шкаф, а потом проваливаешься в щель. Матрас был чистый, свежий, разных оттенков белого. Алебастровые простыни. Кремовые покрывала. Стеганые одеяла цвета яичной скорлупы. (Почти всюду - вензель ER, Elizabeth Regina.). Всё натянуто, как барабан, так искусно выглажено, что легко можно было заметить столетние сокровища залатанных дыр.

Я до подбородка накрывался простынями и одеялами, потому что не любил темноту. Нет, не так: я ненавидел темноту. Мама - тоже, так она мне сказала. Я унаследовал это от нее вместе с ее носом, ее голубыми глазами, ее любовью к людям, ненавистью к самодовольству, лицемерию и напыщенности. Вижу себя лежащим под этими одеялами - я всматриваюсь в темноту, прислушиваясь к шороху насекомых и уханью сов. Воображал ли я, что по стенам скользят силуэты? Смотрел ли я на полоску света на полу - она всегда была там, потому что я настаивал, чтобы дверь оставляли приоткрытой? Сколько времени проходило, пока я засыпал? Иными словами, сколько оставалось моего детства и насколько я его ценил, наслаждался им, прежде чем его хватиться...

- Папа?

Он стоял у моей кровати, смотрел на меня. В своем белом халате он был похож на призрака из пьесы.

- Да, мальчик мой.

Он едва заметно улыбнулся и отвел глаза.

В комнате больше не было темно. Но и света в ней не было. Странная промежуточная тень, какая-то коричневатая, почти как вода в древнем водопроводе.

Он посмотрел на меня как-то странно, никогда он так не смотрел на меня раньше. Со страхом?

- Папа, что случилось?

Он сел на край моей постели. Положил руку на мое колено.

- Мальчик мой, мама попала в автомобильную аварию.

Помню, как я подумал: «Авария... Ладно. Но с ней ведь всё в порядке? Да?».

Отчетливо помню, как эта мысль пронеслась в моем мозгу. Помню, как я терпеливо ждал, пока папа подвердит, что с мамой всё в порядке. И помню, что он этого не сделал.

В душе моей всё перевернулось. Я начал тихо умолять папу, или Бога, или обоих: «Нет, нет, нет».

Папа смотрел на складки старого стеганого одеяла, покрывал и простыней:

- Были осложнения. Мама слишком серьезно пострадала и ее отвезли в больницу, мальчик мой.

Он всегда называл меня «мальчик мой», но сейчас как-то слишком часто произносил эту фразу. Голос его был мягок. Кажется, папа был в шоке.

- В больницу?

- Да, тяжелые ранения.

Упоминал ли он о папарацци? Рассказал ли, что ее преследовали? Не думаю. Не могу поручиться, но, скорее всего, нет. Папарацци создавали такие проблемы для мамы и для всех остальных, что об этом и не было нужды упоминать.

Я снова подумал: «Ранена...но с ней ведь всё в порядке. Ее отвезли в больницу, они приделают ее голову на место, и мы пойдем ее проведать. Не позднее, чем сегодня ночью».

- Они пытались, мальчик мой. Боюсь, она не выкарабкалась. .

Эти слова вонзились в мой мозг, как дротики в доску для дартса. Он сказал именно так, точно помню. «Она не выкарабкалась». Кажется, в это мгновение мир остановился.

Нет, не кажется. Ничего не кажется. Мир несомненно, определенно и безвозвратно остановился.

То, что я отвечал папе, моя память не сохранила. Возможно, я ничего не ответил. Что я помню с ужасающей ясностью - я не плакал. Ни слезинки.

Папа меня не обнял. Он не был силен в проявлении эмоций в обычных обстоятельствах, как можно было ожидать, что он проявит эмоции при таком потрясении? Но его рука снова упала на мое колено, и он сказал: «Всё будет хорошо».

Для него это и так было много. Теплые отцовские слова, исполненные надежды. И такие лживые.

Он встал и ушел. Не помню, откуда я узнал, что он уже - в другой комнате, уже рассказал Уиллу, но я знал об этом. Я лежал там, или сидел. Не вставал с постели. Не принимал ванну, не ходил в туалет. Не одевался. Не звал Уилла или Мейбл. После десятилетий попыток восстановить в памяти события того утра я пришел к одному непреложному выводу: я точно оставался в комнате, ничего не говорил, ни с кем не виделся до девяти часов утра, когда снаружи заиграла волынка.

Хотелось бы мне вспомнить, что играл волынщик. Но, вероятно, это не имеет значения. Для волынки важна не мелодия, а тональность. Волынке уже тысячи лет, ее назначение - усугубить то, что у человека на душе. Если у вас дурашливое настроение, волынка его усилит. Если вы злитесь, волынка доведет вашу кровь до наивысшей точки кипения. А если у вас горе, даже если вам двенадцать и вы не знаете, что у вас горе, наверное, особенно если вы не знаете, что у вас горе, волынка может просто свести вас с ума.

4.

Было воскресенье. Так что мы, как всегда, пошли в церковь.

Крати Кирк. Гранитные стены, большая крыша из шотландской сосны, витражи, которые много лет назад подарила королева Виктория, возможно, во искупление беспорядка, который она внесла в тамошнее богослужение. Что-то связанное с богослужением главы англиканской церкви в шотландской церкви - это вызвало волнение, которое я никогда не мог понять.

Я видел фотографии, на которых мы идем в церковь в тот день, но эти снимки не вызвали у меня никаких воспоминаний. Сказал ли что-то пастор? Стало ли только хуже от его слов? Я слушал его или смотрел на спинку скамьи и думал о маме?

Обратная дорога в Балморал занимала две минуты на машине, предложили сделать остановку. Люди всё утро собирались за парадными воротами, некоторые начали оставлять разные вещи. Плюшевые игрушки, цветы, открытки. Знаки благодарности.

Мы остановили машину и вышли. Я видел перед собой только множество цветных точек. Цветы. И еще цветы. Слышал только ритмичное щелканье через дорогу. Журналисты. Я протянул руку, чтобы взять за руку отца, мне хотелось успокоиться, потом начал ругать себя, потому что этот жест спровоцировал взрыв щелчков фотоаппаратов.

Я дал им именно то, чего они хотели. Эмоции. Драму. Боль.

Они продолжали щелкать бесконечно.

5.

Несколько часов спустя папа улетел в Париж вместе с мамиными сестрами, тетей Сарой и тетей Джейн. Им нужно было больше узнать об аварии, сказал кто-то. И организовать возвращение тела мамы.

Тело. Люди постоянно повторяли это слово. Это был комок в горле, чертова ложь - мама ведь не умерла.

Таково было мое внезапное прозрение. Мне оставалось лишь бродить по замку и разговаривать с самим собой, поэтому в мою голову закралось подозрение, переросшее в твердую уверенность. Это был просто розыгрыш. И на этот раз меня разыграли не те, кто меня окружал, и не журналисты, а мама. Ее жизнь была ужасна, ее преследовали, третировали, о ней лгали. Так что она инсценировала аварию для отвлечения внимания и сбежала.

Эта мысль меня поразила, и я вздохнул с облегчением.

Конечно же! Это просто уловка, теперь она сможет начать жизнь с чистого листа! Теперь она, несомненно, сняла квартиру в Париже, или расставляет живые цветы в своем тайно приобретенном шале где-то высоко в Швейцарских Альпах. Скоро она пришлет за мной и Уиллом. Это ведь очевидно! Как я не понимал этого раньше? Мама жива! Она прячется!

Я почувствовал себя намного лучше.

Потом закралось сомнение.

Погоди! Мама никогда не поступила бы так с нами. Она никогда не позволила бы причинить нам столь невыносимую боль, не говоря уж о том, чтобы самой ее нам причинить.

Снова успокаиваю себя: «У нее не было выхода. Это была ее единственная надежда на обретение свободы».

И снова сомнения: «Мама не стала бы прятаться, она ведь - боец».

Снова успокаиваю себя: «Она борется таким образом. Она вернется. Она должна вернуться. Мой день рождения через две недели».

Но первыми вернулись папа и тетушки. О их возвращении рассказали на всех телеканалах. Весь мир наблюдал, как они выходят на взлетную полосу из самолета королевских ВВС в Нортхолте. На одном из каналов на сцену прибытия даже наложили музыку: кто-то пел скорбный псалом. Нас с Уиллом не подпускали к телевизору, но, кажется, мы эту музыку слышали.

Следующие несколько дней прошли в вакууме, никто ничего не говорил. Все мы скрывались в замке. Это была словно жизнь в подземелье, но в подземелье, в котором все ходят в клетчатых штанах и придерживаются заведенного порядка и установленного графика. Если мне что-то говорили, я не слышал. Я слышал лишь, как два голоса монотонно спорили в моей голове.

Она умерла.

Нет, она прячется.

Она мертва.

Нет, она притворяется мертвой.

И вот, однажды утром, пришло время возвращаться в Лондон. Я ничего не помню о путешествии. Мы ехали на машине? Летели на самолете королевских ВВС? Помню момент воссоединения с папой и тетушками, ключевую встречу с тетей Сарой, но всё как в тумане, и возможно, последовательность событий слегка нарушена. Иногда моя память помещает всё это в те ужасные первые дни сентября. А иногда - переносит вперед, словно они произошли на много лет позже.

Когда бы это ни произошло. всё было примерно так:

- Уильям? Гарри? Мальчики, у тети Сары кое-что есть для вас.

Она подошла, на ее ладонях лежали две крошечные голубые коробочки.

- Что это?

- Открой.

Я поднял крышечку своей голубой коробочки. Внутри была... моль?

Нет.

Усы?

Нет.

- Что за...?

- Это - ее волосы, Гарри.

Тетя Сара объяснила, что во время своего пребывания в Париже состригла два локона с маминой головы.

Вот оно. Доказательство. Она действительно умерла.

Но сразу же пришло успокаивающее сомнение, спасительная неуверенность: «Нет, это могут быть чьи-то чужие волосы. Мамины прекрасные белокурые волосы остались нетронутыми, она где-то в другом месте».

- Я бы знал, если бы она умерла. Мое тело знало бы. Мое сердце знало бы. Но они ничего такого не знают.

Всё мое существо было наполнено любовью к ней, как и прежде.

6.

Мы с Уиллом шли мимо толпы людей возле Кенсингтонского дворца, улыбались, пожимали руки. Словно участвовали в предвыборной кампании. Сотни и сотни рук всё время лезли нам в лицо, пальцы часто были влажными.

Что за влага? Мне стало интересно.

Я понял, что это - слёзы.

Мне не нравилось то, какими были эти руки на ощупь. Более того, я ненавидел чувство, которое они у меня вызывали. Я испытывал чувство вины. Почему все эти люди плакали, когда я не плакал и не должен был?

Мне хотелось заплакать, и я попытался, ведь жизнь моей мамы была столь печальна, что у нее возникла потребность исчезнуть, придумать этот масштабный фарс. Но я не мог выдавить ни слезинки. Наверное, я слишком хорошо выучил, слишком глубоко впитал этические нормы семьи: у нас нет права на слёзы.

Помню, что вокруг были горы цветов. Помню, что чувствовал невыразимое горе, но был неизменно вежлив. Помню старушек, говоривших: «Боже, он так вежлив, бедный мальчик!». Помню, как бормотал благодарности, снова и снова, спасибо за то, что пришли, спасибо за ваши слова, спасибо за то, что живете здесь в палатке уже несколько дней. Помню, как утешал нескольких человек, находившихся в отчаянии, настолько сломленных, словно они были знакомы с мамой лично, но в то же время думал: «Вы ее не знали. А ведете себя так, словно знали..., но вы ее не знали».

Вернее...вы ее не знаете. Настоящее время.

Пообщавшись с собравшимися толпами людей, мы пошли в Кенсингтонский дворец. Через большие черные двери мы зашли в мамины апартаменты, прошли по длинному коридору и свернули в комнату слева. Там стоял большой гроб. Темно-черный, дубовый. Я помню или мне кажется, что помню: он был накрыт ... британским национальным флагом?

Этот флаг меня заворожил. Может быть, из-за моих мальчишеских военных игр. Может быть, из-за моего рано развившегося патриотизма. Или, может быть, из-за того, что я целыми днями слышал разговоры о флаге-флаге-флаге. Все вокруг только об этом и говорили. Люди возмущались, потому что флаг над Букингемским дворцом не приспустили. Их не волновало, что Королевский штандарт никогда не приспускали, что бы ни случилось, он развевался, когда бабушка находилась во дворце, и его опускали, когда бабушка уезжала, точка. Люди просто хотели увидеть официальное проявление скорби, не увидели его и разозлились. То есть, их привели в состояние бешенства британские газеты, пытавшиеся отвлечь внимание от своей роли в мамином исчезновении. Вспоминаю один заголовок, адресованный прямо бабушке: «Покажи, что тебе не всё равно». Какая трогательная забота со стороны друзей, которым было настолько «не всё равно», что они преследовали маму в туннеле, из которого она больше не выбралась.

Я уже услышал случайно эту «официальную» версию событий: папарацци преследовали маму на улицах Парижа, потом - в туннеле, там ее «мерседес» врезался в стену цементной подпоры, она, ее друг и водитель погибли.

Стоя у гроба, накрытого флагом. я спрашивал себя: «Мама - патриотка? Что мама на самом деле думала о Британии? Удосужился ли кто-нибудь спросить ее об этом?».

Когда я смогу спросить ее об этом лично?

Не могу вспомнить ничего, что мои родственники говорили в этот момент друг другу или у гроба покойной. Не помню, что мы с Уиллом говорили друг другу, но помню, что люди, окружавшие нас, говорили: «Мальчики выглядят потрясенными». Никто не удосужился перейти на шепот, словно мы были настолько потрясены, что оглохли.

Было обсуждение похорон, назначенных на следующий день. В соответствии с новейшим планом гроб собирались провезти по улицам в конном экипаже Королевских вооруженных сил, а мы с Уиллом должны были идти за гробом. Кажется, это слишком - требовать такого от двух мальчиков. Некоторые взрослые пришли в ужас. Мамин брат, дядя Чарльз, поднял скандал: «Как вы можете заставлять мальчиков идти за гробом матери! Это варварство».

Был предложен альтернативный план. Уилл будет идти один. Ему пятнадцать лет, в конце концов. Избавьте младшего от этого. Обойдемся без Запасного. Этот альтернативный план передали наверх.

Пришел ответ.

Должны присутствовать оба принца. Возможно, чтобы заручиться симпатией общественности.

Дядя Чарльз был в бешенстве. А я - нет. Я не хотел, чтобы Уилл подвергся такому испытанию без меня. Если бы роли поменялись, он тоже не хотел бы и не допустил бы, чтобы я прошел через это в одиночку.

Так что мы вышли все вместе, ни свет ни заря. Дядя Чарльз шел справа от меня, Уилл - справа от дяди, за ним шел дедушка. А слева от меня шел папа. Я сразу отметил для себя, как спокоен дедушка, словно это - рядовая королевская церемония. Я отчетливо видел его глаза, потому что он смотрел прямо вперед. Все они смотрели вперед. А я всё время смотрел в землю. Уилл - тоже.

Помню, что я оцепенел. Сжал кулаки. Помню, что краем глаза все время следил за Уиллом, и это придавало мне силы. Лучше всего я помню звуки, звон узды и цоканье копыт шести потных коричневых лошадей, скрип колес лафета, который они везли. (Реликвия времен Первой мировой войны, сказал кто-то, это казалось уместным, потому что мама, хоть и любила мир, всегда была солдатом - воевала ли она с папой или с папарацци). Думаю, эти звуки я буду помнить до конца жизни, потому что они являли разительный контраст всеобъемлющей тишине. Ни одного автомобиля, ни одного грузовика, ни одной птицы. Ни звука человеческого голоса. Это было просто невероятно, потому что вдоль дорог выстроились два миллиона человек. Лишь иногда раздававшиеся рыдания сообщали о том, что мы идем мимо человеческого океана.

Через двадцать минут мы пришли в Вестминстерское аббатство. Сели на длинную скамью. Похороны начались с чтений и надгробных речей, а завершились выступлением Элтона Джона. Он поднялся медленно и чопорно, словно один из великих королей, много столетий покоившийся под плитами аббатства, вдруг вернулся к жизни. Элтон Джон вышел вперед и сел за рояль. Есть ли в мире человек, не знающий, что Элтон Джон пел песню «Свеча на ветру», вариант, который он написал специально для мамы? Не могу сказать точно, откуда музыка, звучащая в моей голове - из этого мгновения или из клипов, которые я видел потом. Возможно, это - фрагменты непрекращающихся кошмаров. Но у меня действительно есть одно отчетливое неоспоримое воспоминание: песня заканчивается, я чувствую резь в глазах, почти льются слёзы. Почти.

Под конец службы пришел дядя Чарли, он использовал отведенное ему время для взрыва, он решил обвинить всех - семью, нацию, прессу - в преследованиях мамы, которые привели к ее смерти. Можно было почувствовать, как аббатство и народ за его стенами содрогнулись от взрыва. Правда ранит. Потом вперед вышли восемь уэльских гвардейцев, они подняли огромный покрытый свинцом гроб, теперь накрытый королевским знаменем - немыслимое нарушение протокола. (Кроме того, они уступили давлению и приспустили флаг - конечно, не Королевский штандарт, но все-таки - национальный флаг, это было беспрецедентным компромиссом). Королевский штандарт закрепили за членами королевской семьи, мне сказали, что мама к таковым уже не относилась. Означал ли приспущенный флаг, что маму простили? Бабушка? Вероятно. Но эти вопросы я не мог даже сформулировать, не то что задать их кому-то из взрослых, а гроб медленно вынесли и погрузили на черный катафалк. После долгого ожидания катафалк тронулся и размеренно покатился по Лондону, со всех сторон волновалась самая огромная толпа из всех, которые видел этот неподвластный времени город - людей собралось вдвое больше, чем на праздновании окончания Второй мировой войны. Катафалк проехал мимо Букингемского дворца, по Парк-Лейн, к городским окраинам, проехал по Финчли-Роуд, потом - Хэндон-Уэй, по эстакаде Брент-Кросс, потом пересек Северную кольцевую дорогу, проехал по М1 до перекрестка 15а и на север в Харлстон, где проехал в железные ворота поместья дяди Чарли.

Олторп.

Мы с Уиллом видели большую часть этой поездки по телевизору. Мы уже были в Олторпе. Нас привезли заранее, хотя оказалось, что торопиться не было необходимости. В добавок к тому, что катафалк поехал длинным окольным путем, его несколько раз останавливали люди, которые клали на него цветы, вентили забивались и мотор перегревался. Водителю приходилось останавливаться на обочине, чтобы телохранитель мог выйти и убрать цветы с ветрового стекла. Телохранителя звали Грэм. Мы с Уиллом очень его любили. Всегда называли его Крекером в честь «Крекеров Грэма». Нам это казалось уморительно смешным.

Когда катафалк наконец добрался в Олторп, гроб снова сняли и перенесли через пруд по зеленому металлическому мосту, наскоро сооруженному военными инженерами, на маленький островок, а там его поставили на помост. Мы с Уиллом перешли на остров по этому же мосту. Сообщалось, что мамины руки были сложены на груди, а между ними положили нашу с Уиллом фотографию, вероятно, мы были двумя единственными мужчинами в этом мире, которые когда-либо ее любили. Уж точно любили ее больше всего. Вечность мы будем улыбаться ей в темноте - вероятно, я представил это, когда флаг приспустили и гроб опустили на дно ямы, и это окончательно меня сломало. Я задрожал, опустил голову и неудержимо зарыдал, закрыв лицо руками.

Мне было стыдно из-за того, что я нарушил этические нормы семьи, но я больше не мог сдерживать слёзы.

Всё в порядке, убеждал я себя, всё в порядке. Вокруг нет никаких фотокамер.

Кроме того, я плакал не потому, что думал, что моя мама - в этой яме. Или в этом гробу. Я пообещал себе, что никогда в это не поверю, кто бы что ни говорил.

Нет, я плакал от самой идеи.

Я думал о том, какая была бы невыносимая трагедия, если бы это оказалось правдой.

7.

Потом всё пошло своим чередом.

Семья вернулась к работе, а я вернулся в школу, так же, как после каждых школьных каникул.

Все весело говорили, что я вернулся к нормальной жизни.

Конечно, с пассажирского сидения папиного «астон-мартина» с откидной крышей всё выглядело, как обычно. Школа Ладгроув в уютной глубинке изумрудного Беркшира выглядела, как обычно, так же, как и сельская церковь. (Если подумать, школьный девиз был цитатой из Экклезиаста: «Всё, что готова рука твоя делать - в меру сил твоих делай»). Кроме того, не каждая сельская церковь может похвастаться двумя сотнями акров лесных насаждений и лугов, спортивных площадок и теннисных кортов, научных лабораторий и церквей. И богатой библиотекой.

Если бы вам захотелось меня найти в сентябре 1997-го года, библиотека была бы последним местом, где меня следовало искать. Лучше было бы прочесать лес. Или поискать на спортивной площадке. Я старался всё время находиться в движении, чем-то себя занять.

И чаще всего я был один. Я любил людей, характер у меня был общительный, но именно в тот момент я не хотел никого подпускать слишком близко. Мне было необходимо пространство.

Это была непростая задача в Ладгроуве, где более сотни мальчиков жили в одном помещении. Мы вместе ели, вместе купались, вместе спали, иногда - по десять человек в комнате. Все всё про всех знали, вплоть до того, кто обрезан, а кто - нет. (Мы это называли «Круглоголовые против Кавалеров»).

Но когда начался новый семестр, я ни одному из мальчиков ничего не сказал о матери. Из чувства приличия?

Скорее, из страха.

Конечно, из страха.

Через несколько дней после своего возвращения я отмечал день рождения. 15-е сентября 1997-го года. Мне исполнилось тринадцать лет. По старинной традиции Ладгроува должен был быть торт и фруктовое мороженое, мне можно было выбрать два аромата. Я выбрал черную смородину.

И манго.

Мамины любимые наполнители.

Дни рождения всегда были в Ладгроуве важным событием, потому что все мальчики и большинство учителей очень любили сладкое. Часто шла жестокая битва за место рядом с именинником: здесь точно можно было получить первый и самый большой кусок. Не помню, кому удалось получить место рядом со мной.

- Загадывай желание, Гарри!

- Хотите желание? Ладно, хочу, чтобы моя мама была...

Вдруг откуда ни возьмись -

тетя Сара?

С коробкой.

- Открой, Гарри.

Я разорвал ленту и оберточную бумагу. Заглянул внутрь.

- Что...?

- Мама купила это для тебя. Незадолго до...

- Вы хотите сказать, в Париже?

- Да, в Париже.

Это была приставка Xbox. Я обрадовался. Я любил видеоигры.

Такая вот история, во всяком случае. Она упоминается во многих рассказах о моей жизни, но я понятия не имею, правда ли это. Папа говорил, что мама голову повредила, но, может быть, на самом деле мозг был поврежден у меня? В качестве защитного механизма, скорее всего, моя память перестала фиксировать события, как раньше.

8.

Кроме двух директоров, мистера Джеральда и мистера Марстона, Ладгроув в значительной мере находился под каблуком у женщин. Мы называли их смотрительницами. Вся нежность, которую мы получали в повседневной жизни, исходила от них. Смотрительницы обнимали нас, целовали, бинтовали наши раны, вытирали наши слёзы. (То есть, все слёзы, кроме моих). Они считали себя заменителями. Мама-Когда-Мама-Далеко - всегда щебетали они, это было странно, а сейчас - особенно сбивало с толку из-за маминого исчезновения, а еще - из-за того, что смотрительницы внезапно оказались...горячими. Я без памяти влюбился в мисс Робертс. Я был просто уверен, что в один прекрасный день на ней женюсь. Кроме того, вспоминаю двоих мисс Линн. Они были сестрами. Ко второй из них я воспылал страстью. Думал, что на ней женюсь тоже.

Трижды в неделю, после ужина, смотрительницы помогали самым младшим мальчикам с ежевечерним купанием. Как сейчас вижу эти длинные ряди белых ванн, в каждой из которых возлежит мальчик, подобно маленькому фараону, ожидая, когда лично ему помоют голову. (Для старших мальчиков, достигших подросткового возраста, были две ванны в отдельной комнате, за желтой дверью). Смотрительницы шли вдоль рядя ванн с жесткими щетками и брусками цветочгого мыла. У каждого мальчика было свое полотенце с вытесненным номером. Мой номер был 116.

Намылив голову мальчика шампунем, смотрительницы затем медленно и интенсивно ее ополаскивали.

Чертовский конфуз.

Кроме того, смотрительницы помогали решительно избавиться от вшей. Вши появлялись часто. Едва ли не каждую недею приходил какой-нибудь мальчик, нуждающийся в неотложной помощи. «Ай-яй-яй, да у тебя гниды!». Смотрительница быстро склонялась над пациентом, втирала в кожу головы какой-то раствор, потом выскребала мертвых насекомых специальной гребенкой.

Поскольку мне исполнилось тринадцать, смотрительницы больше не помогали мне купаться. Но я по-прежнему зависел от их ежевечерних визитов - они подтыкали мне одеяло, и я по-прежнему ценил их утренние приветствия. Их лица мы видели первыми каждое утро. Они заходили в наши комнаты и открывали шторы. «Доброе утро, мальчики!». Сонным взглядом я смотрел на прекрасное видение в ореоле солнечных лучей...

Неужели...возможно ли это...?

Нет, невозможно.

Смотрительницу, с которой я общался больше всего, звали Пэт. В отличие от других смотрительниц, Пэт не была горячей штучкой. Пэт была холодна. Пэт была низенькой, похожей на мышь, измотанной, ее волосы падали сальными прядями на всегда усталые глаза. Похоже, Пэт не очень-то радовалась жизни, но две вещи определенно доставляли ей удовольствие - ей нравилось поймать мальчика где-то, где ему не положено было находиться, или пресечь любую вспышку бурного веселья. Перед каждой дракой подушками мы ставили у дверей дозор. Если приближалась Пэт или директор школы, дозорные должны были кричать: «КВ! КВ!». Латынь, кажется? Кто-то сказал, что это значит: «Директор идет!». Другие считали, что это значит: «Поберегись!».

Что бы это ни значило, когда вы это слышали, вы понимали, что нужно сваливать. Или притвориться спящим.

Только совсем еще новички или совсем уж глупые мальчики обращались к Пэт со своими проблемами. Или, хуже того, с порезом. Она не забинтовывала порез, а стучала по нему пальцем или чем-то на него брызгала, из-за чего он болел еще в два раза сильнее. Она не была садисткой, просто казалась лишенной эмпатии. Это было странно, потому что она знала, что такое страдания. Пэт приходилось нести тяжелую ношу.

Кажется, больше всего проблем ей доставляли колени и хребет. Хребет ее был искривлен, а колени никогда не гнулись. Ходить ей было тяжело, ступени были пыткой. Спускалась она очень медленно. Мы часто стояли внизу, выделывая пируэты и гримасничая.

Следует ли уточнять, кто из мальчиков проявлял тут наибольший энтузиазм?

Мы никогда не боялись, что Пэт нас поймает. Она была черепахой, а мы были древесными лягушками. Но черепахе иногда везло. Она бросалась вперед и хватала одного из мальчиков. Потом этот мальчик получал изрядную выволочку.

Это нас не останавливало. Мы продолжали дразнить Пэт, когда она спускалась по лестнице. Овчинка стоила выделки. Меня радовали вовсе не издевательства над бедной Пэт, а возможность рассмешить приятелей. Было так приятно кого-то рассмешить, особенно учитывая, что сам я не смеялся уже много месяцев.

Возможно, Пэт об этом знала. Иногда она оборачивалась, видела, что я веду себя, как полнейший осел, и тоже смеялась. Это было самое лучшее. Мне нравилось смешить друзей, но больше всего я радовался, когда удавалось рассмешить всегда несчастную Пэт.

9.

Мы называли эти дни «днями обжираловки».

Кажется, это был вторник, четверг и суббота. Сразу после ланча мы выстраивались в очередь в коридоре, вдоль стены, и вытягивали шеи, чтобы рассмотреть стол с горами конфет. «Munchies», «Skittles», «Mars Bars» и, самое главное, «Opal Fruits». (Я очень расстроился, когда «Opal Fruits» поменяли название на «Starburst». Просто кощунство. Всё равно что переименовать Британию.

Только лишь при виде стола с конфетами мы едва не лишались чувств. У нас слюнки текли, мы обсуждали грядушую эйфорию от потребления «быстрых»' углеводов так же, как фермеры в засуху обсуждают прогнозы дождя. А я тем временем разрабатывал план, который позволил бы увеличить эффект от «быстрых» углеводов. Я возьму все свои конфеты «Opal Fruits» и слеплю их вместе в один огромный круглый леденец, который засуну за щеку. Леденец начнет таять, и моя кровь превратится в пенистый водопад глюкозы. «Всё, что может рука твоя делать, по силам делай».

Противоположностью дню обжираловки был день написания писем. Все мальчики должны были сесть и сочинить официальное письмо родителям. И в лучшие времена это была тяжелая работа. Я почти не помню то время, когда родители еще были не в разводе, так что приходилось проявлять чудеса дипломатии, чтобы написать им письмо, не касаясь их взаимных обид и грязных склок.

Дорогой папочка, как поживает мама?

Хм, нет.

Дорогая мамочка, папа говорит, что ты не...

Нет.

Но после маминого исчезновения день написания писем стал невыносимым.

Мне передали, что смотрительницы просят меня написать «последнее письмо» маме. Смутно помню, что хотел возразить, сказать, что мама жива, но не сделал этого из страха, что меня примут за сумасшедшего. Но к чему это? Мама прочтет письмо, когда перестанет прятаться, так что это - вовсе не пустая трата времени.

Вероятно, я что-то настрочил для проформы, написал, как я по ней скучаю, в школе всё хорошо, и так далее, и тому подобное. Наверное, я сложил его один раз и вручил смотрительнице. Помню, что сразу же пожалел, что не отнесся к сочинению письма более серьезно. Я пожалел о том, что не начал копать глубже, не рассказал матери о всх горестях, камнем лежавших у меня на душе, особенно - о сожалениях из-за нашего последнего разговора по телефону. Она позвонила ранним вечером, а ночью произошла авария, а я бегал с Уиллом и кузинами и не хотел прекратить игру. Поэтому я был с нею резок. Мне не терпелось вернуться к играм, и я просто бросил трубку. Мне очень хотелось бы за это извиниться. Очень хотелось бы найти слова, чтобы рассказать, как я ее люблю.

Я не знал, что поиски займут десятилетия.

10.

Через месяц меня ждали каникулы в середине семестра. Я наконец-то поеду домой.

Погодите-ка, нет, я не поеду.

По-видимому, папа не хотел, чтобы на каникулах я слонялся, как неприкаянный, вокруг Сент-Джеймсского дворца, где он жил большую часть времени после разрыва с мамой, а мы с Уиллом жили в течение времени, отведенного на проживание с папой. Его страшила мысль о том, кем я могу вырасти в этом большом дворце, брошенный на произвол судьбы. Он боялся, что я могу что-то мельком прочесть в газете или случайно услышать по радио. Более того, он боялся, что меня могут сфотографировать через открытое окно или в саду, когда я буду играть со своими солдатиками. Должно быть, он воображал, что репортеры попытаются со мной поговорить, будут выкрикивать мне вопросы. «Привет, Гарри, ты скучаешь по мамочке?». Нация находилась в состоянии истеричной скорби, но истерика прессы скатилась в психоз.

Хуже всего, что Уилла не было дома, чтобы присматривать за мной. Он был в Итоне.

Поэтому папа объявил, что возьмет меня с собой в запланированную рабочую поездку. В Южную Африку.

- Южная Африка, папа? Ты серьезно?

- Да, мальчик мой. Йоханнесбург.

Он собирался встретиться с Нельсоном Манделой...и со «Spice Girls»?

Я пришел в восторг. Но был озадачен. «Spice Girls», папа? Он объяснил, что «Spice Girls» дают концерт в Йоханнесбурге и пригласили президента Манделу, чтобы воздать ему дань уважения. «Прекрасно, - подумал я, - это объясняет, почему там будут «Spice Girls»...но что насчет нас?». Я не понимал. И не уверен, что папа хотел, чтобы я понял.

Правда заключалась в том,что штат папиных сотрудников надеялся получить его фотографию рядом с наиболее уважаемым политическим лидером в мире, а концерт самой популярной в мире женской группы помог бы ему получить положительные заголовки, в которых он остро нуждался. После маминого исчезновения на него обрушились с критикой. Люди обвиняли его в разводе и во всем, что последовало затем. Рейтинг его популярности в мире обозначался однозначным числом. Только один пример: на Фиджи отменили национальный праздник в его честь.

Мне было всё равно, какова официальная причина поездки. Меня просто радовала возможность присоединиться в качестве наблюдателя. Можно будет уехать из Британии. А главное - можно будет провести время с папой, который казался несколько угнетенным.

Честно говоря, папа и раньше выглядел немного не в своей тарелке. Он всегда производил впечатление человека, не готового к отцовству - ответственность, терпение, время. Даже он, хоть и был гордецом, это признавал. Но быть отцом-одиночкой? Папа не был создан для этого.

Следует признать, что он пытался. По вечерам, когда я кричал ему вниз: «Я ложусь спать, папа!», он всегда весело кричал в ответ: «Скоро приду, мальчик мой!». Он держал слово, несколько минут спустя сидел на краю моей кровати. Он никогда не забывал, что я не люблю темноту, и гладил меня по щекам, пока я не засну. Я храню самые теплые воспоминания о его руках на моих щеках и лбу. Потом я просыпался и видел, что он исчез, словно по волшебству, но дверь всегда была предусмотрительно приоткрыта.

За исключением этих мимолетных мгновений, мы с папой в основном просто сосуществовали. Он не умел общаться, не умел слушать, не умел вести задушевные беседы с глазу на глаз. Иногда, после долгого обеда с несколькими переменами блюд, я шел наверх и находил на подушке письмо. В письме он сообщал, как гордится мной за что-то, что я сделал или чего добился. Я улыбался, прятал письмо под подушку, но спрашивал себя, почему он не сказал мне об этом несколько минут назад, когда сидел прямо напротив меня.

Так что возможность провести с папой столько времени, сколько захочу, много дней, меня воодушевила.

А потом меня настигла реальность. Для папы это была рабочая поездка. И для меня - тоже. На концерте «Spice Girls» я должен был появиться на публике впервые с момента похорон, я знал - интуитивно и благодаря подслушанным отрывкам разговоров - что общественность всё больше тревожилась из-за моего самочувствия. Мне не хотелось их подвести, но при этом я хотел, чтобы все они сквозь землю провалились. Помню, как вступил на красную дорожку и вдруг пожалел, что сейчас я - не в своей кровати в Сент-Джеймсском дворце.

Рядом со мной стояла Бэби Спайс в белых пластиковых туфлях на двенадцатидюймовых каблуках-платформе. Я уставился на эти каблуки, а она сосредоточилась на моих щеках. Она их щипала. Такие пухлые! Такие милые! Потом Пош Спайс ринулась вперед и схватила меня за руку. Потом я заметил Джинджер Спайс - единственную из «Spice Girls», с кем я чувствовал родство, своего рыжего товарища. Кроме всего прочего, недавно на весь мир прогремела ее выходка - она надела мини-платье, сшитое из флага Великобритании. «Почему гроб накрыт национальным флагом?». Она и другие девушки из «Spice Girls» сюсюкали со мной, говорили вещи, которые я не понимал, в то же время обмениваясь шутками с журналистами, которые кричали мне: «Гарри, повернись сюда, Гарри, Гарри, как твои дела, Гарри?». Вопросы, которые вовсе не были вопросами. Эти вопросы были ловушками. Их швыряли мне в голову, как топорики. Журналистов не волновало, как я себя чувствую, они пытались заставить меня выдать какую-то грязную сплетню.

Я смотрел в объективы, скалил зубы и ничего не говорил.

Если меня вспышки фотоаппаратов пугали, «Spice Girls» были ими одурманены. Да, да, тысячу раз да, каждая новая вспышка фотоаппарата повергала их именно в такое состояние. Мне это было выгодно. Чем больше они выходили на первый план, тем проще мне было прикинуться шлангом. Помню, что они рассказывали представителям прессы о своей музыке и своей миссии. Я не знал, что у них есть миссия, но одна из «Spice Girls» сравнила крестовый поход группы против сексизма с борьбой Манделы против апартеида.

Наконец, кто-то сказал, что пора начинать концерт. «Пора. Иди за отцом».

Концерт? Папа?

Невозможно поверить. Даже еще более невозможно было поверить, когда это действительно произошло. Но я видел это собственными глазами. Папа бодро кивал в такт и отстукивал ритм ногой:

«Если хочешь моего будущего, забудь мое прошлое.

Если хочешь быть со мной, лучше не медли».

Потом, на выходе, снова были вспышки. Теперь рядом не было «Spice Girls», чтобы отвлекать внимание. Были только мы с папой.

Я потянулся к нему, схватил его руку и повис на ней.

Воспоминание яркое, как вспышка: люблю папу. Нуждаюсь в нем.

11.

На следующий день мы с папой поехали в очаровательную хижину на берегу извилистой реки. Квазулу-Натал. Я знал об этой местности, где произошло столкновение британских солдат с воинами-зулусами летом 1879 года. Слышал об этом много рассказов и легенд, бессчетное количество раз смотрел фильм «Зулус». Но теперь, по словам папы, мне следовало стать добросовестным экспертом. Он организовал для нас встречу - мы будем сидеть на складных стульях у камина, а всемирно известный историк Дэвид Раттрей осуществит реконструкцию битвы.

Наверное, это была первая лекция, которую я действительно внимательно слушал.

Мистер Раттрей сказал, что люди, сражавшиеся на этой земле, были героями. С обеих сторон воевали герои. Зулусы были жестокими дремучими колдунами с короткими копьями, известными как «иклва» (так их назвали из-за хлюпающего звука, раздающегося, когда копье вытаскивали из груди жертвы). Но всего 150 британских солдат смогли выдержать атаку четырех тысяч зулусов, и эта невероятная оборона, известная как сражение у Роркс-Дрифт, мгновенно вошла в британскую мифологию. Одиннадцать солдат были награждены Крестом королевы Виктории. это было самое большое количество наград, когда-либо полученное в одной битве одним полком. Еще двое солдат, отбивавшие атаки зулусов накануне битвы у Роркс-Дрифт, получили Крест королевы Виктории посмертно.

- Посмертно, папа?

- Эмм, да.

- Что это значит?

- После того, как они, знаешь...

- Что?

- Умерли, мой мальчик.

Хотя битва при Роркс-Дрифт была источником гордости для многих британцев, она также способствовала развитию империализма, колониализма, национализма - короче говоря, грабежа. Великобритания вторгалась, нападала на суверенное государство и пыталась его украсть, проливая кровь лучших сынов Великобритании - так считали многие, в том числе - и мистер Раттрей. Он не избегал этих сложных тем. При необходимости он откровенно осуждал британцев. (Местные жители называли его Белым Зулусом). Но я был слишком юн: я слушал его, но не слышал. Возможно, я слишком много раз посмотрел фильм «Зулус», возможно, устроил слишком много игрушечных битв со своими солдатиками в красных мундирах. У меня было свое мнение о битве и о Британии, я не воспринимал новые факты. Поэтому я сосредоточил внимание на воинском мужестве и британской мощи. Там, где мне следовало прийти в ужас, я испытывал воодушевление.

На обратном пути я подумал, что поездка оказалась невероятно успешной. Не только захватывающее приключение, но еще и общий опыт, роднящий с папой. Без сомнения, теперь жизнь будет совсем другой.

12.

Большинство моих учителей были добряками, которые просто оставили меня в покое, понимали, в чем я разбираюсь, и не хотели давать мне что-то сверх того. Мистер Доусон, игравший на органе в церкви, был чрезвычайно добр. Мистер Литл, учитель игры на барабане, был сверх всякой меры терпелив. Прикованный к инвалидному креслу, он приезжал на уроки игры на барабане на своем фургоне, нам нужна была целая вечность, чтобы достать его из фургона и доставить в класс, а потом нужно было оставить достаточно времени на то, чтобы вернуть его в фургон после окончания урока, поэтому фактически на учебу нам оставалось не более двадцати минут. Я не возражал, а мистер Литл, в свою очередь, никогда не упрекал меня за то, что я не добился никакого прогресса в игре на барабане.

Но некоторые учителя меня не щадили. Например, учитель истории, мистер Хьюз-Геймс.

День и ночь из бунгало мистера Хьюз-Геймса возле спортивной площадки раздавался пронзительный визг его пойнтеров Тоски и Беды. Это были холеные пятнистые сероглазые собаки, мистер Хьюз-Геймс любил их, как родных детей. Их фотографии в серебряных рамках стояли у него на столе, в том числе и поэтому многие мальчики считали его немного чудаковатым. Так что я испытал настоящий шок, когда понял, что мистер Хьюз-Геймс считает странным меня. В один прекрасный день он сказал мне: «Что может быть более странным, чем британский принц, который не знает историю Великобритании?».

- Для меня это просто непостижимо, Уэльс. Мы говорим о ваших кровных родственниках, неужели для вас это ничего не значит?

- Менее, чем ничего, сэр.

Я не просто ничего не знал о истории своей семьи: я не хотел ничего знать.

Мне нравилась британская история в теории. Некоторые отрывки казались мне увлекательными. Я кое-что знал о подписании Великой хартии вольностей, например - 1215 год, Раннимид - но только потому, что однажды мельком увидел место, где была подписана хартия, из окна папиного автомобиля. На правом берегу реки. Там красиво. Я подумал, что это - идеальное место для заключения мира. Но мельчайшие подробности норманнского завоевания? Или подоплеки конфликта Генриха VIII с Папой Римским? Или различия между Первым и Вторым Крестовыми походами?

Увольте.

Этот конфликт достиг критической точки в тот день, когда мистер Хьюз-Геймс рассказывал о Чарльзе Эдварде Стюарте, или о Карле III, как он себя называл, о претенденте на трон. У мистера Хьюз-Геймса было твердое мнение об этом парне. Пока он с яростным неистовством делился этим мнением с нами, я смотрел на свой карандаш и пытался не уснуть.

Вдруг мистер Хьюз-Геймс прервал свою речь и задал вопрос о жизни Чарльза. Ответить было проще простого, если вы прочитали учебник. Но никто учебник не читал.

- Уэльс, вы должны это знать.

- Почему?

- Потому что это ваша семья!

Раздался смех.

Я опустил голову. Конечно, мальчики знали, что я - из королевской семьи. Если они хоть на мгновение об этом забывали, мой вездесущий телохранитель (вооруженный) и полицейские в форме, расставленные повсюду, тут же с радостью им об этом напоминали. Но обязательно ли было мистеру Хьюз-Геймсу объявлять об этом во всеуслышание? Нужно ли было использовать это эмоционально заряженное слово - «семья»? Моя семья объявила меня пустым местом. Запасным. Я не жаловался на это, но и не хотел останавливаться на этой теме. По-моему, о некоторых вещах лучше не думать, например, об основополагающем правиле королевских путешествий: папа и Уильям не должны летать одним рейсом, чтобы избежать риска одновременной гибели первого и второго наследников престола. А с кем я путешествую, всем было плевать: Запасного всегда можно заменить. Я об этом знал, я знал свое место, так что зачем стараться и всё это учить? Зачем зубрить имена Запасных былых времен? Какой в этом смысл?

Более того, зачем отслеживать свое фамильное древо, если все переплетения ведут к одной отрубленной ветке - к маме?

После урока я подошел к столу мистера Хьюз-Геймса и попросил его прекратить.

- Прекратить что, Уэльс?

- Ставить меня в неловкое положение, сэр.

Его брови взлетели на лоб, как испуганные птицы.

Я заявил, что было бы жестоко выделять какого-то другого мальчика так, как он выделяет в классе меня, задавать какому-нибудь другому ученику в Ладгроуве такие острые вопросы о его пра-пра-пра-предках.

Мистер Хьюз-Геймс хмыкнул и засопел. Он перешел границы дозволенного, и знал об этом. Но он был упрям.

- Это для твоего же блага, Уэльс. Чем больше вопросов я тебе задаю, тем больше ты будешь учить.

Но несколько дней спустя, в начале урока, мистер Хьюз-Геймс предложил мир в стиле Великой хартии вольностей. Он подарил мне деревянную линейку, на которой с двух сторон были выжжены имена всех британских монархов, начиная с Гарольда в 1066 году. (Линейка, представляете?). Вереница королей, дюйм за дюймом ведущая прямо к моей бабушке. Он сказал, что я могу положить эту линейку на парту и при необходимости с ней сверяться.

Я ответил: «Огромное спасибо».

13.

Поздно ночью, после выключения света, некоторые из нас выскальзывали из спальни и начинали бродить по коридорам. Серьезное нарушение правил, но мне было одиноко и я тосковал по дому, вероятно, у меня была тревога и депрессия, и я не мог выносить заключение в школьной спальне.

Был один определенный учитель, который, если ему удавалось меня поймать, давал мне сильнейшую затрещину экземпляром «Новой англиканской Библии». Изданием в твердом переплете. Я всегда считал, что это действительно - очень твердый переплет. Получив удар Библией, я плохо думал о себе, плохо думал о учителе и плохо думал о Библии. Несмотря на это, следующей ночью я снова нарушал правила.

Если я не бродил по коридорам, то бродил по территории вокруг школы, обычно - со своим лучшим другом Хеннерсом. Официально Хеннерса звали, как и меня, Генри, но я всегда называл его Хеннерсом, а он называл меня Хазом.

Тощий, без мускулов, со всегда взлохмаченными волосами, Хеннерс был душкой. Когда он улыбался, люди таяли. (Он был единственным из мальчиков, кто заговорил со мной о маме после ее исчезновения). Но эта обаятельная улыбка и мягкая натура заставляли вас забыть о том, что Хеннерс мог быть очень непослушным.

За школьными полями, за низким забором, находилась огромная ферма самообслуживания, и однажды мы с Хеннерсом перепрыгнули через забор и приземлились лицом вниз на морковные грядки. Мы начали прочесывать грядки. Здесь, оказывается, росла огромная сочная клубника. Мы пошли дальше, набивая рот клубникой, посматривая по сторонам, словно сурикаты, чтобы убедиться, что вокруг всё спокойно. Каждый раз, когда я ем клубнику, я снова оказываюсь на этих грядках с милым Хеннерсом.

Через несколько дней мы сюда вернулись. На этот раз, когда мы съели клубнику и перепрыгнули через забор, кто-то нас окликнул по имени.

Мы шли по гужевой дороге к теннисному корту, медленно оглянулись. Прямо к нам шел один из учителей.

- Эй вы там! Стойте!

- Здравствуйте,сэр.

- Что вы двое здесь делаете?

- Ничего, сэр.

- Вы были на ферме.

- Нет!

- Покажите ладони.

Мы показали. Багровые ладони. Он отреагировал так, словно это была кровь.

Не помню, как нас наказали. Очередная затрещина «Новой англиканской Библией»? Оставление после уроков? (Часто называемое «ост»). Вызов в кабинет мистера Джеральда? Что бы это ни было, я точно знаю, что мне было всё равно. Школа Ладгроув не смогла бы изобрести для меня пытки, превосходящие то, что терзало меня изнутри.

14.

Мистер Марстон, обходя дозором столовую, часто носил маленький колокольчик. Он напоминал мне колокольчик на стойке регистрации в отеле. «Динь-динь, у вас есть номер?». Он звонил в колокольчик, когда хотел привлечь внимание группы мальчиков. Звон был постоянный. И абсолютно бесполезный.

Брошенные дети не беспокоятся из-за колокольчика.

Часто у мистера Марстона возникала потребность сделать объявление во время приема пищи. Он начинал говорить, но никто не слушал и даже не понижал голос, так что он начинал звонить в колокольчик.

Динь-динь.

Сотня мальчиков продолжала разговаривать и смеяться.

Он начинал звонить громче.

Динь-динь-динь!

Каждый раз, когда колокольчику не удавалось установить тишину, лицо мистера Марстона становилось на отеннок краснее. «Юноши! Вы будете СЛУШАТЬ?».

Простой ответ - нет. Не будем. Но это не было проявлением неуважения, это была просто акустика. Мы его не слышали. Зал слишком походил на пещеру, а мы были поглощены беседой.

Он этого не понимал. Кажется, он нас подозревал, словно наше пренебрежение к его колькольчику было частью какого-то большого тщательно спланированного заговора. Не знаю насчет остальных, но я точно не участвовал в заговоре. И я не игнорировал его. Совсем наоборот: я просто глаз не мог оторвать от этого человека. Я часто спрашивал себя, что посторонний наблюдатель мог бы сказать при виде такого зрелища: сотня мальчиков болтает без умолку, а взрослый стоит перед ними, отчаянно и безуспешно звоня в крошечный медный колокольчик.

Свою лепту во всеобщий кавардак вносила находившаяся неподалеку психиатрическая клиника. Бродмур. Незадолго до моего приезда в Ладгроув пациент Бродмура сбежал и убил ребенка в одной из соседних деревень. В ответ в Бродмуре установили сирену предупреждения, теперь ее то и дело тестировали, чтобы убедиться, что она в рабочем состоянии. Звук, как в Судный день. Колокольчик мистера Марстона на стероидах.

Однажды я рассказал об этом папе. Он понимающе кивнул. Недавно он посещал аналогичное учреждение в рамках своей благотворительной деятельности. Папа заверил меня, что пациенты были в основном смирные, но вот один выделялся. Один коротышка, утверждавший, что он - принц Уэльский.

Папа сказал, что помахал пальцем этому обманщику и сделал ему суровый выговор: «Послушайте, вы не можете быть принцем Уэльским. Принц Уэльский - это я».

Пациент помахал пальцем папе в ответ: «Невозможно! Я - принц Уэльский!».

Папа любил рассказывать истории, и это была одна из лучших историй в его репертуаре. В конце он всегда философствовал: «Если этот пациент психиатрической клиники так убежден в своей идентичности, не менее, чем папа, это воистину вызывает Большие Вопросы. Разве можно с уверенностью ответить, кто из нас психически здоров? Кто может с уверенностью сказать, что он - не пациент психиатрической клиники, безнадежно введенный в заблуждение, а его друзья и родственники, быть может, просто ему потакают? Кто знает, действительно ли я - принц Уэльский? Кто знает, действительно ли я - твой настоящий отец? Может быть, твой настоящий отец - в Бродмуре, мальчик мой!».

Он долго смеялся, хотя это была удивительно несмешная шутка, из-за которой возникли слухи о том, что моим настоящим отцом был один из маминых бывших любовников - майор Джеймс Хьюитт. Одной из причин этих слухов были огненно-рыжие волосы майора Хьюитта, а второй причиной был садизм. Читателям таблоидов нравилась идея о том, что младший сын принца Чарльза был не от него. Эта «шутка» почему-то никогда им не надоедала. Может быть, жизнь казалась им лучше, если можно было посмеяться над жизнью юного принца.

Никого не волновало, что моя мать перестала видеться с майором Хьюиттом уже задолго до моего рождения - эта история была слишком хороша, чтобы от нее отказаться. Пресса ее перекроила, перекрасила, говорили даже, что некоторые журналисты пытались достать мой ДНК, чтобы ее доказать - это был первый знак, что, поизмывавшись над моей матерью и заставив ее спрятаться, скоро они придут за мной.

До сих пор почти во всех моих биографиях или журнальных лонгридах упоминается майор Хьюитт и с некоторой степенью серьезности рассматривается возможность его отцовства, включая описание того дня, когда папа наконец-то поговорил со мной по душам и заверил в том, что майор Хьюитт - не мой отец. Яркая сцена, острая, трогательная, и абсолютно искусственная. Если у папы были какие-то мысли насчет майора Хьюитта, он держал их при себе.

15.

По легенде, моя мать сказала, что в браке их - трое. Но она посчитала неправильно.

Нас с Уиллом она вывела за скобки уравнения.

Конечно, мы не понимали, что происходит между ней и папой, но на интуитивном уровне мы чувствовали достаточно, мы чувствовали присутствие Другой женщины, потому что страдали из-за подводных течений. Уилл долго таил подозрения насчет Другой женщины, его это смущало и мучило, а когда подозрения подтвердились, он чувствовал себя ужасно виноватым из-за того, что ничего не сделал и не сказал раньше.

Думаю, я был слишком юн, чтобы у меня могли зародиться подозрения. Но я не мог не чувствовать отсутствие стабильности, тепла и любви в нашем доме.

Теперь, когда мама исчезла, математика склонилась на сторону папы. Он мог свободно и открыто встречаться с Другой женщиной, столько, сколько хотел. Но свиданий ему было мало. Папа хотел появляться с ней на публике. Ему хотелось быть честным. И первый шаг к достижению этой цели - заручиться поддержкой «мальчиков».

Первым был Уилл. Когда-то он наткнулся на Другую женщину во дворце, но теперь его официально вызвали из Итона для очень важной частной встречи. Кажется, в Хайгроуве. По-моему, за чаем. Потом я узнал от Уилла, что всё прошло хорошо, но в подробности он не вдавался. Он лишь дал мне понять, что Другая женщина, Камилла, приложила усилия для примирения, и он оценил их - вот всё, что он счел нужным рассказать.

Потом пришла моя очередь. Я сказал себе: «Ничего страшного. Это просто как сделать прививку. Закрой глаза, всё закончится быстрее, чем что-то почувствуешь».

Смутно припоминаю, что Камилла была так же спокойна, как я (или ей было так же скучно). Никто из нас особо не волновался из-за мнения другого. Она не была моей матерью, а я был не самой большой ее проблемой. Иными словами, я не был Наследником. Эта встреча со мной была всего лишь формальностью.

Интересно, какую тему для беседы мы нашли. Наверное, лошади. Камилла их любила, а я умел кататься. Не могу представить другую тему, которую мы могли бы найти.

Помню, что сразу после чая поинтересовался, есть ли у нее на меня планы. Будет ли она - как те злые мачехи из сказок. Но я ее не интересовал. Как не интересовал Уилла. Я ей был за это действительно очень благодарен.

Наконец, когда эти натянутые чаепития с Камиллой остались позади, нас ожидала финальная беседа с папой.

Ну, мальчики, что вы думаете?

Мы думали, что он должен быть счастлив. Да, Камилла сыграла ключевую роль в разрушении брака наших родителей, и это значило, что она также сыграла роль в исчезновении нашей матери, но мы понимали, что она, как и все остальные, просто попала в водоворот событий. Мы ее не винили, на самом деле мы с радостью ее простили бы, если бы она сделала папу счастливым. Мы видели, что папа несчастен, как и мы. Мы замечали отсутствующие взгляды, пустые вздохи. неизменное отчаяние на его лице. Мы не могли быть полностью уверены, потому что папа не говорил о своих чувствах, но в течение ряда лет мы собирали по кусочкам его точный портрет на основании подробностей, о которых папа проговаривался.

Например, где-то в это время папа признался, что в детстве его «преследовали». Чтобы закалить его характер, бабушка и дедушка отправили его в закрытую школу Гордонстаун, где его подвергали ужасной травле. По его словам, наиболее вероятными жертвами травли в Гордонстауне были творческие, чувствительные, начитанные мальчики - иными словами, папа. Его тонкая натура раздражала хулиганов. Помню, как он шептал зловеще: «Я чуть не погиб». Как ему удалось выжить? Он ходил, опустив голову и сжимая плюшевого медведя, который оставался у него много лет спустя. Плюшевый мишка всюду следовал за папой. Это была жалкая игрушка с поломанными лапами и болтающимися нитками, вся в заплатах. Я представлял, что именно так выглядел папа после того, как от него отстали хулиганы. Плюшевый медведь красноречиво, лучше, чем если бы это мог сделать папа, выражал сущностное одиночество его детства.

Мы с Уиллом согласились, что папа заслуживает лучшего. Да простит меня плюшевый мишка, но папа заслуживал спутника получше. Вот почему, когда нас спросили, мы с Уиллом пообещали папе, что с радостью примем Камиллу в семью.

В свою очередь, мы попросили лишь об одном - чтобы он на ней не женился. Мы умоляли его, чтобы он не женился второй раз. Свадьба вызовет возражения. Подзадорит прессу. Заставит всю страну и весь мир говорить о маме, сравнивать маму и Камиллу, а этого никто не хочет. Менее всего - Камилла.

Мы сказали: «Мы поддерживаем тебя. Мы принимаем Камиллу. Только, пожалуйста, не женись на ней. Просто будьте вместе, папа».

Он ничего не ответил.

А она ответила. Без околичностей. Вскоре после наших частных встреч она начала игру с дальним прицелом, кампанию, целью которой был брак, а со временем - и корона. (Мы предполагали, что всё это делалось с папиного благословения). Во всех изданиях начали появляться статьи о ее частном разговоре с Уиллом, в статьях этих были мелкие точные подробности, о которых, конечно, Уилл не рассказывал.

О них мог рассказать только другой присутствовавший на встречах человек.

И придали эти подробности огласке, очевидно, по совету нового пиар-менеджера Камиллы, которого папа нанял по ее просьбе.

16.

Весной 1998-го года я окончил Ладгроув и в начале осени поступил в Итон.

Глубочайшее потрясение.

Думаю, Итон, самая лучшая в мире школа для мальчиков, был создан для того, чтобы вызывать шок. Должно быть, шок был частью его исходного назначения, даже, возможно, был предусмотрен инструкциями, которые дал первым архитекторам основатель школы, мой предок Генрих VI. Он считал Итон чем-то вроде раки для мощей, священным храмом, поэтому хотел, чтобы здание подавляло, чтобы посетители чувствовали себя смиренными и униженными паломниками.

В моем случае эта цель была достигнута.

(Генрих даже пожертвовал школе бесценные реликвии, среди прочего - частицу Тернового венца Иисуса. Один великий поэт назвал Итон «Священной сенью Генриха»).

С течением веков миссия Итона стала несколько менее благочестивой, а вот курс обучения стал просто неумолимым. Вот почему теперь Итон называется просто...Школой. Для людей сведущих не существует другого выбора. В аудиториях Итона выковали восемнадцать премьер-министров и тридцать семь кавалеров Ордена королевы Виктории. Этот рай для гениальных мальчиков грозился стать чистилищем для одного негениального мальчика.

Ситуация прояснилась на моем первом уроке французского. Меня поразило то, что учитель весь урок без перерыва тараторил на французском. Почему-то он решил, что все мы свободно говорим по-французски.

Может быть, все остальные так и говорили. Но я? Свободно? Потому что получил проходной балл на вступительном экзамене? Отнюдь, au contraire, mon ami!

Потом я подошел к нему и объяснил, что произошла ужасная ошибка и я попал не в тот класс. Он сказал, чтобы я расслабился, что я быстро подтяну язык. Он не понимал, он верил в меня. Я пошел к старшему воспитателю и умолял его перевести меня в класс, где не так бегло говорят по-французски, к более сдержанным ученика, как я, exactement comme moi.

Он выполнил мою просьбу. Но это был паллиатив.

Не раз я признавался учителю или одноклассникам, что я - не просто не в том классе, а вообще не в том месте. Я всё время об этом думал, прикидывал разные варианты. Они всегда говорили одно и то же: «Не волнуйся, все будет хорошо. И не забывай, ты всегда можешь обратиться за помощью к брату!».

Я и не забывал. Уилл сазал, чтобы я притворился, что мы с ним не знакомы.

- Что?

- Ты меня не знаешь, Гарольд. А я не знаю тебя.

Он объяснил, что в течение последних двух лет Итон был его храмом. Не нужен ему маленький братик, который будет таскаться за ним. приставать с вопросами, пытаться проникнуть в его круг общения. Он ковал свою собственную жизнь, и не собирался от нее отказываться.

Всё это не было новостью. Уилл всегда ненавидел, если кто-то ошибочно думал, что мы с ним идем в комплекте. Он злился, когда мама одевала нас в одинаковые костюмчики. (Кроме того, в выборе детской одежды она была склонна к крайностям, так что часто мы походили на близнецов из «Алисы в Стране чудес»). Я почти не обращал на это внимания, меня особо не волновала одежда, моя или чья-то чужая. Пока мы не носили килты, под которые задувает ветер, и этот надоедливый кинжал в гольфе, меня всё устраивало. Но для Уилла была чистейшим мучением необходимость надеть такой же блейзер и такие же облегающие шорты, как у меня. А теперь ему приходилось еще и ходить в ту же школу - просто сущее убийство.

Я сказал, чтобы он не беспокоился:

- Я забуду, что когда-то был с тобой знаком.

Но в Итоне это было нелегко. Думая, что оказывают нам услугу, нас поселили под одной чертовой крышей, в Усадьбе.

По крайней мере, я жил на первом этаже.

Уилл жил наверху, со старшими мальчиками.

17.

Многие мальчики в Усадьбе были столь же «доброжелательны», как Уилл. Но их непринужденность выбивала меня из колеи больше, чем равнодушие. Даже мои ровесники вели себя так, словно родились на территории школы. В Ладгроуве были свои проблемы, но я хотя бы знал, как выйти из сложной ситуации, знал, как обхитрить Пэт, знал, когда раздают конфеты, как пережить дни написания писем. Со временем я выцарапал себе путь на вершину пирамиды Ладгроува. А здесь, в Итоне, я снова оказался на дне.

Всё надо было начинать сначала.

И без моего лучшего друга Хеннерса. Он пошел в другую школу.

Я даже не знал, как одеваться утром. Все учащиеся Итона должны были носить черный фрак, белую рубашку без воротника - белый крахмальный воротник крепили к рубашке запонками, и брюки в тонкую полоску, тяжелые черные туфли и галстук, не похожий на галстук - скорее, это был кусок ткани, завернутый за белый пристежной воротник. Это называлось официальным костюмом, но на самом деле костюм был не официальный, а похоронный. Тому была причина. Предполагалось, что мы должны носить вечный траур по старику Генриху VI. (Или по королю Георгу, предыдущему покровителю школы, который часто приглашал учеников в замок на чай, или что-то в таком роде). Хотя Генрих был моим прапрапрапрапрапрапрадедушкой, и мне было жаль, что он умер, и несмотря на всю ту боль, которую его близкие испытали из-за его кончины, мне вовсе не хотелось круглосуточно скорбеть по этому человеку. Любой мальчик может не захотеть участвовать в бесконечных похоронах, но для мальчика, только что потерявшего маму, это был просто удар под дых.

Первое утро: целая вечность понадобилась, чтобы застегнуть ремень на брюках и пуговицы на жилете, завернуть крахмальный воротник, прежде чем наконец-то выйти из комнаты. Я был в отчаянии, боялся опоздать - тогда мою фамилию записали бы в большой журнал, Книгу опоздавших, это была одна из новых традиций, которую мне следовало выучить наряду с длинным перечнем новых слов и фраз. Уроки больше не были уроками - теперь они назывались «отделениями». Учителя больше не были учителями - теперь они были «клювами». Сигареты были «табаком». (Похоже, все здесь питали неистовую страсть к табаку). В кабинете проходили утренние встречи «клювов», на которых они обсуждали студентов, особенно - проблемных. Во время этих обсуждений в кабинете у меня часто горели уши.

Я решил, что в Итоне посвящу себя спорту. В Итоне мальчики-спортсмены делились на две группы: сухопутные и водные. Сухопутные играли в крокет, футбол, регби или поло. Водные занимались греблей, ходили под парусом или плавали. Я был сухопутным, но иногда превращался в водного. Я занимался всеми сухопутными видами спорта, но регби пленило мое сердце. Красивая игра, еще и уважительная причина для того, чтобы полностью посвятить себя спорту. Регби позволяло мне выплеснуть ярость, которую некоторые повадились называть «красной пеленой». К тому же, я просто не чувствовал боли, как другие мальчики, благодаря чему внушал ужас в качестве питчера. Никто не мог противостоять мальчику, жаждавшему внешней боли, чтобы перечеркнуть боль внутреннюю.

У меня появились друзья. Это было нелегко. У меня были особые требования. Мне нужен был друг, который не будет дразнить меня королевским происхождением, не будет напоминать, что я - Запасной. Нужен был друг, который будет общаться со мной, как с обычным человеком, то есть не будет обращать внимания на вооруженного телохранителя, спящего в зале, в обязанности которого входило защищать меня от похищения или убийства. (Не говоря уж о электронном датчике и тревожной кнопке, которую я постоянно носил с собой). Все мои друзья сооответствовали этим критериям.

Иногда я сбегал со своими новыми друзьями, мы шли на Уиндзорский мост, который связывал Итон с Уиндзором через Темзу. Точнее, мы шли к опорам моста, где могли тайком покурить. Кажется, мои друзья получали удовольствие от такого нарушения правил, а я это делал, потому что просто был на автопилоте. Конечно, мне нравилась сигарета после похода в «Макдональдс», ну а кому не нравится? Но если мы прогуливали занятия, я предпочитал пойти на поле для гольфа Уиндзорского замка - выпить немного пива и погонять мяч.

Но всё же, словно робот, я брал все сигареты, которые мне предлагали, и так же автоматически, не думая, вскоре я окончил школу.

18.

Для игры нужна была бита, теннисный мяч и полное пренебрежение физической безопасностью. Игроков было четверо: подающий, отбивающий и два полевых игрока, они стояли в коридоре, одна нога в коридоре, другая - в комнате. Не всегда в нашей комнате. Мы часто вторгались к другим мальчикам, пытавшимся работать. Они умоляли нас уйти.

Мы извинялись и говорили, что это - наша работа.

Батарея была воротцами. Велись бесконечные споры о том, что выбрать препятствием? Мяч отскакивает от стены? Да, препятствие. Вылетает из окна? Это не препятствие. Один удар рукой? Наполовину засчитано.

В один прекрасный день самый спортивный член нашей команды бросился на мяч, пытаясь осуществить ловкий захват, и впечатался лицом в огнетушитель, висевший на стене. Язык его был полностью рассечен. После того, как ковер пропитался его кровью, вы могли бы подумать, что мы завязали с Коридорным крокетом.

Отнюдь.

Когда мы не играли в Коридорный крокет, мы лениво сидели в своих комнатах. Нам очень хорошо удавались позы величайшей праздности. Выглядеть нужно было так, словно у вас нет никакой цели, словно подняться вы готовы только для того, чтобы совершить что-то плохое, или, еще лучше, глупое. Под конец первого семестра мы совершили нечто в высшей степени глупое.

Кто-то сказал, что волосы у меня - сущее бедствие. Как трава на болоте.

- Ладно...и что можно сделать?

- Я попытаюсь что-то сделать.

- Ты?

- Да. Позволь мне их сбрить.

Хм. Звучало не очень.

Но я решил согласиться. Мне хотелось быть крутым парнем. Необычным парнем.

- Хорошо.

Кто-то сходил за машинкой. Кто-то толкнул меня в кресло. Как быстро, как беспечно, после того, как они всю жизнь спокойно росли на моей голове, волосы каскадом упали на пол. После завершения стрижки я посмотрел вниз и увидел на полу дюжину горок волос имбирного цвета, словно красные вулканы, на которые смотришь с самолета, и понял, что совершил непоправимую ошибку.

Я побежал к зеркалу. Подозрение подтвердилось. Я завопил от ужаса.

Мои друзья тоже завопили. От смеха.

Я бегал по кругу. Мне хотелось повернуть время вспять. Хотелось загрести волосы с пола и приклеить их обратно. Хотелось очнуться от этого кошмара. Я не знал, к кому еще обратиться. Я нарушил священное правило, сияюшую заповедь, которую никогда не следовало нарушать - я побежал в комнату Уилла.

Конечно, Уилл ничего не мог сделать. Я просто надеялся, что он скажет мне, что всё в порядке, скажет: «Гарольд, не паникуй, всё нормально». А он вместо этого рассмеялся, как все остальные. Помню, как он сидел за своим столом, склонившись над книгой и хихикая, пока я стоял перед ним и трогал пальцами шишки на своей только что облысевшей голове.

- Гарольд, что ты наделал?

Ну что за вопрос. Он говорил, как Стьюи из «Хорошего семьянина». Разве не видно?

- Ты не должен был этого делать, Гарольд!

Так мы теперь играем в Капитана Очевидность?

Он произнес еще несколько невероятно бесполезных сентенций, и я вышел из комнаты.

Но худшее осмеяние было еще впереди. Через несколько дней на первой странице таблоида «Daily Mirror» появилась моя фотография с новой прической.

Заголовок - «Гарри-скинхед».

Ума не приложу, как они узнали об этой истории. Должно быть, мой школьный друг рассказал кому-то, кто рассказал кому-то, кто рассказал кому-то, кто рассказал репортерам. Слава богу, у них не было фотографии. Но они импровизировали. Фото на первой странице было «сгенерированным компьютером» изображением Запасного, лысого, как яйцо. Ложь. Хуже, чем ложь, на самом деле.

Я выглядел плохо, но не настолько.

19.

Я не думал, что может быть хуже. Что за прискорбная ошибка для члена королевской семьи - думать, что не может быть хуже, если речь идет о средствах массовой информации. Несколько недель спустя эта газета снова поместила меня на первую полосу.

«ГАРРИ ПОПАЛ В АВАРИЮ».

Я сломал кость большого пальца, играя в регби, не велика беда, но в газете решили заявить, что я едва жив. Безвкусица при любых обстоятельствах, но писать такое менее чем через год после маминой предполагаемой аварии?

Ребята, ну как же так?

Я всю жизнь имею дело с британской прессой, но никогда прежде они меня не выделяли. Фактически после маминой смерти существовало негласное соглашение, регулировавшее отношения прессы с ее сыновьями, и звучало соглашение так: «Оставить их в покое.

Пусть спокойно учатся».

По-видимому, сейчас срок действия этого соглашения истек. Потому что вот меня вынесли на первую полосу, словно я - неженка. Или осел. Или и то, и другое.

И стою на пороге смерти.

Я прочел статью несколько раз. Несмотря на мрачный подтекст - что-то не то с принцем Гарри - меня восхитил тон: тон был шуточный. Мое существование для этих людей было просто поводом для веселья и игр. Я для них не был человеком. Я не был четырнадцатилетним мальчиком на волосок от смерти. Я был мультяшным персонажем, которого используют и высмеивают для развлечения. Что с того, что их веселье усложнило мою и без того тяжелую жизнь, сделало меня посмешищем перед одноклассниками, не говоря уже о внешнем мире? Что с того, что они мучают ребенка? Всё оправдано, потому что я - королевский отпрыск, а это - синоним изгоя. Столетия назад мужчин и женщин из королевской семьи считали божественными созданиями, а теперь они превратились в насекомых. Как весело - выдергивать им крылья.

Папина канцелярия подала официальную жалобу, потребовала публичных извинений, обвинила газету в буллинге младшего сына принца Чарльза.

Газета ответила, чтобы папина канцелярия катилась ко всем чертям.

Прежде чем попытаться жить дальше, я в последний раз просмотрел статью. Больше всего меня ошарашило то, что она была совсем уж отстойно написана. Я был плохим студентом и отвратительно писал сочинения, но даже мне хватило образования понять, что эта статья была просто образцом неграмотности.

Возьмем один пример: сообщив, что я тяжело ранен и стою на пороге смерти, автор статьи, затаив дыхание, предупреждает, что об истинном характере моего ранения сообщить нельзя, потому что Королевская семья запретила редакции это сделать. (Словно моя семья контролирует этих вампиров). «Чтобы вас успокоить, мы можем сообщить, что раны Гарри НЕ опасны. Но аварию сочли достаточно опасной, чтобы его госпитализировать. Но мы считаем, что вы, наши читатели, имеете право знать о том, что наследник престола попал в аварию, какой бы незначительной она ни была, если в результате он был ранен».

Два «но» подряд, самоуверенное чванство, отсутствие связности и вообще какой-либо цели, истеричная ничтожность всей этой статьи. Говорили, что эту сумбурную заметку отредактировал или, скорее, написал молодой журналист, чье имя я узнал и потом быстро забыл. Я подумать не мог, что наткнусь на него снова. С таким стилем письма? Я просто не мог вообразить, что он долго проработает журналистом.

20.

Не помню, кто первый использовал это слово. Наверное, кто-то в прессе. Или один из моих учителей. Как бы то ни было, за него ухватились и начали повторять. Я не прошел кастинг в Душещипательную королевскую мелодраму. Это мнение стало догмой задолго до того, как я достиг возраста, когда можно пить пиво (на законных основаниях). .

- Гарри? А, он непослушный.

Это стало течением, против которого я плыл, встречным ветром, против которого летел, ежедневными ожиданиями, которые я не надеялся когда-нибудь поколебать.

Я не хотел быть непослушным. Я хотел быть благородным. Хотел быть хорошим, усердно работать, вырасти и делать что-то важное в жизни. Но любой грех, проступок, неудача становилась поводов для использования этого набившего оскомину ярлыка, вызывала то же самое общественное осуждение и укрепляла общепринятое мнение о моем врожденном непослушании.

Всё было бы иначе, если бы я получал хорошие оценки. Но я их не получал, и все об этом знали. Мои табели успеваемости были в открытом доступе. Всё Британское Содружество знало о моих трудностях в учебе, я стал учиться еще хуже из-за высоких требований Итона.

Но никто не обсуждал другую возможную причину.

Мама.

Для учебы и концентрации необходимо задействовать ум, а в подростковом возрасте я вел тотальную войну с самим собой. Я постоянно пытался отогнать мрачные мысли и низменные страхи - свои самые дорогие воспоминания. (Чем теплее воспоминание, тем глубже боль). Я нашел способы этого добиться, некоторые - здоровые, некоторые - нет, но все - достаточно эффективные, а когда они были мне недоступны, например, когда я должен был сидеть спокойно с книгой, у меня начиналась паника. Естественно, я избегал таких ситуаций.

Любой ценой я избегал спокойного чтения книг.

В один прекрасный момент меня осенило, что основа образования - память. Список фамилий, колонка цифр, математическая формула, красивое стихотворение - чтобы это выучить, нужно загрузить это в ту часть мозга, в которой хранится информация, но это была именно та часть мозга, работе которой я сопротивлялся. Моя память работала неравномерно с тех пор, как исчезла мама, память следовала своему замыслу, и я не хотел ее перенаправлять, потому что память равнялась скорби.

Забвение было бальзамом.

Также возможно, что мои воспоминания о борьбе с памятью из тех времен ложны, потому что я действительно помню, что очень хорого запоминал некоторые вещи, например, длинные отрывки из «Айса Вентуры» или «Короля Льва». Я часто повторял их про себя и цитировал друзьям. Кроме того, есть фотография, на которой я сижу в своей комнате, за своим выдвижным столом, а среди полочек и хаотично разбросанных бумаг стоит мамина фотография в серебряной рамке. Значит, несмотря на то, что я четко помню, что хотел ее забыть, я стойко пытался ее не забывать.

Хотя мне было сложно быть непослушным и глупым - это причиняло боль папе, поскольку доказывало, что я являюсь его противоположностью.

Больше всего его беспокоило, что я избегаю книг. Папа не просто любил книги - он их обожествлял. Особенно - Шекспира. Он обожал «Генриха V». Сравнивал себя с принцем Халом. В его жизни было несколько Фальстафов, например, лорд Маунтбаттен, его любимый двоюродный дедушка, и Лоуренс ван дер Пост, вспыльчивый последователь Карла Юнга.

Когда мне было примерно семь-восемь лет, папа поехал в Стратфорд и произнес пылкую апологию Шекспиру. На том месте, где родился и умер величайший писатель Британии, папа обрушился с обвинениями на школы за пренебрежение пьесами Шекспира, сокрушался, что Шекспир исчез из британских классов и из коллективного бессознательного нации. Эту пылкую речь папа усеял цитатами из «Гамлета», «Макбета», «Отелло», «Бури», «Венецианского купца», он вырывал строки из разреженного воздуха, словно лепестки одной из собственноручно выращенных роз, и бросал их аудитории. Это было позерство, но вовсе не пустое. Папа хотел донести мысль: «Вы все должны быть способны так делать. Вы все должны знать эти строки. Они - наше общее культурное наследие, мы должны их защищать и лелеять, а вместо этого мы позволяем им погибнуть».

Я всегда понимал, что папу очень расстраивает моя причастность к орде, пренебрегающей Шекспиром. Я пытался измениться. Открывал «Гамлета». Хм: одинокий принц, одержимый тенью мертвого отца, наблюдает, как мать влюбляется в узурпатора власти его умершего отца...?

Я с грохотом захлопывал книгу. Нет уж, спасибо.

Папа никогда не прекращал свою борьбу за правое дело. Он начал проводить больше времени в Хайгроуве, своем поместьи в Глостершире площадью 350 акров, а оно находилось совсем рядом со Стратфордом, так что он взял себе за правило время от времени возить меня туда. Мы приезжали без предупреждения, смотрели пьесу, которая шла в тот день - для папы это не имело значения. Для меня - тоже, хоть и по другой причине.

Всё это было сущей пыткой.

Сначала я долго не понимал, что происходит и что говорят на сцене. А когда понял, это оказалось для меня еще хуже. Слова пылали. Слова тревожили. С чего бы мне хотелось слушать об убитом горем королевстве, «влекомом на вершину скорби»? Вот что я думал в августе 1997 года. С чего бы мне захотелось размышлять о том непреложном факте, что всё живое должно умереть, «естественным путем вернуться в вечность...»? У меня не было времени думать о вечности.

Помню, одно литературное произведение мне понравилось, я им даже наслаждался - это был тонкий американский роман. «О мышах и людях» Джона Стейнбека. Нам его задали читать на отделениях английского.

В отличие от Шекспира, Стейнбек не нуждался в переводчике. Он писал на понятном простом разговорном языке. И главное, был лаконичен. «О мышах и людях» - 150 бойких страниц.

Меня привлекал развлекательный сюжет. Два чувака, Джордж и Ленни, слоняются по Калифорнии в поисках работы, чтобы собраться с силами, пытаясь преодолеть свою ограниченность. Оба они - не гении, но проблема Ленни, кажется, посерьезнее низкого IQ. Он носит в кармане дохлую мышь и гладит ее пальцем, чтобы успокоиться. Кроме того, он так сильно любит щенка, что убивает его.

Это была история о дружбе, о братстве и толерантности - в романе было много тем, которые оказались мне созвучны. Джордж и Ленни напоминали меня и Уилла. Два приятеля-кочевника вместе преодолевают испытания и прикрывают друг друга. Один из героев Стейнбека говорит: «Парню нужен кто-то, рядом с кем можно быть. У парня срывает крышу, если у него никого нет».

Так и есть. Я хотел разделить это с Уиллом.

К сожалению, он по-прежнему делал вид, что со мной не знаком.

21.

Должно быть, это была ранняя весна 1999 года. Я должен был поехать домой из Итона на выходные.

Я проснулся и увидел, что папа сидит на краю моей постели, чтобы снова поговорить об Африке.

- В Африку, папа?

- Да, мальчик мой.

- Зачем?

Он объяснил, что это - всё та же старая проблема. Меня ждали длинные школьные каникулы, до Пасхи, и что-то со мной надо было делать. Поэтому - Африка. Ботсвана, если быть точным. Сафари.

- Сафари! С тобой, папа?

Нет. К сожалению, на этот раз он не полетит. Но Уилл полетит.

О, прекрасно.

Папа добавил, что с нами в качестве африканского гида поедет кое-кто особенный.

- Кто, папа?

- Марко.

Марко? Я плохо знал этого человека, хотя слышал о нем хорошее. Он был телохранителем Уилла, и Уилл, кажется, очень его любил. Его все любили, если уж на то пошло. Папины сотрудники сошлись во мнении, что Марко - лучший. Самый жесткий, самый решительный и энергичный.

Давний уэльский телохранитель. Интересный рассказчик. Настоящий мужчина до мозга костей.

Меня так взволновала перспектива этого сафари под руководством Марко - не знаю, как я пережил оставшиеся недели в школе. На самом деле не помню, чтобы я их пережил. Память выключилась сразу же после того, как папа сообщил эту новость, потом включилась снова, когда я садился на борт реактивного самолета «Британских авиалиний» с Марко, Уиллом и Тигги - одной из наших нянь. Точнее, это была наша любимая няня, хотя Тигги терпеть не могла, когда ее так называли. Она бы голову откусила любому, кто попытался ее так назвать. «Я - не няня, я - ваш друг!».

К сожалению, мама воспринимала это иначе. Мама видела в Тигги не няню, а соперницу. Общеизвестно, что мама подозревала, что Тигги готовят как ее будущую замену. (Не считала ли мама Тигги своей Запасной?). Теперь эта женщина, которую мама боялась как свою возможную замену, на самом деле ее заменила - как это ужасно для мамы. Поэтому каждый раз, когда Тигги нас обнимала или гладила по голове, у нас возникало чувство вины, нам это казалось каким-то предательством, но я об этом не помню. Я помню только захватывающую дух радость от того, что Тигги сидит рядом со мной и говорит, чтобы я застегнул ремень безопасности.

Мы полетели прямо в Йоханнесбург, потом на винтовом самолете - в Маун, самый большой город в северной Ботсване. Там мы встретились с большой группой гидов сафари, которые последовали за нами конвоем лендкрузеров с откидным верхом. Мы поехали прямо в дикую глушь, к дельте большой реки Окаванго - вскоре я понял, что это, возможно, самое прелестное место в мире.

Окаванго часто называют рекой, но это - всё равно что называть замок Уиндзор домом. Огромная внутренняя дельта прямо в центре Калахари, одной из самых больших пустынь в мире. Нижняя часть Окаванго совершенно сухая большую часть года. Но в конце лета она начинает наполняться паводковой водой из верховья, капельки выпадают в виде осадков на плоскогорье Анголы и медленно собираются в ручеек, потом - в поток, который неуклонно превращает дельту не в одну реку, а в дюжину. С высоты это похоже на камеры сердца, наполняющиеся кровью.

С водой приходит жизнь. Множество животных, возможно, здесь - самое большое биологическое разнообразие, они приходят попить воды, покупаться, найти пару. Представьте, что сюда приплыл Ковчег и здесь опрокинулся.

Когда мы подъезжали к этому зачарованному месту, я затаил дыхание. Львы, зебры, жирафы, гиппопотамы - конечно же, это всё - сон. Наконец, мы остановились - здесь будет наш лагерь на следующую неделю. Это место кишело гидами и охотниками, еще дюжина человек, как минимум. Все эти «дай пять», крепкие объятия, нас забросали именами. «Гарри, Уильям, поздоровайтесь с Ади!». (Двадцать лет, длинные волосы, нежная улыбка). «Гарри, Уильям, поздоровайтесь с Роджером и Дэвидом».

А посреди всего этого стоял Марко, как автоинспектор, руководя, льстя, обнимая, рявкая и смеясь, всегда смеясь.

В мгновение ока он придал нашему лагерю форму. Большие зеленые парусиновые палатки, мягкие парусиновые стулья, расставленные кругами, включая огромный круг вокруг выложенного камнями бивачного костра. Когда я думаю об этом путешествии, сразу же вспоминаю этот костер, к которому тогда тянулось мое тощее тело. Именно возле костра все мы собирались через равные промежутки времени в течение дня. Сначала - утром, потом - в полдень, снова - в сумерках, и главное - после ужина. Мы смотрели на огонь, а потом - на небо. Звезды были похожи на искры от бревен.

Один из гидов назвал костер «Телевизором буша».

Я сказал: «Да, каждый раз, когда бросаешь новое полено, переключаешь канал».

Всем это понравилось.

Я заметил, что огонь гипнотизировал всех взрослых в нашей группе или действовал на них, как наркотик. В его оранжевых отблесках их лица становились мягче, языки развязывались. Потом, в более поздний час, доставали бутылку виски, и все они подвергались более радикальным изменениям. .

Их смех становился...громче.

Я думал: «Больше всего этого, пожалуйста». Больше огня, больше разговоров, больше громкого смеха. Я всю жизнь боялся темноты, и Африка подарила мне исцеление. Бивачный костер.

22.

Марко, самый крупный член группы, еще и смеялся громче всех. Существовала какая-то связь между размером его тела и объемом легких. Такая же взаимосвязь существовала между громкостью его голоса и ярким оттенком волос. Я был рыжим и испытывал из-за этого неловкость, а Марко был чрезвычайно рыжим и признавал это.

Я смотрел на него и думал: «Научи меня относиться к этому так же».

Но Марко не был типичным учителем. Всегда в движении, всегда что-то делал, ему многое нравилось - еда, путешествия, природа, пистолеты, мы, но он вовсе не интересовался чтением лекций. Он, скорее, предпочитал учить своим личным примером. И хорошо проводить время. Он был большим рыжим Карнавалом, если вам хотелось присоединиться к вечеринке, прекрасно, если нет - тоже великолепно. Я не раз удивлялся, наблюдая, как он поглощает свой обед, жадно глотает джин, шумно шутит, хлопает по плечу другого охотника, почему не так много людей любят этого парня.

Почему бы им хотя бы не попытаться?

Мне хотелось спросить у Уилла, как это - когда такой человек думает о тебе, направляет тебя, но, по-видимому, правило Итона перенесли в Ботсвану: Уилл не желал меня знать в буше точно так же, как в школе.

Вот что привело меня в замешательство, так это пребывание Марко в рядах Уэльской гвардии. Иногда я смотрел на него и вспоминал тех восьмерых уэльских гвардейцев, которые взяли на плечи гроб и отнесли его в придел аббатства. ...Я пытался напомнить себе. что Марко в тот день там не было. Пытался напомнить себе, что в любом случае этот ящик был пуст.

Всё в порядке.

По «рекомендации» Тигги я ложился спать всегда раньше всех остальных, я не протестовал. Дни были длинные, палатка была желанным коконом. Парусина приятно пахла старыми книгами, пол укрывали мягкие антилопьи шкуры, на моей кровати лежал уютный африканский плед. Впервые за много месяцев и даже лет я сразу засыпал. Конечно, мне помогали отблески костра на стене, разговоры взрослых возле палатки и звуки животных вдали. Визг, мычание, рычание - что за гам они устраивали в сумерках, начиналась горячая пора. Их час пик. Чем позднее был час, тем больше они шумели. Меня это успокаивало. И мне было весело: как бы ни шумели животные, я всё равно слышал смех Марко.

Однажды ночью, прежде чем уснуть, я пообещал себе, что найду способ рассмешить этого парня.

23.

Как и я, Марко любил сладости. Как и мне, особенно ему нравились пудинги. (Он их называл «пуды»). Так что у меня возникла идея приправить его пудинг соусом табаско.

Сначала он завоет. А потом поймет, что это - шутка, и рассмеется. О, как он будет смеяться! Потом поймет, что это моих рук дело. И рассмеется еще громче!

Я не мог больше ждать.

Следущим вечером, пока все обедали, я на цыпочках вышел из обеденной палатки. Прошел по тропинке пятьдесят метров к кухонной палатке и вылил целую чайную чашку соуса табаско в миску Марко с пудингом. (Это был хлебный пудинг, мамин любимый). Работники кухни меня заметили, но я приложил палец к губам. Они захихикали.

Быстро вернувшись в обеденную палатку, я подмигнул Тигги. Я уже поделился с ней своим планом, и она сочла шалость блестящей. Не помню, рассказал ли я Уиллу о том, что собираюсь сделать. Наверное, нет. Я знал, что он это не одобрит.

Я с нетерпением считал минуты до подачи десерта, с трудом сдерживая смех.

Вдруг кто-то крикнул:

- Ух ты!

Кто-то еще крикнул:

- Что за...!

Мы все обернулись. Возле открытой палатки со свистом рассекал воздух темно-желтый хвост.

Леопард!

Все замерли. Кроме меня. Я шагнул ему навстречу.

Марко схватил меня за плечо.

Леопард ушел, словно прима-балерина, по тропинке, по которой я шел недавно.

Я оглянулся и увидел, что взрослые смотрят друг на друга, открыв рот. Что за черт. Потом они посмотрели на меня. Что за чеерт.

Все они думали об одном и том же, представляли один и тот же заголовок крупным шрифтом, который ждал бы их дома.

«Принца Гарри растерзал леопард».

Мир пошатнется. Головы полетят.

Я ни о чем таком не думал. Я думал о мамочке. Этот леопард, очевидно, был знаком от нее, посланником, который должен был сообщить:

»Всё хорошо. И всё будет хорошо».

В то же время я думал: «Какой ужас!».

Что было бы, если бы мама наконец вернулась из своего укрытия и узнала, что ее сына заживо съел леопард?

24.

Как член королевской семьи, вы всегда должны сохранять буферную зону между собой и мирозданием. Даже пробираясь сквозь толпу, вы должны сохранять благоразумную дистанцию между Собой и Ими. Дистанция - это правильно, это безопасно, это обеспечивало выживание. Дистанция была необходимой частью жизни королевской семьи, так же, как необходимость стоять на балконе со своей семьей и махать толпе за воротами Букингемского дворца.

Конечно, отношения в семье тоже предусматривали дистанцию. Не имело значения, как сильно ты кого-то любишь - никогда не удавалось преодолеть эту пропасть между, скажем так, монархом и ребенком. Или Наследником и Запасным. Не только физически, но и эмоционально. Не только Уилл требовал, чтобы ему предоставили личное пространство - представители старшего поколения не переносили никаких физических контактов. Никаких объятий, никаких поцелуев и похлопываний. Иногда, возможно, слегка соприкоснуться щеками...по особому случаю.

Но в Африке все эти запреты не действовали. В Африке дистанция исчезла. Все живые существа свободно перемешались. Только лев шествовал, гордо подняв голову, только у слона была походка императора, но даже они не находились в полном вакууме. Они каждый день находились среди своих подданных. У них не было другого выбора. Да, существовали хищники и жертвы, жизнь могла быть отвратительной, жестокой и короткой, но моему подростковому взгляду всё это казалось дистиллированной демократией. Утопией.

И это не считая крепких объятий и просьб «дать пять» от всех охотников и гидов.

С другой стороны, возможно, мне нравилось не только то, что я был так близко от других живых существ. Наверное, мне нравилось их ошеломляющее количество. За несколько часов я переместился из царства сухого бесплодия и смерти в плодородные угодья. Наверное, этого я жаждал больше всего - жизни.

Возможно, в Окаванго в апреле 1999 года я нашел настоящее чудо.

Эту неделю я прожил с широко открытыми глазами. Наверное, я не переставал улыбаться даже во сне. Если бы меня переместили в Юрский период, я и то не испытывал бы столь благоговейного ужаса, и пленили мое воображение не только тиранозавры рексы. Мне нравились и мельчайшие существа. И птицы. Благодаря Ади, несомненно, самому смекалистому гиду в нашей группе, я начал различать грифов с капюшоном, египетских цапель, нубийских пурпурных щурок, орланов-крикунов в полете. Даже жуки были неотразимы. Ади учил меня дейсвительно их видеть. Смотри вниз, говорил он, замечай разные виды жуков, восхищайся красотой личинок. Оцени барочную красоту термитников - это самые высокие сооружения, которые строят живые существа, не считая людей.

- Так много нужно узнать, Гарри. Оценить.

- Ты прав, Ади.

Когда мы с ним бродили по округе, каждый раз натыкались на свежий остов, по которому ползали личинки или рядом с которым копошились дикие собаки, или спотыкались о гору слоновьего навоза, из которого росли грибы, похожие на колпак Артфула Доджера, Ади никогда не пугался:

- Круговорот жизни, Гарри.

По словам Ади, самым волшебным животным среди нас была вода. Окаванго тоже была живым существом. В детстве он прошел ее с отцом по всей длине, они несли с собой только спальные мешки. Он знал Окаванго вдоль и поперек, испытывал к реке нечто вроде романтической любви. Ее поверхность была щекой без пор, которую он часто легонько поглаживал.

Но, кроме того, он испытывал по отношению к реке нечто вроде чувства сдержанного благоговения. Уважение. Говорил, что в речных глубинах таится смерть. Голодные крокодилы, разъяренные бегемоты - все они были там, в темноте, только и ждали, когда ты споткнешься. Бегемоты убивали пятьсот человек в год - Ади постоянно вдалбливал это мне, и спустя много лет я слышу его голос: «Никогда не заходи в темную воду, Гарри».

Однажды ночью возле костра гиды и охотники обсуждали реку, громко рассказывали истории о том, как ее переехали, пересекли вплавь и на лодке, как ее боялись - все перекрикивали друг друга. Я всю ночь слушал эти рассказы о мистике реки, о ее сакральности и таинственности.

Раз уж речь зашла о таинственности... В воздухе витал аромат марихуаны.

Рассказы становились всё громче и глупее.

Я спросил, можно ли мне попробовать.

Все заржали:

- Вали отсюда!

Уилл посмотрел на меня с ужасом.

Но я не собирался отступать. Начал настаивать. Сказал, что у меня есть опыт.

Все оглянулись:

- Неужели?

Я похвастался, что недавно мы с Хеннерсом купили два блока «Smirnoff Ice» по шесть бутылок в каждом и пили, пока не отключились. Кроме того, Тигги часто разрешала мне пригубить из ее фляги во время походов. (У нее всегда была при себе сливовая настойка). Некоторые факты касательно своего опыта я решил утаить.

Взрослые обменялись лукавыми взглядами. Один из них пожал плечами, свернул новый косяк и передал его мне.

Я сделал затяжку. Закашлялся, рыгнул. Африканская трава оказалась намного забористее, чем итонская. И приход от нее больше.

Ну ладно, я ведь - мужчина.

Нет, на самом деле я - по-прежнему младенец.

«Косяк» оказался просто свежим базиликом, завернутым в кусочек тонкой сигаретной бумаги.

25.

Хью и Эмили были старинными папиными друзьями. Они жили в Норфолке, мы часто ездили к ним в гости на одну-две недели летом и на школьные каникулы. У них было четверо сыновей, и нас с ними постоянно стравливали, как стаю питбулей.

Мы играли в игры. Один день - прятки, второй - «Захват флага». Но в какую бы игру мы ни играли, она всегда становилась поводом для масштабной потасовки, победителей не было, поскольку не было правил. Таскание за волосы, выцарапывание глаз, выкручивание рук, удушающие захваты - в любви и на войне все средства были хороши в сельском домике Хью и Эмили.

Как самый юный и низкорослый, я всегда получал больше всего тумаков. Но я всегда усугублял конфликт, всегда нарывался, так что заслуживал всё то, что мне доставалось. Синяк под глазом, фиолетовая царапина, распухшая губа - меня это не волновало. Наоборот. Наверное, мне хотелось выглядеть крутым. Наверное, мне просто хотелось почувствовать хоть что-то. Какова бы ни была моя мотивация, моя нехитрая философия, когда дело доходило до потасовки, звучала так: «Еще, пожалуйста».

Нас было шестеро, и мы скрывали свои притворные битвы под историческими названиями. Дом Хью и Эмили часто превращался в Ватерлоо, Сомму, Роркс-Дрифт. Помню, как мы бросались в атаку друг на друга с криками: «Зулусы!».

Линия фронта часто оказывалась кровной линией, часто, но не всегда. Не всегда Виндзоры воевали против Других. Мы перемешивались и противостояли друг другу. Иногда я воевал на стороне Уилла, иногда - против него. Часто случалось, что один или два сына Хью и Эмили, не обращая внимания на альянсы, разворачивались и бросались на Уилла. Я слышал, что он зовет на помощь, и тут же красная пелена застилала мои глаза, словно в них лопались кровеносные сосуды. Я терял контроль над собой, способность сосредоточиться на чем-либо, кроме своей семьи, страны и клана, бросался на кого-то, на всех. Пинался, бил кулаками, душил, раздавал тумаки.

Сыновья Хью и Эмили не могли с этим справиться. На это не было сладу:

- Заберите его, он - сумасшедший!

Не знаю, насколько эффективным или искусным бойцом я был. Но мне всегда удавалось отвлечь внимание, чтобы Уилл смог отступить. Он осматривал свои раны, вытирал нос и снова бросался в гущу битвы. Когда потасовка, наконец-то, благополучно заканчивалась, и мы вместе ковыляли прочь, я всегда испытывал сильный прилив любви к нему и чувствовал, что он меня тоже любит, но мы не могли избавиться от некоего смущения. Я был вдвое меньше Уилла и вдвое легче. Я был младшим братом, это он должен был меня спасать, а не наоборот. Со временем потасовки набирали обороты. Был разешен стрелковый огонь. Мы кидались друг в друга римскими свечами, делали противотанковые реактивные ружья из тубусов от мячей для игры в гольф, устраивали ночные битвы, в которых двое из нас защищали каменную огневую точку посреди открытого поля. До сих пор помню запах дыма и слышу свист ракеты, летящей в жертву, чьи единственные доспехи - пуховик, шерстяные рукавицы, возможно - защитные лыжные очки, а часто не было и их.

Наша гонка вооружений набирала обороты. Это правда. Мы начали использовать духовые ружья. На близком расстоянии. И как никого не покалечили? Как никто не потерял глаз?

В один прекрасный день мы вшестером гуляли в лесу возле их дома, искали белок и голубей, которых можно было бы уничтожить. Наткнулись на старый армейский лендровер. Уилл и мальчики улыбнулись.

- Гарольд, прыгай в машину, уезжай, а мы будем в тебя стрелять.

- Из чего?

- Из дробовика.

- Нет уж, спасибо.

- Мы заряжаем дробовик. Садись в машину и уезжай, или мы выстрелим в тебя прямо здесь.

Я прыгнул в машину и поехал.

Несколько мгновений спустя «бах!». Сзади барабанит картечь.

Я рассмеялся и нажал на газ.

Где-то в их поместьи была стройплощадка. (Хью и Эмили строили новый дом). Именно она стала полем нашей, возможно, самой ожесточенной битвы. Смеркалось. Один из братьев спрятался в укратии нового дома и вел шквальный огонь. Когда он отступил, мы начали бомбить его ракетами.

А потом...он исчез.

- Где Ник?

Мы посветили фонариком. Ника нигде не было.

Мы неуклонным строем пошли вперед, обнаружили огромное отверстие в земле, почти как квадратный колодец, возле стройплощадки. Заглянули за край и посветили вниз фонариком. В глубокой яме, лежа на спине, стонал Ник. Мы сошлись во мнении, что ему чертовски повезло выжить.

Какой отличный шанс, сказали мы.

Подожгли огромные петарды и бросили их в яму.

26.

Когда поблизости не было других мальчиков, не было общих врагов, мы с Уиллом начинали воевать друг с другом.

Чаще всего это происходило на заднем сидении, когда папа нас куда-то вез. Например, в загородный дом. Или к водоему с лососями. Однажды в Шотландии, по дороге к реке Спей, мы устроили потасовку, которая вскоре переросла в настоящую битву, катались по сиденью и обменивались тумаками.

Папа свернул на обочину и гаркнул на Уилла, чтобы тот убирался из машины.

- Я? Почему я?

Папа не видел необходимости объяснять.

- Прочь.

Уилл обернулся ко мне, он был разъярен. У него было чувство, что я легко отделался. Он вышел из машины и поплелся ко второй машине, в которой ехали телохранители, пристегнулся. (После маминого исчезновения мы всегда пристегивались). Охранники выехали раньше.

Я то и дело поглядывал в заднее окно.

Сейчас я понимал, что позади нас едет будущий король Англии, замышляющий план мести.

27.

В первый раз, когда я кого-то убил, Тигги сказала: «Отличная работа, дорогуша!».

Она вонзила длинные тонкие пальцы в тушку кролика, под раскуроченный мех, выдавила солидную порцию крови и нежно размазала ее по поему лбу, потом - по щекам и носу.

- Теперь, - гортанным голосом произнесла она, - ты помазан кровью.

Помазание кровью - вековая традиция. Знак уважения к жертве, знак единения убийцы и жертвы. Кроме того, помазание кровью знаменовало переход от отрочества к...нет, не зрелости. Это не то. Но где-то близко.

Так что, несмотря на отсутствие волос на торсе и жизнерадостный голос, после помазания кровью я начал считать себя полноценным охотником. Но накануне моего пятнадцатилетия мне сообщили, что я должен пройти настоящую охотничью инициацию.

Марал.

Это произошло в Балморале. Раннее утро, туман на холмах и в лощинах. Моему проводнику Сэнди было тясячу лет. Выглядел он так, словно охотился еще на мастодонтов. «Настоящий олдскул» - вот как мы с Уиллом характеризовали его и подобных ему джентльменов. Сэнди разговаривал олдскульно, пах олдскульно, и, конечно же, олдскульно одевался. Выцветший камуфляж поверх потрепанного зеленого свитера, брюки «гольф» из балморалского твида, носки в катышках, ортопедические ботинки из гортекса. На голове красовалась классическая кепка втрое старще меня, коричневая от вековых наслоений пота.

Я всё утро крался вслед за ним по болотам и вересковым пустошам. Впереди появился мой олень. Медленно подбираясь к нему всё ближе, мы, наконец, остановились и начали наблюдать, как олень жует сухую траву. Сэнди убедился, что мы по-прежнему стоим с подветренной стороны.

Он указал на меня, потом - на мое ружье. Время пришло.

Отошел назад, освобождая для меня место.

Поднял бинокль. Я услышал его дребезжащий голос, медленно прицелился и нажал на спусковой крючок. Резкий громовой треск. Потом - тишина.

Мы стояли неподвижно, потом пошли вперед. Когда мы подошли к оленю, я успокоился. Его глаза уже были затуманены. Волнуешься, что нанес лишь поверхностную рану, и бедное животное будет вынуждено скрыться в лесу, будет мучиться там в одиночестве много часов. Глаза оленя мутнели всё больше, Сэнди встал на колени, достал свой блестящий нож, сделал надрез на коже и полоснул по животу. Потом кивнул мне, чтобы я тоже встал на колени. Я так и сделал.

Я думал, что мы собираемся молиться.

Сэнди цыкнул на меня:

- Ближе!

Я подполз на коленях ближе, достаточно близко для того, чтобы почувствовать запах подмышек Сэнди. Он ласково положил руку мне на шею, теперь я подумал, что он собирается меня обнять, поздравить: «Молодец, парень». Вместо этого он толкнул мою голову на тушу.

Я попытался вырваться, но Сэнди продолжал меня толкать. Меня шокировала его безумная сила. И адский запах. Мой желудок изверг сегодняшний завтрак. «Пожалуйста, ну пожалуйста, не надо, чтобы меня стошнило в тушу оленя». Минуту спустя я уже не чувствовал никаких запахов, потому что не мог дышать. Мой нос и рот были полны крови, кишок и глубоко печальной теплоты.

Ну вот, подумал я, это и есть смерть. Окончательное помазание кровью.

Теперь я это себе представляю.

Я обмяк. Всем пока.

Сэнди меня оттащил.

Мои легкие наполнились свежим утренним воздухом. Я начал вытирать лицо, с которого текла кровь, но Сэнди схватил меня за руку.

- Нет, парень, не надо.

- Что?

- Пусть высохнет, парень! Пусть высохнет!

Мы связались по рации с военными в долине. К нам отправили лошадей. В ожидании мы взялись за роботу - осуществили полную гралохацию оленя (это древнешотландское слово, означающее эвисцерирование). Мы удалили желудок, ненужные куски разбросали по холму для ястребов и канюков, вырезали печень и сердце, отрезали пенис, осторожно, чтобы не повредить жилу, которая зальет вас мочой - этот смрад не отмыть и в десяти хайлендских ваннах.

Прибыли лошади. Мы погрузили выпотрошенного оленя на белого жеребца, громко стучавшего копытами, и плечом к плечу пошли в замок.

Когда мое лицо высохло и желудок вернулся в норму, я непомерно возгордился собой. Я хорошо справился с оленем, так, как меня учили. Один выстрел, прямо в сердце. Мгновенное убийство не только безболезненно - оно еще и сохраняет мясо. Если бы я только ранил его, или если бы позволил ему нас заметить, его сердце бешено заколотилось бы, кровь наполнилась бы адреналином, его стейки и филе стали бы непригодны в пищу. В крови на моем лице не было адреналина - благодаря моей меткости.

Кроме того, я принес пользу Природе. Регулируя количество оленей, вы спасаете их популяцию в целом, благодаря этому им хватит еды зимой.

И наконец, я принес пользу сообществу. Большой олень в кладовой - много хорошего мяса для тех, кто живет в окрестностях Балморала.

Мне прививали эти добродетели с младых ногтей, но теперь я пережил их на практике, и чувствовал их на своем лице. Я не был религиозен, но эта «кровь на лице» означала для меня крещение. Папа был глубоко религиозен, он каждый вечер молился, но в это мгновение я тоже почувствовал, что Бог - рядом. Папа говорил: «Если любишь Природу, обязательно поймешь, когда нужно оставить ее в покое, а когда нужно ею управлять, управление значит отбраковку, а отбраковка значит убийство. Всё это - своего рода религиозный обряд».

В кладовой мы с Сэнди сняли одежду и проверили друг друга, нет ли у нас клещей. Маралы в этих лесах были к ним привычны, а если клещ запрыгнет на твою ногу и заберется глубоко под кожу, может добраться даже до яичек. Одного беднягу-лесника недавно сразила болезнь Лайма.

Я был в панике. Каждая веснушка выглядела, как предвестие фатума.

- Это - клещ? А это?

- Нет, парень, нет!

Я оделся.

Повернувшись к Сэнди, чтобы попрощаться, я поблагодарил его за опыт. Хотел пожать ему руку, обнять. Но тихий спокойный внутренний голос сказал мне: «Нет, парень. Нет».

28.

Уилл тоже любил охоту, это послужило ему отговоркой, чтобы не ехать в том году в Клостерс. Он предпочел остаться в бабушкином поместье в Норфолке, двадцать тысяч акров которого мы просто обожали: в Сандрингеме.

Папе он сказал, что лучше постреляет в куропаток.

Ложь. Папа не знал, что это - ложь, но я-то знал. Истинная причина, по которой Уилл остался дома, заключалась в следующем: он не мог встретиться со Стеной.

Мы катались на лыжах в Клостерсе, но прежде надо было прийти в назначенное место у подножия горы и встать лицом к фотографам (их там около семидесяти человек), толпа эта выстраивалась в три или четыре ряда от подножия вверх - это и была Стена. Они направляли на нас свои объективы, кричали наши имена и фотографировали нас, пока мы жмурились, дергались и слушали папины ответы на их глупые вопросы. Стена была ценой, которую мы платили за час беззаботного катания на лыжах со склонов. Только при условии, что мы пройдем мимо Стены, нас на некоторое время оставляли в покое.

Папа не любил Стену - он славился этой нелюбовью, а мы с Уиллом Стену просто ненавидели.

В общем, Уилл остался дома, свалив всё на куропаток. Я остался бы с ним, если бы мог, но я был слишком юн, чтобы настоять на своем.

В отсутствие Уилла мы с папой должны были принять удар при встрече со Стеной на себя, а это было еще более неприятно. Я сильнее прижимался к папе, а камеры жужжали и щелкали. Я вспоминал о «Spice Girls». Вспоминал о маме, тоже ненавидевшей Клостерс.

Вот почему она прячется, подумал я. Вот это вот всё. Это дерьмо.

У мамы были еще и другие причины помимо Стены, чтобы ненавидеть Клостерс. Когда мне было три года, папа попал со своим другом на тамошних склонах в ужасную катастрофу. Их накрыла массивная лавина. Папа с трудом спасся, а вот друг - нет. Он оказался погребен под стеной снега, и его последний вдох был наполнен снегом. Мама всегда говорила о нем со слезами на глазах.

После Стены я пытался переключиться и получать удовольствие. Мне нравилось кататься на лыжах, и я хорошо катался. Но когда думал о маме, оказывался погребенным под своей личной лавиной эмоций. И вопросов. «Имею ли я право наслаждаться пребыванием в местах, которые мама ненавидела? Не предаю ли я ее тем, что веселюсь сегодня на этих склонах? Не плохой ли я сын, если с восторгом поднимаюсь с папой на подъемнике? Поймет ли мама, что я скучаю по ней и Уиллу, но в то же время радуюсь возможности недолго побыть с папой наедине?».

Как я объясню всё это маме, когда она вернется?

Некоторое время спустя после путешествия в Клостерс я поделился этой теорией с Уиллом, рассказал ему, что мама прячется. Он признался, что раньше тоже придерживался этой теории. Но, в конце концов, от нее отказался.

- Она умерла, Гарольд. Она не вернется.

Нет, слышать об этом не хочу.

- Уилл, она всегда говорила, что хочет просто исчезнуть! Ты ведь сам слышал!

- Да, говорила. Но, Гарольд, она ни за что не поступила бы так с нами!

Я сказал ему, что думаю так же.

- Но она ни за что не умерла бы, Уилл! Она тоже так не поступила бы с нами!

- Справедливое замечание, Гарольд.

29.

Мы катили в автомобиле по длинной дороге, мимо бабушкиных молодых белых пони, мимо поля для гольфа, на котором королева-мать однажды забила мяч в лунку с первой попытки, мимо полисмена в маленькой будке (чеканное приветствие), преодолели несколько «лежачих полицейских», потом - маленький мост, и въехали на тихую сельскую тропинку.

Ведя машину, папа косился в ветровое стекло:

- Прекрасный вечер, не так ли?

Балморал. Лето. 2001 год.

Мы поднялись на крутой холм, миновали завод по производству виски и ветреную аллею, спустились на выгон для овец, который заполонили кролики. Вот им повезло от нас ускользнуть. Сегодня мы уже успели подстрелить парочку. Несколько минут спустя мы вернулись на пыльную дорогу и проехали четыреста метров к высокой ограде. Я выскочил из машины и открыл ворота с висячим замком. Сейчас мы на глухой частной дороге, и мне, наконец-то, разрешат вести автомобиль. Я прыгнул за руль, нажал на газ и начал воплощать на практике все те уроки вождения, которые много лет получал от папы, часто сидя у него на коленях. Я вел машину через багряные топи в отдаленнейшие уголки этой огромной шотландской вересковой пустоши. Впереди возвышался Лохнагар, покрытый пятнами снега.

Мы подъехали к последнему деревянному мосту, шины пели утешительную колыбельную, которая всегда ассоциировалась у меня с Шотландией. «Динь-дон, динь-дон...динь-дон, динь-дон». Под мостом бурлил поток, уровень воды поднялся после недавнего сильного дождя. Воздух кишел мошкарой. В последних лучах дневного света мы видели сквозь листву деревьев огромных оленей, которые смотрели на нас. И вот мы приехали на огромную поляну, справа от нас стояла старая каменная охотничья заимка, слева - холодный ручей бежал в реку через лес, а впереди - она. Инхнабобарт!

Мы вбежали в домик. Теплая кухня! Старинный камин! Я сел возле каминной решетки с протертыми жалюзи и вдохнул аромат, источаемый огромной пирамидой дров японской березы, стоявшей рядом. Не знаю, существует ли в мире аромат более пьянящий или притягательный, чем аромат японской березы, просто не представляю, что это могло бы быть. Дедушка, приехавший сюда на полчаса раньше нас, уже устанавливал гриль на заднем дворе домика. Он стоял в густом облаке дыма, из его глаз лились слёзы. На голове у него была кепка, которую он то и дело снимал, чтобы вытереть пот со лба или отогнать муху. Когда филе из оленины зашипело, он перевернул мясо огромными щипцами, а потом положил вокруг филе камберлендские сосиски. Обычно я просил дедушку сварить кастрюлю блюда, удававшегося ему лучше всего - спагетти «болоньезе». Сегодня почему-то я его об этом не попросил.

Бабушке лучше всего удавалась заправка для салата. Она заправляла большую порцию. Потом зажигала свечи на длинном столе, мы садились на деревянные стулья со скрипучими соломенными сидениями. Часто на таких ужинах у нас бывал гость - какой-нибудь знаменитый или выдающийся человек. Много раз я обсуждал температуру мяса или вечернюю прохладу с премьер-министром или епископом. Но сегодня мы ужинали в кругу семьи.

Приехала прабабушка. Я вскочил и предложил ей руку. Я всегда предлагал ей руку - папа вдолбил мне это в голову - но сегодня видел, что пра-ба действительно нуждается в помощи. Она только что отпраздновала 101-й день рождения и выглядела слабой.

Но по-прежнему аккуратной. Она была в голубом, насколько я помню, вся в голубом. Голубой кардиган, голубая клетчатая юбка, голубая шляпа. Голубой был ее любимым цветом.

Она попросила мартини. Несколько мгновений спустя кто-то вручил ей ледяной стакан джина. Я смотрел, как она сделала глоток, умело избегая плавающего сверху лимона, и вдруг решил к ней присоединиться. Я никогда раньше не пил коктейли в присутствии родственников, так что это должно было стать важным событием. Своеобразным бунтом.

Как оказалось, бунт прошел впустую. Всем было всё равно. Никто не заметил. Никто, кроме пра-ба. Она на мгновение встрепенулась, увидев, как я изображаю взрослого с джин-тоником в руке.

Я сел рядом с ней. Наш разговор начался как обмен добродушными шутками, а потом постепенно перерос в нечто более глубокое. Возникла связь. Пра-ба действительно говорила со мной в тот вечер, действительно слушала. Я просто поверить в это не мог. Спрашивал себя, что способствовало ее откровенности. Неужели джин? Неужели те четыре дюйма, на которые я вырос с прошлого лета? При шести футах роста теперь я был одним из самых высоких членов семьи. Пра-ба усыхала, и рядом с ней я был очень высоким. Жаль, что я точно не помню, о чем мы говорили. Жалею, что не задавал ей больше вопросов и не записывал ее ответы. Она была Военной Королевой. Она жила в Букингемском дворце, когда с неба сыпались гитлеровские бомбы. (Девять прямых попаданий во дворец). Она была красноречива, как Черчилль. Всем были известны ее знаменитые слова о том, что, как бы ни были плохи дела, она никогда не покинет Англию, и люди любили ее за это. Я любил ее за это. Я любил свою страну, и меня поразило ее великолепное решение объявить о том, что она никогда страну не покинет.

Конечно, она была печально известна другими своими высказываниями. Она была выходцем из другой эпохи, будучи королевой, она, по мнению некоторых, вела себя неподобающе. Я ничего такого не замечал. Она была моей пра-ба. Она родилась за три года до изобретения самолета, но играла на бонго на своем сотом дне рождения. Сейчас она взяла меня за руку, словно я был рыцарем, вернувшимся домой с войны, в тот вечер она говорила со мной с любовью и юмором, в ту волшебную ночь, с уважением.

Жаль, что я не расспросил ее о муже, короле Георге VI, который умер молодым. Или о девере, короле Эдуарде VIII, который, по-видимому, был ей отвратителен. Он отказался от короны ради любви. Пра-ба верила в любовь, но ничто не могло быть превыше короны. И, по слухам, она презирала избранницу Эдуарда.

Жаль, что я не расспросил ее о далеких предках из Глэмиса, вотчины Макбета.

Она так много видела, так много знала, у нее столь многому можно было поучиться, но я был еще незрел, несмотря на скачок роста, или мне не хватило храбрости, несмотря на джин.

Но все-таки мне удалось ее рассмешить. Обычно это была папина прерогатива - он умел воздействовать на чувство юмора пра-ба. Он любил ее столь сильно, как только мог бы любить кого-то в этом мире, а может быть, и еще сильней. Помню, он несколько раз оглядывался и был доволен тем, что мне удалось рассмешить самого дорогого для него человека.

Я рассказал пра-ба о Али Г, персонаже Саши Барона Коэна. Научил ее говорить: «В яблочко!», показал, как щелкать пальцами так же, как Саша. Она не могла понять, просто не представляла, о чем речь, но так веселилась, пытаясь щелкнуть пальцами и произнося слова. Каждый раз, произнося: «В яблочко!», она взвизгивала, и все улыбались. Это щекотало мне нервы, волновало меня. Благодаря этому я ощущал себя... частью целого.

Это была моя семья, в которой я, хотя бы на один вечер, играл заметную роль.

И на этот раз это была не роль Хулигана.

30.

Несколько недель спустя, вернувшись в Итон, я прошел через голубые двери, почти столь же голубые, как один из килтов пра-ба. Я подумал, что ей бы эти двери понравились.

Это были двери телевизионной комнаты, одного из моих святилищ.

Почти каждый день, сразу после ланча, мы с друзьями шли в телевизионноую комнату посмотреть несколько серий «Соседей» или, возможно, сериал «Домой и в путь», прежде чем отправиться на спортивную площадку. Но в этот сентябрський день 2001 года в телевизионной комнате было очень много людей, и смотрели они не «Соседей».

Они смотрели новости.

И новости были ужасные.

Горящие здания?

- Что за..., где это?

- В Нью-Йорке.

Я пытался рассмотреть экран через спины мальчиков, столпившихся в комнате. Спросил мальчика, стоявшего справа от меня, что происходит.

Он ответил, что на Америку напали.

Террористы направили самолеты в башни-близнецы Нью-Йорка.

Люди...прыгали. С верхних этажей здания высотой в пятьсот метров.

Мальчиков собиралось всё больше, они стояли вокруг, кусали губы и ногти, дергали себя за уши. Застыв в тишине, в мальчишеском смущении мы смотрели, как единственный мир, который мы знаем, исчезает в клубах ядовитого дыма.

- Третья мировая война, - пробормотал кто-то.

Кто-то подпер дверь, чтобы она оставалась открытой. Поток мальчиков продолжал прибывать.

Стояла гробовая тишина.

Столько хаоса, столько боли.

Что можно сделать? Что мы можем сделать?

Что нам предстоит сделать?

Через несколько дней мне исполнилось семнадцать.

31.

Часто, проснувшись утром, я говорил себе:

- Может быть, сегодня - именно тот день.

За завтраком я говорил себе:

- Может быть, сегодня утром она вернется.

После ланча я говорил себе:

- Может быть, она вернется сегодня днем.

В конце концов, прошло уже четыре года. Конечно, она уже наладила свою жизнь, создала для себя новую жизнь и личность. Может быть, наконец-то, сегодня она появится, устроит пресс-конференцию, это станет потрясением для мира. Ответив на вопросы громко кричащих удивленных репортеров, она скажет в микрофон: «Уильям! Гарри! Если вы меня слышите, придите ко мне!».

Ночью мне снились сны со множеством подробностей. По сути они были одинаковы, но сценарии и костюмы слегка разнились. Иногда она устраивали триумфальное возвращение, а иногда я просто сталкивался с ней где-то. На углу улицы. В магазине. Она всегда маскировалась - у нее был огромный белокурый парик. Или большие черные очки. Но я все равно всегда ее узнавал.

Я подходил к ней и шептал:

- Мама, это ты?

Прежде чем ей удавалось ответить, прежде чем мне удавалось узнать, где она была и почему не возвращалась, я внезапно просыпался.

Я оглядывался по сторонам в убийственном разочаровании.

Всего лишь сон. Снова.

Но потом я говорил себе:

- Может быть, это значит, что...сегодня - именно тот день?

Я походил на религиозного фанатика, верящего, что конец мира наступит в такой-то день. День проходил без приключений, но вера оставалась непоколебимой:

- Должно быть, я неправильно истолковал знаки. Или календарь.

Наверное, в глубине души я знал правду. Иллюзия того, что мама прячется и собирается вернуться, никогда не была столь реальна, чтобы полностью перечеркнуть реальность. Но эта иллюзия скрывала реальность в достаточной мере для того, чтобы горе обрушилось на меня не сразу. Я еще не скорбел, не плакал (только один раз на ее могиле), не хотел признавать голые факты. Часть моего мозга знала, а другая часть была полностью изолирована, и-за несогласия между этими двумя частями мозга парламент моего сознания был разделен на два полюса, зажат со всех сторон. Именно этого я и хотел.

Иногда я строго разговаривал с самим собой:

- Все вокруг, кажется, верят, что мама мертва, точка, так что, может быть, тебе лучше присоединиться к мнению большинства.

А потом я думал:

- Поверю, когда получу доказательства.

Я думал, что при наличии надежных доказательств смогу должным образом скорбеть, оплакать маму и жить дальше.

32.

Не помню, где мы доставали траву. Кажется, один из моих друзей приносил. Или, может быть, несколько. Когда трава оказывалась у нас, мы оккупировали крохотную ванную наверху и выстраивались в удивительно слаженный конвейер. Курильщик занимал унитаз возле окна, второй мальчик прислонялся к раковине, третий и четвертый - сидели в пустой ванне, свесив ноги и ожидая своей очереди. Сделав одну-две затяжки, выдували дым в окно, потом очередь переходила к следующему, и так - пока косяк не заканчивался. Потом мы шли в комнату к одному из курильщиков и хихикали там над парой серий нового сериала «Гриффины». Мне почему-то был очень близок Стьюи, пророк без чести.

Я знал, что так поступать нельзя. Знал, что это неправильно. Мои друзья тоже это знали. Обкурившись, мы часто говорили о том, как глупо поступаем, тратя свое время в Итоне на такие вещи. Однажды мы даже заключили пакт. В начале сессии мы обещали завязать с травой до последнего экзамена. Но уже на следующую ночь, лежа в кровати, я услышал, что мои друзья - в холле, хихикают, шепчутся. Идут в ванную. Японский городовой, они нарушили пакт! Я вскочил с постели и присоединился к ним. Когда выстроился конвейер «ванна-раковина-унитаз», когда начала действовать трава, мы покачали головой.

Что за дураками мы были, думая, что сможем измениться.

Передай косяк, дружище.

Однажды ночью, заняв унитаз, я сделал глубокую затяжку и посмотрел на луну, потом - на площадку возле школы. Смотрел, как несколько офицеров полиции Округа долины Темзы маршировали туда-сюда перед школой. Их поставили там из-за меня. Но я не чувствовал себя в безопасности. Из-за них я чувствовал себя заключенным в клетке.

В безопасности я себя чувствовал только вдали от них. Всё было мирно, но мне хотелось находиться подальше от них. Я думал:

- Как красиво. Так спокоен большой мир...для некоторых. Для тех, кто волен его искать.

И тут я заметил, как кто-то прошмыгнул по квадрату лужайки. Замер под оранжевым фонарем. Я тоже замер, прильнув к окну.

- Что случилось, дружище?

- Ничего.

Я прошептал лисе:

- Привет. Как дела?

- Что ты хочешь сказать?

- Ничего-ничего.

Наверное, это была трава, несомненно, это была трава, но я испытывал мощное пронзительное чувство родства с этой лисой. Я испытывал более сильное чувство родства с этой лисой, чем с мальчиками в ванной, с другими мальчиками в Итоне, даже с Виндзорами в далеком замке. На самом деле эта маленькая лиса, как леопард в Ботсване, явилась посланцем, принесла мне весть из иного царства. Или, быть может, из будущего.

Знать бы, кто это сообщение отправил.

И в чем оно состоит.

33.

Когда бы я ни приехал домой из школы, я прятался.

Я прятался наверху в детской. Прятался в своих новых видеоиграх. Без конца играл в «Halo» с американцем под ником Prophet, который знал меня только как BillandBaz.

Я прятался в подвале под Хайгроувом, обычно - с Уиллом.

Мы называли это «Клуб Г». Многие думали, что Г - это Гарри, но на самом деле Г - это Хайгроув.

Когда-то подвал был бомбоубежищем. Чтобы попасть в его недра, нужно было открыть тяжелую белую дверь первого этажа, спуститься по крутым каменным ступеням, на ощупь пробраться мимо сырых каменных стен, потом спуститься еще на три этажа, пройти по длинному сырому коридору с низким сводчатым потолком мимо винных погребков, в которых Камилла хранила свои самые изысканные вина, мимо холодильника и кладовок, забитых картинами, экипировкой для поло и абсурдными подарками от иностранных правительств и правителей. (Никому они были не нужны, но их нельзя было передарить, пожертвовать или выбросить, так что их аккуратно регистрировали в журнале и запечатывали). За последней кладовкой была зеленая створчатая дверь с медными ручками - именно за ней и находился «Клуб Г». В каморке не было окон, но благодаря кирпичным стенам, выкрашенным в цвет слоновой кости, мы не страдали там клаустрофобией. Кроме того, мы украсили помещение очаровательными безделушками из разных королевских резиденций. Персидский ковер, красные марокканские оттоманки, деревянный стол, электронная доска для дартса. А еще мы установили огромную стереосистему. Звук был не очень, но громкий. Столик для напитков в углу был хорошо укомплектован благодаря творческому заимствованию из погребков, так что в комнате всегда стоял слабый запах пива и других напитков. Но благодаря мощной вентиляции в коморке витал еще и аромат цветов. Свежий воздух из папиных садов с оттенками лаванды и жимолости поступал по вентиляции без перебоев.

Наш с Уиллом типичный вечер уик-энда начинался так: мы пробирались в ближайший паб, выпивали там несколько порций, несколько пинт «Укуса змеи», потом собирали группу друзей и вели их в «Клуб Г». Нас никогда не собиралось больше пятнадцати человек, но почему-то никогда не было меньше, чем пятнадцать.

В памяти всплывают имена. Баджер. Каспер. Найша. Лиззи. Скиппи. Эмма. Роуз. Оливия. Чимп. Пелл. Все мы хорошо между собой ладили, а иногда - даже лучше, чем хорошо. Было много невинных обжиманий, сопровождавшихся не столь невинным пьянством. Ром и кока-кола, обычно - в бокалах, с либеральными брызгами «Редбулла».

Мы часто бывали навеселе, а иногда - совсем окосевшие, но ни разу такого не было, чтобы кто-то принес или употреблял наркотики. Наши телохранители всегда были поблизости, это заставляло держать себя в рамках, но дело не только в этом. У нас были свои ограничения.

«Клуб Г» был идеальным убежищем для подростка, но особенно - для такого подростка, как я. Когда мне нужно было спокойствие, «Клуб Г» мне его дарил. Когда мне хотелось дебоширить, «Клуб Г» был для этого самым безопасным местом. Когда мне хотелось побыть одному, что могло быть лучше, чем бомбоубежище в английской деревне?

Уилл чувствовал то же самое. Мне часто казалось, что ему там намного спокойнее, чем где бы то ни было в мире. Наверное, здесь он с облегчением переставал притворяться, что мы с ним не знакомы.

Когда мы были в убежище вдвоем, мы играли в игры, слушали музыку, разговаривали. Фоном играл Боб Марли, Фетбой Слим, DJ Sakin, или постукивала что-то Yomanda. Иногда Уилл пытался заговорить о маме. «Клуб Г» казался единственным безопасным местом, в котором можно было касаться этой запретной темы.

Была только одна проблема. Я не хотел об этом говорить. Когда он начинал говорить об этом...я менял тему разговора.

Он обижался. А я не хотел признавать его обиду. Скорее всего, я ее даже не замечал.

Я не выбирал для себя эту непонятливость и эмоциональную глухоту. Я просто был не в состоянии понять. Не был к этому готов.

Всегда безопасная тема для разговоров - как прекрасно стать невидимым. Мы часами разговаривали о славе и роскоши уединения, о том, как прекрасно провести часок-другой вдали от назойливой прессы. Говорили о том, что здесь - наш истинный рай, в котором этот сброд нас не отыщет.

А потом они нас все-таки отыскали.

В конце 2001 года Марко приехал ко мне в Итон. Мы встретились на ланче в кафе в центре города, я решил, что это - прекрасная идея. И прекрасный повод сбежать из школы. Я расплылся в улыбке.

Но нет. Марко был мрачен, никаких шуток.

- Марко, что случилось?

- Меня попросили выяснить правду, Гарри.

- Правду о чем?

Я подозревал, что он имеет в виду мою недавнюю потерю девственности. Бесславный эпизод с женщиной старше меня. Она любила лошадей, и со мной обращалась, как с молодым жеребцом. Галоп, после которого она шлепнула меня по крестцу и отправила щипать травку на пастбище. Кроме всего прочего, это произошло на лужайке за переполненным пабом.

Наверное, кто-то нас увидел.

- Правду, Марко?

- Правду о том, принимаешь ли ты наркотики, Гарри.

- Что?

Оказывается, редакторша крупнейшего британского таблоида позвонила в офис моего отца и заявила, что у нее есть «неопровержимые доказательства» того, что я принимаю наркотики в разных местах, в том числе - и в «Клубе Г». И на велосипедной стоянке возле паба. (Паб не тот, где я потерял девственность). Офис моего отца немедленно отправил Марко на тайную встречу с одним из замов этой редакторши в темном номере отеля, и зам выложил досье, собранное таблоидом. Теперь Марко представил это досье мне.

И опять спросил, правда ли это.

Я ответил, что ложь. Всё - ложь.

Он по пунктам разобрал доказательства редакторши. Я оспорил все эти пункты. Неправда, неправда, неправда. Основные факты, подробности - всё было ложью.

Потом я спросил у Марко:

- Кто, черт возьми, эта редакторша?

Я считал ее мерзкой жабой. Все, кто был с нею знаком, сходились во мнении, что она - гнойный прыщ на заду человечества, позор журналистики. Но всё это не имело значения, поскольку ей удалось взобраться на должность, дающую огромную власть, а потом всю эту власть она направила...против меня. Она вела открытую охоту на Запасного, и не собиралась извиняться. Она не успокоится, пока мои яйца не прибьют к стене ее офиса.

Я был в растерянности.

- Это всё - из-за обычного тинейджерского косяка, Марко?

- Нет, парень, нет.

Марко сказал, что по мнению этой редакторши я был наркоманом.

- Что?

И как бы там ни было, сказал Марко, она собирается опубликовать эту историю.

Я ответил, куда этой редакторше следует засунуть свою историю. Сказал, чтобы Марко возвращался обратно и сообщил ей, что история полностью лжива.

Он пообещал, что так и сделает.

Позвонил мне через несколько дней, сказал, что выполнил мою просьбу, но редакторша ему не поверила и теперь клянется достать не только меня, но и Марко.

Я ответил, что папа, конечно же, что-нибудь сделает. Приструнит ее.

Долгое молчание.

Марко ответил, что папин офис выбрал...другой подход. Вместо того, чтобы велеть редакторше отозвать своих псов, Дворец решил с ней поладить. Они там решили действовать, как Невилл Чемберлен. Объяснил ли мне Марко, почему? Или я только потом узнал, что руководящей силой этой тухлой стратегии был тот самый пиарщик, которого недавно наняли папа с Камиллой, тот самый пиарщик, который устроил утечку подробностей наших частных встреч с Камиллой? По словам Марко, этот пиарщик решил, что самый лучший вариант - раскрутить меня и бросить прямо на амбразуру. Так можно убить сразу двух зайцев - успокоить редакторшу и укрепить пошатнувшуюся папину репутацию. Среди всех этих неприятностей, шантажа и интриг пиарщик нашел один позитивный момент, блестящий утешительный приз для папы. Папа больше не был неверным мужем - теперь он предстал миру как издерганный отец-одиночка, пытающийся справиться с сыном-наркоманом.

34.

Я вернулся в Итон, попытался выбросить всё это из головы и сосредоточиться на учебе.

Попытался сохранять спокойствие.

Снова и снова слушал свой проверенный успокаивающий CD-диск «Звуки Окаванго». Сорок треков: Сверчки. Павианы. Буря. Гром. Птицы. Львы и гиены ссорятся из-за добычи. Ночью, выключив свет, я включал магнитофон. Звуки в моей комнаты раздавались такие, словно я жил в притоке Окаванго. Только так я мог уснуть.

Через несколько дней встреча с Марко переместилась на переферию сознания. Я начал воспринимать это, как ночной кошмар.

А потом проснулся в кошмар настоящий.

Громкий заголовок на первой странице: «Наркотический позор Гарри».

Январь 2002 года.

Внутри на семь газетных полос была вывернута вся эта ложь, которую пересказал мне Марко, и еще много чего. В статье меня не просто выставили злостным наркоманом, там было сказано, что недавно я лежал в реабилитационной клинике. В реабилитационной клинике! Редакторша достала фотографии, на которых мы с Марко - в пригородном реабилитационном центре, несколькими месяцами ранее, это была обычная часть моей благотворительной деятельности принца, а она извратила смысл фотографий и превратила их в подтверждение своих клеветнических измышлений.

Я в шоке смотрел на фотографии и читал статью. Я был в ужасе, меня тошнило. Я представлял, как все мои соотечественники и соотечественницы читают эти гадости и верят написанному. Слышал, как жители Содружества сплетничают обо мне.

- Ну и дела, вот опозорился парень.

- Бедный его отец - после всего, что ему пришлось пережить.

Кроме того, меня просто убивала мысль о том, что отчасти всё это было делом рук моей семьи, моего родного отца и будущей мачехи. Они поддержали эту бредовую идею. Зачем? Чтобы немного облегчить свою жизнь?

Я позвонил Уиллу. Я не мог говорить. Он - тоже. Он сочувствовал мне, и не просто сочувствовал. («Нечестная игра, Гарольд»). Иногда он злился из-за этого всего даже больше, чем я, потому что знал больше подробностей о пиарщике и кулуарных переговорах, в результате которых Запасной был публично принесен в жертву.

Но при этом он убеждал меня, что ничего нельзя было сделать. Это всё папа. И Камилла. Издержки королевской жизни.

Нашей жизни.

Я позвонил Марко. Он тоже мне посочувствовал.

Я попросил его напомнить, как зовут эту редакторшу. Марко назвал ее имя, и я его запомнил, но с тех пор не произносил много лет и не хочу называть это имя здесь. Избавлю от этого читателей и себя. Кстати, случайное ли это совпадение: имя женщины, которая наврала, что я лежал в рехабе, - идеальная анаграмма имени...Рехаббер Кукс? Не пытается ли Вселенная что-то мне сказать?

И кто я такой, чтобы ее не слушать?

Несколько недель газеты пересказывали клевету Рехаббер Кукс, публиковали новые столь же фальшивые отчеты о непотребствах в «Клубе Г». В этих статьях наш невинный подростковый клуб изображали спальней Калигулы.

Примерно в это время одна из близких папиных подруг приехала в Хайгроув. Приехала с мужем. Папа попросил меня провести для них экскурсию. Я водил их по паркам, но их не интересовала папина лаванда и жимолость.

Женщина нетерпеливо спросила:

- Где «Клуб Г»?

Запойная читательница газет.

Я привел ее к дверям, открыл их. Указал на темную лестницу.

Она сделала глубокий вдох и улыбнулась:

- О, даже пахнет травой!

Не пахло там травой. Это был запах сырой земли, камня и мха. Запах срезанных цветов, беспримесной грязи и, возможно, немного - пива. Очаровательный запах, абсолютно органический, но благодаря силе внушения эта женщина почувствовала другой запах. Даже когда я поклялся ей, что никакой травы нет, что мы никогда не принимали там наркотики, она мне подмигнула.

Я подумал, что она собирается попросить меня продать ей пакетик.

35.

Наша семья больше не увеличивалась, на горизонте не было новых женихов и невест, никаких новых младенцев. Мои дяди и тети, Софи и Эдвард, Ферджи и Эндрю, перестали увеличивать свои семьи. Папа, конечно, тоже. Наступила эпоха статического равновесия.

Но сейчас, в 2002 году, до меня и до всех нас дошло, что семья вовсе не статична. Скоро нас станет меньше.

Принцесса Маргарет и пра-ба чувствовали себя плохо.

Я не знал принцессу Маргарет, которую называл «тетя Марго». Да, она была моей двоюродной бабушкой, у нас были 12,5 процентов общего ДНК, большие праздники мы отмечали вместе, но всё равно для меня она оставалась абсолютной незнакомкой. Подобно большинству британцев, я в основном знал «о ней». В общих чертах мне были известны события ее печальной жизни. Ее великие любови, которые разрушил Дворец. Веселое саморазрушение, подробности которого смаковала желтая пресса. Поспешное замужество, которое вызвало осуждение и закончилось еще хуже, чем думали. Ее муж оставлял по всему дому ядовитые записки, обжигающие списки ее недостатков, «Двадцать пять причин моей ненависти к тебе!'».

Взрослея, я испытывал к ней мало жалости, скорее, она заставляла меня нервничать. Она могла убить комнатное растение, просто нахмурившись. Когда она находилась в поле зрения, я, в основном, старался держаться от нее подальше. В тех редчайших случаях, когда наши дороги пересекались, когда она снисходила до того, чтобы обратить на меня внимание и поговорить со мной, мне было интересно, есть ли у нее какое-то мнение обо мне. Кажется, нет. Или, учитывая ее тон и холодность, мнение было не очень хорошим.

Но однажды на Рождество она раскрыла тайну. Вся семья собралась, чтобы открыть подарки в канун Рождества - эта немецкая традиция пережила превращение фамилии «Саксен-Кобург-Готтсские» в английскую фамилию «Виндзоры». Мы были в Сандрингеме в большой комнате с длинным столом, накрытым белой скатертью, на столе стояли белые карточки с именами. По традиции в начале вечера каждый из нас становился возле своей горы подарков. Потом все одновременно начинали их открывать. Начинался хаос, все эти родственники говорили одновременно, развязывая бантики и разрывая оберточную бумагу.

Стоя у своей горы подарков, я решил сначала открыть самый маленький. На ярлыке указано: «От тети Марго».

Я осмотрел коробочку и крикнул:

- Спасибо, тетя Марго!

- Надеюсь, тебе понравится, Гарри.

Я разорвал оберточную бумагу. Это была...

Шариковая ручка?

Я сказал:

- О, шариковая ручка. Ух ты.

Она ответила:

- Да, шариковая ручка.

Я сказал:

- Огромное спасибо.

Но она подчеркнула, что это - не просто шариковая ручка. Эту ручку обвивает маленькая резиновая рыбка.

Я воскликнул:

- О! Шариковая ручка-рыбка! Прекрасно.

А про себя подумал:

- Да у нее просто рыбья кровь.

Я взрослел, и иногда мне приходило в голову, что нам с тетей Марго надо подружиться. У нас так много общего. Мы - двое Запасных. Ее отношения с бабушкой не были точным аналогом моих отношений с Уиллом, но довольно похожи. Это соперничество, кипящее на медленном огне, острая конкуренция (главным образом - со стороны старшей сестры или брата), всё это было мне знакомо. В этом тетя Марго была похожа на маму. Обе - бунтарки, обе получили ярлык сирен. (Пабло Пикассо был одним из множества мужчин, одержимых Марго). Так что, когда в начале 2002 года я узнал о болезни тети Марго, мне стало жаль, что у меня не было достаточно времени, чтобы ее узнать. Но время ушло. Она не могла позаботиться о себе. Получив тяжелый ожог ноги в ванной, она была прикована к инвалидной коляске и, как говорили, быстро угасала.

Когда 9-го февраля 2002 года она умерла, моя первая мысль была о том, что это станет тяжелым ударом для пра-ба, которая тоже угасала.

Бабушка пыталась уговорить пра-ба не идти на похороны. Но пра-ба встала со своего одра болезни, и вскоре после этого неудачно упала.

Папа сказал мне, что она прикована к постели в Королевском шале, разваливающемся дачном домике, в который она время от времени приезжала в течение пятидесяти лет из своей главной резиденции Кларенс-Хауза. Королевское шале находилось на расстоянии трех миль на юге от замка Виндзор, в большом парке Виндзор, это была часть королевского имения, но, подобно замку, шале находилось наполовину в другом мире. Головокружительно высокие потолки. Галечные дорожки, безмятежно вьющиеся в ярких садах.

Шале построили вскоре после смерти Кромвеля.

Я успокоился, услышав, что пра-ба там, я знал, что она любит это место. Папа сказал, что она в своей постели и не страдает.

Бабушка часто к ней приезжала.

Несколько дней спустя, в Итоне, мне позвонили, когда я делал уроки. К сожалению, я не помню, чей голос звучал на другом конце провода, кажется, мне позвонил придворный. Помню, это было как раз перед Пасхой, погода была солнечная и теплая, яркий свет лился в мое окно.

- Ваше королевское высочество, королева-мать умерла.

Следующий кадр: мы с Уиллом несколько дней спустя. Черные костюмы, в глазах - дежавю. Мы медленно идем за лафетом, играет сотня волынок. Эта музыка перенесла меня в прошлое.

Меня начало трясти.

Снова этот ужасный путь в Вестминстерское аббатство. Потом мы сели в машину и присоединились к кортежу, едущему из центра города, по Уайтхоллу, через Мэлл в Церковь святого Георгия.

Всё утро я смотрел на крышку гроба пра-ба, на которую поставили корону. Три тысячи алмазов и украшенный драгоценными камнями крест блестел на весеннем солнце. Бриллиант в центре креста был размером с мяч для крокета. На самом деле это был не просто бриллиант, а Величайший бриллиант мира, монстр в 105 карат под названием «Кох-и-Нор». «Приобретенный» Британской империей в зените ее славы. Украденный, как думали некоторые. Я слышал, что этот бриллиант завораживает, и также слышал, что он проклят. Мужчины сражались за него, умирали за него, говорили, что это проклятие - мужское.

Только женщинам было разрешено его носить.

36.

Странно после столь большой скорби просто...устроить вечеринку. Но через несколько месяцев пришло время Золотого юбилея. Пятидесятилетие бабушкиного правления.

В то лето 2002 года мы с Уиллом дней пять доставали ежедневно из шкафа очередной выходной костюм, прыгали в черный автомобиль и неслись на очередную вечеринку или парад, прием или гала-концерт.

Британия была в угаре. Люди танцевали на улицах, пели на балконах и на крышах. У каждого был какой-нибудь вариант национального флага. Для нации, славящейся своей сдержанностью, это было просто потрясающим выражением безудержного веселья.

Меня, во всяком случае, это поразило. А вот бабушка, кажется, вовсе не была поражена. Меня удивляла ее невозмутимость. Не то чтобы у нее не было никаких эмоций. Наоборот, я всегда считал, что бабушка испытывает обычные человеческие эмоции. Просто она лучше, чем мы, простые смертные, умела их контролировать.

На протяжении всего уик-энда Золотого юбилея я стоял рядом с бабушкой или позади нее, и часто мне на ум приходила мысль: «Если всё это не может ее растормошить, тогда она действительно заслужила свою репутацию невозмутимо безмятежной королевы». В таком случае, думал я, может быть, я - подкидыш? Потому что я находился на грани нервного срыва.

Тому было несколько причин, но главная - назревающий скандал. Как раз накануне Юбилея один из придворных вызвал меня в свой маленький офис и безо всяких обиняков спросил:

- Гарри, ты нюхаешь кокаин?

Вариации моего ланча с Марко.

- Что? Я...? Да как вы могли подумать...? Нет!

- Хм. Ладно. Могли ли это сфотографировать? Может ли у кого-то быть фотография, на которой ты нюхаешь кокаин?

- О боже, нет! Это просто смешно! С какой стати?

Он объяснил, что к нему обратился редактор газеты, утверждающий, что у него есть фотография, на которой принц Гарри вдыхает дорожку.

- Он - лжец. Это неправда.

- Понятно. Как бы там ни было, этот редактор собирается навсегда закрыть фотографию в своем сейфе. Но взамен он хочет встретиться с тобой и объяснить, что твои действия разрушительны. Хочет дать тебе жизненный совет.

- Отвратительно. И коварно. На самом деле это просто дьявольский план, ведь если я соглашусь на эту встречу, я тем самым признаю свою вину.

- Верно.

Про себя я подумал: «После Рехаббер Кукс всем им этого от меня и нужно. Она попала в яблочко, и теперь ее конкуренты следуют по проторенному пути».

Когда это закончится?

Я успокаивал себя, что у редактора ничего нет, что он просто закидывает удочку. Должно быть, до него дошли какие-то слухи, и теперь он хочет их проверить. Я сказал себе, что нужно стоять на своем, а придворному ответил, что журналист блефует, категорически опроверг обвинения. И главное - отказался от предложенной встречи.

- Я не собираюсь поддаваться шантажу.

Придворный кивнул. Будет сделано.

Конечно...недавно я нюхал кокаин. На чьей-то даче, это был уик-энд охоты, мне предложили дорожку, потом я сделал еще несколько. Радости это принесло мало и не сделало меня особо счастливым, хотя окружающим казалось иначе, но благодаря кокаину я почувствовал себя по-другому, это и была главная цель. Почувствовать себя по-другому. Я был глубоко несчастным семнадцатилетним парнем, который что только ни пробовал, чтобы изменить существующий порядок вещей.

Во всяком случае, именно это я себе говорил. В те времена я мог обманывать себя без особых усилий, так же, как придворного.

Но сейчас я понял, что игра в кокаин не стоит свеч. Риск намного превышал выигрыш. Риск разоблачения, перспектива испортить бабушкин Золотой юбилей, прогулки по острию ножа с безумной прессой - всё это того не стоило.

Есть и хорошие новости - я сыграл отлично. Я сказал, что журналист блефует, и он замолчал. Как я и подозревал, у него не было никакой фотографии, и когда его ставка не сработала, он отступил. (Не совсем. Он отступил в Кларенс-Хауз, где подружился с папой и Камиллой). Я стыдился своей лжи. Но и гордился ею. В затруднительном положении, в пугающем кризисе, я не чувствовал никакой безмятежности, как бабушка, но, по крайней мере, мне удалось ее изобразить. Я изобразил ее суперспособность - ее героический стоицизм. Мне было жаль, что пришлось рассказать придворному небылицу, но альтернатива была в десять раз хуже.

Так что...хорошая работа?

Может быть, я все-таки не был подкидышем.

37.

Во вторник, в кульминационный день юбилея, миллионы людей наблюдали, как бабушка едет из Дворца в церковь. На торжественный благодарственный молебен. Она ехала с дедушкой в золотой карете - каждый квадратный дюйм блестел золотом. Золотые двери, золотая крыша, всё это великолепие венчала золотая корона, которую держали на вытянутых руках ангелы из сияющего золота. Карету построили за тринадцать лет до Американской революции, и она до сих пор прекрасно ездила. Когда бабушка и дудушка неслись в карете по улицам, где-то вдали огромный хор грянул коронационный гимн: «Возрадуйся! Возрадуйся!». Мы так и делали! Мы радовались! Даже у самых заклятых противников монархии мурашки шли по коже.

Кажется, в тот день был ланч, и званый обед, но всё это немного разочаровывало. Все признавали, что главное событие произошло прошлым вечером в саду Букингемского дворца - это был концерт величайших музыкантов столетия. Пол Маккартни спел «Ее Величество». Брайан Мэй спел на крыше «Боже, храни королеву». Многие говорили, что это изумительно. Как чудесно, что бабушка - такая модная, такая современная, разрешает и действительно наслаждается этим современным роком.

Сидя позади нее, я тоже невольно об этом думал. Я смотрел, как она притопывает ногой и время от времени покачивается, мне хотелось ее обнять, но, конечно, я этого не сделал. Об этом не могло быть и речи. Я никогда ее не обнимал и не мог представить себе обстоятельства, при которых мне могли бы это позволить.

Существует знаменитая история о том, как мама попыталась обнять бабушку. Это был скорее выпад, чем объятия, если можно верить словам очевидцев. Бабушка увернулась, чтобы избежать прикосновения, и всё закончилось очень неуклюже - с отведенными глазами и бормотанием извинений. Каждый раз, когда я пытался представить себе эту сцену, мне это напоминало предотвращение карманной кражи или отбирание мяча в регби. Наблюдая, как бабушка зажигает под музыку Брайана Мэя, я задавал себе вопрос, пытался ли папа когда-нибудь ее обнять? Наверное, нет. Когда ему было пять или шесть лет, бабушка бросила его, уехала в королевское турне на несколько месяцев, а вернувшись, крепко пожала ему руку. А от дедушки он, наверное, никогда не получал и этого. Дедушка был так замкнут, так занят путешествиями и работой, первые несколько лет жизни папы он вообще редко с ним виделся.

Концерт прододжался, и я начал уставать. У меня болела голова от громкой музыки и из-за стреса последних нескольких недель. А у нее - никаких признаков усталости. Такая же крепкая. Всё так же притопывает ногой и покачивается в такт музыке.

Вдруг я присмотрелся поближе. Заметил что-то у нее в ушах. Что-то...золотое?

Золотое, как карета.

Золотое, как ангелы.

Я подался вперед. Возможно, не совсем золотое.

Нет, что-то более ярко-желтое.

Да. Желтые затычки для ушей.

Я опустил глаза и улыбнулся. Снова подняв голову, я начал весело наблюдать, как бабушка притопывала в такт музыке, которую не слышала, или музыке, которая казалась ей умной и утонченной благодаря ...дистанцированию. Благодаря контролю. Мне захотелось обнять бабушку больше, чем когда-либо.

38.

Тем летом я поговорил с папой в Балморале, хотя это мог быть и Кларенс-Хаус, где он жил практически всё время. Папа переехал туда вскоре после смерти пра-ба, и когда он там жил, я жил там вместе с ним.

Когда был не в Мейнор-Хаусе.

Последний год моей учебы в Итоне подходил к концу, и папа хотел обсудить, как я вижу свою жизнь после окончания Итона. Большинство моих товарищей отправится в университет. Уилл уже учился в Сент-Эндрюсе, его успехи были блестящи. Хеннерс сдал экзамены на аттестат о среднем образовании в школе Харроу и собирался в Ньюкасл.

- А ты, мальчик мой? Ты задумывался...о будущем?

Ну а как же, конечно. Несколько лет я на полном серьезе рассуждал о том, что устроюсь на лыжный курорт в Лех-ам-Арльберге, куда нас часто возила мама. Чудесные воспоминания. Особенно мне хотелось работать в кафе-фондю в центре города, в ее любимом кафе. Фондю может изменить вашу жизнь. (Вот таким я был безумцем). Но сейчас я сказал папе, что отказался от фантазий о фондю, и он вздохнул с облегчением.

Но теперь я увлекся новой идеей - решил стать лыжным инструктором...

Папа снова напрягся:

- Об этом не может быть и речи.

- Ладно.

Долгая пауза.

- Как насчет...проводника на сафари?

- Нет, мальчик мой.

Всё усложнялось.

У меня было два противоречивых желания: с одной стороны, хотелось придумать что-то креативное, чтобы все мои родственники и соотечественники удивились и сказали: «Что за черт...?». Хотелось сбежать, исчезнуть, как мама. И другие принцы. Вот как тот парень давным-давно в Индии, который просто ушел из дворца и сел под прелестное дерево баньяна. Мы о нем читали в школе. То есть предполагалось, что читали.

А с другой стороны, у меня были огромные амбиции. Считается, что у Запасного нет и не может быть никаких амбиций. Люди думают, что у королевских отпрысков вообще нет карьерных устремлений и тревог. Ты - член королевской семьи, для тебя делают всё, о чем волноваться? Но на самом деле я очень волновался о том, как найти свой собственный путь, свою цель в этом мире. Я не хотел превратиться в одного из тех попивающих коктейли лентяев, от которых все отвернулись и которых избегают на семейных торжествах. Таковых на протяжении веков в моей семье было много.

На самом деле папа мог бы пополнить их число. Он говорил мне, что его всегда отговаривали от упорной работы. Говорили ему, что Наследник не должен «делать слишком много», не должен слишком стараться, иначе он рискует затмить монарха. Но папа взбунтовался, прислушался к своему внутреннему голосу, нашел работу, которая внушала ему энтузиазм.

Этого он хотел и для меня.

Вот почему папа заставлял меня поступить в университете. Он знал, что тяги к учебе нет у меня в крови. Не то чтобы я был против университета как такового. Бристольский университет меня заинтересовал. Я изучал их буклеты, даже подумывал о курсе истории искусств. (На этом курсе много хорошеньких девушек). Но я просто не мог представить, что несколько лет буду корпеть над книгами. Мой наставник в Итоне придерживался того же мнения. Он мне так прямо и сказал: «Университет - это не твое, Гарри». Теперь и папа с этим согласился. Нечего греха таить, сказал он, в семье все знают, что ты - не «ученый».

С его стороны это была вовсе не насмешка. Но я вздрогнул, словно от укола.

Мы с ним долго думали над этими и методом исключения выбрали Армию. В этом был смысл. Это соответствовало моему желанию вырваться из клетки, исчезнуть. В армии я скроюсь от назойливых взглядов общественности и прессы. Может быть, мне удастся что-то изменить в своей жизни.

И по характеру мне это подходило. В детстве моими любимыми игрушками были солдатики. Я провел много часов, планируя и разыгрывая эпические битвы с их участием в Кенсингтонском дворце и в саду, спроектированном Розмари Вери, в Хайгроуве. И каждый матч по пейнтболу я воспринимал так, словно от его результата зависит будущее Содружества.

Папа улыбнулся:

- Да, мальчик мой. Кажется, армия - то, что надо.

- Но сначала, - добавил он...

Многие воспринимают промежуточный год между окончанием школы и поступлением в университет как нечто само собой разумеющееся. А папа считал этот год самым важным в формировании личности человека.

- Посмотри мир, мальчик мой! Окунись в приключения.

Так что я посоветовался с Марко, мы попытались решить, что это будут за приключения. Сначала мы остановили свой выбор на Австралии. Надо полгода поработать на ферме.

Прекрасно.

А вторые полгода - Африка. Я сказал Марко, что хочу присоединиться к кампании по борьбе со СПИДом. Очевидно, это станет данью уважения памяти мамы, продолжением ее работы.

Марко ушел, что-то проверил, вернулся и сказал:

- Лесото.

Я признался, что никогда не слышал это название.

Он меня просветил. Страна, не имеющая выхода к морю. Очень красивая. Граничит с ЮАР. Много бедняков, очень много работы.

Я был счастлив. Наконец-то план.

Вскоре я побывал в гостях у Хеннерса. Уик-энд в Эдинбурге летом 2002 года. Мы пошли в ресторан, и я всё ему рассказал. «Рад за тебя, Гар!». Он провел свой промежуточный год так же, в Восточной Африке. В Уганде, насколько я помню. Работал в сельской школе. А сейчас - на полставки в Ладгроуве. Помощником. (Так в Ладгроуве называли подручных). Сказал, что это - крутейшая работа. Он находился среди детей, улаживал проблемы.

Я поддразнил его:

- К тому же, клубника и морковка - бесплатно.

Но он к этому относился серьезно:

- Мне нравится преподавать, Гар.

- О.

Мы взволнованно обсуждали Африку, планировали нашу встречу там. После Уганды, после колледжа. Хеннерс, вероятно, тоже пойдет в армию. Он собирался вступить в королевский пехотный полк. На самом деле, это было не его решение: многие поколения его семьи носили форму. Мы обсудили и то, как встретимся в армии. Может быть, мы однажды окажемся плечом к плечу, будем маршировать на битву или на помощь людям в другом уголке мира.

Будущее. Мы спрашивали себя, что нас ждет в будущем. Меня это беспокоило, а вот Хеннерса - нет. Он не воспринимал будущее всерьез, вообще ничего не воспринимал всерьез: «Поживем - увидим, Гар». В этом был весь Хеннерс. Я завидовал его безмятежному спокойствию.

А сейчас он собирался в одно из эдинбургских казино. Спросил, не хочу ли я пойти с ним. Я ответил, что не могу. Наверное, мне нельзя появляться в казино. Разразится большой скандал.

Он сказал, что очень жаль.

Мы попрощались и пообещали друг другу, что скоро снова пообщаемся.

Через два месяца, утром в воскресенье, накануне Рождества 2002 года. Должно быть, мне сообщили об этом по телефону, хотя я смутно помню, как держал телефонную трубку и слушал, что мне говорят. Хеннерс ехал с другом с вечеринки возле Ладгроува, они врезались в дерево. Звонок я помню смутно, а вот свою реакцию помню очень хорошо. Я отреагировал так же, как когда папа сообщил мне о маме: «Так...Хеннерс попал в аварию. Но он ведь в больнице, да? С ним всё будет в порядке?».

Нет.

А другой мальчик, водитель, был тяжело ранен.

Мы с Уиллом поехали на похороны. Маленькая приходская церковь недалеко от дома, где вырос Хеннерс. Помню, как сотни людей втиснулись на скрипучие деревянные скамейки. Помню, как после молебна стоял в очереди, чтобы обнять родителей Хеннерса - Алекса и Клэр, его братьев - Томаса и Чарли.

Кажется, пока мы ждали, я слышал, как шепотом обсуждали подробности аварии.

- Знаете, был туман...

- Они недалеко поехали...

- Но куда они ехали?

- В столь позднее время?

- Они были на вечеринке, и музыкальный центр начал барахлить!

- Так что они поехали за другим.

- Нет!

- Они поехали одолжить у друга CD-плеер.. Недалеко, понимаете...

Поэтому не удосужились пристегнуться... Как мама.

И в отличие от маминой аварии эту нельзя было принять за исчезновение. Это была смерть, без вариантов.

Кроме того, в отличие от мамы, Хеннерс ехал не очень быстро.

Потому что его не преследовали.

Все говорили, максимум двадцать миль в час.

Но всё равно машина врезалась прямо в старое дерево.

Кто-то объяснил, что старые деревья намного тяжелее, чем молодые.

39.

Меня не отпускали из Итона, пока я не сыграю в спектакле. Так и сказали: я должен сыграть в одной из этих их напыщенных драм, только тогда они проштампуют мой билет и выпустят меня в джунгли внешнего мира.

Звучит это, конечно, смешно, но к театру в Итоне относились чертовски серьезно. Ежегодно отделение драматургии осуществляло по несколько постановок, а постановка в конце учебного года была самой масштабной.

Весной 2003 года ставили Шекспира - «Много шума из ничего».

Мне дали роль Конрада. Второстепенный персонаж. Вероятно, пьяница, даже алкоголик, так что прессе подвернулся удобный случай назвать алкоголиком и меня.

- Что это? Актера подобрали по типажу?

Статьи говорили сами за себя.

Преподаватель актерского мастерства в Итоне ничего не говорил мне о типаже, когда предложил эту роль. Просто сказал мне, что я - Конрад. «Повеселись в этой роли, Гарри». И я не спрашивал, каковы его мотивы. Я не спрашивал бы, каковы его мотивы, даже если бы подозревал, что он решил так надо мной приколоться, потому что я хотел выбраться из Итона, а для этого надо было сыграть в спектакле.

Изучив пьесу, я, среди прочего, узнал, что изначально неверно так упрощать характер Конрада, сводя всё к злоупотреблению алкоголем. На самом деле он был милейшим парнем. Преданным, но безнравственным. Любил давать советы, но в основном следовал советам других. Прежде всего, он был последователем, спутником, чья основная функция, кажется, пару раз рассмешить аудиторию. Мне оказалось легко вжиться в эту роль, и на генеральной репетиции выяснилось, что у меня - скрытый талант. Оказалась, что жизнь королевского отпрыска мало чем отличается от игры на сцене. Лицедейство есть лицедейство, независимо от контекста.

В вечер премьеры отец сидел в центре зала забитого под завязку театра и был счастливейшим человеком на свете. Сбылась его мечта - сын играл в пьесе Шекспира, для него это было действительно очень важно. Он хохотал, улюлюкал, аплодировал. Но почему-то - в неподходящие моменты. У отца как-то странно сбился таймер. Он молчал, когда все смеялись. Смеялся, когда все вокруг молчали. Это было не просто очень заметно - это ужасно отвлекало. Зрители думали, что папа - подсадной, что это - часть представления. «Кто это там такой, смеется, когда совсем не смешно? О, это принц Уэльский?».

Потом, за кулисами, папа засыпал меня комплиментами:

- Ты играл прекрасно, мальчик мой.

Но я не мог скрыть раздражение.

- В чем дело, мой мальчик?

- Папа, ты всё время смеялся не там, где надо!

Папа был озадачен. Я тоже. Как он может не понимать, о чем речь?

Постепенно всё разъяснилось. Однажды он сказал мне, что в моем возрасте играл в школьном спектакле по пьесе Шекспира, а дедушка пришел на спектакль и начал вести себя точно так же - смеяться в неподходящий момент. Устроил настоящее представление. Не копировал ли папа поведение своего отца? Потому что не знал, как иначе может вести себя отец? Или это было что-то из глубин подсознания, проявился какой-то рецессивный ген? Не обречено ли каждое следующее поколение неосознанно повторять грехи предыдущих? Мне хотелось об этом знать, и я мог бы спросить, но в разговоре с папой и с дедушкой нельзя было касаться таких тем. Так что я выбросил это из головы и попытался сосредоточиться на хорошем.

Я сказал себе, что папа - здесь, и он мною гордится, а это - уже немало.

Это больше, чем есть у многих детей.

Я поблагодарил его за то, что он пришел, и поцеловал в обе щеки.

Как говорит Конрад: «Разве можно не извлечь пользу из своего недовольства?».

40.

Я окончил курс обучения в Итоне в июне 2003 года благодаря множеству часов усердной работы и дополнительным урокам, о которых договорился для меня папа. Большое достижение для человека столь не склонного к учебе, ограниченного и рассеянного, и хотя я не гордился собой, потому что не представлял, как это, процесс постоянной внутренней самокритики всё же поставил на паузу.

А потом меня обвинили в списывании.

Преподаватель искусствоведения принес доказательства списывания, которые в итоге оказались не доказательствами. Они оказались просто ничем, и меня оправдала экзаменационная комиссия. Но вред был нанесен. Обвинение прилипло.

Я был просто раздавлен, мне хотелось опубликовать заявление, собрать пресс-коференцию, сказать миру: «Я сам выполнил работу! Я не списывал!».

Дворец мне запретил. В этом случае, как и в большинстве остальных, Дворец придерживался семейного принципа «Никогда не жалуйся, ничего не объясняй». Особенно, если жалуется восемнадцатилетний парень.

Так что мне запретили что-либо говорить и предпринимать, а газеты каждый день называли меня обманщиком и тупицей. (Из-за арт-проекта! Как можно «списать» при создании арт-проекта?). Тогда мне официально и присвоили этот ужасный титул «Принц Болван». Так же, как мне дали роль Конрада, не посоветовавшись со мной и не получив мое согласие, теперь мне дали эту роль. Разница в том, что «Много шума из ничего» мы играли три дня, а эту роль я получил на всю жизнь.

- Принц Гарри? А, ну да, умом не блещет.

- Да, вот что я про него читал - он не может сдать обычный тест, не списывая!

Я поговорил об этом с папой. Я был почти в отчаянии.

Он сказал то же, что всегда:

- Мальчик мой, не читай всё это.

Он никогда не читал. Читал что угодно - от пьес Шекспира до информационных бюллетеней об изменении климата, но только не новости. (Иногда смотрел ВВС, но заканчивалось всё тем, что он швырял пульт управления в телевизор). Проблема заключалась в том, что все остальные это читали. Члены моей семьи утверждали, что не читают, как папа, но даже если они говорили это мне в лицо, вокруг них всё равно увивались ливрейные лакеи, поднося полный комплект британских газет на серебряных подносах, сервированный столь же аккуратно, как булочки и мармелад.

41.

Ферма называлась «Тулумбилла». Принадлежала она чете по фамилии Хилл.

Ноэлю и Эмми. Это были мамины друзья. (Энни была маминой соседкой по квартире, когда она начала встречаться с папой). Марко помог мне их разыскать, и как-то убедил их разрешить мне поработать у них бесплатно летом на ферме.

У Хиллов было трое детей - Никки, Ойсти и Джордж. Старший, Джордж, был моим ровесником, хотя выглядел намного старше, вероятно, из-за долгих лет тяжелой работы под палящим солнцем Австралии. По прибытии я узнал, что Джордж будет моим наставником, моим боссом - то есть, в некотором смысле, директором школы. Хотя Тулумбилла вовсе не была похожа на Итон.

На самом деле, она не была похожа ни на одно из мест, в которых я бывал.

Там, где я жил, росло много зелени. Ферма Хиллов являла собой апофеоз коричневого цвета. Там, где я жил, каждое движение контролировали, записывали в журнал и подвергали осуждению. Ферма Хиллов была такая огромная и уединенная, что большую часть дня меня не видел никто, кроме Джорджа. И кенгуру.

И главное - там, где я жил, климат был умеренный, дождливый и прохладный. А на ферме Хиллов было жарко.

Я был вовсе не уверен, что выдержу такого рода жару. Климат малонаселенных районов Австралии был мне непонятен, и мой организм, кажется, его не переносил. Как папа, я падал духом при одном лишь напоминании о жаре, а как прикажете мне справиться с духовкой в домне в ядерном реакторе на действующем вулкане?

Неподходящее место для меня, но еще хуже - для моих телохранителей. Ну и не повезло этим беднягам - досталась им работенка. Кроме того, жилье у них было более чем спартанское - хибара на краю территории фермы. Я их редко видел, но часто представлял, что они там делают - сидят в шортах возле шумного вентилятора и сердито шлифуют свои резюме.

Хиллы позволили мне спать на кушетке в главном доме - хорошеньком маленьком бунгало, где стены обиты вагонкой, деревянные ступени ведут на широкую террасу, парадная дверь игриво повизгивает, когда ее открываешь, и с грохотом захлопывается. На двери висит плотная ширма от москитов размером с птицу. В день приезда, за обедом, я слышал только ритмические хлопки - эти кровососы бились о материю ширмы.

Вообще там мало что можно было услышать. Все мы чувствовали себя немного неловко, пытаясь делать вид, что я - простой работник, а не принц, пытаясь делать вид, что мы не думаем о маме, которая любила Энни и которую Энни тоже любила. Было видно, что Энни хочет поговорить о маме, но, как и с Уиллом, я не мог с ней об этом говорить. Так что я поглощал еду, нахваливал и просил добавку, а мозг искал утешительные темы для разговора. Но не придумал ни одну. Жара уже ухудшила мои умственные способности.

В первые дни пребывания на австралийской ферме я, засыпая, представлял себе Марко и встревоженно спрашивал у него: «Дружище, действительно ли мы тщательно всё обдумали?».

42.

Лекарством от всех проблем, как всегда, стала работа. Усердный бесконечный труд до седьмого пота - Хиллы могли мне его предложить, работы здесь было много, но мне ее всё было мало. Чем усерднее я трудился, тем меньше замечал жару, и тем легче было говорить - или молчать - за обеденным столом.

Но это была не просто работа. Конечно, работнику на ферме нужна выносливость, но еще и некий артистизм. Нужно перешептываться с животными. Нужно уметь читать облака и землю.

Кроме того, нужно отлично уметь ездить на лошади. Я приехал в Австралию, думая, что разбираюсь в лошадях, но Хиллы были настоящими гуннами, они просто родились в седле. Ноэль был сыном профессионального игрока в поло. (Когда-то он был папиным тренером). Энни могла щелкнуть лошадь по носу и рассказать, о чем это животное думает. А Джордж взбирался в седло более ловко, чем многие - на свою кровать.

Обычно рабочий день начинался посреди ночи. За несколько часов до рассвета мы с Хиллом ковыляли на улицу и пытались выполнить как можно больше дел, пока не взошло солнце. При первых утренних лучах мы садились на коней и галопом неслись в отдаленные уголки фермы Хиллов площадью сорок акров (в два раза больше Балморала) и начинали объезжать пастбища. Перегоняли стада с одного пастбища на другое. Кроме того, мы искали отбившихся от стада коров, где-то блуждавших всю ночь, и пригоняли их обратно в стадо. Или грузили их на прицеп и везли на другое пастбище. Часто я не понимал, зачем мы перевозим тех или иных коров, но у моей работы был результат:

Коровам нужно личное пространство. Я их чувствовал.

Когда мы с Джорджем находили группу отбившихся от стада маленьких парнокопытных повстанцев-заговорщиков, это становилось настоящей проблемой. Было необходимо заставить их держаться вместе. Если они разбредутся, нам совсем несдобровать. Несколько часов уйдет на то, чтобы их собрать, и весь день пойдет насмарку. Джордж сказал, если одна из коров побежит в подлесок, я должен скакать за ней во весь опор. То и дело вас норовила выбить из седла низко свисающая ветка, она могла даже нокаутировать. Придя в чувство, проверяешь сломанные кости и внутренние кровотечения, а твоя лошадь мрачно стоит над тобой.

Фокус заключался в том, чтобы не затягивать погоню слишком надолго. Длинные погони истощали корову, уменьшали количество жира в ее теле и уменьшали ее рыночную стоимость. Жир - это деньги, а с австралийским скотом у вас просто нет права на ошибку, у него изначально очень мало жира. Мало воды, мало травы, и то немногое, что было, съедали кенгуру, к которым Джордж и его семья относились так же, как другие люди относятся к крысам.

Меня всегда коробило и смешило то, как Джордж разговаривал с отбившимися от стада коровами. Он произносил пылкие речи, ругал их, проклинал - особенно ему нравилось одно проклятие, которое многие люди вообще никогда в жизни не произносят. Джордж и пяти минут не мог без него обойтись. Большинство людей нярыют под стол, услышав это слово, а для Джорджа это был просто лингвистический швейцарский армейский нож с неограниченным количеством способов применения. (А благодаря австралийскому акценту это слово звучало почти очаровательно).

Это было одно из дюжины слов, составлявших словарный запас Джорджа. Например, «жир» значил откормленную корову, готовую для забоя. «Мясной бычок» значил молодого бычка, которого надо было кастрировать, но это еще не было сделано. «Отъемыш» - теленок, недавно отнятый у коровы. «Кур» - перекур. «Пища» - еда. В конце 2003 года большую часть года я проводил в седле, наблюдая за отъемышем во время кура и мечтая о пище.

Собирать коров было иногда тяжело, иногда - скучно, но иногда это оказывалось неожиданно эмоциональным занятием. С молодыми самками было проще, они шли туда, куда их подгоняли, а вот с молодыми самцами далеко не уедешь, где сядешь, там и слезешь, а больше всего им не нравилось, когда их отнимали у матери. Они плакали, стенали, иногда - нападали на людей. Бешено размахивая рогами, они могли сломать конечность или разорвать артерию. Но я не боялся. Напротив, я... им сочувствовал. И молодые самцы, кажется, это понимали.

Единственная работа, которую я не согласился бы выполнить, единственная тяжелая работа, от которой я отказывался - это кастрация. Всякий раз, когда Джордж приносил этот длинный сияющий нож, я махал рукой:

- Нет, дружище, я это делать не могу. Поступай, как считаешь нужным.

Вечером я принимал обжигающий душ, съедал гигантский ужин, потом мы с Джорджем сидели на террасе, делая самокрутки и попивая холодное пиво. Иногда мы слушали его маленький CD-плеер, из-за которого я вспоминал папин беспроводной. Или Хеннерса. Они с другом поехали одолжить другой CD-плеер... Часто мы просто сидели и смотрели вдаль. Земля была плоская, как столешница, за несколько часов до начала грозы было видно, что собираются тучи, первые паукообразные молнии вдали хлестали землю. Потом молнии приближались и становились толще, ветер носился по дому, ероша занавески. Потом комнаты наполнялись трепещущим белым светом. Из-за первых ударов грома дрожала мебель. И вот, наконец, потоп. Джордж вздыхал. Его родители вздыхали. Дождь - это трава, дождь - это жир. Дождь - это деньги.

Если не было дождя, тоже была благодать, потому что после бури ясное небо было усыпано звездами. Я показывал Джорджу звезды, которые показывали мне проводники в Ботсване.

- Видишь вон ту яркую рядом с луной? Это Венера. А вон там - Скорпион, лучше всего он виден в южном полушарии. А там - Плеяды. А вон там - Сириус, самая яркая звезда на небе. А вон там - Орион, охотник, да? Охотники, дичь...

- Что такое, Гарри?

- Ничего, дружище.

В звездах меня завораживало то, что все они были очень далеко. Свет, который мы видим, появился тысячи лет назад. То есть, глядя на звезду, мы смотрим на прошлое, на те времена, когда тех, кого мы знаем и любим, еще не было на свете.

Они еще не умерли.

И не исчезли.

Спать мы с Джорджем ложились примерно в полдевятого. Часто мы так уставали, что даже не снимали одежду. Я больше не боялся темноты, я ее жаждал. Спал, как убитый, просыпался, как новорожденный. Больной, но готовый к работе.

Выходных не было. От бесконечной работы, бесконечной жары и бесконечных коров я чувствовал, что испаряюсь, каждый день становлюсь легче на килограмм, мой словарный запас уменьшался на несколько десятков слов ежедневно. Даже мой британский акцент испарился. Через шесть недель я говорил совсем не так, как папа и Уилл. Я говорил, скорее, как Джордж.

И одеваться начал, как он. Пристрастился к неуклюжим ковбойским шляпам, как у Джорджа. Взял у него старую кожаную плеть.

В довершение создания образа нового Гарри я получил новое имя. «Шип».

Вот как это произошло. Мои волосы так и не отросли полностью после того, как я позволил одноклассникам в Итоне их сбрить. Одни пряди торчали, как летняя трава, другие были прилизаны, как лакированное сено. Джордж часто указывал на мою голову и говорил: «Ну и кавардак у тебя на голове!». Но по дороге в Сидней на Международный кубок регби я посетил с официальным визитом зоопарк Таронга, и меня попросили попозировать для фотографии с чем-то, что зовется ехидной. Смесь ежа и муравьеда. У ехидны твердая колючая шерсть, поэтому смотрители зоопарка прозвали ее «Шип». Джордж сказал бы, что прическа у нее - настоящий кавардак.

Точнее, это животное было похоже на меня. И когда Джордж увидел мою фотографию с ехидной, он просто взвыл:

- Гар, у этой штуковины такая же прическа, как у тебя!

С тех пор он называл меня только Шипом. Потом и мои телохранители начали меня так называть. Из-за них «Шип» превратился в мое кодовое имя для радиосвязи. Некоторые даже сделали принты на футболках, которые надевали, охраняя меня: «Шип 2003».

Вскоре мои друзья на родине узнали о моем новом прозвище и начали его использовать. Я был Шипом, когда не был Гаром, Базом, Принцем Болваном, Гарольдом, Дорогим мальчиком или Костлявым (так меня называли некоторые работники Дворца). Идентичность - всегда проблема, но у меня было полдюжины официальных имен и дюжина прозвищ, так что свою идентичность я был вынужден искать в зале со множеством зеркал.

В основном мне было всё равно, как люди меня называют. Я думал: «Неважно, кто я, главное, что это кто-то новый, не принц Гарри». А потом приходила официальная депеша из Лондона, из Дворца, и на меня обрушивалась моя прежняя идентичность, прежняя жизнь, королевская жизнь.

Обычно депеша приходила с ежедневной почтой, но иногда ее приносил новый телохранитель. (Охрана постоянно менялась, каждые несколько недель, чтобы телохранители могли отдохнуть и повидаться с близкими). В пакете были письма от папы, документы из офиса и отчеты по благотворительности, которой я занимался. Всё со штампом «Вниманию Его Королевского Высочества принца Генриха Уэльского».

Однажды в пакете оказались записки дворецкого на деликатную тему. Мамин бывший дворецкий сочинил откровенные мемуары, на самом деле, ни о чем. Это было просто самооправдание одного человека, и в центр повестования он поместил себя. Когда-то моя мать называла этого дворецкого своим другом, безоговорочно ему доверяла. Мы тоже. А теперь - вот это. Он наживался на мамином исчезновении. Я был взбешен. Решил лететь домой, чтобы выступить против него. Позвонил папе и заявил, что сажусь в самолет. Уверен, это был наш с ним единственный разговор за время моего пребывания в Австралии. Он меня отговаривал, потом позвонил Уилл и тоже начал меня отговаривать.

Они сказали: «Всё, что мы можем сделать - это выступить с совместным опровержением».

Так мы и сделали. Или они. Я не участвовал в составлении этого документа. (Лично я бы зашел намного дальше). В сдержанном тоне дворецкого назвали обманщиком и публично потребовали встречи с ним, чтобы узнать его мотивы и изучить его так называемые разоблачения.

Дворецкий ответил нам открытым письмом, написал, что с удовольствием с нами встретится. Но не с конструктивной целью. Одной газете он сообщил: «Я с радостью поделюсь с ними своим мнением».

Он хотел поделиться с нами своим мнением?

Я с тревогой ждал этой встречи. Считал дни.

Конечно, встречи не произошло.

Не знаю, почему. Думаю, Дворец ее отменил.

Я сказал себе: «Какой стыд».

Я думал об этом человеке, как об отбившемся от стада, сбежавшем в то лето.

43.

Не помню, как я впервые узнал о человеке, пытавшемся прокрасться на ферму. Может быть, от Джорджа? Когда мы собирали скот?

Точно помню, что это местная полиция поймала незваного гостя и избавила нас от него.

Декабрь 2003 года.

Полисмены были довольны собой. А я был мрачен. Я знал, что надвигается. Папарацци - как муравьи. Никогда не ходят по одному.

Конечно же, на следующий день на ферму пробрались еще двое.

Пора сваливать.

Я был многим обязан Хиллам и не хотел отплатить им тем, что сломаю им жизнь. Я не хотел, чтобы из-за меня они потеряли ресурс более драгоценный, чем вода - право на частную жизнь. Я поблагодарил их за самые лучшие девять недель моей жизни и улетел домой, куда вернулся как раз накануне Рождества.

В свой первый вечер на родине я пошел прямиком в клуб. И следующим вечером - тоже. И снова. Пресса думала, что я до сих пор в Австралии, и я решил, что их заблуждение дает мне карт-бланш.

Однажды вечером я встретил девушку, выпили и поболтали. Я не знал, что она - «девушка с третьей страницы». (Общепринятый мизогинный объективирующий термин для обозначения женщин, чьи фотографии топлесс каждый день публиковали на третьей странице «The Sun» Руперта Мердока). Если бы я даже и знал об этом, мне было бы всё равно. Она была умная и веселая.

Я вышел из клуба, надвинув на лоб бейсбольную кепку. Папарацци были повсюду. Ну вот вам и карт-бланш. Я попытался раствориться в толпе, беззаботно идти по улице с телохранителем. Пересекли площадь Сент-Джеймс и сели в полицейский автомобиль без опознавательных знаков. Как только мы отъехали, «мерседес» с тонированными стеклами выскочил на тротуар и ударил нашу машину, прямо обрушился на боковую пассажирскую дверь. Мы видели приближение этой машины, водитель не смотрел вперед, он был слишком занят, пытаясь сделать фотографии. На следующее утро в газетах должно было бы появиться сообщение о том, что принца Гарри едва не убил безумный папарацци. Вместо этого появилось сообщение, что принц Гарри встречается и, вероятно, целуется с девушкой с третьей страницы, и лихорадочный комментарий - о ужас, принц Гарри встречается... с падшей женщиной.

Третий в очереди на престол...встречается вот с ней?

Снобизм, классовые предрассудки - как отвратительно. Устаревшие приоритеты сбивали с толку.

Но теперь я почувствовал себя веселым и свободным, решил сбежать. Снова.

Промежуточный год, часть вторая.

Через несколько дней я летел в Лесото.

Даже круче: было решено, что я могу взять с собой друга.

Когда-то я планировал полететь туда с Хеннерсом. Вместо него я теперь пригласил Джорджа.

44.

В Лесото было красиво. Но в то же время это было одно из самых мрачных мест в мире. Эпицентр мировой пандемии СПИДа, в 2004 году правительство объявило о медицинской катастрофе. Заболели десятки тысяч, срана превратилась в огромный детский дом. Повсюду можно было увидеть маленьких детей, бродивших с потерянным выражением на лице:

- Где папа? Где мама?

Мы с Джорджем взяли на себя обязательство помогать нескольким благотворительным организациям и школам. Мы оба были потрясены тем, каких прекрасных людей мы встречаем, были потрясены их стойкостью, милосердием и мужеством, их оптимизмом вопреки множеству страданий. Мы работали столь же усердно, как на его ферме, охотно и с удовольствием. Мы строили школы. Ремонтировали школы. Смешивали гравий, заливали цемент, делали всё необходимое.

Движимый этим желанием принести пользу, в один прекрасный день я согласился выполнить задание, которое в иных обстоятельствах и представить себе не мог бы - я согласился дать интервью. Если я действительно хотел пролить свет на условия, царившие в этой стране, у меня не было выбора: я должен был сотрудничать с ужасной прессой.

Но это было не просто сотрудничество. Это было моя первая беседа с журналистом.

Мы встретились ранним утром на заросшем густой травой склоне. Он начал с вопроса: «Почему вы выбрали именно эту страну?».

Я ответил, что дети Лесото в беде, а я люблю детей, понимаю их, так что, естественно, захотел помочь.

Он решил на меня надавить:

- Почему вы любите детей?

Я не придумал ничего лучше, чем предположить:

- Может быть, из-за моей невероятной незрелости?

Я был боек на язык, репортер хихикнул и перешел к следующему вопросу. От темы детей мы перешли к теме моего детства, а это были ворота к единственной теме, которую он или кто-либо другой на самом деле хотел со мной обсудить.

- Вы думаете...о ней...много, что-то вроде того?

Я опустил глаза и выдал набор несвязных слов:

- К сожалению, это было давно, эмм, давно не для меня, а для большинства людей, много времени прошло со дня ее смерти, но материалы выходят плохие, все эти материалы, которые выходят, все эти записи...

Я имел в виду записи, которые моя мать сделала незадолго до смерти, якобы исповедальные, их слили журналистам одновременно с публикацией мемуаров дворецкого. Через семь лет после того, как маме пришлось скрыться от преследований, ее по-прежнему преследовали и о ней клеветали - в этом просто не было никакого смысла. В 1997 году нацию охватил стыд, это был период коллективной скорби и рефлексии для всех британцев. Все согласились, что пресса - сборище чудовищ, но потребители тоже признали свою вину. Большинство говорило, что всем нам надо стать лучше. Теперь, много лет спустя, всё было забыто. История повторялась каждый день, и я сказал журналисту, что это - «стыд».

Не эпохальное заявление. Но до этого я и Уилл не говорили о маме с представителями прессы. Меня поразило то, что я заговорил о ней первый. Уилл всегда во всем был первый, и мне было интересно, какое это произведет впечатление на него, на мир, но особенно - на папу. (Потом Марко сказал, что впечатление было не очень. Папа разозлился из-за того, что я коснулся этой темы: он не хотел, чтобы его сыновья говорили о маме, боясь, что это вызовет шумиху, отвлечет внимание от его работы и, возможно, выставит в невыгодном свете Камиллу).

Наконец, напустив фальшивую браваду, я пожал плечами и сказал журналисту:

- Плохие новости продаются. Всё просто.

Раз уж речь зашла о плохих новостях...журналист упомянул о недавнем связанном со мной скандале.

Конечно, девушка с третьей страницы.

Он сказал, что «читатели интересуются», извлек ли я урок из пребывания в реабилитационной клинике. Действительно ли я «обратился в новую веру?». Не помню, так ли он сказал, но так напечатали как минимум в одной газете.

Нужно ли Гарри обращаться в новую веру?

Гарри-Еретику?

Я разозлился, глаза мои заволокло красным туманом, я с трудом мог рассмотреть журналиста. Как можно вообще о таком говорить? Я выпалил что-то о ненормальности, так что репортер рот открыл от удивления. Ну вот. Он получил свой заголовок. Свою жареную новость. Не полезли ли у него глаза на затылок?

То есть, я - наркоман?

Я объяснил, что считаю нормой. Моя жизнь ненормальна, потому что она не может быть нормальной. Даже отец напоминает мне, что, к сожалению, мы с Уиллом не можем быть нормальными. Я сказал журналисту, что только Уилл может понять, что значит жить в этом абсурдном аквариуме, в котором нормальные события считаются ненормальными, а ненормальные принимают, как нормальную повседневность.

Вот что я пытался сказать, начал говорить, но тут посмотрел вниз с холма. Нищета, болезнь, сироты - смерть. По сравнению с этим всё - сор. В Лесото было неважно, через что ты прошел - тебя все равно будут сравнивать с другими. Мне вдруг стало стыдно, я спросил себя, хватит ли журналисту ума тоже испытать стыд. Станет ли ему стыдно из-за того, что мы сидим на холме в юдоли страданий и говорим о девушках с третьей страницы? Ну же.

После интервью я нашел Джорджа, и мы выпили пива. Много пива. Галлоны пива.

Думаю, в тот вечер я выкурил целую хозяйственную сумку травы.

Никому не советую так делать.

Впрочем, это могло быть и не в тот вечер. Сложно сказать точно, если речь идет о целой хозяйственной сумке травы.

45.

Мы с Джорджем полетели из Лесото в Кейптаун, чтобы встретиться с друзьями и с Марко.

Март 2004 года.

Мы остановились в здании генерального консульства, однажды вечером зашла речь о том, чтобы пригласить кого-то на обед. Одна небольшая проблема. Мы никого не знали в Кейптауне.

Но погодите. Это не совсем так Я кое с кем познакомился несколько лет назад, с девушкой из Южной Африки. В Беркширском клубе поло.

Челси.

Помню, что она была...

Другая.

Я посмотрел список контактов, нашел ее номер.

Марко сказал, чтобы я ей позвонил.

- В самом деле?

- А почему бы и нет?

К моему ужасу, номер был действителен. И она ответила.

Запинаясь, я напомнил ей, кто я, сказал, что сейчас нахожусь в ее городе, спросил, может ли она прийти в гости...

Она отвечала неуверенно. Отвечала так, словно не верила, что это - я. Сконфузившись, я передал трубку Марко, он подтвердил, что это - действительно я, и приглашение искреннее, вечер плинируется для узкого круга лиц - бояться нечего. Безболезненно. Может быть, будет даже весело.

Она спросила, можно ли привести подружку. И брата.

- Конечно! Чем больше людей, тем веселее.

Несколько часов спустя она вошла в дверь. Оказалось, что память меня не обманывает. Она была...другая. Это слово пришло мне на ум, когда я впервые ее встретил, и сразу же пришло мне в голову сейчас, потом - снова и снова во время барбекю. Другая.

В отличие от множества моих знакомых, она, кажется, была полностью безразлична к внешности, имущесту, королевскому титулу. В отличие от многих девушек, с которыми я был знаком, она явно приняла мысль о короне в то мгновение, когда пожала мою руку. Кажется, у нее был иммунитет против этой всеобщей болезни, которую иногда называют «синдромом трона». Это похоже на воздействие, которое оказывают на людей актеры и музыканты, но у актеров и музыкантов есть талант. У меня таланта не было - мне об этом всё время напоминали, так что реакция людей на меня никак не была со мной связана. Они реагировали на мою семью, на мой титул, меня это всегда смущало, потому что я это не заслужил. Мне всегда хотелось узнать, как это: встретить женщину, глаза которой не станут размером с блюдца, когда она узнает о моем титуле. Я хотел удивить ее сам - с помощью своего ума и сердца. С Челси это казалось действительно возможным. Она не только не интересовалась моим титулом - он, кажется, навевал на нее скуку. «Оу, ты - принц? (Зевает)».

Она не знала мою биографию, совсем ничего не знала о моей семье. Бабушка, Уилл, папа - они кто? Более того, она была поразительно нелюбопытна. Вероятно, даже не знала о моей матери: кажется, она была еще слишком юна, чтобы помнить трагические события августа 1997 года. Конечно, я не могу это утверждать с уверенностью, потому что, надо отдать Челси должное, об этом мы не говорили. Мы говорили о том самом важном, что нас связывало - об Африке. Челси родилась и выросла в Зимбабве, сейчас жила в Кейптауне, любила Африку всей душой. Ее отцу принадлежала большая птицеферма, и это был центр ее мироздания. Хотя ей нравилось учиться в британском пансионе «Стоув», она всегда спешила домой на каникулы. Я сказал, что понимаю ее. Рассказал о своем опыте пребывания в Африке, который изменил мою жизнь, о первых путешествиях, сформировавших мой характер. Рассказал о странном визите леопарда. Она кивнула. Она поняла.

- Прекрасно. Африка дарит такие мгновения, если ты готов. Если ты этого достоин.

В какой-то момент я сказал ей, что собираюсь пойти в армию. Не понял, как она отреагировала. Может быть, никак? Во всяком случае, это не стало камнем преткновения.

Потом я сказал ей, что мы с Джорджем и Марко завтра едем в Ботсвану. Мы собирались встретиться с Ади и с другими, поплыть к верховью реки.

- Поедешь с нами?

Она застенчиво улыбнулась, секунду подумала. У нее с подружкой другие планы...

- О, жаль.

Но они их отменят. С радостью к нам присоединятся.

46.

Три дня мы гуляли, смеялись, пили, общались с животными. И не только с животными. Случайно встретили заклинателя змей, который показал нам свою кобру, свою гремучую змею. Он заставлял своих змей ползать по его рукам и плечам, показал нам приватное шоу.

В ту ночь мы с Челси впервые поцеловались под звездами.

А Джордж по уши влюбился в ее подружку.

Когда Челси и ее подружке пора было ехать домой, Джордж должен был вернуться в Австралию, а Марко - в Лондон, все со всеми попрощались.

Вдруг оказалось, что я остался в буше с Ади.

И что теперь делать?

Мы слышали, что неподалеку находится лагерь. Двое киношников снимали документалку о дикой природе, пригласили нас в гости. Мы прыгнули в лендкрузер, и вскоре оказались в гуще шумной вечеринки. Мужчины и женщины пили танцевали в причудливых картонных масках животных и размахивали ершиками. Карнавал Окаванго.

Возглавляла этот шабаш пара лет тридцати - Тидж и Майк. Я считал их кинематографистами. На самом деле они были владельцами целой кинокомпании и этого лагеря. Я представился и сделал им комплимент за такую эпическую вечеринку. Они рассмеялись и ответили, что платить за нее будут завтра.

Обоим надо было рано вставать и работать.

Я спросил, можно ли мне к ним присоединиться. Мне хотелось бы посмотреть, как снимают кино.

Они посмотрели на меня, потом переглянулись. Им было известно, кто я, и, хотя встретить меня в буше было удивительно, идея нанять меня в качестве помощника заслуживала внимания.

Майк сказал:

- Конечно, можешь прийти. Но тебе придется работать. Поднимать тяжелые коробки, таскать камеры.

На их лицах я увидел надежду на то, что этим дело и закончится.

Я улыбнулся и ответил:

- Звучит великолепно.

Они были поражены. И довольны.

Это было чем-то вроде любви с первого взгляда. С обеих сторон.

Тидж и Майк были африканцами. Она была из Кейптауна, он - из Найроби. Она родилась в Италии, первые несколько лет жизни провела в Милане и особенно гордилась своими итальянскими корнями, говорила, что это - источник ее душевности (максимум хвастовства, который можно было услышать от Тидж). В детстве она даже говорила на итальянском, но, к сожалению, его забыла. Но на самом деле - нет. Попадая в больницу, она шокировала персонал: выходя из анестезии, бегло говорила по-итальянски.

Майк вырос на ферме, ездить на лошадях научился вскоре после того, как научился ходить. По счастливой случайности его соседом оказался один из первых режиссеров документалок о живой природе. Когда у Майка выдавалась свободная минута, он бежал к соседу и сидел у него дома, забрасывал его вопросами. Майк нашел свое истинное предназначение в жизни, а сосед признал его и поощрял.

Тидж и Майк были блестяще талантливы и абсолютно преданны дикой природе. Мне хотелось проводить с ними как можно больше времени, не только в этом путешествии, но и потом. Проблема вот в чем: разрешат ли они мне?

Я часто замечал, что Тидж смотрит на меня, оценивает, на ее лице - улыбка любопытства, словно я - какое-то дикое животное, неожиданно забредшее в их лагерь. Но вместо того, чтобы меня вспугнуть или использовать, как делали многие, она протянула руку и...погладила меня. Десятилетия наблюдений за дикой природой научили ее понимать дикость, уважать ее как добродетель и даже базовое право. Они с Майком были первыми, кто даже лелеял дикость, сохранившуюся во мне, то, что не было утрачено, несмотря на горе и папарацци. Их злило, что окружающие хотят уничтожить эти остатки дикости, пытаются посадить меня в клетку.

Во время этого или следующего путешествия я спросил Тидж и Майка, как они познакомились. Они виновато улыбнулись.

- Общий друг, - пробормотал Майк.

- Свидание вслепую, - прошептала Тидж.

Дело происходило в маленьком ресторанчике. Когда Майк пришел, Тидж уже сидела за столом, спиной к двери. Она не видела Майка, только слышала его голос, но еще до того, как она оглянулась, по тону и тембру голоса, по изменению температуры в комнате Тидж поняла, что попала в переплет.

Обед прошел прекрасно, на следующий день Тидж пошла к Майку выпить кофе. Зайдя в квартиру, она обмерла - на верхней полке книжного шкафа Майка стояла книга ее дедушки Роберта Ардри, легегендарного ученого, эссеиста и писателя, лауреата премии «Оскар» за сценарий фильма «Хартум». Кроме книг ее дедушки у Майка были все любимые авторы Тидж, и книги были расставлены на полках в той же последовательности, что и у нее дома. Она приложила палец к губам. Это была синхронность. Это был знак. Она вернулась домой только для того, чтобы забрать свои вещи. С тех пор они с Майком всегда вместе.

Они рассказали мне эту историю в лагере у костра. При общении с Марко и многими другими костер в лагере был центральным местом, но в лагере Тидж и Майка это было святилище. Вокруг были те же напитки, звучали те же захватывающие истории, но всё это больше напоминало ритуал. Мало было в мире мест, где я чувствовал себя ближе к истине или более живым.

Тидж это видела. Смогла объяснить, почему я себя чувствую с ними, как дома. Она сказала:

- Думаю, твое тело родилось в Британии, а душа родилась здесь, в Африке.

Возможно, это - наивысшая похвала из когда-либо полученных мною.

Несколько дней я гулял с ними, ел с ними, восхищался ими, и почувствовал всеобъемлющее умиротворение.

И столь же всеобъемлющую потребность снова увидеть Челси.

Что делать? Я задумался. Как это осуществить? Как попасть в Кейптаун, чтобы пресса об этом не узнала и не разрушила мои планы?

Ади сказал:

- Поедем на машине!

- На машине? Хм. Да. Прекрасно!

В конце концов, ехать всего два дня.

Мы прыгнули в автомобиль, ехали без остановок, пили виски и ели шоколад, чтобы набраться энергии. Я явился к парадной двери Челси босой, нечесаный, на голове корона в виде отстойной лыжной шапочки, на грязном лице - огромная улыбка.

Она посмотрела на меня...и рассмеялась.

Потом...открыла дверь немного шире.

47.

Мы с Челс получили важный урок. Африка - это Африка...но Британия - это всегда Британия.

Вскоре после нашего прибытия в Хитроу нас засекли папарацци.

Меня это не обрадовало, но и не шокировало. Несколько лет после исчезновения мамы папарацци почти не обращали на меня внимания, но теперь они преследовали меня постоянно. Я посоветовал Челси относиться к этому, как к хронической болезни, к чему-то, с чем можно справиться.

Но она не была уверена, что хочет иметь хроническое заболевание.

Я сказал ей, что всё понимаю. Абсолютно естественное чувство. Но это была моя жизнь, и если она хочет разделить со мной какую-то часть моей жизни, ей придется делить со мной и это.

Я соврал ей, что она привыкнет.

После этого я думал, что шансы увидеть Челси снова - «пятьдесят на пятьдесят», может быть - «шестьдесят на сорок». Как странно, газетчики снова отняли у меня человека, который мне дорог. Я пытался убедить себя, что это хорошо, что сейчас у меня нет времени на отношения.

У меня много работы.

Для начала, мне нужно было сдать вступительные экзамены в Королевскую военную академию в Сандхерсте.

Экзамены заняли четыре дня, и они вовсе не были похожи на экзамены в Итоне. Была работа с книгами, была письменная часть, но в основном это были тесты на психологическую устойчивость и лидерские качества.

Оказалось...что у меня есть и то, и другое. Я сдал экзамены с триумфом.

Я был очень рад. Моя сосредоточенность на неприятностях, моя травма из-за исчезновения матери - всё это на меня не повлияло. Всё это не помешало мне вступить в Британскую армию. Наоборот, как оказалось, всё это сделало меня еще более идеальным кандидатом. Армия искала парней вроде меня.

Как вы сказали, молодой человек? Родители развелись? Мама умерла? Неутоленное горе или психологическая травма? Вы пришли по адресу!

Одновременно с новостью о зачислении мне сообщили и его дату, у меня было еще несколько месяцев в запасе. Это значило, что у меня есть время собраться с мыслями, решить вопросы. И главное - я могу провести время с Челс...если она согласится?

Она согласилась. Пригласила меня в Кейптаун познакомиться с родителями.

Я приехал. Они мне сразу понравились. Их невозможно было не полюбить. Они обожали веселые истории, джин-тоник, хорошую еду и сталкинг. Ее отец был огромным, как медведь, косая сажень в плечах, милый, но определенно - альфа-самец. Мать была изящной, прекрасно умела слушать и постоянно бурно обнимала окружающих. Я не знал, что ждет нас в будущем, не хотел бежать впереди паровоза, но думал: «Если родственники твоей жены будут из низших слоев общества, сложно найти ребят лучше, чем эти».

48.

Должно быть, что-то витало в воздухе. Как только я окунулся в новый роман, папа объявил, что решил жениться. Он попросил разрешения у бабушки, и она резрешила. Говорили, что скрепя сердце.

Хотя мы с Уиллом очень просили папу этого не делать, он настаивал на своем. Мы пожали ему руку и пожелали счастья. Никаких тяжелых чувств. Мы признали, что он, наконец-то, будет с женщиной, которую любит, которую всегда любил, которую, возможно, предназначила ему Судьба. Какую бы горечь или скорбь мы ни испытывали из-за того, что заканчивается еще один этап в маминой истории, мы понимали, что это - уже другая история.

Кроме того, мы симпатизировали папе и Камилле как паре. Они поднимались в новые звездные миры. После многих лет сдерживаемой страсти сейчас они были в нескольких шагах от счастья...и новые препятствия не заставили себя ждать. Сначала возникли разногласия относительно характера церемонии. Придворные настаивали, чтобы они расписались, поскольку папа, как будущий верховный правитель англиканской церкви, не мог венчаться в церкви на разведенной женщине. Начались ожесточенные споры в связи с выбором места проведения церемонии. Если пара распишется в Уиндзорском замке, как решила изначально, Уиндзорский замок должен получить лицензию на регистрацию браков, а если он получит лицензию, потом все британцы смогут регистрировать там свои браки. А этого никто не хотел.

Регистрацию решили осуществить в ратуше Уиндзора.

А потом умер Папа Римский.

Я в недоумении спросил Уилла:

- Какое отношение Папа Римский имеет к папе?

Оказалось, очень даже имеет. Папа и Камилла не хотели сочетаться браком в день похорон Папы Римского. Плохая карма. Меньше журналистов. Кроме того, бабушка хотела, чтобы папа представлял ее на похоронах.

Свадебные планы снова изменились.

Одно препятствие за другим - если прислушаться, гуляя по Дворцу, можно было услышать крики и стенания отчаяния. В точности нельзя было сказать, кто их издает - те, кто планирует церемонию, или Камилла (или папа).

Мне было их жаль, но я не мог не думать о том, что какая-то сила во Вселенной (мама?) блокирует, а не благословляет их союз. Может быть, Вселенная препятствует тому, что не одобряет?

Когда свадьба наконец состоялась - без бабушки, решившей на ней не присутствовать, она вызвали практически катарсис у всех, даже у меня. Стоя возле алтаря, я почти не поднимал голову, смотрел в пол, как на маминых похоронах, но несколько раз внимательно посмотрел украдкой на жениха и невесту, каждый раз думая: «Браво!».

И также думая: «Прощай».

Я, безусловно, понимал, что этот брак отнимет у нас папу. Не в реальности, не в результате умышленного злодейства, но все равно отнимет. Он заходил в новое пространство, закрытое пространство, на остров. Я предчувствовал, что мы с Уиллом будем реже видеть папу, и испытывал смешанные чувства по этому поводу. Мне не очень-то хотелось потерять еще и папу, я испытывал сложные чувства в связи с обретением мачехи, которая, как я считал, недавно принесла меня в жертву на алтаре своего личного пиара. Но я видел, что папа улыбается - это было сложно отрицать, и еще сложнее было продолжать отрицать причину: Камилла. Я хотел столь многого, но на их свадьбе с удивлением понял, что одна из вещей, которых я хочу больше всего, это по-прежнему - счастье папы.

Странно, но я желал счастья даже Камилле.

Может быть, она была не так опасна, когда была счастлива?

В газетных статьях сообщалось, что мы с Уиллом улизнули из церкви и прицепили на их автомобиль табличку «Молодожены». Это вряд ли. Я мог бы прицепить табличку «'Желаю счастья». Если бы об этом тогда думал.

Точно помню, что смотрел, как они уезжают, и думал: «Они счастливы. Действительно счастливы». Черт, как бы мне хотелось, чтобы мы все были счастливы.

49.

Примерно в это время, незадолго до свадьбы и сразу после нее мы с Уиллом поехали на учения отряда специального назначения британских военно-морских сил. Это были неофициальные учения. Просто мальчики и игрушки, как мы это называли. Скорее шутка, но в основе ее была древняя торжественная традиция.

Наша семья всегда поддерживала тесные связи с британской армией. Иногда это были официальные визиты, а иногда - неформальный ланч. Иногда - частные беседы с мужчинами и женщинами, которые вернулись домой с войны. А иногда это предусматривало интенсивные тренировки. Высшая форма уважения к военным - делать или пытаться делать то, что делают они.

Эти тренировки всегда держали в тайне от прессы. Военные предпочитали секретность, и члены королевской семьи, бог знает почему, тоже.

Это мама отвезла нас на наши первые в жизни военные учения - в «тактический домик» в Херефордшире. Нас троих закрыли в комнате и велели не двигаться. Потом выключили свет. Наш отряд начал молотить кулаками в дверь. В комнату бросили светошумовую гранату, чем чертовски нас напугали, такова и была их цель. Нас хотели научить реагировать на «возможную» угрозу жизни.

«Возможную»? Это нас рассмешило. Вы вообще видели нашу почту?

Но этот день мы с Уиллом провели по-другому. Больше физических нагрузок, больше интерактива. Меньше учебы, больше адреналина. Мы устроили гонки быстроходных катеров в Пул-Харбор, «атаковали» фрегат, карабкались по кабельным лестницам, стреляя из 9-милиметровых MP5 пулями для пейнтбола. При выполнении одного из заданий мы бежали по металлической лестнице в грузовой отсек фрегата. Кто-то выключил свет, чтобы задание стало еще интереснее. Наверное. В непроглядной тьме, когда мне оставались еще четыре ступеньки, я упал и приземлился на левое колено, напоролся на стопорный винт, торчавший из пола.

Меня захлестнула волна ослепляющей боли.

Я смог подняться, идти дальше, выполнить задание. Но в конце задания мы прыгали с вертодрома в воду, и я понял, что мое колено не работает. Вся нога отказала. Когда я выбрался из воды и снял водолазный костюм, Уилл посмотрел на меня и побледнел.

Из моего колена хлестала кровь.

Парамедики приехали через несколько минут.

Через несколько недель Дворец объявил, что мое вступление в армию откладывается. На неопределенное время.

Журналисты захотели узнать, почему.

Пиар-отдел Дворца ответил: «Принц Гарри повредил колено, играя в регби».

Я читал газеты, моя нога была подвешена и обложена льдом, я откинулся на подушки и рассмеялся. Не мог отказать себе в маленькой крупице эгоистичного веселья, поскольку газеты, все как одна, одновременно невольно напечатали обо мне ложь.

Но вскоре они отомстили. Начали писать, что я боюсь идти в армию, уклоняюсь от службы в армии, ссылаясь на фальшивую травму колена для отмазки.

Меня назвали трусом.

50.

Один из друзей Уилла праздновал день рожденья в селе возле Глостершира. Это была не просто вечеринка в день рожденья, а целый костюмированный бал с неудобной темой. Коренное население и колонизаторы. От гостей потребовали одеться соответствующим образом.

Январь 2005 года.

Я не любил костюмированные вечеринки. И терпеть не мог их темы. За год или за два года до того на дне рожденья Уилла была костюмированная вечеринка на тему «Из Африки». Меня эта тема раздражала, и вообще было трудно. Когда я ездил в Африку, я ходил там в шортах и футболках, может быть, в «кикои». Что мне надеть, Уилл? Но в этот раз всё было намного хуже.

В моем шкафу не было ни одного костюма коренных народов или колонизаторов. Я ночевал с папой и Камиллой несколько дней во дворце Сент-Джеймс, несколько дней - в Хайгроуве, у меня был один небольшой чемодан, я вообще не парился из-за одежды. В основном я выглядел так, словно одеваюсь в очень темной захламленной комнате. Так что костюмированная вечеринка была моим ночным кошмаром.

Проехали. Мне это не интересно.

Но Уилл настаивал:

- Мы найдем для тебя костюм, Гарольд.

Его новая девушка обещала помочь.

Мне нравилась его новая девушка. Она была беззаботная, добрая и нежная. Промежуточный год она провела во Флоренции, разбиралась в искусстве и фотографии. И в одежде. Она любила одежду.

Ее звали Кейт. Не помню, какой национальный или колониальный костюм она надела на вечеринку, но с ее помощью Уилл выбрал для себя некий... кошачий костюм. Облегающее трико (точно ли я помню?) с пышным энергичным хвостом. Уилл примерял костюм при нас, выглядел он, как нечто среднее между Тигрой и Барышниковым. Мы с Кейт здорово повеселились, тыча в него пальцем и катаясь по полу. Это было смешно, особенно - возле трильяжа. Но они оба сказали, что смысл будущей вечеринки - именно смешной костюм.

Мне нравилось смотреть, как Кейт смеется. Более того, мне нравилось ее смешить. И мне это хорошо удавалось. Очевидно, глупая сторона моей личности наладила связь с ее тщательно замаскированной глупой стороной. Когда я волновался, что Кейт заберет у меня Уилла, я утешал себя мыслями о том, как мы будем в будущем смеяться вместе, думал, как было бы прекрасно, если бы у меня была серьезная девушка, которая могла бы смеяться с нами. Возможно, это будет Челси.

Я думал, что, может быть, смогу рассмешить Кейт своим костюмом.

Но что это за костюм? Кем будет Гарольд? Это стало постоянной темой наших разговоров.

В день вечеринки было решено, что я поеду в ближайшую деревню Нейлсворт в знаменитый магазин карнавальных костюмов. Конечно, там я что-нибудь найду.

Всё как в тумане, но кое-что вспоминаю точно. В магазине был незабываемый запах. Помню резкий запах затхлости и плесени, подкрепляемый еще чем-то неопределенным, витавший в воздухе запах герметичного помещения - здесь лежали сотни пар брюк, которые тысячи людей носили несколько десятилетий.

Я ходил по комнатам, тщательно проверял все вешалки, но не нашел ничего, что бы мне понравилось. Время заканчивалось, так что я выбрал два варианта.

Форма британского пилота.

И нацистская форма песочного цвета.

Со свастикой на нарукавной повязке.

И кепка.

Я позвонил Уиллу и Кейт, спросил, что мне выбрать.

Они посоветовали выбрать нацистскую форму.

Я взял в аренду эту форму и дурацкие усы, вернулся домой. Примерил это всё. Они просто взвыли. Еще хуже, чем кошачий костюм Уилла! Еще смешнее!

В этом ведь и смысл. .

Но усы нужно было подравнять, так что я изрядно обрезал их по краям, превратил их в настоящие трусы Гитлера. И добавил галифе.

Мы пошли на вечеринку, и никто там особо не присматривался к моему костюму. Все коренные жители и колонизаторы были заняты тем, что напивались и клеили друг друга. Никто не обращал на меня внимания, я счел это своей маленькой победой.

Но кто-то нащелкал фотографий. Через несколько дней этот кто-то воспользовался шансом заработать деньги или неприятности и позвонил журналисту:

- Сколько я получу за фотографии с недавней вечеринки с участием юных королевских отпрысков?

Королевской жемчужиной среди фотографий он считал фотографию Уилла в кошачьем трико.

Но журналист заметил кое-что другое. Эй, а это что? Запасной? В костюме нациста?

Мне рассказывали, что они начали торговаться. Сошлись на цене в пять тысяч фунтов, и через несколько недель фотография появилась во всех газетах подлунного мира с аршинными заголовками:

«Хайль Гарри!».

«Наследник сбился с пути истинного».

«Расплата принца за хайль».

За этим последовала настоящая огненная буря, иногда я думал, что она сметет меня с лица земли. И чувствовал, что заслуживаю этого. В следующие несколько недель и месяцев бывали мгновения, когда я думал, что умру от стыда.

Типичная реакция на фотографии: «И о чем он только думал?». Самый простой ответ: «Я не думал». Когда я увидел эти фотографии, сразу понял, что мой мозг выключился и, наверное, был выключен какое-то время. Мне хотелось ходить по всей Британии, стучаться во все двери и объяснять людям: «Я просто не думал. Я ничего плохого не хотел». Но это ни на что бы не повлияло. Суд был скор и суров. Я был признан тайным нацистом или слабоумным.

Я бросился к Уиллу. Он мне сочувствовал, но мало что мог сказать в мою поддержку. Тогда я позвонил папе. К моему удивлению, папа был спокоен. Сначала мне это показалось подозрительным. Я подумал, что он, возможно, воспринимает этот мой кризис как очередную возможность для самопиара. В его словах было столько нежности и подлинного сочувствия, что я был обезоружен. И благодарен ему.

Папа говорил всё, как есть:

- Мальчик мой, как ты мог быть столь глуп?

Мои щеки горели от стыда.

- Я знаю, знаю.

Но он быстро сказал, что помнит, как его публично поносили за грехи юности, а это несправедливо, потому что юность - это то время, когда человек по определению еще не завершен. Ты еще растешь, формируешься, учишься. Папа не уточнил, каковы были его юношеские унижения, но я знал. Его наиболее личные разговоры просачивались в прессу, его самые непродуманные замечания вызывали шумиху. Расспрашивали его бывших девушек, выставленные ими оценки его любовным способностям расходились по таблоидам, даже печатались в книгах. Папа знал об унижении всё.

Он пообещал, что остервенение из-за этого инцидента рассеется, стыд исчезнет. Я был благодарен ему за это обещание, хотя знал, что это - ложь. Возможно, я был благодарен ему именно поэтому. Стыд никогда не исчезнет. И не должен.

Скандал разрастался день ото дня. Меня поносили в газетах, на радио, на телевидении. Члены Парламента требовали мою голову на пике. Один из них сказал, что мне нужно запретить появляться в Сандхерсте.

Папины пиарщики сказали, что скандал не потухнет сам собой, надо ему помочь. Мне нужно публично покаяться.

Я сказал, что согласен. Чем скорее, тем лучше. И папа отправил меня к святому старцу..

51.

Бородатый, в очках, глубокие морщины на лице, мудрые черные глаза - это был Главный раввин Великобритании, как мне сказали. Но я сразу понял, что он - нечто большее. Выдающийся ученый, религиозный философ, плодовитый писатель - автор более дюжины книг, он проводил много времени, глядя в окно и размышляя о коренных причинах горя, зла и ненависти.

Он предложил мне чашку чая, а потом сразу приступил к сути дела. Он со мной не деликатничал. Осудил мой поступок. Он был добрым, но ему пришлось это сделать. Не было другого выхода. Кроме того, он поместил мою глупость в исторический контекст. Говорил о шести миллионах уничтоженных - евреи, поляки, сектанты, интеллектуалы, гомосексуалы. Дети, младенцы, старики превратились в пепел и дым.

Всего лишь несколько десятилетий назад.

Я пришел к нему, чувствуя стыд. А теперь я чувствовал нечто другое - бездонную ненависть к себе.

Но цель раввина заключалась вовсе не в этом. Конечно же, он хотел, чтобы я вышел из его дома не с ненавистью к себе. Он убеждал меня не терять стойкости под грузом ошибок. В его словах было то, что можно встретить в словах истинно мудрых людей - прощение. Он убедил меня, что люди совершают глупые поступки, говорят глупости, но это - не врожденное их свойство. Он сказал, что я проявил свою истинную сущность, пытаясь загладить вину. Пытаясь получить прощение.

Раввин даровал мне прощение в меру своеих возможностей и квалификации. Он даровал мне милосердие. Сказал, чтобы я поднял голову, шел вперед и использовал этот опыт, чтобы сделать мир лучше. Сказал, что я должен стать учителем этого события. Думаю, Хеннерсу эти слова понравились бы. Хеннерсу с его любовью к обучению.

Что бы я ни делал, всё громче звучали голоса, призывавшие отстранить меня от армии. Но высшие чины стояли на своем. По их словам, если бы принц Гарри нарядился фюрером, служа в армии, его быстро призвали бы к дисциплине.

Но добавляли, что принц Гарри - еще не в армии.

Поэтому совершенно свободно может вести себя, как болван.

52.

Этот человек собирался занять должность нашего нового личного секретаря, звали его Джейми Лоутер-Пинкертон. Но не припомню, чтобы мы с Уиллом называли его иначе, чем Джей-Эл-Пи.

Его следовало бы называть просто Марко II. Или, может быть, Марко 2.0. Он должен был заменить Марко, но, кроме того, стать более официальной, более углубленной и постоянной версией нашего дорогого друга.

Всё, что Марко делал неофициально, наблюдая, направляя и советуя, Джей-Эл-Пи теперь, как нам сообщили, делал на официальном уровне. На самом деле это Марко нашел Джей-Эл-Пи и порекомендовал его папе, потом - обучил его. Так что мы доверяли этому человеку с самого начала. Он пришел к нам с важнейшей печатью одобрения. Марко сказал, что это - хороший человек.

Очень спокойный, немного чопорный, Джей-Эл-Пи носил сияющие золотые запонки и золотое кольцо с печаткой - символы его неподкупности, постоянства и твердой веры в определенный неизменный стиль. У нас всегда было такое чувство, что даже в утро Армагеддона Джей-Эл-Пи застегнет эти золотые амулеты перед выходом из дома.

Несмотря на показной лоск, Джей-Эл-Пи прошел отличную воинскую подготовку, что, среди прочего, значило, что он не вляпывался во всякое дерьмо. Не делал ничего плохого и не мирился со злом - об этом, кажется, знали все. Когда британские чиновники решили осуществить массированную атаку на колумбийские наркокартели, они попросили Джей-Эл-Пи эту атаку возглавить. Когда актер Эван Макгрегор решил за три месяца проехать на мотоцикле по Монголии, Сибири и Украине, для чего ему нужно было пройти тренинг выживания, он тоже обратился к Джей-Эл-Пи.

Я считал самой лучшей чертой Джей-Эл-Пи то, что он уважал правду и разбирался в ней. Он был противоположностью столь многим людям в правительстве и во Дворце. Так что вскоре после его назначения на должность нашего с Уиллом секретаря я попросил узнать для меня правду - достать секретные материалы полиции о маминой аварии.

Он опустил глаза, потом отвел взгляд. Да, он работает на Уилла и на меня, но он еще и заботится о нас, печется о традиции и субординации. Моя просьба, кажется, нарушает все три пункта. Он поморщился и нахмурил лоб - довольно аморфный участок, поскольку у Джей-Эл-Пи волос было немного. Потом он разгладил угольно-черные короткие волосы, оставшиеся по бокам, и сказал, что эти секретные материалы меня очень расстроили бы, если бы ему удалось их достать.

- Очень расстроили бы, Гарри.

- Да, знаю. В общем, в этом и суть.

Он кивнул:

- А, хм. Понимаю.

Несколько дней спустя он привел меня в крошечный офис на черной лестнице Сент-Джеймсского дворца и вручил конверт «Не сгибать». Сказал, что решил не показывать мне все полицейские материалы. Просмотрел их и изъял самые... «провокационные».

- Для твоего же блага.

Я расстроился. Но спорить не стал. Если Джей-Эл-Пи не считает, что я могу с этим справиться, значит, наверное, не могу.

Я поблагодарил его за то, что он бережет мою психику.

Он сказал, что оставит меня с этим наедине, и вышел.

Я сделал несколько глубоких вдохов и открыл досье.

Фотографии снаружи. С наружной стороны туннеля, в котором произошла авария. Камера заглядывает в туннель.

Фотографии внутри. Несколько футов внутрь туннеля.

Фотографии в глубине туннеля. Колодец туннеля. Камера снимает туннель и выходит с другой стороны.

И вот ...крупным планом кадры сплющенного «мерседеса», который, как говорили, въехал в туннель около полуночи и не выехал из него целым и невредимым.

Казалось, что все эти фотографии сделала полиция. Но потом я понял, что многие, если не большинство, фотографий сделали папарацци и другие фотографы, присутствовавшие на месте аварии. Парижская полиция изъяла их камеры. Некоторые фотографии сделали через несколько секунд после аварии, другие - намного позже. На некоторых фотографиях - исследующие место аварии полицейские, на других - топчущиеся зеваки. На всех фотографиях - хаос, атмосфера постыдного карнавала.

Дальше пошли более подробные фотографии, снятые крупным планом внутри «мерседеса». На них не было безжизненного тела маминого друга, который, как я теперь знаю, был ее парнем. Был ее телохранитель, который выжил в аварии, хотя получил ужасные травмы. Был водитель, упавший на руль. Многие обвиняли его в аварии, потому что, предположительно, в его крови был алкоголь, он был мертв и не мог ничего ответить.

Наконец, пришел черед фотографий мамы. Вокруг нее был свет, аура, почти нимб. Как странно. Цвет этого свечения был такой же, как у ее волос - золотой. Я не знал, что это за свет, не было ни малейшего представления, хотя перебрал в уме все сверхъестественные объяснения.

Когда я понял истинное происхождение этого свечения, меня затошнило.

Вспышки. Это были вспышки. А среди вспышек призрачные и размытые лики, папарацци, отраженные папарацци, преломленные папарацци на гладких металлических поверхностях и ветровом стекле. Те самые люди, которые ее преследовали...не переставали ее снимать, когда она лежала между сиденьями, без сознания или почти без сознания, и в этом безумии иногда случайно фотографировали друг друга. Ни один из них не проверил, что с ней, не оказал ей помощь, не подбодрил. Они просто фотографировали, фотографировали, фотографировали.

Я не знал. Представить себе такое не мог. Мне говорили, что папарацци преследовали маму, охотились на нее, как свора диких псов, но я не решался думать о том, что они, как дикие псы, набросились на ее беззащитное тело. До этой минуты я не знал, что последним, что мама увидела на этом свете, была фотовспышка.

Разве что...Сейчас я присмотрелся к маме: никаких видимых повреждений. Она резко упала, без сознания, но в целом...выглядит хорошо. Не просто хорошо. Ее темный блейзер, сияющие волосы, роскошная кожа - доктора в больнице, в которую ее отвезди, всё время говорили, как она красива. Я смотрел, пытаясь заставить себя плакать, но не мог, потому что она была такой красивой и такой живой.

Может быть, на фотографиях, которые изъял Джей-Эл-Пи, всё было более необратимо. Может быть, смерть на них была запечатлена более явно. Но я решил не изучать эту возможность подробнее. Я захлопнул папку и сказал себе: «Она прячется».

Я попросил это досье, потому что хотел получить доказательства, а досье ничего не доказывало, кроме того, что мама попала в аварию, после которой у нее не было никаких видимых повреждений, а те, кто ее преследовал, продолжали ее изводить. Вот и всё. Вместо доказательств я получил еще больше поводов для ярости. В этом крошечном офисе, сидя с этим несчастным конвертом «Не сгибать», я понял, что глаза мои заволакивает красная пелена, и это была не пелена, а целое наводнение.

53.

Я нес чемоданчик с несколькими личными вещами, а еще - стандартного размера гладильная доска весело болталась у меня под мышкой, словно доска для серфинга. В армии сказали, чтобы я всё это принес. Теперь мои рубашки и брюки должны быть тщательно выглажены.

Я знал об управлении гладильной доской не больше, чем об управлении танком, а на самом деле - меньше. Но теперь это была проблема армии. Теперь я был проблемой армии.

Желаю им удачи.

Папа так и сделал. Это он высадил меня в Кемберли, графство Суррей, в Королевской военной академии Сандхерст.

Май 2005 года.

Папа стоял сбоку и наблюдал, как я цепляю плашку с фамилией «Уэльс», потом регистрируюсь. Сказал журналистам, как он мною гордится.

Потом протянул руку:

- Ступай, мальчик мой.

Работа на публику. Вспышки.

Меня включили в отряд из двадцати девяти молодых мужчин и женщин. Ранним утром следующего дня, надев свою новую форму, мы принесли клятву в старинном зале, которому было несколько сотен лет. Здесь можно было почувствовать запах истории - кажется, он исходил от обитых деревянными панелями стен, словно пар. Мы произнесли клятву королеве: «Клянусь в верности короне и стране». Парень за моей спиной ткнул меня в бок:

- Спорим, ты скажешь «бабушке», а не «короне»!

Больше ни он, ни кто-либо другой не решался шутить следующие пять недель. В учебно-тренировочном лагере не было ничего смешного.

Учебно-тренировочный лагерь - так благодушно называли происходящее. Нас толкали к пределам - физическим, психологическим, духовным. Нас вела - или тащила - куда-то за пределы наших возможностей и еще немного дальше группа милых садистов, называемых цветными сержантами. Огромные, громогласные и супермужественные, но у всех них были крохотные собачки. Я никогда не слышал и не читал объяснение этого факта, и не решусь высказывать свое мнение. Скажу лишь, что было странно наблюдать, как эти накачанные тестостероном, в основном лысые великаны сюсюкали со своими пуделями, ши-тцу и мопсами.

Можно было бы сказать, что они обращались с нами, как с собаками, но с собаками они обращались намного лучше. Нам они никогда не говорили: «Хороший мальчик!». Их взгляд впивался в наши лица, они орали на нас сквозь испарения своего лосьона после бритья, никогда не упускали случая на нас поорать. Они унижали нас, изводили, шпыняли, и никогда не скрывали свою цель. Они хотели нас сломать.

Если им не удастся нас сломать, прекрасно. Добро пожаловать в армию! Если удастся, еще лучше. Лучше - сейчас. Лучше они нас сломают, чем враг.

Они использовали множество разнообразных приемов. Физическое насилие, психологическое запугивание, и...юмор? Помню, как один цветной сержант отозвал меня в сторону:

- Мистер Уэльс, однажды я стоял в карауле в Виндзорском замке, на мне была медвежья шкура, мимо прошел мальчик, он пнул гравий, и тот полетел прямо на мои сапоги! И этим мальчиком...были вы!

Он шутил, но я не знал, следует ли мне смеяться, и не был уверен, что это - правда. Я его не узнал, и, конечно, вообще не помнил, чтобы я когда-нибудь пинал гравий в сторону кого-либо из гвардейцев. Но это сделовало признать правдой. Я извинился и выразил надежду, что вся эта история останется между нами.

За две недели несколько кадетов сдались. Мы проснулись и увидели, что их кровати застелены, вещи исчезли. Никто о них больше не думал. Это дерьмо было не для всех. Некоторые мои друзья-кадеты потом признались перед отбоем, что боятся выбыть следом.

А я никогда не боялся. В целом я чувствовал себя хорошо. Учебно-тренировочный лагерь - это вам не пикник, но я никогда не переставал верить, что нахожусь там на своем месте. Я думал, что они не смогут меня сломать. Может быть, спрашивал я себя, это потому, что я уже сломан?

Как бы там с нами ни обращались, всё это скрывали от прессы, так что для меня каждый день был своего рода каникулами. Учебно-тренировочный лагерь был похож на «Клуб Г». Неважно, какие номера выкидывали цветные сержанты - всегда был компенсирующий бонус в виде отсутствия папарацци. Там, где не было журналистов, ничто не могло меня ранить на самом деле.

А потом они меня нашли. Журнались «The Sun» пробрался на територию и начал рыскать повсюду с фальшивой гранатой в руке, что он пытался доказать? Никто не знал. «The Sun» утверждала, что их журналист, этот мнимый фланер, пытался уличить учебно-тренировочный центр в плохой работе службы безопасности, доказать, что принц Гарри находится в опасности.

Пугает то, что некоторые читатели приняли этот мусор за чистую монету.

54.

Каждый день, проснувшись в пять часов утра, мы должны были выпить большую бутылку воды. Бутылка была армейская, из черного пластика, остатки с Бурской войны. У любой жидкости, находившейся внутри, был вкус нового пластика. И мочи. Кроме того, это была теплая моча. Так что, выпив эту бутылку, за несколько минут до утренней пробежки некоторые из нас падали на землю и их рвало этой водой.

Не важно. На следующий день снова нужно было выпить эту пластиковую воду-мочу из той же бутылки, а после рвоты была пробежка.

О, пробежка. Мы бегали постоянно. Мы бегали по беговой дорожке. Бегали по дороге. Бегали по густым лесам. Бегали по лугам. Иногда мы бегали с грузом в 40 килограмм на спине, иногда - несли огромное бревно. Мы бегали, бегали и бегали, пока не отключались, и иногда это происходило прямо во время бега. Мы лежали на земле почти без сознания, а ноги продолжали бежать, словно у спящих собак, которые преследуют во сне белку.

В перерывах между пробежками мы волокли свои туловища по канату, швыряли их на стены или толкали друг на друга. По ночам в наши кости пробиралось что-то большее, чем боль. Это была глубинная пульсирующая дрожь. Чтобы пережить эту дрожь, можно было лишь абстрагироваться от нее, сказать своему мозгу, что эта дрожь - не ты. Разлучить себя с собой. Цветные сержанты говорили, что это - часть Большого плана. Убить свое «я».

Тогда мы все будем на одной волне. Действительно станем Одним целым.

Они обещали: когда «Я» перестанет главенствовать, возобладает идея Службы.

Свой отряд и своя страна - вот всё, что вам нужно знать, кадеты. И этого, черт возьми, достаточно.

Не знаю, что в связи с этим чувствовали другие кадеты, а я всё понял. Свое «я»? Я был более чем готов сбросить этот мертвый груз. Личность? Забирайте.

Понимаю, что для человека, привязанного к своему «я» и своей идентичности, это может оказаться тяжелым опытом. Но не для меня. Меня только веселило это ощущение - медленно и неуклонно я уменьшался до своей истинной сущности, всё наносное удалялось, оставалось только жизненно необходимое.

Немного похоже на жизнь в Тулумбилле. Но еще более концентированно.

Я воспринимал всё это как огромный подарок от цветных сержантов и от Великобритании.

Я любил их за это. Вечером, перед отбоем, я мысленно их за это благодарил.

55.

По истечении этих пяти недель, после закрытия учебно-тренировочного лагеря, цветные сержанты сбавили обороты. Самую малость. Теперь они не так часто на нас кричали. Они обращались с нами, как с солдатами.

В таком случае, пришло время узнать о войне. Как воевать и как победить. Были и запутанно-скучные занятия в аудитории. А самый смак - тренировки, во время которых мы изучали различные способы быть убитыми или нет, в зависимости от обстоятельств.

Это называлось «ХБРЯ». Химическое, биологическое, радиационное, ядерное оружие. Мы тренировались надевать средства индивидуальной защиты, снимать их, мыть и вытирать яд и всякую другую мерзость, которую могут бросить, полить или распылить на нас. Мы рыли бесконечные окопы, надевали противогазы, сворачивались в позе зародыша, снова и снова репетировали «Апокалипсис».

В один прекрасный день цветные сержанты собрали нас возле здания из красного кирпича, которое превратили в камеру со слезоточивым газом. Нам приказали зайти внутрь, включили газ. Мы сняли противогазы, снова надели, снова сняли. Если не будете делать это быстро, газ проникнет в рот и в легкие. Но всегда делать это быстро не получится - вот в чем проблема, так что в конце концов все наглотались газа. Предполагалось, что эти упражнения связаны с войной, но для меня они были связаны со смертью. Лейтмотивом армейских учений была смерть. Как ее избежать, но также - как встретить ее с открытым забралом.

Естественным, почти необходимым казалось то, что нас посадили в автобусы и отвезли на военное кладбище Бруквуд, где мы постояли у могил, послушали стихотворение «Павшим».

Стихотворение было написано еще до ужасных войн двадцатого века, так что ему была присуща некая наивность.

«Они не состарятся, как стали мы старыми.

Не тронет их время - ему неподвластны они...».

Удивительно, насколько наше военное обучение изначально было связано с поэзией. Слава смерти, красота смерти, необходимость смерти - эти концепции вдалбливали нам в голову вместе с навыками избежания смерти. Иногда - недвусмысленно, иногда - наглядно. Каждый раз, когда нас водили в церковь, мы видели высеченную в камне цитату «Dulce et decorum est pro patria mori». .

Смерть за отечество отрадна и славна.

Стихи древнеримского поэта в изгнании потом переиначил молодой британский солдат, погибший за родину. Переиначил в ироническом ключе, но нам об этом никто не сказал. На этом камне их, конечно, высекли безо всякой иронии.

Поэзию я любил не намного больше, чем историю. И психологию. И военную стратегию. Вздрагиваю, вспоминая эти долгие часы, эти тяжелые стулья в Зале Фарадея и в Зале Черчилля, чтение книг и запоминание дат, анализ знаменитых битв, написание эссе о самых эзотерических концепциях военной стратегии. Для меня это были самые сложные испытания в Сандхерсте.

Будь у меня выбор, я бы провел еще несколько недель в учебно-тренировочном лагере.

В Зале Черчилля я не раз засыпал.

- Эй вы там, мистер Уэльс! Вы спите!

Нам советовали, если хочется спать, подпрыгнуть, чтобы разогнать кровь. Но это был слишком противоречивый совет. Вставая, вы сообщали инструктору, что он или она нагоняет скуку. В каком настроении они будут ставить оценку вашей очередной работе?

Недели сливались в одно целое. На девятой или десятой недели мы изучали штыковую атаку. Зимнее утро. Поле в Кастельмартене, Уэльс. Цветной сержант включил на полную громкость зубодробительный панк-рок, чтобы поднять наш боевой дух, мы побежали к куклам в виде мешков с песком, начали колоть их и кричать: «УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!».

Когда прозвучал свисток и атака закончилась, некоторые парни не смогли остановиться. Они кололи и кололи свои мешки с песком. Мы заглянули на темную сторону человеческой природы. А потом рассмеялись и сделали вид, что не видели то, что только что увидели.

На двенадцатой неделе, или, может быть, на тринадцатой, были пистолеты и гранаты. Я хорошо стрелял. Я стрелял в кроликов, голубей и белок из 22-го калибра с двенадцати лет.

А теперь я начал стрелять еще лучше. Намного лучше.

56.

В конце лета нас отправили в Уэльс и подвергли суровому испытанию под названием «Большая досягаемость». Безостановочный марш, марш с полной выкладкой, переброс за несколько дней, подъемы и спуски в пустынной сельской местности с тяжелой амуницией на спине, вес которой равнялся весу подростка. При этом Европа изнывала от аномальной жары, и мы попали на пик волны, в самый жаркий день года.

Пятница. Нам сказали, что учения продлятся до вечера воскресенья.

Ночью субботы, во время единственного разрешенного нам отдыха, мы спали в мешках на грязной дороге. После двух часов сна нас разбудил гром и ливень. Я был в команде из пяти человек, мы встали, подставили лица дождю, пили капли. Это было так приятно. А потом мы намокли. И пора было снова маршировать.

Мы насквозь промокли под проливным дождем, теперь марш оказался чем-то совсем другим. Мы фыркали, задыхались, стонали и поскальзывались. Постепенно я почувствовал, что решительность моя улетучивается.

Во время кратковременной остановки на контрольно-пропускном пункте я почувствовал жжение в ногах. Сел на землю, снял правый сапог, и моя стопа просто начала отслаиваться.

«Траншейная стопа».

Солдат рядом со мной покачал головой:

- Черт. Ты не можешь идти дальше.

Я был просто уничтожен. Но, должен признаться, испытал и облегчение.

Мы были на сельской дороге. На соседнем поле стояла машина скорой помощи, я поплелся к ней. Когда подошел ближе, врачи подняли меня через заднюю дверь. Обследовали мою ногу и сказали, что этот марш-бросок для меня закончен.

Я кивнул и опустил голову.

Моя команда собиралась выступать.

- Пока, парни. Увидимся в лагере.

Но тут появился один из наших цветных сержантов. Сержант Спенс. Попросил меня на два слова. Я вылез из машины и медленно пошел с ним к ближайшему дереву.

Он прислонился к дереву и говорил со мной ровно. Впервые за столько месяцев он на меня не кричал.

- Мистер Уэльс, вам остался один последний рывок. Вам осталось буквально шесть-восемь миль, и всё. Я знаю, с ногой у вас плохо, но советую вам не сдаваться. Я знаю, вы можете. Вы знаете, что можете. Идите вперед. Вы никогда себя не простите, если сейчас остановитесь.

И ушел.

Я поплелся обратно в машину скорой помощи и попросил все их запасы пластыря с окисью цинка. Плотно заклеил ноги этим пластырем и утрамбовал их обратно в сапоги.

В гору, под уклон, вперед - я шел, стараясь думать о другом, отвлечься от мучений. Мы подошли к ручью. Ледяная вода станет благословением. Я так думал. Но нет. Всё, что я чувствовал - это камни на дне, впивавшиеся в плоть.

Последние четыре мили были самыми трудными для меня шагами на этой планете. Когда мы пересекли финишную прямую, я начал просто задыхаться от облегчения.

Час спустя, вернувшись в лагерь, все надели кроссовки. Следующие несколько дней мы ходили по казармам, как старики.

Но гордые старики.

Я приковылял к цветному сержанту Спенсу и поблагодарил его.

Он едва заметно улыбнулся и ушел.

57.

Я был истощен и мне было немного одиноко, но я сиял от счастья. Моя жизнь обрела форму, я думал и видел яснее, чем когда-либо прежде. Чувство напоминало описания людей, вступивших в монашеский орден. Просветление.

Подобно монахам, у каждого кадета была своя келья. Келья должна быть всегда безупречна. Наши маленькие кровати должны быть аккуратно застелены. Начищенные ваксой сапоги должны сиять, словно на них не высохла краска. Двери наших келий должны быть подперты и всегда открыты. Хотя ночью дверь можно было закрыть, цветной сержант мог прийти в любой момент, и часто приходил.

Некоторые кадеты горько жаловались:

- Никакого личного пространства!

Меня это смешило. Личное пространство? Что это?

Каждый вечер я сидел в своей келье, начищал сапоги ваксой, плевал на них, тер, превращал их в зеркало, в котором видел свою стриженую голову. В какое бы учреждение я ни попал, катастрофически плохая стрижка, кажется, шла первым пунктом. Потом я отправлял смску Челси. (Из соображений безопасности мне разрешили оставить у себя мобильный телефон). Я мог сообщить ей, как мои дела, сказать, что скучаю по ней. Потом одалживал телефон другим кадетам, которые хотели написать сообщение девушкам или друзьям.

Потом выключали свет.

Без проблем. Теперь я абсолютно не боялся темноты.

58.

Теперь это официально. Я больше - не принц Гарри. Я - младший лейтенант Уэлс полка королевских конных гвардейцев, второго старейшего полка британской армии королевской конницы, который охраняет монарха.

«Выпуск», как это назвали, прошел 12 апреля 2006 года.

Присутствовали папа с Камиллой, дедушка, Тигги и Марко.

И, конечно, бабушка.

Она уже несколько десятилетий не посещала выпускные парады, так что ее появление стало невероятной честью для нас. Когда я маршировал мимо, она улыбалась, чтобы все это видели.

Уилл салютовал. Теперь он тоже учился в Сандхерсте. Тоже стал кадетом. (Он начал учебу позже, чем я, потому что сначала поступил в университет). Когда мы начали учиться в одном учебном заведении, он больше не мог относиться ко мне, как обычно, не мог делать вид, что меня не знает - это стало бы нарушением субординации.

На один краткий миг Запасной оказался выше Наследника.

Бабушка проводила смотр войск. Подойдя ко мне, она сказала:

- О...привет.

Я улыбнулся. И покраснел.

После церемонии выпуска исполнили «Доброе старое время», а потом адъютант въехал на белом коне по лестнице Старого колледжа.

В Старом колледже устроили торжественный обед. Бабушка произнесла прелестную речь. Когда день склонился к закату, взрослые ушли, и началась настоящая вечеринка. Ночь серьезного пьянства и хриплого смеха. Мое свидание с Челси. В некотором роде это был второй выпускной. На следующее утро я проснулся с улыбкой до ушей и легкой головной болью.

Зеркалу для бритья я сказал: «Следующая остановка - Ирак».

Точнее - Южный Ирак. Мое подразделение сменит другое подразделение, несколько месяцев проводившее передовую рекогнисцировку. Опасная работа. Постоянно надо уклоняться от управляемых взрывных устройств на обочинах и от снайперов. За тот месяц погибли десять британских солдат. За предыдущие полгода - сорок.

Я попытался понять, что чувствую. Я не боялся. Был полон решимости. Стремился туда. Война, смерть, что угодно было лучше, чем оставаться в Британии - здесь тоже шла своего рода война. Как раз недавно газеты начали раздувать историю о том, как Уилл оставил мне голосовое сообщение, выдав себя за Челси. Кроме того, рассказали, что я попросил Джей-Эл-Пи помочь мне с исследовательским проектом в Сандхерсте. На этот раз обе истории были правдой. Вопрос: откуда газетчики узнали столь личные подробности?

Из-за этого я превратился в параноика. Уилл - тоже. Из-за этого мы переосмыслили так называемую мамину паранойю, посмотрели на нее совсем другими глазами.

Мы начали изучать свой ближний круг, стали сомневаться в проверенных друзьях и их друзьях. С кем они разговаривали? Кому доверяли? Никто не был вне подозрений, просто не мог быть. Мы начали сомневаться даже в своих телохранителях, а мы ведь всегда их боготворили. (Черт, теперь ведь я официально - телохранитель, телохранитель королевы). Они всегда были для нас кем-то вроде старших братьев. А теперь превратились в подозреваемых.

На долю секунды мы усомнились даже в Марко. Вот как отравляет подозрение. Никто не был вне подозрений. Какой-то человек или люди из нашего с Уиллом ближайшего круга подло сливали информацию журналистам, так что никого нельзя было сбрасывать со счетов.

Какое облегчение, думал я, оказаться в настоящей зоне военных действий, где всё это исчезнет из моей повседневной жизни.

Пожалуйста, отправьте меня на поле боя, где существует четкий алгоритм действий. Где есть какое-то понятие о чести.

Часть 2

«Побежден, но не сломлен»

1.

В феврале 2007 года Министерство обороны Великобритании сообщило миру, что я получил назначение и буду командовать отрядом легких танков на границе с Ираком, возле Басры. Это было официальное сообщение. Я отправлялся на войну.

Примечательна реакция общественности. Половина британцев разозлилась, считая, что рисковать жизнью младшего внука королевы - ужасно. Они говорили: «Запасной он или нет, глупо отправлять принца в зону боевых действий». (Такое произошло впервые за двадцать пять лет).

А другая половина кричала «браво». Почему к Гарри должно быть особое отношение? Это пустая трата денег налогоплатедьщиков - выучить парня на солдата, а потом его не использовать.

Погибнет - так погибнет, говорили они.

Враг, конечно, считал так же. Повстанцы, пытавшиеся раздуть пламя гражданской войны за пределами Ирака, говорили: «Пришлите нам парня во что бы то ни стало».

Один из лидеров повстанцев прислал приглашение, достойное торжественного ужина:

»Мы ждем прибытия молодого избалованного красавчика-принца, затаив дыхание...».

Лидер повстанцев сообщил, что у них на меня планы. Они собрались меня выкрасть, а потом подумают, что со мной сделать - пытать, потребовать выкуп или убить.

Кажется, в прямом противоречии с этим планом свое послание он завершил обещанием вернуть принца бабушке «без ушей».

Помню, когда я это услышал, кончики моих ушей начали пылать огнем. Я вспомнил детство, когда друг предложил хирургическим путем прижать мои уши к затылку, чтобы предотвратить или устранить родовое проклятие. Я спокойно отказался.

Через несколько дней другой лидер повстанцев сослался на мою маму. Он сказал, что мне следует взять с нее пример и вырваться из тенет своей семьи: «Восстань против империалистов, Гарри».

Иначе, предупредил он, «кровь принца обагрит нашу пустыню».

Я бы мог переживать, что Челси обо всем этом узнает, но с тех пор, как мы начали встречаться, ее так изводила пресса, что она полностью отключилась. Газеты для нее не существовали. Интернет - закрыт.

А вот британские военные следили за ситуацией. Через два месяца после объявления о моем назначении главнокомандующий, генерал Деннет, вдруг его отозвал. Кроме открытых угроз со стороны лидеров повстанцев британская разведка узнала, что мои фотографии предоставили группе иракских снайперов, снабдив их инструкцией о том, что я - «цель номер один». Снайперы были элитные - недавно уложили шестерых британских солдат. Так что миссия просто становилась слишком опасной для меня и для любого, кому не повезло бы оказаться рядом со мной. По словам Даннета и других я стал «магнитом для пуль». А всё - из-за прессы. В публичном заявлении об отмене назначения он обвинил журналистов в раскрытии всех подробностей, в публикации досужих домыслов, которые повысили уровень угрозы.

Папин офис тоже опубликовал публичное заявление, в котором утверждалось, что я «разочарован», но это была неправда. Я был попросту раздавлен. Когда мне сообищили эту новость, я сидел со своими товарищами в Виндзорских казармах. Мгновение приходил в себя, потом сообщил им плохую новость. На протяжении многих месяцев мы вместе путешествовали и тренировались, мы стали братьями по оружию, а теперь они остались одни.

Я не просто жалел себя. Я беспокоился о своей команде. Кто-то другой будет выполнять мою работу, а я всю жизнь проживу с чувством непонимания и вины. Что, если им без меня трудно?

На следующей неделе несколько газет напечатали статьи о том, что я в глубокой депрессии. Но в одной или двух газетах сообщили, что внезапная отмена назначения - моих рук дело. Снова история про трусость. Они утверждали, что закулисно я заставил своих начальников отозвать назначение.

2.

Я решил уйти в отставку. Какой смысл оставаться в армии, если не можешь быть солдатом?

Обсудил это с Челси. Ее разрывали противоречия. С одной стороны, она почувствовала облегчение. С другой стороны, она знала, как сильно я хотел присоединиться к своей команде. Она знала, что меня много лет преследовали журналисты, и армия оказалась единственным разумным выходом, который мне удалось найти.

Кроме того, она знала, что я верил в миссию.

Я обсудил это с Уиллом. У него тоже были смешанные чувства. Как солдат, он мне сочувствовал. Но как брат? Как старший брат, склонный к конкуренции? Ему не удавалось жалеть из-за такого поворота событий в полную силу.

Большую часть времени в наших с Уиллом отношениях никак не проявлялась вся эта чушь про Наследника и Запасного. Но иногда меня заставали врасплох, я понимал, что в глубине души для него это важно. С профессиональнй и личной точки зрения его волновало, на каком уровне я нахожусь и что делаю.

Ни от кого не получая утешения, я начал искать утешения в водке с «Редбуллом». И в джин-тонике. В это время меня фотографировали заходящим или выходящим среди ночи из различных пабов, клубов и с домашних вечеринок.

Мне не нравилось просыпаться и видеть свою фотографию на первой полосе таблоида. Но что я действительно не выносил - так это звук фотографирования. Этот щелчок, этот ужасный шум за моим плечом, за спиной или на переферии зрения всегда меня раздражал, заставлял сердце бешено колотиться, но после Сандхерста это звучало, как взводимый курок или открываемое лезвие. А потом - даже еще хуже, еще более травматично - эта ослепляющая вспышка.

Прекрасно, думал я. Армия научила меня выявлять угрозы, чувствовать угрозы, ощущать прилив адреналина из-за угрозы, а теперь это сыграло со мной злую шутку.

Я попал в очень скверную ситуацию.

Папарацци откуда-то об этом узнали. Они начали дразнить меня своими камерами, намеренно провоцировать. Размахивали камерой, щелкали, толкали или даже били меня, надеясь разозлить, надеясь, что я отвечу тем же - это позволит получить фотографию получше, и в их карманах окажется больше денег. Моя фотография 2007 года стоил примерно тридцать тысяч фунтов. Первый взнос за квартиру. А если на фотографии я делаю что-то агрессивное? Это может быть первый взнос за дом в деревне.

Я попал в одну стычку, это была большая новость. Мне сломали нос, мой телохранителей был весь в синяках. «Благодаря тебе папарацци разбогатели! Ты счастлив?».

Счастлив? Нет, ответил я. Я не счастлив.

Папарацци всегда были людьми из фантасмагории, но когда я повзрослел, они стали еще хуже. Это сквозило в их взгляде, в языке жестов. Они осмелели, стали более радикальными, как молодежь в Ираке. Их муллами были редактора, те самые редактора, которые клялись стать лучше после маминой смерти. Редактора публично обещали никогда не посылать фотографов преследовать людей, а теперь, десять лет спустя, снова взялись за старое. Оправдывались они тем, что больше не посылают своих собственных фотографов, а вместо этого заключают договора с агенствами папарацци, которые и посылают фотографов. Редактора по-прежнему поощряли и щедро вознаграждали отморозков и неудачников, чтобы те преследовали королевскую семью или любого другого человека, которому не повезло считаться знаменитым или достойным освещения в прессе.

И никто, кажется, не переживал по этому поводу. Помню, как я выходил из лондонского клуба, и вокруг меня столпились двадцать папарацци. Они окружили меня, потом окружили полицейский автомобиль, в который я садился, бросались на капот, у всех лица были замотаны шарфами футбольных болельщиков, на голове - капюшоны, форма террористов всего мира. Это было одно из ужаснейших мгновений моей жизни, и я знал, что никого это не волнует. Мне сказали бы, что за всё надо платить, но я никогда не понимал это выражение.

Платить за что?

У меня были особенно доверительные отношения с одним из моих телохранителей, Билли. Я называл его Билли Скала, потому что он был таким же крепким и надежным. Однажды он бросился на гранату, которую кто-то швырнул в меня из толпы. К счастью, граната оказалась ненастоящей. Я пообещал Билли, что больше не буду толкать папарацци. Но я не мог просто пойти в их засаду. Когда мы вышли из клуба, я сказал:

- Билли, спрячь меня в багажнике.

Он посмотрел на меня широко открытыми глазами:

- Ты серьезно?

Только так у меня не возникнет соблазна с ними подраться, и они не смогут на мне заработать.

Беспроигрышный вариант.

Я не сказал Билли, что мама тоже так делала.

Так у нас сформировалась очень странная церемония. Выходя из паба или клуба в 2007 году, я подходил к машине, стоящей у черного входа или на подземной парковке, залазил в багажник, а Билли закрывал крышку, я лежал там в темноте, скрестив руки на груди, пока он с другим телохранителем вез меня домой. Казалось, что я лежу в гробу. Мне было всё равно.

3.

В десятую годовщину маминой смерти мы с Уиллом организовали концерт в ее честь. Прибыль перечислят ее любимым благотворительным организациям и новой организации, которую я только что основал, «Сентебейл». Ее миссия - борьба со СПИДом в Лесото, особенно - у детей. («Сентебейл» на языке сесото значит «незабудка», мамин любимый цветок).

Когда мы с Уиллом планировали концерт, у нас не было никаких эмоций. Ничего личного. Это годовщина, нам надо это сделать, миллион деталей, точка. Помещение должно быть достаточно большим (стадион Уэмбли), цена должна быть справедливой (сорок пять фунтов), выступать будут звезды высшего эшелона (Элтон Джон, «Дюран Дюран», П. Дидди). Но в вечер концерта, стоя за кулисами, глядя на все эти лица, ощущая их пульсирующую энергию, сдержанную любовь и тоску по маме, мы пали духом.

Потом Элтон вышел на сцену. Он сел за огромный рояль, и зрители обезумели. Я попросил его спеть «Свечу на ветру», но он отказался, не хотел петь о мрачном. Вместо этого выбрал «Твою песню»:

«Я надеюсь, ты не против,

Что я облек в слова

То, как прекрасна жизнь, когда есть ты».

Он пел, подмигивая и улыбаясь, сияя от приятных воспоминаний. Мы с Уиллом тоже попытались настроиться на такой лад, но тут на экране начали появляться мамины фотографии. Теперь мы были не просто подавлены - мы были уничтожены.

Допев песню, Элтон подскочил и представил нас: «Их Королевские Высочества - принц Уильям и принц Гарри!». Аплодисменты были оглушительные - ничего подобного мы раньше не слышали. Нам аплодировали на улицах, во время игры в поло, на парадах, в опере, но никогда - в месте столь многолюдном и при столь тягостных обстоятельствах. Уилл вышел на сцену, я последовал за ним, мы были в блейзерах и расстегнутых рубашках, словно пришли на школьные танцы. Мы оба ужасно волновались. Мы вообще не привыкли к публичным речам, особенно на темы, связанные с мамой. (На самом деле, мы не привыкли обсуждать личные темы, связанные с нею). Но мы стояли на сцене перед 65 000 зрителей, и еще 500 миллионов смотрели прямую трансляцию в 140 странах, нас это просто парализовало.

Возможно, поэтому мы на самом деле ...ничего не сказали? Я смотрю видео, и меня это поражает. У нас был такой шанс, может быть - единственный шанс описать ее, копнуть глубже и найти слова, чтобы напомнить миру о ее блестящих качествах, о ее волшебном шарме, который бывает один раз в тысячелетие, о ее исчезновении. А мы этого не сделали. Я не утверждаю, что был уместен полномасштабный панегирик, но, может быть, маленькая личная дань уважения?

Мы не воздали эту дань.

Это было еще слишком тяжело, рана была еще слишком свежа.

Единственное, что было в моей речи настоящего, что шло от самого сердца - когда я крикнул своей команде: «Также хочу воспользоваться этой возможностью поприветствовать всех парней из Отряда А Королевской конной гвардии, которые сейчас служат в Ираке! Мне очень жаль, что я сейчас не с вами, мне жаль, что я не могу! Но вам и всем, кто сейчас в зоне боевых действий, мы оба хотим сказать: «Берегите себя!».

4.

Через несколько дней мы с Челси прилетели в Ботсвану. Поселились у Тидж и Майка. Ади тоже был там. Впервые эти четверо особенных для меня людей собрались вместе. Это словно привезти Челси домой и познакомить с родителями и старшим братом. Мы все понимали, что это - важный шаг.

К счастью, Тиджу, Майку и Ади она понравилась. А она тоже увидела, что это - особенные люди.

Однажды, когда мы все собрались идти гулять, Тидж начала шпынять меня.

- Принеси шляпу!

- Да-да.

- И крем от загара! Побольше крема от загара! Шип, ты просто сгоришь с этой бледной кожей!

- Хорошо-хорошо.

- Шип...

- Хорошо, мамочка.

Это просто само у меня вырвалось. Я услышал свои слова и замолчал. Тидж услышала и тоже замолчала. Но я не поправил себя. Тидж, кажется, была в шоке, но ее это тронуло. Меня - тоже. После этого я начал всё время называть ее мамочкой. Это было приятно. Нам обоим. Но для меня было важно называть ее мамочкой, а не мамой.

Мама была только одна.

В целом очень удачно погостили. Но где-то на переферии сознания - постоянный стресс. Это стало понятно по тому, как много я пил.

Бывало, мы с Челси садились в лодку и плавали вверх-вниз по реке, и единственное, что я помню - это «Южное гостепримство» и «Самбука» («Самбука Голд» днем, «Самбука Найт» - ночью). Помню, что просыпался утром, мое лицо было приклеено к подушке, а голова словно не держалась на шее. Конечно, я веселился, но в то же время - пытался справиться с неизжитым страхом и чувством вины из-за того, что я - не на войне, не веду в бой своих парней. И мне не очень-то удавалось с этим справиться. Челси и Ади, Тидж и Майк ничего не говорили. Может быть, ничего не замечали. Вероятно, мне чертовски хорошо удавалось всё это скрывать. Извне мое пьянство, вероятно, казалось вечеринкой. Я убеждал себя, что так и есть. Но где-то в глубине души знал правду.

Я понимал, что что-то надо менять. Дальше так продолжать нельзя.

Вернувшись в Британию, я сразу же попросил своего командира, полковника Эда Смит-Осборна, о встрече.

Я уважал полковника Эда. Я им восхищался. Состав его личности был не такой, как всех остальных людей. Раз уж на то пошло, он отличался от всех, кого я когда-либо встречал. Основные ингридиенты были другие. Чугунный лом, металлическая стружка, кровь льва. И выглядел он иначе. Лицо у него было длинное, как у лошади, но никакой лошадиной гладкости, на щеках - явно бакенбарды. Глаза большие, спокойные, во взгляде - мудрость и стоицизм. Мои глаза быили еще налиты кровью после дебоша в Окаванго и бешено вращались, когда я обрушился на него сво своей просьбой:

- Полковник, мне необходимо найти способ вернуться к военным операциям, иначе я выйду в отставку.

Я не уверен, что полковник Эд поверил моим угрозам. Я даже не уверен, что сам в них поверил. Но с точки зрения политики, дипломатии и стратегии он должен был отреагировать. Принц в рядах армии - серьезный пиар-актив, мощный инструмент вербовки. Он не мог игнорировать тот факт, что в случае моего изгнания его начальство может обвинить его, а их начальство - их, и так вверх по цепочке.

С другой стороны, в тот день он отнесся ко мне в целом гуманно. Парень понял. Как солдат. он почувствовал это. Он содрогался при мысли о том, что его могли бы не пускать на войну. Он действительно хотел помочь.

- Гарри, возможно, есть способ...

Он сказал, что Ирак больше не обсуждается. Увы. Без вариантов, боюсь. Но, добавил он, может быть, Афганистан.

Я зажмурился:

- Афганистан?

Он что-то пробормотал о том, что это - «более безопасный вариант».

- Дааа...более безопасный...

Что он несет, черт возьми? Афганистан был намного опаснее Ирака. В то время в Афганистане было семь тысяч британских солдат, и они каждый день участвовали в жесточайших со времен Второй мировой войны сражениях.

Но кто я такой, чтобы спорить. Если полковник Эд считает Афганистан более безопасным, и если он хочет туда меня отправить, прекрасно.

- Какую работу я буду выполнять в Афганистане, полковник?

- Авианаводчик.

Я моргнул.

Он объяснил, что такие специалисты очень востребованы. Авианаводчики управляют всей авиацией, обеспечивают прикрытие наземным войскам, координируют рейды, не говоря уже об операциях по спасению и эвакуационных вертолетах, и этот список можно продолжить. Должность не новая, конечно, но в войнах нового типа она стала особенно актуальной.

- Почему, сэр?

- Потому что чертов талибан везде и нигде одновременно!

Он объяснил, что талибан просто невозможно найти. Местность слишком неровная, слишком далеко. Горы и пустыни изрешечены туннелями и пещерами - это словно на коз охотиться. Или на привидений. Нужно следить за ними с высоты птичьего полета.

Поскольку у талибана не было воздушных сил, ни одного самолета, это было легко. У нас, британцев, в союзе с янки самолеты есть. Но авианаводчики помогают нам усилить это преимущество. Допустим, патрульному отряду нужно узнать о ближайших угрозах. Авианаводчик связывается с дронами, связывается с летчиками-истребителями, связывается с вертолетами и создает на своем высокотехнологичном лэптопе 360-градусное изображение района боевых действий.

Допустим, тот же отряд внезапно попал под обстрел. Авианаводчик сверяется с меню: «Апач», «Торнадо», «Мираж», F-15, F-16, A-10, и поднимает самолет, наиболее подходящий в этой ситуации или лучший из имеющихся в наличии, а потом направляет этот самолет на врага. С помощью передового оборудования. Авианаводчики не просто обрушивают огонь на головы врагов - они надевают его им на головы, как корону.

Потом полковник сказал, что все авианаводчики имеют возможность взлететь на «Ястребе» и получить опыт пребывания в воздухе.

Когда полковник Эд замолчал, у меня уже слюнки текли.

- Авианаводчик - то, что нужно, сэр. Когда я вылетаю?

- Не так быстро.

Эта должность была тепленьким местечком. Все хотели ее заполучить. Так что нужно было приложить еще кое-какие усилия. Кроме того, работа сложная. Все эти технологии и ответственность - нужно много учиться.

Начнем сначала, сказал он. Мне нужно будет пройти сложный процесс сертификации.

- Где, сэр?

- В отряде Королевских ВВС «Лемминг».

В ... долине Йоркшира?

5.

Начало лета. Сухая кладка стен, лоскутные поля, овцы едят на поросших травой склонах. Впечатляющие известняковые утесы, скалы и крутые склоны. Куда ни глянь, всюду очаровательная молиния голубая. Здешний пейзаж не столь славен красотой, как в Озерном крае к западу отсюда, но все равно дух захватывало, многие великие британские творцы находили здесь вдохновение. Например, Вордсворт. Мне удалось избежать чтения творений этого старого джентльмена в школе, но теперь я подумал, что он, должно быть, был чертовски хорош, раз проводил время в этих краях.

Стоять на утесе над этим пейзажам и пытаться его стереть с лица земли - мне это казалось кощунством.

Конечно, уничтожение было мнимым. На самом деле я не взорвал ни одну долину. Но в конце каждого дня чувствовал себя так, словно взорвал. Я изучал Искусство разрушения, и первое, что узнал: Искусство разрушения - это почти творчество. Оно начинается с воображения. Прежде, чем что-то уничтожить, нужно представить его уничтоженным, и мне очень хорошо удавалось представлять на месте долин дымящиеся апокалиптические пейзажи.

Распорядок дня всегда был один и тот же. Подъем на рассвете. Стакан апельсинового сока, миска каши, потом - полный английский завтрак, и отправляемся на учения. Когда первые лучи солнца озаряли горизонт, я начинал управлять самолетом, обычно - «Ястребом». Самолет достигал своей исходной точки на расстоянии пяти-восьми морских миль, потом я задавал цель и давал сигнал к вылету. Самолет разворачивался и вылетал. Я вел его по небу над сельскими полями, используя различные ориентиры. Г-образный лес, Т-образный осушительный канал. Серебристый сарай. В выборе ориентиров, следуя инструкциям, я должен был начинать с больших объектов, потом переходить к средним, а потом выбирать что-то маленькое. Мне сказали, что я должен рисовать для себя мир в виде иерархии.

- Иерархии, говорите? Думаю, я с этим справлюсь.

Каждый раз, когда я называл ориентир, пилот отвечал:

- Подтверждаю.

Или:

- Визуальный контроль.

Мне это нравилось.

Мне нравились ритмы, поэтика, медитативный напев. И я находил в этом упражнении более глубинные смыслы. Я часто думал: «Это ведь всё - игра, не так ли? Чтобы люди смотрели на мир вот так, как ты? И чтобы тебе отвечали?».

Обычно пилот летит низко, на высоте пятисот футов, на уровне восходящего солнца, но иногда я отправлял его ниже и заставлял резко набирать высоту. Самолет проносился мимо меня со скоростью звука, потом возвращался и взлетал под углом в сорок пять градусов. Потом я начал серию новых описаний и новых подробностей. Когда самолет достигал самой высокой точки, сворачивал крылья и выравнивал высоту, он начинал испытывать отрицательную перегрузку, именно тогда пилот видел мир таким, как я его нарисовал, а потом устремлялся вниз.

Вдруг пилот кричал:

- Вижу цель!

Потом:

- Атакую!

Потом я говорил:

- От винта.

Имея в виду, что его бомбы - всего лишь призраки, тающие в воздухе.

Потом я ждал, чутко прислушиваясь ко мнимым взрывам.

Так пролетали недели.

6.

Пройдя курс обучения авианаводчика, я должен был пройти курс боевой подготовки - изучить двадцать восемь различных видов боевого управления.

Управление в основном предусматривало взаимодействие с самолетом. Каждый способ управления был сценарием, небольшой пьесой. Например, представьте два самолета, которые вторглись в ваше воздушное пространство: «Доброе утро, это Чел Ноль Один и Чел Ноль Два. Мы - пара F-15 с двумя PGM на борту и одним JDAM, у нас перерыв девяносто минут, сейчас мы находимся на расстоянии двух морских миль от вашего местонахождения на эшелоне полета 150, хотим поговорить...».

Я должен был точно знать, что они говорят и как им ответить правильно на их сленге.

К сожалению, я не смог бы всё это изучить в обычной тренировочной зоне. Обычные тренировочные зоны вроде равнины Солсбери были слишком на виду. Кто-то меня увидит, разболтает прессе, и мое укрытие будет уничтожено - я вернусь туда, откуда начал. Так что мы с полковником Эдом решили, что я должен изучить управление где-то в отдаленном месте...где-то в...

Сандрингеме.

Мы оба улыбнулись, когда у нас возникла эта мысль. Потом - рассмеялись.

Бабушкино загородное поместье - последнее место, где будут искать принца Гарри, проходящего боевую подготовку.

Я снял номер в маленьком отеле возле Сандрингема - в «Найтсхилле». Я знал этот отель всю жизнь, проезжал мимо него миллион раз. Когда мы приезжали к бабушке в гости на Рождество, наши телохранители ночевали там. Стандартный номер - сто фунтов стерлингов.

Летом в «Найтсхилле» обычно жили бердвотчеры и проходили свадебные вечеринки, но сейчас, осенью, отель пустовал.

Невероятное уединение было бы полным, если бы не старая леди в пабе при отеле. Она смотрела на меня выпученными глазами каждый раз, когда я проходил мимо.

Я был один, почти аноним, мое существование сводилось к одному интересному заданию, я был словно в бреду. Пытался не говорить об этом Челси, когда звонил ей по вечерам, но такое счастье было сложно скрыть.

Вспоминаю один тяжелый разговор. Что мы делали? Куда направлялись?

Она знала, что я забочусь о ней, но ей казалось, что я ее не вижу:

- Я - словно невидимка.

Она знала, как отчаянно мне хотелось на войну. Почему же она не может простить мне то, что я немного отстранился? Я был в растерянности.

Объяснил ей, что это - то, что мне нужно, именно это я хотел делать всю жизнь, и я хочу вложить в это душу. Если это значит, что меньше души останется для чего-то или кого-то другого, ну что же...мне жаль.

7.

Папа знал, что я живу в «Найтсхилле», и знал, к чему я готовлюсь. Он как раз был неподалеку, в Сандрингеме, с продолжительным визитом. Но ни разу не заглянул ко мне в гости. Думаю, он предоставлял мне личное пространство.

Кроме того, он еще чувствовал себя новобрачным, хотя свадьба была более двух лет назад.

Потом в один прекрасный день папа посмотрел на небо и увидел самолет «Тайфун», летящий на низком ходу вдоль волнореза, и подумал, что это, должно быть, я. Так что он сел в «ауди» и поспешил ко мне.

Он нашел меня в прибрежных топях - я катался на квадроцикле и разговаривал с «Тайфуном» на расстоянии нескольких миль. Пока я ждал «Тайфун», который должен появиться над головой, мы с папой поболтали. Он сказал, что убедился, как хорошо я справляюсь с этой новой работой. И главное - он увидел, как настойчиво я работаю, и его это восхитило.

Папа всегда работал. Он верил в работу. Часто говорил, что все должны работать. Его собственная работа была для него чем-то вроде религии - он яростно пытался спасти планету. Он на протяжении многих десятилетий пытался предупредить людей об изменениях климата, никогда не сдавался, а в прессе его жестоко дразнили «Куриным пенни». Бесчисленное множество раз поздно ночью мы с Уиллом находили его за столом среди гор разбухших синих почтовых сумок - это была его корреспонденция. Не раз оказывалось, что он крепко спит лицом в стол. Мы трясли его за плечи, и он поднимал коротко стриженую голову, к которой прилип лист бумаги.

Но наряду с важностью полета папа также верил в его волшебство. Он был пилотом вертолета, в конце концов, так что ему особенно нравилось смотреть, как я веду эти реактивные самолеты на невероятной скорости над болотистыми равнинами. Я сказал, что добрые жители Вулфертона не разделяют его энтузиазм. Реактивный самолет весом десять тысяч тонн ревет прямо над их черепичными крышами - радоваться тут нечему. Отряд Королевских ВВС в Мархэме получал десятки жалоб. Сендрингем считался территорией, закрытой для полетов.

На все жалобы ответ был один: «Это - война».

Я был рад повидаться с папой, мне было приятно, что он мною гордится, меня вдохновляла его похвала, но я должен был вернуться к работе. Я прошел половину процедуры управления и не мог просто сказать «Тайфуну»: «Подождите, пожалуйста».

- Да-да, мальчик мой, возвращайся к работе.

Он отъехал. Когда он выехал на дорогу, я сказал «Тайфуну»: «Новая цель. Серая «ауди». Направляется на юго-восток по дороге от меня. Едет к большому серебристому сараю ориентировочно на юго-западе».

«Тайфун» отследил папу, пролетел на бреющем полете прямо над ним, почти разбив окна его «ауди».

Но в конце концов оставил его в покое. По моему приказу.

И взорвал на тысячу обломков серебристый сарай.

8.

Англия попала в полуфинал Мирового чемпионата регби 2007 года. Никто не мог это предсказать. Никто не верил, что Англия в этот раз добьется каких-то результатов, а сейчас мы оказались на волосок от победы. Миллионы британцев, включая меня, были охвачены лихорадкой регби.

Так что, когда меня в октябре 2007-го пригласили на полуфинал, я не раздумывал. Сразу же согласился.

Бонус: в том году полуфинал проходил в Париже - в городе, в котором я никогда не был.

Мировой чемпионат предоставил мне водителя, и в свой первый вечер в Городе света я спросил его, знает ли он туннель, в котором моя мать...

В зеркале заднего вида я заметил, как широко он открыл глаза.

Он был ирландцем с добрым открытым лицом, и я с легкостью прочел его мысли: «Что за черт? Я на такое не подписывался».

Я сказал ему, что туннель называется «Пон де л'Альма».

Да-да, он знал этот туннель.

- Я хочу проехать по нему.

- Вы хотите проехать через туннель?

- На скорости шестьдесят пять миль в час, если быть точным.

- Шестьдесят пять?

- Да.

Полиция полагала, что именно на этой скорости ехал мамин автомобиль в момент аварии. Не 120 миль в час, как первоначально сообщила пресса.

Водитель посмотрел на пассажирское сидение. Билли Скала мрачно кивнул: «Выполняйте». Потом добавил, что в случае, если водитель кому-то расскажет о нашей просьбе, мы его найдем и ему не поздоровится.

Водитель торжественно кивнул.

И вот мы поехали, лавируя среди машин, мимо отеля «Риц», где мама в последний раз пообедала со своим бойфрендом в тот августовский вечер. Потом мы подъехали ко въезду в туннель. Мы проехали в туннель, миновали выступ, от удара о который мамин «мерседес», как предполагается, изменил направление движения.

Но выступ - это ничего. Мы его почти не почувствовали.

Когда машина въехала в туннель, я подался вперед, смотрел, как цвет огней стал водянисто-оранжевым, смотрел на бетонные колонны, мелькавшие в окне. Я считал их, считал удары сердца, и через несколько секунд мы выехали с другой стороны.

Я сел на место. Спокойно спросил: «И это - всё? Это просто...ничто. Просто прямой туннель».

В моем воображении этот туннель был коварным проездом, таящим опасности, но это оказался короткий простой туннель без заморочек.

«Не существует причины, по которой кто-то мог бы погибнуть в этом туннеле».

Водитель и Билли Скала не ответили.

Я выглянул в окно:

- Еще раз.

Водитель посмотрел на меня в зеркало заднего вида:

- Еще раз?

- Да. Пожалуйста.

Мы еще раз проехали через туннель.

- Достаточно. Спасибо.

Это оказалась очень плохая идея. За двадцать три года у меня возникало много плохих идей, но эта оказалась просто беспрецедентно непродуманной. Я говорил себе, что хочу закрыть этот гештальт, но на самом деле - не хотел. В глубине души я надеялся почувствовать в этом туннеле то, что почувствовал, когда Джей-Эл-Пи передал мне полицейское досье - неверие. Сомнение. Но оказалось, что в этот вечер все сомнения рассеялись. Она мертва, подумал я. Боже мой, она действительно ушла навсегда.

Я закрыл гештальт, который якобы хотел закрыть. По полной программе. И теперь никогда не смогу от этого избавиться.

Я думал, что поездка по туннелю сотрет или хотя бы ненадолго приглушит боль, завершит десятилетие невыносимой боли. Вместо этого после поездки началась «Боль. Вторая часть».

Был почти час дня. Водитель отвез нас с Билли в бар, там я пил и пил. Там оказались и мои приятели, я пил с ними, с несколькими попытался подраться. Когда нас вышвырнули из бара, Билли Скала отвез меня обратно в отель, и с ним я тоже попытался подраться. Я бурчал на него, размахивал руками, хлопал по голове.

Он почти не реагировал. Только хмурился, как сверхтерпеливый родитель.

Я снова наградил его парой оплеух. Я его любил, но был полон решимости причинить ему боль.

Он уже видел меня в таком состоянии прежде. Один раз, может быть - два. Я слышал, как Билли сказал другому телохранителю: «Он сегодня - не подарок».

Оу, хотите увидеть настоящий «не подарок»? Вот вам не подарок.

Билли и второй телохранитель как-то подняли меня в номер и свалили на кровать. Но после их ухода я снова вскочил.

Осмотрелся в номере. Как раз всходило солнце. Я вышел в холл. У двери на стуле сидел телохранитель, но он спал. Я на цыпочках прошел мимо него, спустился на лифте и вышел из отеля.

Из всех правил в моей жизни это считалось самым нерушимым. Никогда не бросай телохранителей, никогда нигде не ходи сам, но особенно - в городе чужой страны.

Я шел вдоль Сены. Вдали - Елисейские поля. Постоял возле огромного Колеса обозрения. Прошел мимо маленьких книжных раскладок. мимо людей, пьющих кофе с круассанами. Я курил, взгляд мой был расфокусирован. Смутно помню, что несколько человек меня узнали и начали глазеть, но, к счастью, всё это происходило еще до эпохи смартфонов. Никто не остановил меня, чтобы сфотографироваться.

Потом я выспался, позвонил Уиллу и рассказал, как провел вечер.

Всё это не было для него новостью. Оказалось, что он тоже проезжал по туннелю.

Он ехал в Париж на финал Чемпионата регби. Мы решили поехать вместе.

Потом мы впервые в жизни поговорили об аварии. О недавнем расследовании. Сошлись во мнении, что это - шутка. Итоговый отчет был просто оскорбителен. Странный, со множеством принципиальных фактических ошибок и логических нестыковок. В результате вопросов было больше, чем ответов.

Мы спросили себя: «На что ушло столько лет и столько денег?».

И главное - заключение о том, что мамин водитель был пьян, что и послужило причиной аварии, было удобным и абсурдным. Даже если водитель напился, даже если он был пьян в стельку, у него всё равно не могло бы возникнуть никаких проблем, когда он вел машину в этом коротком туннеле.

Если бы его не преследовали и не ослепили вспышками папарацци.

Почему этих папарацци не обвинили более решительно?

Почему они не в тюрьме?

Кто их послал? И почему те, кто их послал, не в тюрьме?

Ну да, если бы коррупция и укрывательство не были нормой в наши дни.

Мы достигли согласия по всем этим вопросам, и согласовали следующие шаги. Нам нужно выступить с заявлением, вместе призвать повторно открыть дело. Может быть, созвать пресс-конференцию.

Но нас, черт возьми, от этого отговорили.

9.

Через месяц я поехал в отряд ВВС «Брайз-Нортон» и сел в самолет C-17. На борту находились десятки других солдат, но я был единственным пассажиром, который пробрался на борт тайком. Полковник Эд и Джей-Эл-Пи помогли мне тайно подняться на борт и прокрасться в отсек за кабиной пилота.

В отсеке были койки для членов экипажа на случай, если лететь придется сутки. Когда включились большие двигатели и самолет с ревом помчался по взлетной полосе, я лег на нижнюю койку и подложил под голову маленький рюкзак в качестве подушки. Где-то внизу, в грузовом отсеке, аккуратно лежал мой «берген» с тремя парами камуфляжных брюк, тремя чистыми футболками, парой темных очков, надувным матрацем, маленьким блокнотом и тюбиком крема от загара. Этого, кажется, было более чем достаточно. Я мог честно сказать, что ничего из того, в чем нуждался или что хотел в этой жизни, я себе не оставил, кроме нескольких маминых украшений, ее локона в голубой коробочке и фотографии в серебряной рамке, которая всегда стояла на моей парте в Итоне - всё это я спрятал в надежном месте. И, конечно же, мое оружие. Свой 9-миллиметровый револьвер и «SA80A» я сдал суровому клерку, который запер его в стальной ящик и спрятал в сейф. Я впервые в жизни остро почувствовал их отсутствие, это было не то, что истеричная прогулка по Парижу, когда я решился выйти в мир без вооруженных телохранителей.

Полет длился вечность. Семь часов? Девять? Точно сказать не могу. Такое чувство, что целую неделю. Я попытался уснуть, но моя голова была переполнена мыслями. В основном я смотрел. На верхнюю койку. На свои ноги. Слушал шум двигателей, разговоры других солдат на борту. Прокручивал в голове свою жизнь. Думал о папе и Уилле. И о Челси.

В газетах написали, что мы расстались. (Один из заголовков: «Ура, Гарри получил отставку»). Расстояние, разные цели в жизни - это уже слишком. Сложно было поддерживать отношения, живя в одной стране, но когда я отправился на войну, это, кажется, стало нереально. Конечно, это всё была неправда. Мы не расстались. Она трогательно и нежно со мной попрощалась, пообещала ждать.

Так что, не обращая внимания на все остальные статьи в газетах, она знала, как я отреагировал на разрыв. По словам журналистов, я отправился по барам и выпил несколько десятков рюмок водки, а потом, шатаясь, сел в ожидавшую меня машину. Один из журналистов даже спросил мать солдата, недавно погибшего при выполнении боевого задания, что она чувствует в связи с моим появлением на публике в нетрезвом виде.

(Она была против).

Я подумал, что, если погибну в Афганистане, мне, по крайней мере, больше не придется видеть фейковые заголовки и читать о себе позорную ложь.

Во время этого полета я много думал о смерти. Что это такое? Волнует ли меня это? Пытался представить свои похороны. Это будут государственные похороны? Частные? Пытался представить заголовки: «Пока, Гарри».

Кем я останусь в истории? В заголовках? И кем я был на самом деле?

Будет ли Уилл идти за моим гробом? А дедушка и папа?

Перед отбытием Джей-Эл-Пи усадил меня за стол и сказал, что мне следует внести поправки в завещание.

- Мое завещание? Серьезно?

Он сказал, что в случае, если что-то случится, Дворцу нужно знать, как распорядиться моими немногочисленными пожитками и где бы я хотел...быть похороненным. Он спрашивал так спокойно и без обиняков, как спрашивают у человека, где он хотел бы пообедать. Но таков был его дар. Правда есть правда, нет смысла от нее отворачиваться.

Я отвел глаза. Просто не мог себе представить место, где мне хотелось бы провести загробную жизнь. Для меня не существовало священного места, возможно, кроме Олторпа, но это не обсуждалось. Так что я сказал: «Сад Фрогмора?».

Там красиво, вдали от мирской суеты. Спокойно.

Джей-Эл-Пи кивнул. Согласился.

Посреди этих размышлений мне удалось на несколько минут вздремнуть, а когда я открыл глаза, мы стремительно приближались к аэродрому Кандагара.

Пора надеть кевларовый бронижилет.

Я подождал, пока все выгрузятся, а потом в отсеке появились парни из войск специального назначения. Они вернули мне оружие и вручили пузырек с морфием, который отныне я должен был всегда держать при себе. Мы прилетели туда, где боль, раны и травмы были обыденностью. Они поторопили меня, чтобы я вышел из самолета и пересел в джип с тонированными окнами и пыльными седеньями. Мы поехали в другой филиал базы, потом поспешили в модульное общежитие.

Пусто. Ни души.

- Где все? Черт возьми, неужели, пока я летел, объявили мир?

Нет, вся база была на задании.

Я огляделся. Очевидно, они встали посреди обеда. На столах лежали полупустые коробки от пиццы. Я попытался вспомнить, что я ел во время полета. Ничего. Я начал засовывать в рот холодную пиццу.

Я сдал тест на поле действий, последнее препятствие для вступления, последний способ доказать, что я умею справляться с работой. Вскоре после этого я забрался в вертолет «Чинук» и пролетел примерно пятьдесят миль на базу, которая была намного меньше. База передового развертывания «Двайер». Длинное громоздкое название для замка из мешков с песком.

Меня встретил покрытый песком солдат, который сказал, что ему приказали показать мне базу.

- Добро пожаловать в «Двайер».

- Спасибо.

Я спросил, как база получила свое название.

- Один из наших парней. Машина подорвалась на мине.

Краткая ознакомительная экскурсия показала, что «Двайер» - еще более спартанская база, чем мне казалось из иллюминатора вертолета «Чинук». Нет отопления, слабое освещение, не очень-то много воды. Здесь было нечто вроде канализации, но трубы обычно были засорены или замерзали. Кроме того, тут было здание, именуемое «душевым блоком», но меня предупредили: «Душем пользуйся на свой страх и риск».

Мой провожатый сразу предупредил меня, чтобы я отказался от идеи поддержания чистоты. Вместо этого нужно сосредоточиться на том, чтобы не замерзнуть.

- Неужели здесь так холодно?

Он фыркнул.

На базе «Двайер» жили около пятидесяти солдат, в основном - из артиллерии и Королевской конной гвардии. Мне они встречались небольшими группами. У всех был песок в волосах, они были буквально матовые от песка. Их лица, шеи и ресницы тоже были покрыты песочной коркой. Выглядели, как рыбное филе, которое обваляли в сухарях, прежде чем жарить.

Через час я выглядел так же.

Все и всё на базе «Двайер» было с песочным загаром, посыпано песком или покрашено под цвет песка. А за пределами палаток песочного цвета, мешков с песком и песочных стен был бесконечный океан...песка. Мельчайший песок, словно тальковая пудра. Большую часть дня парни проводили, глядя на весь этот песок. Так что, осмотрев базу, получив койку и перекусив, я тоже начал смотреть на песок.

Мы говорили себе, что ищем врага, думаю, так оно и было. Но невозможно смотреть на это множество песчинок и не думать о вечности. Ты чувствуешь, что весь этот перемещающийся, бурлящий круговорот песка говорит тебе что-то о твоей ничтожной роли в мироздании. Земля еси, и в землю отыдеши. Даже когда я лег на свою металлическую койку и попытался уснуть, в моих мыслях царил песок. Даже здесь я слышал, как песок шепотом разговаривает сам с собой. Чувствовал песчинки на языке. В глазах. Мне снился песок. А когда я проснулся, у меня во рту была чайная ложка песка.

10.

В центре «Двайера» возвышалась остроконечная башня, некая самодельная Колонна Нельсона. К ней были прибиты десятки стрел, указывающих в разные стороны, на каждой стреле - название места, которое один из солдат «Двайера» называл своим домом.

Сидней, Австралия, 7223 миль

Глазго, 3654 миль

Бриджвотер, Сомерсет, 3610 миль

В то первое утро, проходя мимо башни, я подумал: «Наверное, мне следует написать здесь название своего дома».

Кларенс-Хауз, 3456 миль

Это меня рассмешило.

Но нет. Так же, как никто из нас не хотел привлекать внимание талибана, я не хотел привлекать внимание товарищей по отряду. Моей главной целью было раствориться.

Одна из стрел указывала на «Башни», две огромные 105-миллиметровые пушки позади неработающего душевого блока. Почти каждый день, несколько раз в день, «Двайер» палил из этих больших пушек, отправлял массивные ядра по дымной параболе на позиции талибана. От грохота кровь стыла в жилах, мозги закипали. (Однажды пушки палили раз сто). Я знал, что всю оставшуюся жизнь буду слышать отголоски этого грохота, его эхо навсегда останется в каком-то уголке моей души. А еще я никогда не забуду всеобъемлющую тишину, воцарявшуюся после того, как пушки замолкали.

11.

Оперативные комнаты «Двайера» были оформлены в цветах камуфляжа пустыни. Пол был из плотного черного пластика, из последовательно скрепленных кусочков, как в мозаичной головоломке. Когда вы шли по этому полу, он как-то странно трещал. Главной точкой в комнате, а на самом деле - и во всем лагере была несущая стена, на которой весела огромная карта провинции Гильменд, утыканная булавками (желтыми, оранжевыми, зелеными, голубыми), представляющими подразделения боевой группы.

Меня поприветстовал капрал кавалерийского полка Бакстер. Старше меня, но цвет волос такой же. Мы обменялись несколькими насмешливыми замечаниями и грустными улыбками по поводу недобровольного членства в Лиге Рыжих Джентльменов. А также - в Братстве Лысеющих. Как и я, Бакстер быстро терял волосы на макушке.

Я спросил, откуда он.

- Графство Антрим.

- Ирландец, да?

- Конечно.

Из-за его певучего акцента я подумал, что можно было бы его поддразнить. Устроил ему тяжелые времена по поводу ирландцев, а он ответил мне заливистым смехом, но в его голубых глазах была неуверенность: «Боже мой, надо мной издевается принц».

Мы приступили к работе. Он показал мне несколько радиостанций, сложенных на столе под картой. Показал терминал «Ровер», пухлый маленький лэптоп с трафаретом компасного румба по бокам. «Эти радиостанции - ваши уши. Этот «Ровер» - ваши глаза». С их помощью я создавал картину поля битвы, а потом пытался контролировать то, что происходило на поле и в небе над ним. В одном отношении я ничем не отличался от регулировщиков в Хитроу: я проводил время, направляя туда-сюда реактивные самолеты.Но часто работа оказывалась не такой гламурной: я работал охранником, сонно мониторил показания десятков камер, прикрепленных на чем угодно от разведывательных самолетов до дронов. Единственным сражением, которое я вел, была борьба со сном.

- Запрыгивайте. Займите свое место, лейтенант Уэльс.

Я прочистил горло и сел. Я смотрел на «Ровер». Смотрел и смотрел.

Проходили минуты. Я увеличил звук радиостанции. Потом приглушил.

Бакстер хихикнул:

- Это работа. Добро пожаловать на войну.

12.

У «Ровера» было альтернативное название, потому что у всего в армии было альтернативное название.

«Убийство-ТВ».

Например:

- Что поделываешь?

- Смотрю тут «Убийство-ТВ».

Я думал, что название - ироничное. Или это явно фейковая реклама. Потому что единственным убийством тут было убийство времени.

Наблюдаешь за заброшенным комплексом построек, который, как считается, использует талибан.

Ничего не происходит.

Наблюдаешь за заброшенной системой туннелей, которую, как подозревают, использует талибан.

Ничего не происходит.

Наблюдаешь за песочной дюной. И за другой песочной дюной.

Если существует в мире что-то более скучное, чем наблюдение за высыхающей краской, это - наблюдение за пустынной...пустыней. Мне стало интересно, как Бакстер не сошел с ума.

Так что я у него спросил.

Он ответил, что после долгих часов, когда ничего не происходит, вдруг происходит что-то. Фишка в том, чтобы всё это время оставаться начеку.

Если «Убийство-ТВ» было скучным, «Радио «Убийство» было безумным. Из всех портативных радиостанций на столе постоянно доносился лепет на десятках языков - британский и американский английский, голландский, французский, не говоря уж о том, что говорили разные люди.

Я попытался присвоить языкам позывные. Американские пилоты были «Челом». Голландские - «Рэммитом». Французские - «Мираж» или «Ярость». Британцы - «Пар».

Вертолеты «Апач» назывались «Уродливыми».

Мой личный позывной - «Вдова Шесть Семь».

Бакстер сказал, чтобы я взял радиостанцию и поздоровался:

- Представься.

Когда я представился, все голоса оживились и переключили внимание на меня. Они напоминали птенцов, требующих, чтобы их накормили. Их едой была информация.

- Кто вы? Что там происходит? Куда мне направляться?

Кроме информации, чаще всего они хотели получить разрешение. Войти в мое воздушное пространство или покинуть его. Правила запрещали пилотам пролетать в небе, не убедившись, что оно безопасно, что не идет битва, что «Двайер» не палит из тяжелых орудий. Иными словами, это горячая ОЗВД (ограниченная зона военных действий), или холодная? Всё, связанное с войной, вертелось вокруг этой бинарной оппозиции. Военные действия, погода, еда, вода - горячая или холодная?

Мне нравилась эта роль смотрителя ОЗВД. Нравилась идея столь тесного сотрудничества с летчиками-асами, мужчинами и женщинами столь высокого профессионализма, нравилось, что я - их последнее звено связи с землей, их альфа и омега. Я был... Землей.

Их потребность во мне, их зависимость от меня формировала мгновенную связь. Кипели странные эмоции, возникала причудливая связь.

- Привет, Вдова Шесть Семь.

- Привет, Чел.

- Как твой день?

- Пока спокойно, Чел.

Мы сразу стали друзьями. Товарищами. Это чувствовалось.

После сеанса связи я переключал их на авианаводчика в Гармсире, маленьком городке на реке поблизости.

- Спасибо, Вдова Шесть Семь. Доброй ночи.

- Роджер, чел, береги себя.

13.

Получив разрешение пересечь мое воздушное пространство, пилот не всегда летел через него, иногда он пролетал стрелой, а иногда ему срочно нужно было узнать условия на земле. Каждая секунда имела значение. Жизнь и смерть были в моих руках. Я спокойно сидел за столом, держал газировку и шариковую ручку. («О, шариковая ручка. Вау»), и в то же время находился в эпицентре событий. Это было весело, я учился этому, но было страшно. Незадолго до моего прибытия авианаводчик перепутал одну цифру, зачитывая геокоординаты американскому F-15, в результате бомба по ошибке упала на британские войска вместо войск врага. Трое солдат погибли, двое были ужасно изувечены. Так что каждое слово и цифра, произнесенные мною, имели последствия. Мы «предоставляли поддержку», эту фразу повторяли постоянно, но я понимал, насколько она эвфимистична. Не меньше, чем пилоты, мы иногда несли смерть, а когда дело касается смерти больше, чем жизни, нужно быть точным.

Признаю, я был счастлив. Это была важная работа, патриотичная работа. Я применял навыки, отточенные в Дейлсе и в Сандрингеме, и еще в детстве. Даже в Балморале. Яркая нить связывала мою слежку за Сэнди с моей нынешней работой здесь. Я был британским солдатом на поле боя, наконец, к этой роли я готовился всю жизнь.

А еще я был Вдовой Шесть Семь. У меня было много кличек в жизни, но это была первая кличка, больше похожая на второе имя. Я действительно ею прикрывался. Впервые я был просто именем, случайным именем и номером. Никакого титула. Никаких телохранителей. «Неужели именно так другие люди чувствуют себя каждый день?». Я наслаждался обычностью, купался в ней и удивлялся, как далеко мне пришлось заехать, чтобы ее обрести. Центральный Афганистан, глухая зимняя пора, полночь, разгар войны, я разговариваю с человеком, который находится на высоте пятнадцати тысяч футов над моей головой - насколько ненормальна твоя жизнь, если только здесь ты почувствовал себя нормальным?

После каждого действия наступало временное затишье, которое иногда было сложнее выдержать с психологической точки зрения. Скука была врагом, и мы боролись с нею, играя в регби, обильно обмотав мяч туалетной бумагой, или медленно ходили туда-сюда по территории базы. Кроме того, мы делали тысячи отжиманий, создавали примитивное оборудование для занятий тяжелой атлетикой, изолентой привязывая деревянные ящики к металлическим брускам. Сворачивали боксерские груши из спортивных костюмов. Читали книги, организовывали марафоны шахматных турниров, спали, как коты. Я видел взрослых мужчин, которые бревном лежали в кровати по двенадцать часов.

Кроме того, мы всё время ели. Кухня «Двайера» была полна продуктов. Паста. Чипсы. Бобы. Раз в неделю нам предоставляли возможность поговорить по спутниковой связи. Телефонная карточка называлась «Парадигма», сзади на ней был код, который следовало набрать на кнопочной панели. Потом робот, женщина с приятным голосом, говорил вам, сколько у вас осталось минут. А потом...

- Шип, это ты?

Челси.

Твоя прежняя жизнь на проводе. От звука ее голоса всегда перехватывало дыхание. О доме всегда было думать непросто, по ряду причин. А «слышать» дом - это был просто кинжал в сердце.

Если я не звонил Челси, звонил папе.

- Как дела, мой мальчик?

- Неплохо. Ты ведь знаешь.

Но он просил меня писать, а не звонить. Ему нравились мои письма.

Он говорил, что предпочитает письмо.

14.

Иногда я волновался, что пропускаю здесь настоящую войну. Не сижу ли я в зале ожидания войны? Я боялся, что настоящая война идет прямо там внизу, в долине - я видел густые облака дыма, клубящийся дым от взрывов, в основном - в Гармсире и округе. Это было место огромного стратегического значения. Важные ворота, речной порт, через который шли поставки талибану, особенно - ружья. Кроме того, сюда приплывали новые солдаты. Им выдавали автомат, горсть патронов, и приказывали идти на нас по лабиринту окопов. Это была их инициация, в талибане это называли «кровопусканием».

«Сэнди и Тигги работали на талибан?».

Так происходило часто. Наемник талибана выскакивал, стрелял в нас, а мы стреляли в ответ в двадцать раз интенсивнее. Наемник талибана, которому удалось выжить после этого шквального огня, получал повышение, его отправляли воевать и погибнуть в одном из крупнейших городов вроде Герешка или Лашкар-Гаха, который иногда называют Лаш-Вегасом. Но большинство из них погибало. Талибан оставлял их тела гнить. Я наблюдал, как собаки размером с волков грызли наемников на поле боя.

Я начал упрашивать своих командиров: «Заберите меня отсюда». Несколько парней обратились с такой же просьбой, но по иным причинам. Я умолял отправить меня ближе к фронту: «Отправьте меня в Гармсир».

Наконец, накануне Рождества 2007 года мое прошение одобрили. Я должен был заменить авианаводчика на базе передового развертывания «Дели», размещавшейся в заброшенной школе Гармсира.

Внутренний дворик, посыпанный гравием, гофрированная железная крыша. Кто-то сказал, что школа была сельскохозяйственным университетом. Кто-то другой сказал, что это было медресе. Как бы то ни было, сейчас это была часть Британского Содружества. И мой новый дом.

Кроме того, это был дом для группы гуркхов.

Их набирали в Непале, в самых отдаленных деревнях у подножия Гималаев, гуркхи сражались во всех войнах, которые Британская империя вела в течение последних двух столетий, и отличились в каждой из этих войн. Они дрались, как тигры, никогда не сдавались, и, благодаря этому, занимали особое место в британской армии и в моем сердце. Я слышал о гуркхах с детства, одна из первых моих военных форм была формой гуркха. В Сандхерсте гуркхи всегда играли роль врагов в военных учениях, это было немного странно, потому что мы их любили.

После учений гуркх обязательно подходил ко мне и предлагал чашку горячего шоколада. Они питали торжественное уважение к членам королевской семьи. По их мнению, король - существо божественное. (Их собственный правитель, по их верованиям, являлся воплощением индуистского бога Вишну). Так что принц тоже примерно таков. Это было в моей юности, и вот теперь я столкнулся с этим снова. Когда я шел по территории «Дели», все гуркхи мне кланялись. Называли меня «сахиб».

- Да, сахиб. Нет, сахиб.

Я умолял:

- Не надо. Я - просто лейтенант Уэльс. Просто Вдова Шесть Семь.

Они смеялись.

- Ни в коем случае, сахиб.

Они не могли представить, чтобы отпустить меня куда-то одного. Царственной персоне нужен королевский эскорт. Часто, направляясь в столовую или в туалет, я замечал справа тень. Потом - другую тень слева: «Здравствуйте, сахиб». Было неловко, но трогательно. Я их обожал, как и местные афганцы, активно продававшие гуркхам цыплят и коз, добродушно перешучиваясь по поводу рецептов. В армии много говорили о завоевании «сердца и ума» афганцев, под этим подразумевалось обращение местных жителей в демократию и свободу, но, кажется, только гуркхи действительно способствовали такому обращению.

Если гуркхи меня не сопровождали, они пытались меня раскормить. Еда была их способом выражения любви. И хотя каждый гуркх считал себя шеф-поваром пятизвездочного ресторана, у них всех было одно коронное блюдо - козленок в соусе карри.

Помню, как однажды я услышал шум винтов вертолета. Я посмотрел вверх. Все, кто был на базе, посмотрели вверх. Вертолет медленно опускался. С его крыльев, завернутый в сеть, свисал козленок. Рождественский подарок для гуркхов.

Вертолет приземлился, подняв огромное облако пыли. Из него выскочил лысоватый блондин, типичный офицер британской армии.

Его лицо показалось мне смутно знакомым.

- Я знаю этого парня, - произнес я вслух.

Я щелкнул пальцами:

- Это же старина Бивен!

Он несколько лет работал на папу. Однажды зимой даже сопровождал нас в Клостерсе. (Помню, как он катался на лыжах в пиджаке «Барбур» - просто квинтессенция аристократизма). А сейчас, оказывается, стал замом командира бригады. И доставляет козлят от имени командира любимым гуркхам.

Я был просто поражен, что столкнулся с ним, а он лишь слегка удивился или заинтересовался. Он был слишком занят этими козлятами. Кроме козленка в сетке, еще одного он на протяжении всего полета держал между коленями, и теперь, словно коккер-спаниель, подгонял этого малыша к гуркхам.

Бедняга Бивен. Я видел, как он подружился с козленком, насколько он не был готов к предстоящему.

Гуркх достал кривой нож «курки» и отрубил козленку голову.

Коричневая бородатая голова упала на землю, словно один из тех рулонов туалетной бумаги, которые мы использовали для мячей регби.

Потом гуркх аккуратно опытной рукой собрал кровь в чашку. Ничто не должно было пропасть.

Что касается второго козленка, гуркх вручил мне «курки» и спросил, не соглашусь ли я оказать им такую честь.

Дома у меня было несколько кинжалов «курки». Подарки от гуркхов. Я умел с ними обращаться. Но сказал: «Нет, спасибо, не здесь, не сейчас».

Точно не знаю, почему я отказался. Может быть потому, что вокруг меня и так хватало убийств, не хотелось добавлять еще одно. Я вспомнил, как говорил Джорджу, что не хочу я отрезать никакие яйца. Где проходила для меня красная линия?

Для меня красной линией было страдание. Я не хотел стать для этого козленка Генрихом VIII главным образом потому, что не был искусным палачом, а если я промахнусь или рука дрогнет, несчастное создание будет страдать.

Гуркх кивнул:

- Как пожелаете, сахиб.

И спрятал «курки» в ножны.

Помню, что даже после того, как голова козленка ударилась о землю, его желтые глаза моргали.

15.

Работа на базе «Дели» у меня была такая же, как в «Двайере». Только часы работы были другие. Постоянно. На базе «Дели» я находился на посту день и ночь.

Оперативная комната располагалась в бывшем классе. Кажется, как и все остальные здания в Афганистане, школу, в которой находилась база «Дели», бомбили: свисающие деревянные балки, опрокинутые парты, на полу валяются рассыпанные документы и книги. Но оперативная комната выглядела так, словно здесь была отправная точка. Район бедствия. Из положительного - во время ночных смен сквозь дыры в стене открывался ошеломляющий вид на звездное небо.

Помню одну смену, примерно в час ночи. Я спросил у пилота его код, чтобы ввести его в свой «Ровер» и посмотреть траекторию.

Пилот кисло ответил, что я всё делаю неправильно.

- Что делаю неправильно?

- Это не «Ровер», это - «Лонгхорн».

- «Лонг» что?

- Ты новенький, да?

Он описал мне «Лонгхорн», устройство, о котором никто не удосужился мне рассказать. Я оглянулся по сторонам и нашел его. Большой черный портфель, весь в пыли. Я вытер пыль и открыл его. Пилот рассказал, как включить устройство. Я не знал, зачем ему понадобился «Лонгхорн» вместо «Ровера», но я решил не спрашивать, чтобы не раздражать его еще больше.

Этот опыт нас сблизил. Потом мы подружились.

У него был позывной «Магия».

Часто я болтал с «Магией» ночь напролет. Он и члены его экипажа любили поговорить, любили смеяться и есть. (Смутно помню, как однажды ночью он пировал свежими крабами). Но больше всего они любили розыгрыши. После одного из боевых вылетов «Магия» отдалил камеру и сказал, чтобы я смотрел. Я прильнул к экрану. С высоты двадцати тысяч футов вид кривизны Земли поражал.

Он медленно повернул камеру.

И на моем экране появилась грудь.

Порножурнал.

- Да, «Магия», подловил.

Среди пилотов были женщины. С ними общение совсем другое. Однажды ночью я вдруг понял, что разговариваю с британской женщиной-пилотом о том, как прекрасна луна.

- Луна полная, - сказала она. - «Вдова шесть семь», тебе необходимо это увидеть.

- Я вижу. Сквозь дыру в стене. Очаровательно.

Вдруг ожило радио: хор пронзительных голосов. Парни из «Двайера» советовали нам «уединиться». Я смутился. Надеялся, что женщина-пилот не подумала, что я с ней флиртую. Надеюсь, она и сейчас так не думает. Но главное - я надеялся, что они и остальные пилоты не поняли, кто я, и не рассказали журналистам, что я пользуюсь войной, чтобы знакомиться с женщинами. Надеюсь, журналисты не обращались бы с ней так же, как со всеми остальными девушками, с которыми у меня когда-либо что-то было.

Но до конца смены мы с женщиной-пилотом преодолели эту маленькую неловкость и вместе выполнили важную работу. Она помогала мне следить за бункером талибана, находящимся прямо в центре «ничьей земли», недалеко от стен «Дели». Вокруг бункера в восходящих потоках воздуха я заметил...силуэты людей. Думаю, с десяток. Может быть, пятнадцать.

Мы решили, что это, конечно же, талибан. Кто еще может передвигаться в этих окопах?

Чтобы убедиться, я прошелся по контрольному списку. В армии это называли «Схемой жизни». Видите ли вы женщин? Видите ли вы детей? Видите ли вы собак? Котов? Свидетельствует ли что-нибудь о том, что цель находится возле больницы? Возле школы?

Видите ли вы гражанских лиц?

Нет. Всё - нет.

Только талибан и ничего кроме талибана.

Я запланировал удар на следующий день. Мне поручили осуществить его с двумя американскими пилотами. Чел Ноль Один и Чел Ноль Два. Я предоставил им краткое описание цели и сказал, что мне нужен 2 000-фунтовый JDAM (комплект рулей и система наведения для бомб). Я не понимал, почему мы используем это громоздкое название. Почему не назвать просто бомбой? Может быть, потому что это была не просто бомба - это были системы с радиолокационным наведением. И они были тяжелыми. Весили, как черный носорог.

Обычно, если солдат талибана было несколько, стандартный запрос составлялся на 500-фунтовое орудие. Но я подумал, что его не хватит для разрушения укрепленных бункеров, которые я видел на своем экране.

На самом деле, сдужба обеспечения никогда не считала, что 500 фунтов достаточно. Мы всегда хотели 2 000-фунтовые орудия. Мы всегда говорили: «Пан или пропал!». Но сейчас я всей душой чувствовал, что справится только большое орудие. Система бункеров выдержит, если орудие будет меньше. Я хотел не только 2 000-фунтовую систему наведения, но и второй самолет с 20-миллиметровым орудием, чтобы накрыть огнем окопы, идущие от бункера, чтобы снять ребят, выбежавших из бункера.

«Чел Ноль Один» ответил, что ответ - отрицательный.

Американцы не видят необходимости в 2 000-фунтовой бомбе.

- Мы предпочитаем сбросить две 500-фунтовые бомбы, «Вдова Шесть Семь».

Как-то не по-американски.

Я чувствовал, что прав, мне хотелось спорить, я был тут новеньким и мне не хватало уверенности в себе. Это был мой первый авиационный удар. Так что я сказал:

- Заметано.

Канун Нового года. Я держал F-15 на высоте восьми километров, чтобы шум моторов не спугнул цель. Когда, кажется, были созданы правильные условия, все затихли, я вызвал их.

- «Вдова Шесть Семь», они на мушке.

- «Чел Ноль Один», «Чел Ноль Два», будьте наготове.

- Наготове.

Они устремились к цели.

Я смотрел на своем экране, как пилот направляет оптический прицел на бункер.

Одна секунда.

Две.

Белая вспышка. Громкий взрыв. Стены оперативной комнаты задрожали. С потолка посыпалась пыль и осколки камня.

Я услышал голос «Чела Ноль Один»:

- Отель «Дельта» (прямое попадание). Готов к ОСБП (оценке степени боевых повреждений).

Над пустыней взвились клубы дыма.

Через несколько секунд...как я и боялся, талибы начали выбегать из окопов. Я вздохнул над своим «Ровером», а потом вышел наружу.

Воздух был холодный, небо пульсировало синевой. Я слышал, как снижаются «Чел Ноль Один» и «Чел Ноль Два». Слышал эхо их бомб. Потом воцарилась тишина.

Меня утешала мысль о том, что не все сбежали. По крайней мере, человек десять из окопов не выбрались.

А бомба побольше с ними справилась бы. В следующий раз, говорил я себе. В следующий раз я доверюсь интуиции.

16.

Я получил повышение, скажем так. Перебрался в небольшой наблюдательный пункт над полем боя. Некоторое время этот наблюдательный пункт просто сводил талибов с ума. У нас он был, они хотели его заполучить, а если им не удастся его захватить, тогда надо его разрушить. Они несколько месяцев многократно атаковали наблюдательный пункт, прежде чем я туда переехал.

Через несколько часов после моего прибытия они напали снова.

AK-47 грохотали, пули летели со свистом. Звук был такой, словно в наше окно забросили улей. Со мной были четверо гуркхов, они выпустили снаряд «Джавелина» в том направлении, откуда по нам стреляли.

Потом сказали, чтобы я взялся за пулемет 50-го калибра:

- Прыгайте, сахиб!

Я забрался на огневую точку, схватил большие рычаги. Надел наушники и прицелился сквозь отверстие в окне. Нажал на спусковой крючок. Чувство было такое, словно по моей грудной клетке проехался поезд. И звук был такой, словно едет локомотив. Чух-чух-чух. Автомат засыпал пустыню пулями, вокруг наблюдательного пункта летали гильзы, как попкорн. Я впервые стрелял из 50-го калибра. Просто не мог поверить, что он такой мощный.

Прямо передо мной была заброшенная ферма, рвы, деревья. Я стрелял по всему этому. Было старое здание с двумя куполами, похожими на глаза лягушки. Я обстрелял эти купола.

А тем временем «Двайер» подтянул свои тяжелые орудия.

Повсюду разрушения.

Не очень помню, что было потом, но мне и не нужно помнить - есть видео. Рядом были журналисты, они снимали. Я их ненавидел за то, что они здесь, но мне приказали провести для них экскурсию. Они, в свою очередь, согласились не публиковать какие-либо изображения или информацию, которую получили, пока я не уеду из страны.

Скольких человек мы убили? Журналистам хотелось знать.

Мы не могли ответить точно.

Сказали, что неопределенное количество.

Мне казалось, что я находился в наблюдательном пункте долго. Но вскоре после того дня меня вызвали на север, на базу передового развертывания «Эдинбург». Я сел в «Чинук», заполненный мешками с письмами, лег среди них, чтобы спрятаться. Через сорок минут приземлился в болото. «Когда, черт возьми, успел пойти дождь?». Меня поселили в доме из мешков с песком. Крошечная кровать.

И сосед в комнате. Эстонский офицер войск связи.

Мы подружились. Он подарил мне для знакомства один из своих значков.

На расстоянии пяти миль от нас находилась Муса-Кала, город, прежде бывший крепостью талибов. В 2006-м мы его захватили, для британских солдат это была тяжелейшая битва за полвека. Более тысячи талибов взяли в плен. Мы заплатили столь высокую цену, но вскоре снова безалаберно потеряли этот город. Теперь мы захватили его второй раз и были намерены удержать.

Грязная это была работенка. Один из наших парней недавно подорвался на растяжке.

Кроме того, жители города и окрестностей нас презирали. Местных, которые с нами сотрудничали, подвергали пыткам, их головы висели на копьях вдоль городских стен.

Сердца и умы так не завоюешь.

17.

Я ходил с патрулем. Ездил с конвоем танков «Симитар» с базы «Эдинбург» по Муса-Кале и окрестностям. Дорога привела нас к высохшему руслу «вади», и тут мы наткнулись на растяжку.

Первая растяжка, которую я увидел.

Я должен был вызвать экспертов по обезвреживанию бомб. Через час прилетел «Чинук». Территория показалась мне безопасной для приземления, я бросил дымовую гранату, чтобы указать наилучшую точку и направление ветра.

Команда саперов выскочила из вертолета и приблизилась к растяжке. Медленная кропотливая работа. Прошла целая вечность. Всем нам в это время грозила опасность. В любую минуту могли появиться талибы, вокруг гудели мотоциклы. Несомненно, это разведчики талибана. Определяют наше местонахождение. Когда мотоциклы подъехали слишком близко, мы выстрелили из сигнальных пистолетов, чтобы их отогнать.

Нас окружали маковые поля. Я смотрел на них и думал о знаменитом стихотворении: «Во Фландрии в полях цветут, пылают маки»... В Британии мак был символом памяти, а здесь - просто полновесная монета. Весь этот мак скоро переработают в героин, продадут и купят пули, которыми талибы будут стрелять в нас, купят растяжки, которые оставят для нас на дорогах и в высохших руслах рек.

Например, как эту.

Наконец, саперы взорвали растяжку. В воздух поднялось облако в виде гриба, в котором было так много пыли, что сложно было поверить в наличие там чего-то еще.

Потом они упаковали оборудование и улетели, а мы отправились дальше на север, всё глубже в пустыню.

18.

Мы собрали на площадке свои транспортные средства, назвали это гаванью. На следующий день, и через день, и потом мы все так же отважно патрулировали город.

Нам приказали демонстрировать свое присутствие.

Приказали всё время передвигаться.

Пусть талибы волнуются, нужно выбить их из колеи.

Но главной целью была поддержка американского наступления. Над головой постоянно ревели американские реактивные самолеты, в соседней деревне звучали взрывы. Мы работали в тесной связке с американцами, постоянно устраивая стычки с талибами.

Через день-два после обустройства гавани мы сидели на возвышении, наблюдая за пастухами вдали. В радиусе многих миль видны были только эти люди и их овцы. Сцена довольно невинная. Но пастухи подошли слишком близко к американцам, те занервничали. Американцы сделали несколько предупредительных выстрелов. Конечно же, они попали в одного из пастухов. Он ехал на мотоцикле. Мы находились слишком далеко, чтобы точно понять, случайность это или умышленный выстрел. Мы смотрели, как разбегаются овцы, потом увидели, как американцы окружили и арестовали пастухов.

Когда они ушли, я пошел на поле с несколькими солдатами с Фиджи и забрал мотоцикл. Вытер его и увез с поля. Позаботился. Американцы допросили пастуха, забинтовали рану и отпустили, он пришел к нам.

Его поразило, что мы спасли мотоцикл.

Еще больше его поразило, что мы его помыли.

И он был почти в ауте от того, что мы ему мотоцикл вернули.

19.

На следующий день, или, возможно, через день к нам присоединились трое журналистов. Мне приказали отвезти их в зону боевых действий, провести экскурсию, но они должны были четко понимать, что новостное эмбарго остается в силе.

Я ехал на танке «Спартанец» впереди конвоя, журналисты прятались внутри. Они постоянно пытались вырваться и ворчали на меня. Им хотелось выйти, сделать фотографии, снять видео. Но это было небезопасно. Американцы еще зачищали территорию.

Я стоял на башне танка, тут один из журналистов дернул меня за ногу и снова попросил разрешения выйти наружу.

Я вздохнул:

- Ладно. Но не забывайте о минах. И не отходите далеко.

Журналисты выбрались из «Спартанца» и начали настраивать камеры.

Несколько мгновений спустя парней впереди нас атаковали. Над нашими головами свистели пули.

Журналисты замерли и беспомощно посмотрели на меня.

- Не стойте там! Возвращайтесь в танк!

В принципе, мне они в танке были не нужны, но мне очень не хотелось, чтобы с ними что-то случилось, пока я тут за старшего. Не хотелось, чтобы на моей совести была смерть журналиста. Такая ирония судьбы - это уж слишком.

Через сколько часов или дней мы узнали, что американцы сбросили «Хеллфайр» на соседнюю деревню? Было много раненых. Мальчика из деревни везли в горы на тачке, его ноги, свисавшие из тачки, были разорваны в клочья.

Двое мужчин толкали тачку прямо на нас. Я не знал, кем они приходятся мальчику. Родственники? Друзья? Подойдя к нам, они не смогли ничего объяснить. Никто из них не говорил по-английски. Но мальчик был в ужасном состоянии - это было понятно, и я наблюдал, как наши врачи начали быстро его обследовать.

Переводчик из местных попытался успокоить мальчика, одновременно расспрашивая сопровождавших его мужчин, что произошло.

- Как это случилось?

- Американцы.

Я попытался подойти ближе, но в шести шагах меня остановил сержант.

- Нет, босс, вы не хотите это видеть. Вы никогда не сможете это забыть, если я вас пропущу.

Я отошел.

Через несколько минут раздался свист, потом - треск. Сильнейший взрыв у нас за спиной.

Такое чувство, словно мне взорвали мозг.

Я огляделся по сторонам. Всех, кроме меня и еще двоих человек, тошнило.

- Откуда стреляют?

Несколько парней указали вдаль. Их переполняла отчаянная решимость стрелять в ответ, они просили моего разрешения.

- Да!

Но талибы, которые в нас стреляли, уже скрылись. Мы упустили свой шанс.

Мы подождали, пока упал уровень адреналина и перестало звенеть в ушах. Времени понадобилось много. Помню, один из наших парней всё время шептал:

- Черт меня побери, рвануло рядом.

Мы несколько часов пытались по крупицам восстановить картину событий Некоторые верили, что мальчика ранили американцы, другие подозревали, что мальчик - приманка в классической провокации талибов. Тачка - маленькая шарада, призванная удержать нас на холме, смутить и обездвижить, чтобы талибы смогли определить наше местоположение. Враги затолкали мальчика в тележку в таком виде и использовали в качестве приманки.

- Почему мальчик и мужчины на это согласились?

- Потому что в случае отказа их убьют.

- Вместе со всеми, кого они любят.

20.

Вдали виднелись огни Муса-Калы. Февраль 2008 года.

Наши танки стояли в гавани, мы доставали из сумок еду и ужинали, разговаривали тихо.

После ужина, около полуночи, я пошел к радиостанции. Сидел в «Спартанце», открыв большую дверь, выдвинув столик, записывал радиособщения. Единственным источником света была тусклая лампочка на проволоке. Звезды в небе пустыни были ярче, чем эта лампочка, и казались ближе.

Я подключил радио к батарее «Спартанца», так что то и дело заводил мотор, чтобы зарядить батарею. Не хотелось шуметь, я боялся привлечь внимание талибов, но у меня не было выбора.

Прошло некоторое время. Я навел в «Спартанце» порядок, налил себе чашку горячего шоколада из термоса, но не согрелся. Ничто не смогло бы меня согреть. В пустыне бывает так холодно. На мне были военные штаны и ботинки-дезерты, зеленый пуховик и шерстяная шапочка, но я всё равно дрожал от холода.

Я настроил звук радио, попытался расслышать голоса в этом треске и хлюпаньи. Поступали донесения о выполнении задания. Сообщения о доставке почты. Сообщения, полученные по сети авианосной ударной группы - ни одно из них не касалось моего отряда.

Наверное, был примерно час ночи, когда я услышал, что несколько человек говорят о Рыжей Лисе.

Ноль Альфа, командир отряда, рассказывал кому-то, что Рыжая Лиса то да Рыжая Лиса сё... я сделал несколько заметок, а потом перестал записывать и просто смотрел на звезды, как вдруг услышал, что они упомянули....Отряд С.

Голоса говорили, что эта Рыжая Лиса в беде, несомненно.

Я понял, что Рыжая Лиса - человек. Он сделал что-то плохое?

Нет.

Другие собираются причинить ему вред?

Да.

Судя по тону говоривших, Рыжую Лису собрались убить. Я проглотил черный шоколад, моргал, глядя на радио, и абсолютно точно знал, что Рыжая Лиса - это я.

Теперь голоса более прямо говорили, что укрытие Рыжей Лисы взорвали, теперь враги могут напасть на него, его надо немедленно вывезти оттуда.

Черт, сказал я. Черт-черт-черт.

Я вспомнил Итон. Вспомнил лису, на которую смотрел, замерев, из окна ванной. Значит, эта лиса действительно была посланницей из будущего. «Однажды поздней ночью ты будушь одинок, во тьме за тобой будут охотиться так же, как за мной...посмотрим, как тебе это понравится».

На следующий день мы отправились в патрулирование. Меня терзала паранойя, я боялся, что меня узнают. Я замотал голову в шемах, надел черные лыжные очки, постоянно смотрел по сторонам, а палец держал на спусковом крючке пулемета.

Когда стемнело, Войска специального назначения меня забрали, их «Чинук» сопровождали два «Апача», с которыми я болтал по радио. Они перенесли меня через долину обратно на базу «Эдинбург». Приземлились мы во тьме, я не видел ни зги. Забежал на базу, потом - в зеленую полотняную палатку, в которой оказалось еще темнее.

Услышал скрип.

Включился мягкий свет.

Передо мной стоял мужчина, ввинчивавший маленькую лампочку в патрон, свисавший с потолка.

Полковник Эд.

Его вытянутое лицо показалось мне еще длиннее, чем я запомнил, он был в длинном зеленом кителе, словно явился прямиком с Первой мировой. Полковник рассказал мне, что случилось. Австралийский журнал меня выдал, рассказал всему миру, что я в Афганистане. Журнал был незначительный, так что сначала никто это сообщение не заметил, но потом один идиот из Америки подхватил историю, опубликовал ее на своем ничтожном сайте, оттуда ее разнесли поисковые боты. Теперь эта новость была везде. Самой плохо скрываемой тайной в галактике Млечный Путь оказалась информация о том, что принц Гарри находится в провинции Гильменд.

- В общем, тебя выдали, такие дела.

Полковник Эд извинился. Он знал, что вовсе не сейчас и не таким образом хотелось мне закончить свою службу. Но он хотел, чтобы я знал: его начальство уже много недель давит на него, чтобы меня забрали, так что мне повезло, что моя служба не оказалась еще короче. Я ускользал и от начальства, и от талибов, мне удалось послужить достаточно долго, и срок моей службы был достоин уважения. Полковник сказал: «Браво».

Я едва не начал умолять меня оставить, но понял, что шансов нет. Если я останусь, всем, включая полковника Эда, будет грозить большая опасность. Теперь талибы знали, что я - в стране, и бросят все силы на то, чтобы меня убить. Армия не хочет, чтобы я погиб, но история будет та же, что год назад. Армия твердо придерживалась мнения, что другие умирать за меня не обязаны.

Я думал так же.

Пожал руку полковнику Эду и вышел из палатки. Собрал свои немногочисленные пожитки, быстро попрощался с товарищами, запрыгнул обратно в «Чинук», стоявший на всех парах.

Через час я снова оказался в Кандагаре.

Принял душ, побрился, приготовился сесть на большой самолет, который доставит меня в Англию. Вокруг ходили другие солдаты, тоже ждали самолет. У них настроение было совсем другое. Все ликовали. Летят домой.

Я уставился в землю.

Потом мы вдруг поняли, что процедура посадки как-то слишком затянулась.

- За чем дело стало? - нетерпеливо спрашивали мы.

Член экипажа ответил, что мы ждем последнего пассажира.

Кого?

Гроб голландского солдата грузили в отсек.

Мы замолчали.

Когда мы, наконец, погрузились и взлетели, занавеска в передней части самолета на мгновение открылась. Я увидел трех парней на больничных койках. Отстегнул ремень безопасности, прошел в тот отсек и увидел троих тяжело раненых британских солдат. Один, насколько я помню, получил ужасные ранения на растяжке. Другой с головы до ног был завернут в пластик. Он был без сознания, но сжимал трубочку с осколками шрапнели, извлеченной из его шеи и головы.

Я поговорил с их лечащим врачом, спросил, выживут ли парни. Он не знал. Но даже если выживут, по словам врача, путь им предстоял тяжелый.

Я разозлился на себя за то, что был так поглощен собой. Пока мы не приземлились, я думал о множестве мужчин и женщин, которые возвращаются домой в таком же состоянии, и о тех, кто не вернется домой вообще. Думал о жителях своей страны, которые ничего не знают об этой войне - не хотят знать. Многие протестовали против войны, но мало кто знал о ней хоть что-нибудь. Я не понимал, почему. В чьи обязанности входит рассказать им об этом?

Ах да, подумал я. Журналисты.

21.

Я приземлился 1-го мая 2008 года. От хорошего обеда меня отделяла обязательная пресс-конференция. Я сделал глубокий вдох, подошел к журналисту, избранному для этой цели, и ответил на его вопросы. Он использовал слово «герой», которое я просто терпеть не мог. Герои - это парни в самолете. Не говоря уж о парнях, которые остались на базах «Дели», «Двайер» и «Эдинбург».

Я вышел из комнаты, сразу пошел к Уиллу и папе. Кажется, Уилл меня обнял. Кажется, я расцеловал папу в обе щеки. Возможно, он...похлопал меня по плечу? Со стороны это кому угодно показалось бы обычной семейной встречей и взаимодействием, а для нас это была невероятная и беспрецедентная физическая демонстрация родственной любви.

Потом они оба уставились на меня широко открытыми глазами. Я выглядел истощенным. Словно меня преследуют.

- Выглядишь постаревшим, - сказал папа.

- Я действительно постарел.

Мы залезли в папину «ауди» и поехали в Хайгроув. По дороге разговаривали так, словно находимся в библиотеке. Очень тихо.

- Как ты, Гарольд?

- Даже не знаю. А ты как?

- Неплохо.

- Как Кейт?

- Хорошо.

- Я что-то пропустил?

- Нет, всё по-старому.

Я опустил стекло и рассматривал сельскую местность, по которой мы неслись в автомобиле. Мои глаза были не в состоянии впитать все эти цвета, всю эту зелень. Я дышал свежим воздухом и спрашивал себя, что было сном - месяцы в Афганистане или эта поездка в автомобиле? Пушки «Двайера», обезглавленные козлята, мальчик на тележке - это было реальностью? Или реальность - эти мягкие кожаные сидения и папин одеколон?

22.

Мне дали месяц отдыха. Первую часть месяца я провел с друзьями. Они услышали, что я дома, начали мне звонить и приглашать на выпивку.

- Ладно, но только по стаканчику.

Заведение называлось «Кот и горчошек сливок. Я: сижу в темном углу, потягивая джин-тоник. Они: смеются, болтают, строят планы насчет путешествий, проектов и каникул.

Все кажутся такими шумными. Они всегда были такими шумными?

Все они сказали, что я выгляжу очень спокойным. Да, ответил я, наверное, да.

- Почему?

- Просто так.

Просто не хотелось шума.

Я чувствовал себя не в своей тарелке, немного отстраненно. Иногда на меня накатывало что-то вроде паники. А иногда я злился. «Народ, вы вообще знаете, что прямо сейчас творится в другой части света?».

Через день-два я позвонил Челси, попросил о встрече. Очень просил. Она была в Кейптауне.

Пригласила меня в гости.

Да, подумал я. Вот что мне нужно прямо сейчас. День-два с Челси и ее семьей. Потом мы с ней сбежали в Ботсвану, чтобы встретиться там с братвой. Сразу пошли домой к Тидж и Майку. Они бросились обнимать и целовать меня, всё это время они просто с ума сходили от беспокойства. Потом они меня кормили , Майк приносил мне напитки, я был в месте, которое любил больше всего в этом мире, я был так счастлив, что в какой-то момент не выдержал и расплакался.

Через день-два мы с Челси плыли вверх по реке в арендованном плавучем доме «Королева Кубу». Готовили простую еду, спали на верхней палубе, под звездами. Рассматривали пояс Ориона и Малую Медведицу. Я пытался снять напряжение, но это было сложно. Пресса раструбила о нашем путешествии, папарацци бросались к нам каждый раз, когда плавучий дом приближался к берегу.

Примерно через неделю мы вернулись в Маун, Тидж и Майк угостили нас прощальным обедом. Все рано легли спать, а я посидел с Тидж, рассказал ей немного о войне. Совсем чуть-чуть. Впервые после возвращения домой я с кем-то говорил о войне.

Папа и Уилл меня расспрашивали. Но не так, как Тидж.

Челси не спрашивала. Она не касалась этой темы потому, что ей не нравилось, что я отправился на войну? Или потому что она знала, что мне было тяжело говорить об этом? Я точно не знал, и чувствовал, что она тоже точно не знает, мы оба не были ни в чем уверены.

Мы с Тидж обсудили и это.

- Я ей нравлюсь, - сказал я. - Думаю, она меня любит. Но ей не нравится груз, прилагающийся вместе со мной, не нравится всё, что связано с королевским титулом, журналисты и тому подобное, а всё это никуда не исчезнет. Так что на что тут надеяться?

Тидж спросила меня напрямую, могу ли я представить себя женатым на Челси.

Я попытался объяснить. Я ценил беззаботный и искренний характер Челси. Ее никогда не волновало мнение окружающих. Она носила короткие юбки и высокие ботинки, самозабвенно танцевала, пила столько же текилы, как я - всё это я в ней ценил...но не мог не беспокоиться из-за того, что обо всем этом подумает бабушка. Или британская общественность. И менее всего мне хотелось, чтобы Челси подстраивалась под них.

Я так хотел быть мужем, отцом...но я просто хотел быть уверен.

- Чтобы выдерживать столь пристальное внимание, нужно быть человеком определенного склада, Тидж, и я не уверен, способна ли Челси с этим справиться. И не знаю, хочется ли мне просить ее с этим справиться.

23.

Журналисты взахлеб рассказывали о нашем возвращении в Британию, о том, как мы нагрянули в квартиру Челси в Лидсе - она жила не в кампусе, снимала квартиру с двумя девушками, которым я доверял, и, что еще важнее, они доверяли мне. В прессе рассказывали, как я прокрался в квартиру, замаскировавшись в худи и бейсболке, насмешив соседок Челси, как мне нравится притворяться студентом университета, ходить за пиццей и зависать в пабах, журналисты даже задавались вопросом, правильно ли я сделал, отказавшись поступить в университет - во всем этом не было ни слова правды.

Я был в квартире Челси в Лидсе два раза.

Ее соседок смутно помню.

И я никогда не жалел о своем решении не поступать в университет.

Но журналисты совсем теряли берега. Теперь они распространяли какие-то фантазии и фантомы, в то же время выслеживая и преследуя меня и всех, кто входил в мой ближний круг. Челси сказала, что папарацци следуют за ней на лекции и обратно, попросила меня что-то с этим сделать.

Я сказал ей, что попытаюсь. Сказал, что мне очень жаль.

Вернувшись в Кейптаун, Челси позвонила мне и сказала, что за ней ходят по пятам повсюду, и это просто сводит ее с ума. Она просто не понимала, откуда они всегда знали, где она находится и где окажется потом. Ее это просто шокировало. Я обсудил это с Марко, он посоветовал мне попросить брата Челси проверить снизу ее автомобиль.

Ну конечно же: отслеживающее устройство.

Мы с Марко смогли в точности объяснить брату Челси, что нужно искать, потому что я и люди из моего круга уже с этим сталкивались.

Челси снова сказала, что не уверена, что сможет это выдержать. Чтобы ее преследовали всю жизнь?

Что я мог ответить?

Я буду по ней скучать, очень сильно. Но абсолютно понимаю ее желание быть свободной.

Если бы у меня был выбор, я бы тоже не захотел для себя такой жизни.

24.

Ее называли Флэк.

Она была забавная. Нежная. И крутая. Я встретился с ней в ресторане, куда она пришла с друзьями, через несколько месяцев после того, как мы с Челси пошли каждый своим путем.

- Шип, это - Флэк.

- Привет, Флэк, чем занимаешься?

Она объяснила, что работает на ТВ. Телеведущая.

- Извини, - сказал я. - Не особо смотрю телевизор.

Ее не смутило, что я ее не узнал, и мне это понравилось. У нее было не раздутое «эго».

Даже после того, как она объяснила, кто она и чем занимается, я всё еще не был уверен.

- Повтори еще раз, как тебя зовут?

- Кэролайн Флэк.

Через несколько дней мы встретились на ужине с играми. Ночь покера в квартире Марко в Брэмэм-Гарденс. Примерно через час я вышел, закрыв лицо ковбойской шляпой Марко, чтобы поговорить с Билли Скалой. Выйдя из здания, я закурил и посмотрел направо. Там, за припаркованной машиной...две пары ног.

И две качающиеся головы.

Кто бы это ни был, они не узнали меня в шляпе Марко. Так что мне удалось беззаботно подойти к Биллу, наклониться к его полицейской машине и прошептать:

- Телегу на три часа.

- Что? Нет!

- Билли, как они могли узнать?

- Ищут меня.

- Никто не знает, что я здесь. Они отслеживают меня? Залезли в мой телефон? Или в телефон Флэк?

Билли выскочил из машины, побежал за угол и удивил двоих папарацци. Накричал на них. А они накричали на него в ответ. С чувством собственной правоты. Осмелели.

Свои фотографии они в тот вечер не добыли - уже маленькая победа. Но очень скоро они сфотографировали меня с Флэк, и эти фотографии спровоцировали настоящее безумие. Через несколько часов толпа разбила лагерь под окнами родителей Флэк, у домов всех ее друзей и бабушки. В одной газете ее назвали моей «любовницей из низших слоев общества», потому что она когда-то работала на фабрике или что-то в таком роде.

Господи Иисусе, подумал я, неужели мы действительно - страна таких невыносимых снобов?

Я продолжал видеться с Флэк, но мы больше не чувствовали себя свободно. Думаю, мы продожали встречаться, потому что искренне наслаждались обществом друг друга и не хотели признать поражение от этих козлов. Но наши отношения были безнадежно испорчены, и со временем мы сошлись во мнении, что они не стоят преследований и страданий.

Особенно - для ее семьи.

Мы попрощались и пожелали друг другу удачи.

25.

Я поехал с Джей-Эл-Пи в Кенсингтонский дворец на коктейль с генералом Дэннатом.

Когда мы стучали в дверь апартаментов генерала, я волновался сильнее, чем когда отправлялся на войну.

Генерал и его жена Пиппа тепло нас поприветствовали, поздравили с успешной службой.

Я улыбнулся, но потом нахмурился. Да, они сожалели, что срок моей службы пришлось сократить.

- Журналисты шныряют повсюду, да?

- Да, это точно.

Генерал налил мне джин-тоник. Мы сидели в лаунж-зоне, я сделал большой глоток, почувствовал, как джин проникает в кровь, и выпалил, что мне нужно вернуться обратно. Нужно отслужить полностью, как положено.

Генерал посмотрел на меня.

- О, понимаю. Ну, раз такое дело...

Он начал размышлять вслух, рассматривал разные варианты, анализировал политические аспекты и последствия каждого из них.

- Как насчет того, чтобы стать...пилотом вертолета?

Вау. Я развалился в кресле. Никогда об этом не думал. Может быть, потому что Уилл и папа, и дедушка, и дядя Эндрю были пилотами. Мне всегда хотелось следовать своим путем, делать что-то свое, но генерал Дэннат сказал, что это - самый лучший вариант. Единственный вариант. Я буду в большей безопасности, так сказать, над схваткой, среди облаков. И для моих сослуживцев так будет безопаснее. Даже если журналисты пронюхают, что я вернулся в Афганистан, даже если они снова совершат какую-то глупость, что с того? Талибы могут узнать, где я, ну пусть попробуют найти меня в небе, удачи.

- Сколько времени мне понадобится, чтобы получить квалификацию пилота, генерал?

- Около двух лет.

Я покачал головой.

- Слишком долго, сэр.

Он пожал плечами.

- Да, времени нужно столько. И тому есть причины.

Генерал объяснил, что надо будет много учиться.

Черт возьми. Всякий раз жизнь норовит затащить меня обратно в класс. Я поблагодарил его и сказал, что подумаю.

26.

Но то лето 2008-го года я прожил, не думая об этом.

Я не особо думал о чем-либо, кроме тех троих раненых солдат, которые летели со мной домой на самолете. Я хотел, чтобы и другие о них думали, чтобы о них говорили. Недостаточно людей думали и говорили о британских солдатах, возвращавшихся из зоны военных действий.

Каждую свободную минуту я размышлял, как мне изменить ситуацию.

Тем временем Дворец загружал меня делами. Меня отправили в Америку, это была моя первая официальная рабочая поездка. (Я был один раз в Колорадо, сплавлялся по бурной реке, и мы с мамой ездили в «Диснейуорлд»). Джей-Эл-Пи занялся составлением маршрута, он точно знал, что мне хотелось бы делать. Я хотел проведать раненых солдат и возложить венок на место Международного торгового центра. И встретиться с семьями погибших 11-го сентября 2001 года. Он всё это организовал.

Кроме этого, я мало что помню из этой поездки. Оглядываюсь назад и читаю о переполохе, возникавшем повсюду, куда я приезжал, исполненные эйфории разговоры о моей матери, главным образом - о ее любви к Америке и исторических поездках в эту страну, но в основном помню, как сидел в палатах раненых солдат, посещал военные кладбища и разговаривал с семьями, убитыми горем.

Я держал их за руку, кивал и говорил им: «Я знаю. Думаю, мы можем облегчить горе друг друга. Горе лучше разделить».

Я вернулся в Британию, еще больше укрепившись во мнении, что необходимо делать больше для тех, кто пострадал в борьбе с терроризмом. Я заставлял себя нестись вперед, слишком заставлял. У меня произошло выгорание, а я не знал об этом, долгое время я просыпался по утрам, испытывая слабость и усталость. Но я не знал, как сбавить обороты, ведь так много людей просили о помощи. Так много людей страдало.

Примерно тогда же я узнал о новой британской организации «Помощь героям».

Мне понравилось то, что они делали, нравилось, что они рассказывают согражданам о состоянии солдат. Мы с Уиллом обратились к ним: «Чем мы можем помочь?».

Основатели фонда, родители британского солдата, сказали, что кое-чем мы помочь можем.

- Не могли бы вы носить наручную повязку с нашей эмблемой?

Конечно! Мы надели повязку на футбольный матч, куда пошли с Кейт, это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Спрос на повязки резко вырос, пожертвования потекли рекой. Это заложило основу долгосрочным и важным отношениям с фондом. Кроме того, это было напоминание о влиянии нашей платформы на подсознательном уровне.

Но большую часть своей работы я продолжал выполнять за кулисами. Я проводил много дней в госпитале «Селли-Оук» и в «Хедли-Корт», болтая с солдатами, слушая их истории, пытаясь подарить им минутное умиротворение или рассмешить. Я никогда не предупреждал о своих визитах прессу и лишь однажды позволил Дворцу это сделать. Наверное, мне не хотелось подпускать журналистов даже на милю к месту этих встреч, которые со стороны могли выглядеть обычным делом, но на самом деле обжигали задушевностью.

- Ты тоже был в провинции Гильменд?

- О да.

- Потеряли там ребят?

- Да.

- Я могу что-то сделать?

- Ты уже делаешь, друг.

Я стоял у постели мужчин и женщин в ужасном состоянии, часто - вместе с их родственниками. Один молодой парень был забинтован с головы до ног, в искусственной коме. Его родители были там, сказали, что ведут дневник его выздоровления, попросили меня его прочесть. Я прочел. Потом, с их разрешения, я написал кое-что в дневнике, чтобы он прочел, когда очнется. Потом я обнялся с ними, когда мы прощались, чувствовали себя одной семьей.

А потом я поехал на официальное мероприятие в реабилитационный центр и встретился там с одним из солдат, летевших со мной домой. Бен. Он рассказал мне, как потерял на растяжке левую руку и правую ногу. Был знойный день. Он бежал, услышал взрыв, потом почувствовал, что взлетел на двадцать футов в воздух.

Он помнил, что видел, как нога отделяется от тела.

Рассказывая об этом, он слабо, но храбро улыбался.

Накануне моего визита он получил новый протез ноги. Я посмотрел на него: «Такая глянцевая, дружище. Выглядит крепкой!». Посмотрим, ответил он. В соответствии с режимом реабилитационного центра сегодня ему нужно было подняться на стену и спуститься с нее.

Я ходил вокруг и наблюдал.

Он застегнул ремни, схватил веревку и пополз вверх по стене. Наверху он закричал от радости, помахал мне рукой и начал спускаться.

Я был поражен. Никогда еще я не гордился так сильно, что я - британец, солдат, его собрат по оружию. Я сказал ему об этом. Сказал, что хочу угостить его пивом за то, что он поднялся на эту стену. Нет, выставлю ему целый ящик пива.

Он рассмеялся:

- Не откажусь, дружище!

Еще он сказал, что хотел бы пробежать марафон.

Я сказал, что, если он пробежит, когда пробежит, я буду ждать его на финишной прямой.

27.

В конце лета я полетел в Ботсвану, чтобы встретиться с Тиджем и Майком. Недавно они закончили работу над шедевральным сериалом Дэвида Аттенборо «Планета Земля» и несколькими другими фильмами ВВС, а сейчас снимали важный фильм про слонов. Несколько слоновьих стад, испытывая стресс из-за вторжения в их ареал обитания, бросились на поиски еды в Намибию и попали прямо в руки браконьеров - их там были сотни, вооруженных AK-47. Тидж и Майк надеялись, что их фильм прольет свет на эту непрекращающуюся бойню.

Я спросил, могу ли помочь. Они ответили, не раздумывая:

- Конечно, Шип.

Фактически, они предложили мне стать доверенным оператором без зарплаты.

С первого дня они говорили, что я как-то, кажется, изменился. Не то чтобы я раньше не работал прилежно, но, конечно, в армии я научился выполнять задания. Мне ничего не нужно было повторять дважды.

Не раз, когда я ездил с ними по бушу на грузовой платформе, смотрел по сторонам и думал: «Как странно. Всю жизнь я презирал фотографов за то, что они крадут нашу свободу, а теперь работаю фотографом, борюсь за сохранение свободы этих волшебных животных. И, делая это, чувствую себя более свободным».

Еще большая ирония судьбы заключалась в том, что я снимал, как ветеринары надевают на животных отслеживающие устройства. (Эти устройства помогут исследователям лучше понять принципы миграции стада). До сих пор ассоциации с отслеживающими устройствами у меня были не самые радужные.

Однажды мы снимали, как ветеринар выстрелил усыпляющим дротиком в огромного слона, потом надел на него электронный ошейник. Но дротик лишь поцарапал твердую шкуру слона, так что он смог собраться с силами и уйти.

Майк закричал:

- Хватай камеру, Шип! Беги!

Слон пробирался сквозь густой буш, в основном, по песочной тропинке, а иногда тропинки вообще не было. Мы с ветеринаром пытались идти по его следам. Я просто поверить не мог, что у животного такая скорость. Он прошел восемь километров, прежде чем сбавил скорость, а потом остановился. Я держался на расстоянии, потом подоспел ветеринар, и я наблюдал, как он метнул в слона еще один усыпляющий дротик. Наконец, большой парень свалился.

Через несколько секунд раздался рев грузовика Майка.

- Отличная работа, Шип!

Я задыхался, руками держался за колени, весь в поту.

Майк в ужасе посмотрел на меня:

- Шип, где твои ботинки?

- Ой. Я оставил их в грузовике. Не думал, что у меня есть время их забрать.

- Ты пробежал восемь километров...по бушу...без ботинок?

Я рассмеялся:

- Ты сказал, чтобы я бежал. В армии меня ведь научили выполнять приказы.

28.

Накануне нового 2009 года видео стало вирусным.

Я, кадет, сижу с другими кадетами.

В аэропорту. Наверное, Кипр? Или мы ждем рейс в Кипр?

Видео снял я. Убивал время перед полетом, шатался кругом, пропесочивал группу, комментировал каждого парня, а когда подошел к своему однокурснику и хорошему другу Ахмеду Раза Кану, пакистанцу, сказал: «О, наш маленький друг паки...».

Я не знал, что паки - уничижительное слово. В детстве я часто слышал это слово от многих людей и никогда не замечал, чтобы кто-нибудь вздрогнул или испытал чувство стыда от этого слова, никогда не подозревал этих людей в расизме. Ничего я не знал и о невольных предубеждениях. Мне был двадцать один год, я рос в изоляции привилегий, и если я вообще что-нибудь думал об этом слове, то только лишь то, что это что-то вроде «оззи». Безобидное слово.

Я отправил видео однокурснику-кадету, который готовил видеоролик для конца года. С тех пор оно и начало распространяться, перелетало с компьютера на компьютер, пока не оказалось в руках того, кто продал его в «News of the World».

Раздались раздраженные голоса осуждения.

Люди говорили, что я ничему не научился.

Люди говорили, что я ни на йоту не повзсрослел после этого нацистского бесчинства.

Люди говорили: «Принц Гарри хуже, чем болван, хуже, чем любитель вечеринок, он - расист».

Лидер тори меня осудил. Член кабинета министров пошел на телевидение, чтобы устроить мне публичную порку. Дядя Ахмеда порицал меня в интервью ВВС.

Я сидел в Хайгроуве и наблюдал за этим ливнем гнева, с трудом воспринимая происходящее.

Папин офис извинился от моего имени. Я тоже хотел извиниться, но придворные мне отсоветовали.

- Не лучшая стратегия, сэр.

- К черту стратегию.

Меня не волновала стратегия. Я не хотел, чтобы меня считали расистом. Я не хотел быть расистом.

Больше всего меня беспокоил Ахмед. Я связался прямо с ним и извинился. Он ответил, что знает, что я - не расист. Сказал, что ничего страшного. Но было страшно. Из-за его прощения и легкого отношения к происходящему я чувствовал себя еще хуже.

29.

Споры становились всё ожесточеннее, и я отправился на авиационную базу «Баркстон-Хит». Странное время, чтобы начинать летную практику, странное время для любой практики. У меня от рождения было плохо с концентрацией внимания, а сейчас стало плохо, как никогда. Но я сказал себе: «Возможно, сейчас - самое лучшее время». Мне хотелось спрятаться от людей, улететь с этой планеты, но, поскольку ракеты у меня не было, возможно, сойдет самолет.

Но прежде, чем я смогу сесть в самолет, армия должна убедиться, что я подхожу для этого. Несколько недель они проверяли мой организм и изучали мой разум.

Пришли к выводу, что в моем организме нет наркотиков. Кажется, их это удивило.

И даже не совсем болван, хотя видеозаписи свидетельствовали о противоположном.

Так что...приступим.

Мне сказали, что мой первый самолет - «Светлячок». Ярко-желтый, жесткое крыло, один винт.

Простой механизм, по словам моего первого инструктора, сержанта-майора Були.

Я сел в кабину и подумал: «Да неужели? Мне он простым не кажется».

Я повернулся к Були и начал его изучать. Он тоже был непрост. Низенький, полноватый, суровый, воевал в Ираке и на Балканах, ему пришлось непросто, учитывая, что он видел и через что ему пришлось пройти, но в действительности эти военные кампании, кажется, не оставили на нем никакого негативного отпечатка. Наоборот, он был очень мягок.

Ему нужно было быть таким. Моя голова была забита совсем другим, на занятиях был очень рассеян, это было заметно. Я думал, что Були потеряет терпение, начнет кричать на меня, но он никогда не кричал. После одного из занятий он пригласил меня на мотопрогулку по сельским полям:

- Поедемте проветрим голову, лейтенант Уэлс.

Это сработало. Как волшебство. И мотоцикл, великолепный «Триумф 675», вовремя напомнил мне о том, что я искал в этой летной практике. Скорость и мощь.

И свободу.

Потом мы поняли, что не свободны: журналисты следовали за нами повсюду и фотографировали нас возле дома Були.

Освоившись в кабине «Светлячка» и изучив панель управления, мы, наконец, взлетели. Во время одного из наших первых совместных полетов Були без предупреждения бросил самолет в пике. Я почувствовал, что левое крыло опустилось, очень неприятное ощущение беспорядка, энтропии, а через несколько секунд, показавшихся мне десятилетиями, он вернул самолет на нужную высоту и выровнял крылья.

Я уставился на него:

- Что это за полнейшая...?

Не была ли это отмененная попытка самоубийства?

Були мягко ответил «нет». Это был следующий уровень моего обучения. В воздухе бесконечно многое может пойти не так, объяснил он, и нужно показать мне, что с этим делать, но, кроме того, показать, как это делать.

Сохраняй спокойствие.

Во время следующего полета он выполнил тот же трюк, но на этот раз не вернул самолет на место. Когда мы вертелись и пируэтами летели к земле, он сказал:

- Пора.

- Что пора?

- Тебе пора... сделать это.

Он посмотрел на панель управления. Я схватил рычаги, включил двигатели, кажется, как раз вовремя вернул самолет на необходимую высоту.

Посмотрел на Були, ожидая поздравлений.

Ничего. Практически никакой реакции.

Потом Були повторял это снова и снова - отключал двигатели и отправлял наш самолет в свободное падение. Когда нас оглушал скрип металла и белый шум выключенного двигателя, он спокойно поворачивал голову влево:

- Пора.

- Пора?

- Ты управляешь.

- Я управляю.

Когда я включал двигатели и мы в целости и сохранности возвращались на базу, нас никогда не встречали с фанфарами. С нами даже не особо разговаривали. Никаких медалей в кабине Були - мы просто выполнили свою работу.

Наконец, одним ясным утром после обычных кругов над аэродромом мы мягко приземлились, и Були выпрыгнул из «Светлячка», словно самолет был объят пламенем.

- В чем дело?

- Пора, лейтенант Уэлс.

- Пора?

- Полетите один.

- О. Ладно.

Я взлетел. (Сначала убедился, что мой парашют закреплен). Сделал один или два круга над аэродромом, всё время повторяя про себя:

- Полная мощность. Держи руль на уровне белой линии. Тяни...медленно! Опусти нос. Не поворачивай по вертикали! Поворачивай вверх. Выравнивай. Окей, теперь ты с подветренной стороны. Свяжись с диспетчером. Проверь сигнальные огни.

Контроль на посадке.

Заглуши двигатель!

Начни спускаться.

Вот так, теперь ровно.

Посадочная дистанция, выравнивай, выравнивай.

Посадочная полоса третьей степени.

Прошу разрешения на посадку.

Направь самолет туда, где ты хочешь его посадить...

Я приземлился без происшествий и уехал на такси с посадочной полосы. Человеку обычному это могло бы показаться рядовым полетом в истории авиации. Для меня это был один из самых невероятных моментов в жизни.

Стал ли я теперь пилотом? Вряд ли. Но я следовал своему пути.

Я выскочил из такси и подошел к Були. Боже мой, мне хотелось дать ему пять, пригласить его выпить, но это было невозможно.

Что мне точно не хотелось - это попрощаться с ним, но это должно было произойти. Теперь я буду летать один, я должен перейти на новый уровень тренировок.

Как любил говаривать Були, пора.

30.

Я отправился на авиабазу «Шоубэри» и узнал, что вертолеты намного сложнее, чем «Светлячки».

Даже проверка перед полетом была сложнее.

Я смотрел на галактику кнопок и переключателей и думал: «Как я всё это запомню?».

Как-то запомнил. Мало-помалу, под чутким руководством двоих инструкторов - сержантов-майоров Лейзела и Митчелла выучил все эти кнопки и переключатели.

Мы мгновенно взлетали, винты били пенистые облака - это было одно из самых невероятных ощущений, которые мог испытать человек. Во многих отношениях - чистейшая форма полета. Первый раз, когда мы взлетели вертикально, я подумал, что был рожден для этого.

Но я узнал, что лететь на вертолете не сложно. Сложность - зависание. По меньшей мере шесть длинных занятий были посвящены этому сложному заданию, которое сначала казалось простым, но очень быстро начало казаться невозможным. На самом деле, чем больше учишься парить, тем более невозможным это кажется.

Главной причиной было явление под названием «парящая обезьяна». Прямо над землей вертолет становится жертвой злодейской совокупности факторов: воздушный поток, воздушная яма, гравитация. Сначала вертолет шатается, потом качается, потом болтается и вращается, словно невидимые обезьяны висят с обеих сторон его рамы и дергают. Чтобы посадить вертолет, вы должны стряхнуть этих парящих обезьян, и единственный способ это сделать - игнорировать их.

Легко сказать. Снова и снова парящим обезьянам удавалось меня перехитрить, меня мало утешало то, что им удавалось перехитрить и всех остальных пилотов, тренировавшихся вместе со мной. Мы обсуждали этих гаденышей, этих невидимых гремлинов. Мы их возненавидели, испытывали ужас, стыд и ярость из-за того, что им снова и снова удавалось взять над нами верх. Никто из нас не понимал, как восстановить равновесие вертолета и посадить его, не вдавив фюзеляж. Или не поцарапав раму. Приземлиться и оставить на гудроне позади себя длинную кривую полосу - это был просто верх унижения.

В день наших первых одиночных полетов нас охватило чувство безнадежности. «Парящие обезьяны, парящие обезьяны», - только и слышалось со всех сторон. Когда пришла моя очередь, я залез в вертолет, прочел молитву, попросил у диспетчерской разрешение на взлет. «Разрешено». Я включил двигатель, взлетел, сделал несколько кругов над полем - никаких проблем, кроме сильного ветра.

И вот время «Ч».

На площадке было восемь кругов. Нужно было приземлиться в один из них. Слева от площадки стояло здание из оранжевого кирпича с огромными стеклянными окнами, там другие пилоты и студенты ждали своей очереди. Я знал, что все они стоят у этих окон и смотрят, я почувствовал, что парящие обезьяны взялись за дело. Вертолет трясло. «Убирайтесь, - закричал я. - Оставьте меня в покое».

Я победил панель управления и смог посадить вертолет в один из кругов.

Я зашел в оранжевое здание, выпятив грудь, и гордо занял свое место у окна, чтобы наблюдать за другими. Вспотел, но улыбался.

Нескольким студентам-пилотам в тот день пришлось прервать полет. Одному пришлось приземлиться на ближайшей прогалине. Другой приземлился на перегревшемся трясущемся вертолете, к нему поспешили противопожарные вагонетки и машина скорой помощи.

Когда он зашел в оранжевое здание, я понял по его взгляду, что он чувствует то, что я чувствовал бы на его месте. В глубине души ему искренне хотелось бы разбиться и сгореть.

31.

В это время я жил в Шропшире с Уиллом, который тоже учился на летчика. Он нашел коттедж в десяти минутах езды от базы, в чьем-то поместьи, и пригласил меня пожить с ним. Или, возможно, это я сам себя пригласил?

Коттедж был уютный, очаровательный, на узкой сельской улочке под густой сенью деревьев. Холодильник был набит едой в вакуумной упаковке, которую присылали папины шеф-повара. Курица с рисом под сливками, говядина в соусе карри. Позади дома были прекрасные конюшни, из-за чего в комнатах стоял лошадиный запах.

Нам это понравилось, мы жили вместе впервые со времен учебы в Итоне. Было весело. Более того, мы начали жить вместе в поворотный момент триумфального разоблачения медиа-империи Мэрдока. Раследование длилось несколько месяцев, и вот, наконец, банду репортеров и редакторов самой дрянной газетенки Мэрдока выявили, арестовали, надели наручники, обвинили в преследовании политиков и знаменитостей, а также - членов королевской семьи. Злоупотребления стали достоянием гласности, наказание было неизбежно.

Среди негодяев, которых вскоре разоблачили, оказался Большой палец, тот самый журналист, который когда-то опубликовал абсурдную не-статью о моем ранении большого пальца в Итоне. Я прекрасно вылечился, а вот Большой палец свои методы не поменял. Наоборот, он стал еще хуже. Поднялся по карьерной лестнице мира прессы, стал боссом, под его начальством теперь была целая команда Больших пальцев (прижаты к ногтю?), многие из них волей-неволей прослушивали телефоны. Неприкрытые преступления, но Большой палец утверждал, что ему об этом ничего не известно, это было просто смешно.

Кто еще попался? Рехаббер Кукс! Эта омерзительная редакторша, которая состряпала шараду о моем пребывании в рехабе, «уволилась». Через два дня копы ее арестовали.

О, каким облегчением для нас и для страны стала новость, когда мы ее узнали.

Такая же судьба вскоре постигла остальных - всех этих заговорщиков, преследователей и лжецов. Довольно скоро они потеряли работу и неправедно нажитые богатства, которые накопили во время дичайшего в британской истории разгула преступности.

Справедливость.

Я был очень доволен. Уилл - тоже. Было просто восхитительно, что наши подозрения, наконец, оправдались, и ближайшие друзья получили доказательства нашей правоты, убедившись, что мы - не какие-то полные параноики. Всё оказалось действительно плохо. Нас предали, как мы всегда и подозревали, но не телохранители или лучшие друзья. Это снова оказались стукачи с Флит-Стрит. И столичная полиция, непостижимым образом не справлявшаяся со своей работой, много раз отказывавшаяся провести расследование и арестовать очевидных нарушителей закона.

Вопрос - почему? Взятки? Сговор? Страх?

Вскоре мы узнали.

Общественность была в ужасе. Если журналисты могут использовать могущество, которым их наделили, во зло, значит, демократия находится просто в жалком состоянии. Кроме того, если журналисты будут вынюхивать и мешать мерам безопасности, которых должны придерживаться видные деятели и должностные лица, в итоге и террористы узнают, как это сделать. А потом это свободно начнут делать все. И никто не будет в безопасности.

Многие поколения британцев говорили с иронической усмешкой: «Да, газеты у нас - дерьмо, но что поделать?». Теперь они не смеялись. И все сошлись во мнении, что необходимо что-то делать.

Даже самая популярная воскресная газета Мэрдока «News of the World» начала издавать предсмертные хрипы. Это был главный фигурант скандала о прослушивании телефонов, теперь выживание газеты оказалось под угрозой. Рекламодатели говорили о побеге, читатели - о бойкоте. Неужели это возможно? Дитя Мэрдока, его гротескный двуглавый цирковой младенец, наконец, исчезнет? .

Начинается новая эпоха?

Вот что странно: хотя настроение у нас с Уиллом из-за всех этих событий было веселое, особо мы это не обсуждали. Мы очень много смеялись в том коттедже, провели много счастливых часов, разговаривая обо всем на свете, но об этом говорили редко. Может быть, это было просто слишком болезненно. Или ситуация еще не прояснилась. Вероятно, нам не хотелось сглазить, мы не решались откупорить бутылку шампанского, пока не увидим фотографию Рехаббер Кукс и Большого пальца в тюремной камере.

Или, возможно, где-то в глубине между нами существовало напряжение, которое я не полностью осознавал. Вместе живя в коттедже, мы в кои-то веки согласились на совместное интервью, в ангаре самолетов в Шоубэрри, во время которого Уилл без конца жаловался на мои привычки. Гарри - разгильдяй, сказал он. Гарри храпит.

Я повернулся и посмотрел на него. Он что, шутит?

Я убирал за собой, я не храпел. Кроме того, между нашими комнатами была толстая стена, так что если бы я даже и храпел, он никак не смог бы это услышать. Журналисты начали хихикать, но я вклинился: «Это ложь! Ложь!».

Это их рассмешило еще больше. Уилла - тоже.

Я тоже рассмеялся, потому что мы часто так друг над другом подшучивали, но, вспоминая об этом сейчас, не могу не спросить себя, нет ли тут чего-то еще. Я учился, чтобы воевать на передовой, Уилл учился для того же, но Дворец разрушил его планы. Запасной, конечно, пусть мечется в зоне военных действий, как угорелый цыпленок без головы, если ему так нравится.

Но Наследник? Ну уж нет.

Так что Уилл не учился на летчика поисково-спасательных операций, и, наверное, его это расстраивало. Во всяком случае, он считал, что это неправильно. Я считал, что он отлично выполняет жизненно необходимую работу, каждую неделю спасая людей. Я им гордился. гордился тем, как он посвящает всего себя учебе.

Но всё же я должен был понимать, что он чувствует. Мне слишком хорошо было известно отчаяние человека, которому не позволяют участвовать в битве, к которой он готовился много лет.

32.

Из Шоубэрри я переехал в Мидл-Уоллоп. Я уже умел управлять вертолетом, но теперь мне следовало научиться управлять им тактически. Одновременно делая многое другое. Очень многое. Например, читая карту, определяя местоположение цели, запуская ракеты, говоря по радио и мочась в пакет. Многозадачность в воздухе на скорости 140 узлов - это не для всех. Для этого джедайского обмана разума мне сначала надо было переформатировать свой мозг, создать новые нейронные связи, и моим Йодой в этой нейро-модернизации станет Найджел.

Он же Найдж.

Именно ему досталось незавидное задание стать моим четвертым и, вероятно, самым важным инструктором.

Мы совершали полеты на вертолете «Белка». Таково было обиходное название изготовленного во Франции вертолета с одним двигателем, на котором училось большинство британских студентов. Но Найдж больше сосредоточился не на «Белке», в кабине которой мы сидели, а на белках в моей голове. По словам Найджа, белки в голове были старинными врагами концентрации внимания. Я об этом не знал, а они поселились в моем сознании. Найдж сказал, что они еще изощреннее, чем парящие обезьяны, и намного опаснее.

Он настаивал, что единственный способ избавиться от белок в голове - железная дисциплина. Вертолетом управлять легко, а вот для управления разумом нужно больше времени и внимания.

«Время и терпение», - нетерпеливо подумал я. И того, и другого у меня мало, Найдж, так что продолжим...

Найдж сказал, что это - некая самовлюбленность, и она проявляется в форме уверенности.

- Уверенность, лейтенант Уэлс. Верьте в себя - это самое главное.

Я понимал, что в его словах есть правда, но понятия не имел, как воплотить эту правду на практике. На самом деле я не верил в себя, я не особо верил во что-либо, а в себя - менее всего. Каждый раз, когда я совершал ошибку, а это случалось часто, я злился на Гарри. Ощущение было такое, словно мой разум заклинило, как закипевший двигатель, глаза заволакивала красная пелена, я переставал думать, прекращал функционировать.

Когда это происходило, Найдж мягко говорил: «Нет, лейтенант Уэлс, не позволяйте одной ошибке помешать этому рейсу».

Но я позволил одной ошибке помешать множеству рейсов.

Иногда моя ненависть к себе выливалась на Найджа. Обругав себя, я начинал наезжать на него:

- Черт, как ты управляешь этой таратайкой!

Он качал головой:

- Лейтенант Уэлс, я не касаюсь панели управления. Мы приземлимся, вы посадите вертолет, и поговорим об этом потом.

У него была просто богатырская сила воли. А по его внешности нельзя было об этом догадаться. Средний рост, среднее телосложение, волосы стального серого цвета, аккуратно зачесанные на одну сторону, очки без единого пятнышка. Он был гражданским в ВМС, добрым дедушкой, который любит яхты, клевым парнем. Но у него было сердце чертового ниндзи.

А в тот момент мне нужен был именно ниндзя.

33.

Несколько месяцев Найдж-ниндзя учил меня управлять вертолетом, одновременно делая еще несколько вещей, и, более того, делать это с некой любовью к себе. Это были летные занятия, но я думал о них как об уроках жизни, и постепенно они становились всё лучше.

Хороший или плохой, каждый полуторачасовой урок дзюдо в «Белке» Найджела заставлял меня выгибаться в дугу. Приземлившись, я думал: «Надо вздремнуть».

Но сначала - разбор полета.

Тут уж действительно Найдж-Ниндзя подвергал меня жесточайшему допросу, никогда не лакируя действительность. Он говорил прямо и ранил беззаботно. Было то, что мне следовало услышать, и его не волновало, каким тоном он мне это говорит.

Я начинал защищаться.

Он давил.

Я стрелял в него взглядами «ненавижу-тебя-навсегда».

Он давил.

Я говорил: «Да-да, я понял».

Он давил.

Я больше не слушал.

Бедняга Найдж...Он давил.

Теперь я понимаю, что он был одним из самых честных людей, которых я когда-либо встречал, он знал о правде тайну, которую многие не желают принимать: правда обычно болезненна. Он хотел, чтобы я поверил в себя, но эта вера не могла основываться на фальшивых обещаниях или лживых комплиментах. Торная дорога к мастерству была вымощена фактами.

Нельзя сказать, что он был категорически против комплиментов. Однажды почти мимоходом он сказал, что я, оказывается, совсем не испытываю...страх:

- Знаете, лейтенант Уэлс, вы совсем не испытываете ужаса от мыслей о смерти.

- Так и есть.

Я объяснил, что не боюсь смерти с двенадцати лет. Он кивнул. Он понял. Мы продолжили занятия.

34.

В конце концов Найдж даровал мне свободу, отпустил, как подранка, которого вылечили, на основе его сертификата армия объявила, что я готов управлять «Апачем».

Но нет - это шутка. Я не буду летать на «Апаче». Я буду сидеть в комнате без окон и читать про «Апачи».

Я подумал: «Можно ли вообразить себе большую жестокость? Пообещать мне вертолет, а вместо этого загрузить ворохом домашних заданий?».

Учебный курс длился три месяца, и за это время я чуть с ума не сошел. Каждую ночь я заваливался в свою комнату, похожую на келью, в офицерском корпусе, и начинал засыпать жалобами друга по телефону или своего телохранителя. Я уже подумывал совсем бросить этот курс. Даже не хотел управлять «Апачем». Всем об этом говорил с раздражением. Я хотел управлять «Рысью». Ее легче освоить, и я быстрее вернусь на войну. Но мой командир, полковник Дэвид Майер, полностью отмел эту идею:

- Это невозможно, Гарри.

- Почему, полковник?

- Потому что у тебя есть базовый оперативный опыт разведки, ты был хорошим авианаводчиком, и ты - чертовски хороший летчик. Ты будешь управлять «Апачем».

- Но...

- По тому, как ты летаешь, как читаешь местность, я могу сказать, что это - то, для чего ты предназначен.

Для чего предназначен? Этот курс был пыткой!

Но я каждый день приходил вовремя. Являлся со своими папками на трех застежках, полными информации об «Апачах», и слушал лекции с упорством безумца. Я пытался использовать всё, чему научился у своих инструкторов от Були до Найджа, и воспринимал класс как падающий самолет. Мое задание - вернуть над ним контроль.

Но в один прекрасный день...курс закончился. Мне сказали, что теперь мне, наконец-то, разрешено сесть в самый что ни на есть настоящий «Апач».

Для...наземного руления.

- Вы шутите?

- Четыре урока, - ответили мне.

- Четыре урока...руления?

Как оказалось, четырех уроков было маловато, чтобы впитать все знания, необходимые для наземного руления такой огромной птицей. В процессе руления чувство у меня было такое, словно летательный аппарат шел на ходулях по огромной бадье с желе. Бывали мгновения, когда я сомневался, что у меня получится, спрашивал себя, не закончится ли мое путешествие здесь, даже еще не начавшись.

Частично я объяснял свои трудности расположением сидений. В «Светлячке» и в «Белке» инструктор всегда находился справа от меня. Он мог протянуть руку, сразу исправить мои ошибки или составить правильный маршрут. Були нажимал кнопки на панели управления, или Найдж нажимал на педали, и я делал то же самое. Я понял, что многое из того, чему я научился в жизни, я постиг посредством копирования. В большей мере, чем большинство людей, я нуждался в наставнике, в гуру, в партнере.

А в «Апаче» инструктор сидел впереди или сзади, он был невидим.

Я был абсолютно один.

35.

Но в конце концов проблема расположения сидений утратила актуальность. Изо дня в день «Апач»' становился мне всё ближе, бывали дни, когда я даже чувствовал себя хорошо.

Я научился находиться там один, самостоятельно думать, самостоятельно действовать. Научился общаться с этим большим, быстрым, своенравным, красивым животным, научился говорить на его языке, слушать, что этот зверь говорит мне. Научился одновременно нажимать кнопки на панели управления и педали. Научился восхищаться этим феноменальным устройством - невообразимо тяжелым, но ловким, как пуля. Самый технически сложный вертолет в мире, и самый проворный. Я понимал, почему лишь единицы умели управлять «Апачем», и почему на обучение этих людей уходили миллионы долларов.

А потом...пришло время делать всё это ночью.

Мы начали с упражнения под названием «мешок», которое полностью соответствовало своему названию. Окна «Апача» были закрыты, и вы себя чувствовали словно в мешке из коричневой бумаги. Условия за пределами вертолета нужно было определить с помощью приборов и устройств. Пугающе, но эффективно. Нужно было развить у себя нечто вроде третьего глаза.

Потом мы взлетели на «Апаче» в настоящее ночное небо, облетели вокруг базы и медленно вылетели за пределы территории. Меня немного трясло от страха, когда мы первый раз летели над равниной Солсбери, над всеми этими пустынными долинами и рощами, где я бегал и ползал, выполняя первые упражнения. Потом я летал над более населенными участками. Потом - Лондон. Темза блестела во тьме. Колесе Миллениума подмигивало звездам. Парламент и Биг-Бен, и дворцы. Интересно, там ли бабушка, не спит ли она. Замирают ли корги, когда я грациозно кружусь над их пушистыми головами?

Поднят ли флаг?

Во тьме я отлично научился использовать монокль - самый удивительный и знаковый элемент технологии «Апача». Сенсор в носовой части «Апача» передавал изображения по кабелю в кабину, откуда они поступали в монокль, закрепленный на моем шлеме, перед правым глазом. Через этот монокль я получал все свои знания о внешнем мире. Всё мое восприятие сводилось к этому маленькому порталу. Сначала ощущение было такое, словно я пишу пальцами ног или дышу ухом, а потом это стало моим вторым «я». А потом началась мистика.

Однажды ночью я кружился над Лондоном, и меня что-то ослепило на полсекунды, за это время я мог упасть в Темзу. Я видел яркие цвета, в основном - изумрудно-зеленый, и через несколько секунд понял: кто-то с земли ослепил нас лазерной указкой. Я был дезориентирован. И взбешен. Но сказал себе, что нужно быть благодарным за опыт и практику. Кроме того, я испытывал извращенную благодарность за обрывок воспоминаний, которые пробудила во мне эта ситуация. Мохамед Аль-Файед подарил нам с Уиллом лазерные указки из «Хэрродса», принадлежавшего ему универмага. Это был отец маминого бойфренда, так что, возможно, ему хотелось завоевать нашу привязанность. Если так, ему это удалось. Мы сочли эти лазерные указки гениальным изобретением.

Размахивали ими, как световыми мечами.

36.

Под конец моего обучения на «Апаче», на аэродроме «Воттисхэм» в Саффолке, мне предоставили еще одного инструктора.

Для заключительного аккорда.

Мы встретились, пожали друг другу руки, и он понимающе мне улыбнулся.

Я улыбнулся в ответ.

Он продолжал улыбаться.

Я улыбнулся в ответ, но начал волноваться: «В чем дело?».

Думал, что он собирается сделать мне комплимент. Или попросить об одолжении.

Вместо этого он спросил, узнаю ли я его голос.

- Нет.

Он сказал, что входил в группу, которая меня вытаскивала.

- О, еще в 2008-м?

- Да.

Я вспомнил, что мы немного поговорили по рации той ночью.

- Помню, вы тогда были просто раздавлены.

- Да.

- Это было понятно по вашему голосу.

- Да, я был опустошен.

Он улыбнулся еще шире.

- А теперь взгляните на себя.

37.

Через несколько дней мне исполнится двадцать пять, и я чувствовал, что это - не просто день рождения. Друзья говорили мне, что двадцать пять лет - Переломный Возраст, когда многие молодые мужчины и женщины выходят на раздорожье своего личного пути. В двадцать пять лет ты делаешь определенный шаг вперед... или начинаешь скользить назад. Я был готов двигаться вперед. Во многих смыслах я чувствовал, что уже не один год лечу в мешке.

Я напомнил себе, что это у нас семейное, что двадцать пять лет были важным возрастом для многих из нас. Например, для бабушки. В двадцать пять лет она стала шестьдесят пятым монархом в истории Англии.

Так что я решил отметить этот переломный день рождения путешествием.

Снова Ботсвана.

Вся наша банда была там, и в перерыве между тортом и коктейлями они мне сказали, что я, кажется, снова очень изменился. После первого этапа службы я выглядел старше и жестче, а теперь я казался более...устойчивым.

Странно - подумал я. Благодаря учебным полетам я стал...более устойчивым?

Никто не дарил мне больше восхищения и любви, чем Тидж и Майк. Но однажды поздней ночью Майк усадил меня за стол для невеселого разговора по душам. За их кухонным столом он долго говорил о моих отношениях с Африкой. Сказал, что пришло время изменить эти отношения. Пока что эти отношения только забирают, забирают, забирают - абсолютно типичная динамика поведения британцев в Африке. А теперь я должен отдавать. Много лет я слушал, как они с Тидж и другие жаловались на кризис, охвативший Африку. Изменения климата. Браконьерство. Засуха. Пожары. Я был единственным их знакомым, обладающим каким-то влиянием, у меня был некий международный мегафон, только я мог что-то сделать.

- Майк, что я могу сделать?

- Зажги свет.

38.

Наша группа села в плоскодонные лодки и поплыла к верховью реки.

Мы разбили лагерь на несколько дней, исследовали отдаленные острова. На много миль в округе - ни души.

Однажды мы высадились на Острове Зимородка, смешали коктейли и начали любоваться закатом. Шел дождь, казалось, что всё окутано розовым светом. Мы слушали музыку, всё казалось мягким и призрачным, мы потеряли счет времени. Когда мы собрались и вернулись в лодку, вдруг оказалось, что у нас - две большие проблемы.

Темнота.

И сильный шторм.

Ни с одной из этих проблем не хотелось бы столкнуться на Окаванго. Но две сразу? У нас неприятности.

Усилился ветер.

В темноте, в водовороте навигация на реке была невозможна. Нас захлестывал водоворот. Рулевой растерялся. Нас несло на песчаные дюны.

Я подумал: «Нам тут, наверное, придет сегодня конец на этой реке». Крикнул, что беру управление в свои руки.

Помню ослепительные вспышки молний и грохот грома. Нас было двенадцать человек на двух лодках, и никто не произнес ни слова. Даже у самых опытных знатоков Африки выражение лица было непроницаемое, хотя мы притворялись, что сохраняем контроль над ситуацией, продолжая слушать громкую музыку.

Внезапно река стала уже. Потом - резко изогнулась. Мы уже отчаялись вернуться обратно, но должны были сохранять спокойствие. Повиноваться реке. Плыть туда, куда она нас вела.

И тут - яркая вспышка. На две секунды стало светло, как днем, этого хватило, чтобы увидеть, что прямо перед нами, посреди реки, стоит группа огромных слонов.

В свете молнии я встретился взглядом со слонихой, увидел ее навостренные белоснежные клыки, рассмотрел каждую морщинку на ее темной влажной шкуре, глубокую борозду от воды над ее плечами. Увидел ее огромные уши, напоминавшие крылья ангела.

Кто-то прошептал: «Ёшкин кот».

Кто-то выключил музыку.

На обеих лодках заглушили моторы.

В полной тишине мы плыли по пенящейся реке, ожидая следующей вспышки молнии. При новой вспышке мы снова увидели этих волшебных созданий. В этот раз, посмотрев на ближайшую ко мне слониху, я окунулся в глубины ее зрачков, она тоже посмотрела на меня, и я подумал о всевидящем оке «Апача», а еще - о бриллианте «Кох-и-Нор», и об объективе камеры, выпуклом и зеркальном, как глаз слонихи, но объективы камер всегда заставляли меня нервничать, а благодаря этим глазам я почувствовал себя в безопасности. Эти глаза не судили, не отбирали - они просто были. Можно сказать, они были слегка...на мокром месте? Возиожно ли?

Известно, что слоны плачут. Они устраивают похороны тем, кого любят, а когда им попадается мертвый слон в буше, они останавливаются и воздают ему дань уважения. Не вторглись ли наши лодки на одну из таких церемоний? На некое собрание? Или, быть может, мы прервали некую репетицию. С древних времен известна история о слоне, который репетировал сложные танцевальные па, которые ему нужно было продемонстрировать на грядущем параде.

Шторм усиливался. Нам нужно было плыть дальше. Мы включили моторы, и лодки поплыли. Шепотом попрощались со слонами. Я плыл по середине реки, курил и просил свою память сохранить эту встречу, это нереальное мгновение, когда линия между мной и внешним миром стала размытой или вовсе исчезла.

На одну долю секунды всё стало одним целым. Во всем появился смысл.

Я говорил себе: «Попробуй запомнить, как это - быть настолько близко к правде, к настоящей правде».

Жизнь - это не только хорошее, но и не только плохое.

Попробуй запомнить это чувство, наконец, понять, что пытался сказать Майк.

Зажги свет.

39.

Папа, я получил свои крылья, когда шеф полка армейской авиации прикрепил их к моей груди. .

Май 2010-го года.

Счастливый день. Папа в голубом берете официально вручил мне мой берет. Я надел его, и мы отсалютовали друг другу. Это было что-то более сокровенное, чем объятия.

Камилла была рядом. И мамины сестры. И Челси. Мы все снова были вместе.

Но вскоре снова расстались.

У нас снова не было выбора. У нас были всё те же старые проблемы, которые мы так и не решили. Челси хотела путешествовать, радоваться жизни и молодости, а я снова собрался на войну. Скоро отправляюсь. Если мы останемся вместе, мы увидимся за следующие два года всего несколько раз, если повезет, а это - не отношения. Мы оба не удивились, снова оказавшись в том же самом эмоциональном тупике.

- Прощай, Челси.

- Прощай, Гар.

В день, когда я получил свои крылья, я понял, что она тоже обрела свои.

Мы в последний раз полетели в Ботсвану. Сказали себе: «Последнее путешествие вверх по реке. Последний визит к Тидж и Майку».

Там мы здорово повеселились, и, конечно, наше решение стало не таким твердым. Я то и дело придумывал и предлагал разные способы решения проблемы, которые еще могли бы помочь. Челси поддакивала. Мы столь очевидно добровольно пребывали в плену иллюзий, что Тидж решила вмешаться:

- Всё закончилось, ребята. Вы откладываете неизбежное. И в это время сходите с ума.

Мы стояли в палатке в ее саду. Она сидела перед нами в палатке и говорила нам эту горькую правду, держа нас за руки. Глядя в наши глаза, она убеждала нас в необходимости разойтись окончательно:

- Не тратьте самое драгоценное, что у вас есть - время.

Я знал, что она права. Как сказал сержант-майор Були: «Пора».

Так что я заставил себя выбросить из головы отношения, на самом деле - все отношения. Улетая из Ботсваны, я решил загрузить себя работой. Скоро ты отправишься в Афганистан, а пока - будь всегда чем-то занят.

Поэтому я полетел в Лесото с Уиллом. Мы посетили несколько школ, построенных фондом «Сентебейл». Принц Сиисо ездил с нами - в 2006-м году, после смерти матери, он вместе со мной основал благотворительный фонд, (Его мать тоже была бойцом на войне с ВИЧ). Принц возил нас на встречи с десятками детей, история каждого из которых была душераздирающей. В Лесото в то время среденяя продолжительность жизни составляла сорок с чем-то лет, в то время как в Британии это было семьдесят девять лет для мужчин и восемьдесят два года для женщин. Быть ребенком в Лесото - всё равно что быть мужчиной средних лет в Манчестере, и, хотя это было вызвано комплексом причин, главной причиной был ВИЧ.

Четверть всего взрослого населения Лесото была ВИЧ-позитивна.

Через два-три дня мы поехали с принцем Сиисо в более отдаленные школы на отшибе. Вдали от оживленных дорог. Принц Сиисо подарил нам диких пони, чтобы проехать на них часть пути, и пледы кочевников от холода. Мы надели их, как плащ с капюшоном.

Нашей первой остановкой стала замороженная деревня прямо в облаках - Семонконг. Примерно семь тысяч футов над уровнем моря, деревня в заснеженных горах. Теплый воздух шел из лошадиных ноздрей, когда мы заставляли их подниматься вверх, а когда подъем стал слишком крутым, пересели в подъемник.

По прибытии в деревню мы сразу же отправились в школу. Мальчики-пастухи приходили сюда два раза в неделю, получали горячий обед и шли в класс. Мы сидели в полутьме с керосиновой лампой, наблюдали, как проходит урок, потом

нас окружила дюжина мальчиков, некоторые из них были не старше восьми лет. Мы слушали их рассказы о том, как они обычно ходят в эту школу. В это было просто невозможно поверить: двенадцать часов они пасли скот и овец, а потом два часа шли через горные перевалы, чтобы учить математику, учиться читать и писать. Столь сильна была их жажда знаний. Они храбро сносили неприятности - стертые ноги, лютые холода и много чего похуже. По пути они были так уязвимы, отданы на милость стихий, несколько человек погибло от удара молнии. На многих нападали бродячие собаки. Понизив голос, они также рассказали нам, что многие подвергались насилию со стороны путешественников, конокрадов, кочевников и других мальчиков.

Мне стало стыдно, что я ныл из-за школы. Из-за чего-либо.

Несмотря на всё пережитое, мальчики оставались мальчиками. Их веселье было неукротимо. Они радовались подаркам, которые мы привезли - теплым пальто и шерстяным шапочкам. Мальчики надели всё это, начали танцевать и петь. Мы к ним присоединились.

Один мальчик держался в стороне. У него было круглое открытое лицо. По-видимому, у него на душе была тяжелейшая ноша. Я чувствовал, что спросить об этом - навязчивость. Но у меня в сумке был еще один подарок - фонарик, и я вручил его мальчику.

Сказал, что надеюсь: этот фонарик будет каждый день освещать его дорогу в школу.

Он улыбнулся.

Я хотел сказать ему, что его улыбка и меня заставляет улыбнуться. Попытался.

Увы, я не очень хорошо говорил на сесото.

40.

Вскоре после нашего возвращения в Британию Дворец объявил, что Уилл собирается жениться.

Ноябрь 2010-го.

Для меня это стало новостью. Пока мы были в Лесото, он ни разу об этом не упомянул.

В газетах печатали красочные статьи о том мгновении, когда я понял, что Уилл и Кейт созданы друг для друга, восхитился глубиной их чувств и решил подарить Уиллу кольцо, которое унаследовал от мамы, легендарный сапфир, о мгновении нежности в отношениях братьев, о мгновении, которое связало нас троих, но всё это - полнейшая чушь, ничего этого никогда не было. Я не отдавал Уиллу кольцо, потому что оно никогда не было моим, я не мог его отдать. Кольцо уже было у Уилла. Он попросил его после маминой смерти, а я был несказанно рад от него избавиться.

Теперь Уилл сосредоточился на свадебных приготовлениях, а я замкнулся в себе. Я долго и мучительно размышлял о своем одиночестве. Я всегда думал, что женюсь первым, потому что очень сильно этого хотел. Всегда думал, что буду молодым мужем и отцом, потому что решительно не хотел стать таким, как мой отец. Он был отцом среднего возраста, и я всегда чувствовал, что это создает проблемы, преграды между нами. В зрелом возрасте он стал менее подвижным, больше придерживался привычек. Ему нравился заведенный порядок. Он не был похож на тех отцов, которые без конца играют с детьми в салки или гоняют мяч еще долго после наступления темноты. Когда-то он таким был. Бегал за нами по Сэндрингему, устраивал чудесные игры, например, заворачивал нас в покрывала, словно хот-доги, мы начинали беспомощно захлебываться от смеха, тогда он сдергивал покрывало и вытаскивал нас с другой стороны. Не знаю, смеялись ли мы с Уиллом когда-нибудь сильнее. Но задолго до того, как мы выросли, он перестал радоваться такой физической активности. У него просто иссяк энтузиазм - пшик.

Но я всегда обещал себе, что у меня энтузиазм будет. Будет.

А теперь спросил себя: «Так ли это?».

Истинный ли я пообещал стать молодым отцом? Истинный ли я пытался найти ту самую женщину, настоящего партнера, в то же время пытаясь стать тем, кто я сейчас?

Почему то, чего я, как мне кажется, так сильно хотел, не происходит?

А что, если никогда и не произойдет? Что будет значить моя жизнь? Какова будет моя главная цель?

Я решил, что это - война. Когда, как обычно, всё остальное не удастся, у меня всё равно будет военная служба. (Только бы сообщили дату отправки на фронт).

А после войн, как я считал, всегда остается благотворительность. После поездки в Лесото я с еще большим энтузиазмом хотел продолжать мамины проекты. И был решительно настроен взяться за проект, о котором рассказал мне Майк за своим кухонным столом. Я сказал себе, что этого хватит на всю жизнь.

Когда я услышал разговор группы раненых солдат, планировавших поход на Северный полюс, это показалось интуитивным прозрением, синтезом всех моих мыслей. Они надеялись собрать миллионы для организации «Walking With The Wounded» и стать первыми людьми с ампутированными конечностями, которым удалось достичь Северного полюса без поддержки. Они пригласили меня присоединиться к ним. Я хотел согласиться. Просто умирал - так хотел согласиться. Только одна проблема. Поход наметили на начало апреля - в опасной близости от даты свадьбы Уилла. Мне нужно будет добраться на Северный полюс и вернуться без сбоев, иначе я рискую пропустить свадебную церемонию.

Но насчет Северного полюса вовсе нельзя быть уверенным, что вы туда доберетесь и вернетесь обратно без единой загвоздки. Северный полюс - это место бесконечных загвоздок. Там всё время менялись погодные условия. Так что я волновался заранее, а Дворец волновался вдвойне.

Я попросил совета у Джей-Эл-Пи.

Он улыбнулся:

- Такая возможность бывает лишь раз в жизни.

- Да, это правда.

- Вам нужно поехать.

Но сначала, сказал он, поедьте кое-куда еще.

В качестве прямого продолжения нашего разговора, который начался пять лет назад после моего нацистского провала, он организовал поездку в Берлин.

И вот - декабрь 2010 года. Обжигающий холод. Я вкладываю персты в следы от пуль на городских стенах, в еще свежие шрамы от безумной клятвы Гитлера воевать до последнего человека. Я стою там, где раньше была Берлинская стена, а еще раньше - пыточные камеры СС, и могу поклясться, что слышу в завываниях ветра эхо криков умирающих. Я встретился с женщиной, которую отправили в Освенцим. Она рассказала о своем заключении, о тех ужасах, которые видела, слышала, обоняла. Слушать ее рассказы было столь же тяжело, сколь необходимо. Но я их не перескажу. Они - не мои.

Мне очень хотелось думать, что моя фотография в нацистской форме - результат множества недостатков: недостатка ума, недостатка знаний. Но это был еще и недостаток образования. Не только школьного, но и самообразования. Я недостаточно знал о нацистах, недостаточно учился, задавал недостаточно вопросов учителям, выжившим и их родственникам.

И я решил это исправить.

Я не смогу стать тем, кем надеюсь стать, пока это не исправлю.

41.

Мой самолет приземлился на архипелаге Свальбард. Март 2011 года.

Выйдя из самолета, я неторопливо огляделся по сторонам. Белым бело, и еще белее. До самого горизонта лишь снежная белизна цвета слоновой кости. Белые горы, белая поземка, белые холмы, а среди них - немногочисленные узкие белые дороги. У большинства из двух тысяч местных жителей были снегоходы, а не автомобили. Пейзаж был столь скромный и минималистский, что я подумал: «Возможно, я сюда перееду».

Может быть, это - моя цель.

Потом я узнал о местном законе, запрещающем покидать город без ружья, поскольку среди холмов рыскали ужасно голодные белые медведи, и подумал: «Наверное, нет».

Мы въехали в город под названием Лонгиэрбайн, самый северный город на Земле, всего восемьсот миль до полюса планеты. Я встретился со своими друзьями-путешественниками. Капитан Гай Дисни - кавалерист, потерявший часть ноги на противотанковой гранате. Капитан Мартин Хьюитт, парашютист, в которого выстрелили, и теперь у него парализована рука. Рядовой Жако ван Гасс, потерявший большую часть левой ноги и половину левой руки на противотанковой гранате. (Оставшемуся обрубку руки он дал веселое прозвище Немо, нас это всегда сокрушало). Сержант Стив Янг, выходец из Уэлса, который сломал спину на растяжке. Врачи сказали, что он никогда больше не будет ходить, а сейчас он собрался тащить 200-фунтовые сани на Северный полюс.

Очень вдохновляюще. Я сказал им, что для меня честь к ним присоединиться, честь - находиться в их компании, и неважно, что температура - минус тридцать.На самом деле погода была такая плохая, что мы всё время откладывали отбытие.

- Ухх, как же свадьба Уилла, - думал я, обхватив голову руками.

Несколько дней мы ждали, тренировались, ели пиццу и чипсы в местном пабе. Выполняли упражнения для акклиматизации при суровой температуре. Надевали оранжевые водонепроницаемые костюмы и прыгали в Северный Ледовитый океан. Удивительно, насколько вода была теплее, чем чертовски холодный воздух.

Но в основном мы знакомились и налаживали контакты.

Когда, наконец, распогодилось, мы запрыгнули в «Антонов» и полетели в вахтовый ледяной лагерь, потом пересели в вертолеты и высадились в двухстах милях от Северного полюса. Когда приземлились, был примерно час ночи, но светло, как в полдень в пустыне. Темноты не было совсем, темноту изгнали. Мы помахали вертолетам и приступили к делу.

Эксперты по Арктике предупредили нашу команду, чтобы мы старались не потеть, потому что на Северном полюсе любая влага мгновенно замерзает, и из-за этого возникают разные проблемы. А мне никто об этом не сказал, я пропустил это занятие с экспертами. Так что я шел весь первый день и тянул тяжелые сани, пот с меня лился рекой, и, конечно же, моя одежда превратилась в твердый лед. Еще больше пугало то, что я начал замечать первые пятна беды на пальцах и ушах.

Обморожение.

Я не жаловался. Как бы я стал жаловаться среди таких людей? Но мне и не хотелось жаловаться. Несмотря на дискомфорт, я испытывал лишь благодарность, находясь среди таких героев, служа столь важному делу, видя места, которые довелось увидеть лишь немногим. В день четвертый, когда надо было улетать, мне не хотелось. И мы еще не добрались до Северного полюса.

Увы, у меня не было выбора. Или улетаю сейчас, или пропущу свадьбу брата.

Я сел в вертолет, чтобы лететь на аэродром Барнео, откуда взлетит мой самолет.

Пилот не спешил. Он настаивал, что мне нужно напоследок увидеть Северный полюс. «Вы проделали такой путь, и не увидите его», - сказал пилот. Так что мы полетели туда, выбрались из вертолета среди абсолютной белизны. Вместе определили точную точку с помощью GPS-навигатора.

Я стоял на вершине мира.

Один.

И держал британский флаг.

Я сел в вертолет и полетел на Барнео. Но тут началась сильная буря, метель, мой рейс отменили, все рейсы отменили. Ураган так бушевал, что повредил летную полосу.

Нужен ремонт.

Пока я ждал, зависал в компании инженеров. Мы пили водку, сидели в их вахтовой сауне, а потом прыгали в ледяную воду океана. Много раз я наклонял голову назад, выпивал очередную рюмку вкуснейшей водки и уговаривал себя не переживать из-за летной полосы, из-за свадьбы, из-за чего-либо.

Буря закончилась, летную полосу восстановили и убрали, не помню, что именно с ней сделали. Мой самолет с рокотом пронесся по льду и поднял меня в голубое небо. Я помахал из окна. До свадания, братья.

42.

Накануне свадьбы Уилла мы обедали с ним и с папой в Кларенс-Хаузе. Еще там были Джеймс и Томас - шаферы Уилла.

Общественности сообщили, что я буду шафером, но это была неприкрытая ложь. Общественность ждала, что я буду шафером, так что у Дворца не было выбора - пришлось сказать, что я шафером буду. На самом деле Уилл не хотел, чтобы я произносил речь шафера. Ему казалось небезопасным вручить мне включенный микрофон и предоставить возможность говорить не по сценарию. Я ведь могу сказать что-то абсолютно неподобающее.

В общем, он был прав.

Кроме того, ложь стала прикрытием для Джеймса и Томаса, двоих ни в чем не повинных гражданских. Если бы их рассекретили как шаферов Уилла, бешеные журналисты преследовали бы их, следили за ними, прослушивали их разговоры, провели бы расследование и разрушили бы жизнь их семей. Оба парня были спокойные и застенчивые. Они не смогли бы справиться с таким натиском, и от них не следовало этого ожидать.

Уилл объяснил мне всё это, я и глазом не моргнул. Я всё понял. Мы даже посмеялись над этим, раздумывая, что неподобающее я мог бы сказать в своей речи. Так что обед накануне свадьбы был приятным и веселым, хотя Уилла явно мучил обычный мандраж жениха. Томас и Джеймс уговорили его выпить несколько стаканов ром-колы, это, кажется, его успокоило. А я тем временем потчевал компанию историями о Северном полюсе. Папа слушал очень заинтересованно, сочувствовал моему дискомфорту из-за отмороженных ушей и щек, я с трудом сдерживался, чтобы не сболтнуть лишнее и не рассказать ему о моем столь же чувствительном пенисе. По возвращении домой я с ужасом обнаружил, что моя нижняя часть тоже обморожена, уши и щеки уже зажили, а пенис - нет.

Это стало бы темой дня.

Не знаю, почему я не решился обсудить свой пенис с папой или с другими присутствующими джентльменами. Мой пенис был объектом общественного интереса и внимания. В прессе много о нем писали. Было множество публикакий в книгах и газетах (даже в «The New York Times») о том, что мы с Уиллом не обрезаны. Писали, что мама запретила, и, хотя риск обморожения намного выше, если вы не обрезаны, все эти рассказы были ложью. Я был обрезан еще в младенчестве.

После обеда мы перешли в комнату с телевизором и посмотрели новости. Репортеры брали интервью у людей, которые разбили лагерь возле Кларенс-Хауза, надеясь получить места на свадьбе в первом ряду. Мы подошли к окну и увидели, что их - тысячи, в палатках и спальных мешках, по всей Мэлл, идущей от Букингемского дворца к Трафальгарской площади. Многие пили и пели песни. Некоторы готовили обед на переносных плитках. Другие слонялись, пели и праздновали, словно это у них сегодня свадьба.

Уилл, разогретый ромом, крикнул:

- Мы должны выйти к ним!

Отправил своей службе безопасности сообщение, что хочет это сделать.

Служба безопасности ответила:

- Настоятельно рекомендуем этого не делать.

- Нет, - закричал он. - Это будет правильно. Я хочу выйти к ним. Мне нужно их увидеть!

Он просил меня пойти с ним. Умолял.

В его глазах я увидел, что ром ударил ему в голову. Ему нужен второй пилот.

До боли знакомая мне роль. Но ладно.

Мы вышли, прошли перед толпой, пожимая руки. Люди желали Уиллу счастья, говорили, как они любят его и Кейт. Они дарили нам те же улыбки со слезами на глазах, те же взгляды, полные нежности и сочувствия, что и в августе 1997 года. Я не удержался и покачал головой. Накануне Важного дня Уилла, одного из самых счастливых дней в его жизни, просто не удалось избежать отголосков Худшего дня его жизни. Нашего Худшего дня.

Я несколько раз посмотрел на Уилла. Его щеки были пунцовыми, словно от обморожения. Может быть, поэтому мы быстро попрощались с толпой и вернулись во дворец. Он был навеселе.

Кроме того, мы были истощены эмоционально и физически. Нам нужно было отдохнуть.

Так что я был в шоке, когда пришел за ним утром, а он выглядел так, словно глаз не сомкнул. Лицо угрюмое, глаза - красные.

- С тобой всё нормально?

- Да-да, отлично.

Но нет. Он надел ярко-красную форму Ирландского гвардейского полка, а не мундир Королевской конной гвардии. Я задался вопросом, не это ли - причина печали. Уилл спросил у бабушки, можно ли надеть форму Королевской конной гвардии, а она запретила. Заявила, что он, как Наследник, должен надеть Главную церемониальную форму. Уилл был мрачен, потому что у него не оказалось права голоса в выборе свадебного костюма, накануне столь важного события у него отняли независимость. Несколько раз он повторил мне, что расстроен.

Я заверил Уилла, что ему чертовски идут эти эмблемы арфы Ирландии и императорской короны, и кепка с девизом полка «Quis Separabit? Кто нас разъединит?».

Но его это, кажется, не впечатлило.

А вот я и выглядел некрасиво, и чувствовал себя не в своей тарелке в синей форме королевской гвардии, которую должен был надеть в соответствии с протоколом. Я никогда не надевал эту форму прежде, и надеялся, что в ближайшее время больше ее не надену. В этой форме были огромные плечевые накладки и манжеты, и я представлял, как люди будут говорить: «Что это за идиот?». Я чувствовал себя китчевой версией Джонни Браво.

Мы сели в сливово-черный «Бентли». Оба не проронили ни слова, пока ждали водителя, чтобы тронуться в путь.

Когда автомобиль, наконец, тронулся, я нарушил тишину:

- От тебя несет перегаром.

Последствия вчерашнего рома.

Я в шутку приоткрыл окно, зажал пальцами нос и предложил ему мятные пастилки.

Уилл едва заметно улыбнулся.

Через две минуты «Бентли» остановился.

- Короткая поездка, - сказал я.

Выглянул из окна:

Вестминстерское аббатство.

Мое сердце снова екнуло. Я подумал, что ни за что не венчался бы там же, где прошли мамины похороны.

Бросил беглый взгляд на Уилла. Думает ли он о том же?

Мы зашли внутрь плечом к плечу. Я снова посмотрел на его форму и кепку. «Кто нас разъединит?». Мы были солдатами, взрослыми мужчинами, но шли той же робкой мальчишеской походкой, что и за маминым гробом. «Почему взрослые поступают так с нами?». Мы промаршировали в церковь и зашли в боковой придел возле алтаря, называемый криптой. В этом здании всё говорило о смерти.

Это были не только воспоминания о маминых похоронах. Под нашими ногами и вокруг нас было погребено более трех тысяч тел. Они были похоронены под скамьями и в стенах. Герои войны и поэты, ученые и святые, лучшие люди Великобритании. Исаак Ньютон, Чарльз Дикенс, Чосер, а еще - тринадцать королей и восемнадцать королев, все они были погребены там.

По-прежнему было так тяжело думать о маме в царстве смерти. Мама, танцевавшая с Траволтой, ссорившаяся с Элтоном, ослепившая Рейганов - неужели она может быть на том свете с душами Ньютона и Чосера?

Погрузившись в эти мысли о маме, о смерти и о моем отмороженном пенисе, я рисковал разволноваться столь же сильно, как жених. Так что я начал ходить туда-сюда, руки мои дрожали, я слушал, что бормочут люди на скамьх. Они сидели тут два часа до нашего прибытия.

- Знаешь, многим из них пора в туалет, - сказал я Уиллу, чтобы разрядить обстановку.

Ноль реакции. Он тоже встал и начал ходить туда-сюда.

Я попытался еще раз:

- Обручальное кольцо! О нет, где же оно? Куда я положил это чертово кольцо?

А потом достал кольцо:

- Опа!

Уилл улыбнулся и снова начал ходить туда-сюда.

Я бы не смог потерять кольцо, даже если бы захотел. С внутренней стороны моего мундира была пришита специальная сумка, как у кенгуру. Это я придумал - вот как серьезно я относился к священному долгу и чести хранения кольца.

Теперь я достал кольцо из сумки и начал рассматривать его на свету. Тонкая полоска уэльского золота, вырезанная из слитка, подаренного королевской семье почти сто лет назад. Из того же слитка взяли золото для бабушкиного обручального кольца, и для кольца принцессы Маргарет, а сейчас он почти совсем истаял, как я слышал. Ко времени моей свадьбы, если я вообще когда-нибудь женюсь, от слитка может уже ничего не остаться.

Я не помню, как вышел из крипты. Не помню, как подошел к алтарю. Не помню слова священника, не помню, как достал кольцо и вручил его брату. Церемония совсем стерлась из моей памяти. Помню, как Кейт вошла в придел, выглядела она восхитительно, помню, как Уилл вывел ее из придела, они вышли в двери и сели в экипаж, который доставил их в Букингемский дворец для вечного союза, клятвы которому они принесли. Помню, что подумал: «Прощайте».

Я полюбил свою новообретенную невестку, чувствовал, что она мне - скорее сестра, чем невестка, сестра, которой у меня никогда не было и о которой я мечтал, я был рад, что она всегда будет с Уиллом. Она была хорошей парой для моего старшего брата. Они явно делали друг друга счастливыми, и, следовательно, я тоже был счастлив. Но в глубине души я чувствовал, что это - еще одно прощание под этими ужасными сводами. Очередной раскол. Брат, которого я сопровождал сегодня в Вестминстерское аббатство, ушел навсегда. Кто смог бы это отрицать? Он никогда больше не будет первым и главным Уиллом. Мы никогда больше не будем ехать вместе по полям Лесото, и плащ с капюшоном не будет развеваться у нас за спиной. Мы больше никогда не будем жить вместе в коттедже, пропахшем лошадьми, пока учимся летать. «Кто нас разъединит?».

Жизнь - вот кто.

Я чувствовал то же самое, когда женился папа, у меня было то же самое дурное предчувствие, и разве оно не оправдалось? После наступления эпохи Камиллы, как я и предполагал, мы с ним виделись всё реже и реже. Свадьбы, конечно, были радостными событиями, но это были еще и скромные похороны, потому что после произнесения клятв люди обычно исчезали.

Я понял, что личность иерархична. Сначала мы - что-то одно, потом - что-то другое, потом - третье и так далее, и так - до самой смерти, последовательно. Каждая новая личность занимает трон «Я», но уносит нас всё дальше от исходной личности, возможно, нашей ключевой личности - ребенка. Да, эволюция, взросление, путь к мудрости - это всё естественно и здорово, но есть еще и чистота детства, которая растворяется в каждой новой итерации. Как этот слиток золота, который всё убывает.

Во всяком случае, таковы были мои мысли в тот день. Мой большой брат Уилл перешел на новый уровень, теперь он стал мужем, потом станет отцом, потом - дедушкой и так далее. Он станет новой личностью, множеством новых личностей, ни одна из которых не будет являться Уиллом. Он будет герцогом Кембриджским - этот титул выбрала для него бабушка. Я считал, что это для него хорошо. Великолепно. Но в то же время для меня это - потеря.

Я подумал, что моя реакция немного напоминает то, что я почувствовал, впервые сев в кабину «Апача». Я привык, что кто-то всегда рядом, кто-то, кому можно подражать, а потом почувствовал себя ужасно одиноким.

А вдобавок еще и импотентом.

Что Вселенная пыталась мне втолковать, отняв мой пенис в то же время, что и брата?

Несколько часов спустя, на свадебном приеме, я произнес несколько кратких реплик. Не речь, просто краткое двухминутное вступление к речи настоящего шафера. Уилл несколько раз повторил, что я буду «конферансье».

Мне пришлось посмотреть значение этого слова.

В прессе много писали о моей подготовке к произнесению вступительного слова, о том, как я звонил Челси и проверял на ней некоторые реплики, злился, но в итоге сдался, когда Челси заставила меня отказаться от упоминания «сногсшибательных ножек Кейт» - всё это было чистейшим враньем. Я никогда не звонил Челси по поводу своих реплик, мы с ней не общались постоянно, так что Уилл спросил у меня, можно ли пригласить ее на свадьбу. Ему не хотелось, чтобы кому-то из нас было неудобно.

На самом деле я протестировал несколько строк на Джей-Эл-Пи, но в основном импровизировал. Несколько раз пошутил о нашем детстве, рассказал дурацкую историю о тех временах, когда Уилл играл в водное поло, а потом зачитал несколько уморительных отрывков из писем поддержки, полученных от общественности. Один американский парень написал, что хотел бы сделать что-то особенное для новой герцогини Кембриджской, поэтому поставил себе задачу - добыть очень много горностая, ведь это - традиционный мех королей. Этот переполненный энтузиазмом янки объяснил, что намеревался поймать тысячу горностаев для предмета одежды, который задумал пошить (Боже мой, неужели это палатка?), но, к сожалению, добыл... лишь двоих горностаев.

Тяжелый год для горностаев, сказал я.

Но, добавил я, янки импровизировал, использовал имеющееся в наличии наилучшим образом, как обычно делают янки, и сшил вместе то, что у него было, а сейчас я держу это над головой.

Гости хором ахнули.

Это оказался пояс.

Мягкий пояс из меха, несколько шелковых лент пришиты к клинообразной сумочке из горностая, размером не больше сумки для кольца с внутренней стороны моего мундира.

После всеобщего вздоха теплой успокаивающей волной накатил смех.

Когда смех затих, я закончил свое выступление на серьезной ноте. Мама. «Как счастлива она была бы быть здесь. Как она полюбила бы Кейт и как была бы рада видеть, что вы нашли эту любовь вместе».

Я произнес это, не поднимая глаз. Не хотел рисковать, чтобы не встретиться взглядом с папой или Камиллой, а главное - с Уиллом. Я не плакал со дня маминых похорон, и не хотелось расплакаться сейчас.

Кроме того, мне не хотелось видеть чьи-то лица, кроме маминого. В моем мозгу была четкая картина: мама сияет от счастья в Важный день Уилла и от души смеется из-за мертвого горностая.

43.

Достигнув вершины мира, четверо раненых солдат открыли бутылку шампанского и выпили за бабушку. Они были так добры, что позвонили мне и поделились своей радостью.

Они установили мировой рекорд, собрали уйму денег для раненых ветеранов и добрались на чертов Северный полюс. Вот так удача. Я поздравил их, сказал, что скучаю и мне жаль, что я сейчас не там, не с ними.

Невинная ложь. Мой пенис качался между повышенной чувствительностью и пограничной травмой. Где мне меньше всего хотелось бы оказаться, так в это в Обморожестане.

Я пробовал домашние средства, последовал совету подруги. Она уговорила меня нанести крем «Элизабет Арден».

- Моя мама мазала им губы.

- Ты хочешь, чтобы я намазал им пенис?

- Гарри, это помогает. Можешь не сомневаться.

Я открыл тюбик, и в то же мгновение запах перенес меня в прошлое. Мне казалось, что мама - здесь, в комнате.

Потом я выдавил немного крема и нанес его...туда.

«Странное чувство» - просто не то слово.

Мне нужно к доктору. Срочно. Но я не мог попросить Дворец найти мне доктора. Какой-нибудь придворный узнает о моем состоянии и разболтает журналистам, после чего мой пенис окажется на первых полосах всех газет. Я не мог найти доктора сам, вслепую. Это было невозможно и в обычных обстоятельствах, а сейчас - невозможно вдвойне. «Привет, это принц Гарри, послушайте, у меня, кажется, появилось пятно, которое меня беспокоит, в нижней части, хотел спросить, не могу ли я заглянуть к вам и...».

Я попросил приятеля найти мне очень осторожно дерматолога, специализирующегося на определенных придатках...и определенных персонах. Задача со звёздочкой.

Но приятель вернулся и сообщил, что его отец знает такого парня.

Я получил от него фамилию и адрес врача, прыгнул в машину с телохранителями. Мы примчались к непонятному строению на Харли-Стрит, в котором жило множество врачей. Телохранитель тайком провел меня в приемную через заднюю дверь. Доктор сидел за большим деревянным столом, делал записи, наверное, о предыдущем пациенте. Не поднимая глаз от записей, сказал:

- Да-да, заходите.

Я зашел и наблюдал, как он пишет, это длилось как-то слишком долго. Я подумал, что у бедняги, который был тут передо мной, много болезней.

По-прежнему не поднимая глаз от записей, доктор велел мне зайти за занавеску и раздеться, а он освободится через минуту.

Я спрятался за занавеской, разделся и лег на медицинскую кушетку. Прошло пять минут.

Наконец, доктор отдернул занавеску.

Посмотрел на меня, моргнул и сказал:

- О, понимаю. Это вы.

- Да. Я думал, что вас предупредили, но у меня такое чувство, что нет.

- Вы правы. Итак, вы здесь. Таак. Ладно. Это вы. Хм. Напомните мне о вашей проблеме?

Я показал ему свой пенис, смягченный кремом «Элизабет Арден».

Он ничего не увидел.

Я объяснил, что там ничего и не видно. Это невидимое бедствие. Непонятно почему, именно в моем случае поверхностное обморожение выразилось в повышенной чувствительности...

Доктор хотел знать, как это произошло.

Я сказал, что на Северном полюсе. Я полетел на Северный полюс, а теперь мой Южный полюс поломался.

На лице доктора было написано: «Всё чудесатее и чудесатее».

Я описал всё возрастающие дисфункции. «Тяжело всё, доктор. Ходьба». И секс, добавил я, просто не вариант. А еще хуже то, что у моего пениса постоянно такие ощущения, словно он занимается сексом. Или готов заняться. Я сказал доктору, что в некотором роде потерял пенис. Совершил ошибку, погуглив это повреждение, и начитался ужасов о частичной пенэктомии, о таком вам ни за что не захочется прочитать, когда вы гуглите свои симптомы.

Доктор сказал, что не похоже, что мне понадобится такая операция.

- Не похоже?

Он сказал, что надо сначала исключить другие заболевания. Полностью меня обследовал, обследование было более чем инвазивным. Камня на камне не оставил, так сказать.

А потом объявил, что, вероятнее всего, наилучшим лекарством будет время.

- Что вы хотите этим сказать? Время?

- Время исцеляет, - сказал доктор.

Вы серьезно, док? Мой опыт свидетельствует об обратном.

44.

Мне было тяжело видеть Челси на свадьбе Уилла. В моем сердце было еще так много чувств, которые я подавлял, о которых даже не подозревал. Кроме того, я злился из-за мужчин с голодными взглядами, волочившихся за нею, вертевшихся вокруг нее и надоедавших приглашениями на танец.

Я сказал Челси, что сегодня меня одолела ревность, но от этих слов мне стало только хуже. И я почувствовал себя жалким.

Мне нужно было двигаться дальше, встретить кого-то нового. Как предрек доктор, время вылечит мой пенис. Когда же магия времени излечит мое сердце?

Друзья пытались мне помочь. Упоминали в разговоре разных девушек, устраивали встречи, свидания.

Ничего из этого не получалось. Так что я почти не слушал, когда они назвали очередное имя летом 2011 года. Немного рассказали мне об этой девушке - блестящая красавица, крутая, и о ее статусе отношений - недавно рассталась с парнем. И она надолго в этом статусе не задержится, Шип!

- Она свободна, чувак. И ты - тоже.

- Я свободен?

- И вы идеально подходите друг другу. Без сомнения, вы поладите.

Я закатил глаза. Когда такие предсказания сбывались?

Но тут, о чудо из чудес, сработало. Мы действительно подошли друг другу. Мы сидели в баре, болтали и смеялись, друзья, стены, напитки и бармен - всё вокруг растаяло. Я предложил всей компании вернуться в Кларенс-Хауз и выпить по стаканчику перед сном.

Мы отдыхали, слушали музыку. Веселая оживленная компания. Когда вечеринка закончилась и все разъехались, я подвез Флоренс домой. Так ее звали. Флоренс. Но все называли ее Фли.

Фли сказала, что живет в Ноттинг-Хилле. На тихой улочке. Когда мы подъехали к ее квартире, она пригласила меня на чашечку чая. Конечно, я согласился.

И попросил телохранителя несколько сотен раз объехать квартал.

Не помню точно, в ту ночь или в другую Фли рассказала мне о своем далеком предке? Хотя на самом деле, наверное, она не рассказывала. Думаю, мне потом рассказал друг. Как бы то ни было, он возглавил «Атаку легкой кавалерии», обреченную на провал попытку атаковать русские пушки в Крымской войне. Некомпетентный, возможно, безумец, он послал на смерть сотни людей. Позорная страница истории, полная противоположность сражению у Роркс-Дрифт, а теперь я цитировал страницу его книги и самоуверенно несся вперед. За первой чашкой «Эрл Грея» я спросил себя: «Возможно ли, что она - мой человек?».

Между нами установилась такая прочная связь.

Но я тоже был безумцем. И видел, что она об этом знает, читает это на моем лице, с таким лицом не играют в покер. Я надеялся, что ей это кажется очаровательным.

По-видимому, так и было. Следующие несколько недель царила идиллия. Мы часто виделись, много смеялись, и никто об этом не знал.

У меня появилась надежда.

Потом журналисты обо всем узнали, и нашей идиллии пришел конец.

Фли позвонила мне в слезах. Возле ее квартиры дежурили восемь папарацци. Преследовали ее прямо в центре Лондона.

В одной из газет ее назвали «моделью нижнего белья». На основании фотосессии многолетней давности! Фли сказала, что всю ее жизнь свели к одной фотографии. Это так унизительно. .

Я спокойно ответил: «Да, мне знакомо это чувство».

Журналисты копали, звонили всем, с кем Фли когда-либо была знакома. Уже следили за ее семьей. Фли по полной программе получила то же, что и Кэролайн Флэк, хотя и Кэролайн продолжала получать то же самое.

Фли повторяла:

- Я этого не выдержу.

Сказала, что она - под круглосуточным надзором. Словно какая-то преступница. На заднем плане я слышал вой сирен.

Она была расстроена, плакала, и мне тоже хотелось заплакать, но, конечно, я этого не сделал.

Фли сказала в последний раз:

- Я этого больше не выдержу, Гарри.

Я включил динамик в телефоне. Я стоял у окна на третьем этаже Кларенс-Хауза, вокруг была красивая мебель. Очаровательная комната, низкие торшеры, ковер под ногами - произведение искусства. Я вдавил лицо в холодное полированное стекло окна и попросил Фли встретиться со мной в последний раз, хотя бы обсудить это всё.

Под окнами маршировали солдаты. Смена караула.

- Нет.

Она была непреклонна.

Через несколько недель мне позвонил один из друзей, зависавших с нами тогда в баре:

- Ты там? Фли вернулась к бывшему бойфренду!

- Неужели.

- Думаю, этого можно было ожидать.

- Да, верно.

Друг сказал, что это мать Фли уговорила ее прекратить наши отношения, предупредила, что журналисты сломают ей жизнь.

- Они будут преследовать тебя до врат Ада, - сказала мать Фли.

- Да, - сказал я другу. - Мамы всегда знают лучше.

45.

Я перестал спать.

Просто перестал. Я был так разочарован, так сильно расстроен, что просто всю ночь бродил и размышлял. Жалел, что у меня нет телевизора.

Но я сейчас жил на военной базе, в комнате, напоминавшей келью.

А по утрам, глаз перед тем не сомкнув, пытался летать на «Апаче».

Залог провала.

Я пробовал лекарственные средства. Они немного помогали. Мне удавалось поспать часок-другой, но по утрам мой мозг абсолютно не работал.

Потом армейское руководство сообщило, что я отбываю на маневры и учения.

Я подумал, что, может быть, это - то, что нужно. Сменю обстановку.

Или, возможно, это станет последней каплей.

Сначала меня отправили в Америку. На юго-запад. Я провел там неделю или около того, болтался в безрадостном месте под названием Джила-Бенд. Говорили, что условия там похожи на Афганистан. Мой «Апач» стал более проворным, его снаряды - более смертоносными. Еще больше домов повержены в прах. Я взорвал много кактусов. Жаль, не могу сказать, что мне это не доставило радости.

Потом я поехал в Корнуолл. В пустынную местность под названием Бодмин-Мур.

Январь 2012 года.

Перепады от палящей жары к лютому холоду. На болотах всегда холодно в январе, но я прибыл туда как раз в разгар сильнейшей зимней бури.

Меня расквартировали с двадцатью другими солдатами. Первые несколько дней мы провели, пытаясь акклиматизироваться. Вставали в пять часов утра, разгоняли кровь с помощью бега и тошноты, а потом собирались в классе и изучали новейшие методики, которые плохие актеры изобрели для того, чтобы дурачить людей. Многие из этих методик применят против нас в следующие несколько дней, когда мы попытаемся пройти длинным маршем по холодным болотам. Это упражнение называлось «Отход и выход из-под удара», это было одно из последних препятствий для членов экипажа и пилотов перед получением назначения.

Нас отвезли на грузовиках в изолированную местность, где мы выполняли упражнения в полевых условиях, изучали техники выживания. Поймали цыпленка, убили, ощипали и съели. Потом пошел дождь. Мы промокли насквозь. И устали. Наши начальники были довольны.

Они схватили меня и еще двоих, погрузили на грузовик и отвезли в место даже еще более отдаленное.

- Выходите.

Мы посмотрели на местность и на небо.

- Серьезно? Здесь?

Дождь усилился и стал еще холоднее. Инструкторы кричали, что мы должны представить, что наш вертолет только что совершил аварийную посадку за линией фронта, и наша единственная надежда на спасение - пройти пешком из одного конца вересковой пустоши в другой, расстояние в десять миль. Теперь мы вспомнили, что нам сообщили общую линию поведения: мы - христианская армия, которая воюет с милицией, симпатизирующей мусульманам.

Наша миссия: «Преодолеть естественные препятствия и уклониться от встречи с противником».

Начинайте.

Грузовик с грохотом уехал.

Мокро, холодно, мы огляделись по сторонам, потом посмотрели друг на друга: - Да что за отстой.

У нас была карта и компас, у каждого - водонепроницаемый спальный мешок, по сути - водонепроницаемый носок длиной в человеческий рост, в котором можно спать. Еда запрещена.

- Куда идем?

- Сюда?

- Окей.

Бодмин был заброшенным, вроде бы - необитаемым, но вдали мы увидели домики фермы. Освещенные окна, клубы дыма из кирпичных труб. Как же нам хотелось постучаться в дом. В старые добрые времена люди помогали солдатам во время учений, но теперь всё изменилось. Местные жители не раз получили взбучку от армии, так что теперь знали, что незнакомцам с водонепроницаемыми спальными мешками двери открывать нельзя.

В моей команде было два человека, один из них - мой друг Фил. Фила я любил, но тут начал испытывать нечто вроде безграничной любви ко второму, потому что он сказал нам, что уже был раньше в Бодмин-Мур, гулял тут летом, так что знает, где мы находимся. Более того, он знал, как нам оттуда выбраться.

Он вел нас, а мы шли за ним, как дети, свозь тьму в новый день.

На рассвете мы вышли к хвойному лесу. Температура приближалась к заморозкам, дождь стал еще сильнее. Мы послали к черту свои отшельнические спальные мешки и свернулись калачиком все вместе, лежали, как ложки, каждый хотел лежать в центре, потому что там теплее. Фила я знал, так что лежать с ним в позе ложек было менее неловко, но в то же время - еще более. Но то же самое можно было сказать и о том, чтобы лежать в позе ложек с третьим мужчиной. «Извини, это твоя рука?». Спустя несколько часов чего-то, отдаленно напоминающего сон, мы разлепились и продолжили свой длинный марш.

По правилам учений мы должны были остановиться на нескольких пропускных пунктах. На каждом из пунктов нужно было выполнить задание. Мы смогли преодолеть все пропускные пункты и выполнить все задания, и на последнем пропускном пункте, где было нечто вроде тайного убежища, нам сказали, что миссия выполнена.

Была середина ночи. Темень непроглядная. Наше начальство появилось и объявило:

- Отличная работа, парни! Вы это сделали.

Я стоял, но был почти в отключке.

Нас погрузили в грузовик и сказали, что мы возвращаемся на базу. Но тут вдруг появилась группа мужчин в камуфляже и черных балаклавах. Моей первой мыслью было, что лорд Маунбаттен попал в засаду Ирландской республиканской армии - не знаю, почему я так подумал. Обстоятельства совсем другие, но, наверное, какие-то подсознательные воспоминания о терроризме в глубинах моего ДНК.

Раздались взрывы и выстрели, парни взяли штурмом грузовик и крикнули, чтобы мы легли лицом на землю. На глаза нам надели черные лыжные очки, связали нам руки и поволокли.

Нас куда-то швырнули, звук такой, словно мы оказались в системе подпольных бункеров. Сырые стены. Гулкое эхо. Нас водили из комнаты в комнату. Мешки на наших головах разрезали и сняли. В некоторых комнатах с нами обращались хорошо, в других - смешивали с дерьмом. Эмоциональные качели. Вот нам предлагают стакан воды, а в следующее мгновение - толкают на колени и приказывают поднять руки. Полчаса. Час. Из одной неудобной позы в другую.

Мы не спали семьдесят два часа.

Большая часть того, что с нами делали, была запрещена Женевской конвенцией, и делали это намеренно.

В какой-то момент мне завязали глаза и перевели в комнату, в которой, как я чувствовал, был кто-то еще. Мне казалось, что это - Фил, но, может быть, это был другой парень. Или кто-то из их команды. Я не решался спросить.

А сейчас мы услышали глухие голоса где-то вверху или внизу, в здании. Потом - странный шум, где-то включили воду.

Они пытались сбить нас с толку, дезориентировать.

Я ужасно замерз. Никогда в жизни мне не было так холодно. Намного хуже, чем на Северном полюсе. С холодом пришло оцепенение, я задремал. Выпрямился в струнку, когда дверь распахнулась и ворвались те, кто взял нас в плен. С наших глаз сняли повязки. Я был прав, Фил оказался здесь. И другой парень - тоже. Нам приказали раздеться. Показывали пальцем на наши тела, на отвисшие члены. Всё повторяли, какие маленькие. Мне хотелось сказать: «Вы не знаете и половины того, что не так с моим придатком».

Нас допрашивали. Мы ничего не сказали.

Нас развели по разным комнатам и допрашивали дальше.

Мне приказали встать на колени. Двое мужчин пришли и начали кричать на меня.

Потом ушли.

Включили атональную музыку. Словно разъяренный двухлетка терзает скрипку.

- Что это?

Голос ответил:

- Тишина!

Я убедился, что музыка - не запись, это играл настоящий ребенок, вероятно, тоже находящийся в плену. Господи, что он делал с этой скрипкой? И что они делали с этим ребенком?

Мужчины вернулись. Теперь они взялись за Фила. Изучили его аккаунты в социальных сетях, узнали всё про него, и теперь начали говорить о его семье, о его девушке, его это испугало. Удивительно, как много они знали. Как люди, с которыми ты абсолютно не знаком, могут так много о тебе знать?

Я улыбнулся:

- Добро пожаловать в клуб, дружище.

Я воспринимал это всё не очень серьезно. Один из мужчин схватил меня и прижал к стене. На нем была черная балаклава. Предплечьем придавил мне шею и начал цедить слова. Прижал мои плечи к бетону. Приказал мне отойти на три фута от стены, поднять руки над головой, все десять пальцев прижать к стене.

Неудобная поза.

Две минуты.

Десять минут.

Плечи начали затекать.

Я не мог дышать.

Вошла женщина. На ее лице была шема. Она что-то долго говорила. Я не понимал. Не мог сосредоточиться.

Потом понял. Мама. Она говорила о моей матери.

- Твоя мать была беременна, когда умерла, да? Твоим братом? Мусульманским ребенком!

Я заставил себя повернуть голову и посмотреть на нее. Ничего не говорил, но взгляд мой кричал:

- Ты это делаешь для моего блага или для своего? Это - упражнение? Или это для тебя - дешевое зрелище?

Она ушла, хлопнув дверью. Один из наших тюремщиков плюнул мне в лицо.

Мы услышали звуки выстрелов.

И вертолет.

Нас потащили в другую комнату, а потом кто-то крикнул:

- А вот и оно - последнее задание!

Потом был разбор полетов, во время которого один из инструкторов как-то натужно извинился за то, что персонал говорил о моей матери:

- Было сложно найти что-то, знание о чем могло бы вас шокировать.

Я не ответил.

- Мы чувствовали, что вам нужно устроить проверку.

Я молчал.

- Но всё зашло как-то слишком далеко.

- Довольно честно.

Позже я узнал, что двое других солдат, подвергшихся этому испытанию, сошли с ума.

46.

Только я пришел в себя после Бодмин-Мура, как получил сообщение от бабушки. Она хотела, чтобы я полетел на Карибы. Двухнедельное турне в честь шестидесятилетия ее пребывания на троне, мое первое официальное турне в качестве ее представителя.

Странно, что меня вызвали так неожиданно, просто по щелчку пальца, оторвали от армейских обязанностей, особенно - накануне назначения.

А потом я понял, что это совсем не странно.

В конце концов, она была моим командиром.

Март 2012 года. Я полетел в Белиз, ехал из аэропорта на свое первое мероприятие по дорогам, вдоль которых стояли толпы, все размахивали транспарантами и флагами. На первой остановке и на всех последующих я пил за бабушку и за тех, кто меня пригласил, самодельный алкоголь, и не раз станцевал местный танец под названием пунта.

Кроме того, я впервые попробовал суп из коровьего копыта, ударивший мне в голову еще сильнее, чем домашние спиртные напитки.

На одной из остановок я крикнул толпе: «Unu come, mek we goo paati». На креольском это значит: «Давайте устроим вечеринку». Толпа как с ума сошла.

Люди смеялись и выкрикивали мое имя, но многие кричали имя моей матери. На одной из остановок дама обняла меня и расплакалась: «Сыночек Дианы!». И упала в обморок.

Я посетил заброшенный город под названием Ксунантуних. Гид сказал мне, что много веков назад это была процветающая столица майя. Я взобрался на каменный храм Эль-Кастильо, украшенный изящной резьбой иероглифов, фризов и лиц. На вершине храма кто-то сказал, что это - самая высокая точка в стране. Вид был ошеломляющий, но я не удержался и посмотрел под ноги. Под ногами были кости бесчисленного множества мертвых правителей майя. Вестминстерское аббатство майя.

На Багамах я встречался с министрами, музыкантами, журналистами, спортсменами и священниками. Посещал церковные службы, уличные фестивали, правительственный обед, и выпил еще больше тостов. Поплыл на остров Харбор, катер сломался и начал тонуть. Когда наш катер набрал воды, мимо проплывал катер прессы. Мне хотелось ответить: «Нет, спасибо, ни за что на свете», но выбор был - присоединиться к ним или добираться вплавь.

Я встретился с Индией Хикс, папиной крестницей, одной из маминых подружек невесты. Она гуляла со мной по пляжу острова Харбор. Песок был ярко-розового цвета. Розовый песок? Я просто окаменел. Не совсем неприятное чувство. Она объяснила мне, почему песок розовый, какое-то научное объяснение, которое я не понял.

Однажды я посетил стадион, полный детей. Они жили в жалкой нищете, каждый день преодолевали трудности, но меня встречали, радостно смеясь и ликуя. Мы играли, танцевали, немного побоксировали. Я всегда любил детей, но с этой группой чувствовал даже еще более тесное родство, потому что недавно стал крестным сына Марко Джаспера. Большая честь. И, как я надеялся, важная веха в моей эволюции как мужчины.

В конце визита багамские дети столпились вокруг меня и вручили мне подарок. Громадную серебряную корону и огромный красный плащ.

Один ребенок сказал:

- Для Ее Величества.

- Я прослежу, чтобы она получила этот подарок.

По пути со стадиона я обнял многих детей, а летя на самолете к следующей остановке, с гордостью надел их корону. Она была размером с пасхальную корзину, и мои сопровождающие начали истерически смеяться.

- Сэр, выглядите, как полный идиот.

- Возможно. Но я собираюсь надеть эту корону на следующей остановке.

- О, сэр, пожалуйста, только не это!

Так и не знаю, как им удалось меня от этого отговорить.

Я прилетел на Ямайку, подружился с премьер-министром, пробежал наперегонки с Уссейном Болтом. (Я выиграл, но смошенничал). Танцевал с женщиной под песню Боба Марли «Одна любовь».

»Давайте соберемся все вместе, чтобы победить этот чертов Армагеддон (одна любовь)».

Кажется, на каждой остановке я сажал одно или два дерева. Королевская традиция, но я ее немного видоизменил. Обычно, когда приезжаешь посадить дерево, дерево уже на площадке, а ты просто бросаешь в ямку церемониальную горсть земли. Я настоял на том, чтобы на самом деле посадить дерево, засыпать корни и полить его водой. Людей шокировало это нарушение протокола. Им это показалось радикальным.

Я сказал им:

- Просто хочу убедиться, что дерево будет жить.

47.

Когда я вернулся домой, пресса захлебывалась от восторга. По словам придворных, я хорошо представил Корону. Я пришел с докладом к бабушке и рассказал ей о турне.

- Великолепно. Хорошая работа, - сказала она.

Я хотел праздновать, чувствовал, что заслужил праздник. Война была на пороге, так что праздник будет или сейчас, или, наверное, никогда.

Вечеринки, клубы, пабы - я много тусовался той весной, и старался не думать о том, что, куда бы я ни пошел, за мной всюду следовали двое папарацци. Двое жалких, крайне убого выглядящих парарацци: Пиликальщик Тупой и Пиликальщик Еще Тупее.

Большую часть моей взрослой жизни возле общественных мест меня поджидали папарацци. Иногда их была целая толпа, иногда - горсточка. Лица были всегда разные, а часто я даже и не мог разглядеть их лица. Но сейчас были неизменные эти два лица, и их всегда было четко видно. Когда папарацци собирались толпой, эти двое всегда стояли в центре. Если никого больше не было, они стояли там одни.

Но не только в общественных местах. Я решаю пройтись по боковой улочке, эта мысль пришла мне в голову лишь несколькими секундами ранее, а они выскакивают из-за телефонной будки или из-под припаркованного автомобиля. Я вышел из квартиры друга в полной уверенности, что никто не знает о том, где я, а они стоят возле дома, посреди улицы.

Кроме того, что они были вездесущими, они были еще и безжалостны, намного агрессивнее других папарацци. Перекрывали мне дорогу, преследовали меня, когда я ехал в полицейской машине. Мешали мне сесть в машину, потом ехали за моей машиной.

Кто они такие? Как они это делали? Не думаю, что у них было какое-то шестое чувство или экстрасенсорные способности. Наоборот, выглядели они так, словно у них был один префронтальный кортекс на двоих. Так что какой тайный трюк они используют? Невидимый трекер? Источник в полиции?

Они следили и за Уиллом. Мы с ним много говорили о них в тот год, обсуждали их настораживающую внешность, их полную бессердечность и идиотизм, их подход «пленных не брать». Но в основном мы обсуждали их вездесущность.

- Откуда они знают? Откуда они всегда знают?

Уилл понятия не имел, но был полон решимости выяснить.

Билли Скала тоже был полон решимости. Он несколько раз подходил к Пиликальщикам, расспрашивал их, смотрел им в глаза. Он разобрался. Сказал, что старший, Пиликальщик Тупой, тестообразный, с плотно выстриженными волосами и улыбкой, от которой кровь стынет в жилах. Пиликальщик Еще Тупее, напротив, никогда не улыбается, и редко разговаривает. Кажется, он - нечто вроде подмастерья. В основном, просто смотрел.

Какую игру они ведут? Билли не знал.

Преследовать меня, мучить, наживаться на мне - всего этого им было мало. Им нравилось тыкать меня в это всё носом. Они бегали рядом со мной, подкалывали, нажимая на кнопку камеры, делая двести кадров за десять секунд. Многие папарацци хотели реакции, борьбы, но чего хотели Пиликальщик Тупой и Пиликальщик Еще Тупее - это, кажется, борьбы не на жизнь, а на смерть. Ослепленный вспышками, я мечтал их побить. Потом делал глубокий вдох и напоминал себе: «Не делай этого. Именно этого они и хотят. Так они смогут подать иск и прославиться».

В конце концов я решил, что это и есть их игра. Вот для чего это всё было: двое парней вовсе не знаменитых подумали, что было бы здорово прославиться, и попытались добиться славы, нападая и разрушая жизнь известного человека.

Почему они хотели стать знаменитыми? Вот этого я никогда не понимал. Потому что слава - это абсолютная свобода? Что за шутка. Некоторые виды славы дарят сверхсвободу, наверное, но вот королевская слава - это разукрашенное рабство.

Пиликальщики были не в состоянии это осознать. Они были детьми, не способными понять нюансы. В их упрощенной картине мира было так: «Ты - принц. Так что такова цена, которую ты должен платить за проживание в замке».

Иногда я спрашивал себя, что было бы, если бы я просто поговорил с ними, спокойно объяснил им, что я не живу в замке, в замке жила моя бабушка, и на самом деле у Пиликальщика Тупого и Пиликальщика Еще Тупее образ жизни намного более роскошный, чем у меня. Билли внимательно изучил их финансовое положение, так что я был в курсе. У каждого из Пилильщиков было множество домов и несколько роскошных автомобилей, купленных на доходы с продажи моих фотографий и фотографий моей семьи. (И офшорные банковские счета, как у их спонсоров, медиа-магнатов, которые их финансировали, главным образом - у Мэрдока и человека с фамилией словно из романов Диккенса, Джонатана Хармсворта, 4-го виконта Ротермера).

Примерно в это время я начал думать, что Мэрдок был воплощением зла. Нет, не так. Я узнал. Информация из первых рук. Если вас по улицам современного оживленного города преследуют чьи-то клевреты, у вас исчезают какие-либо сомнения насчет того, в какой точке Большого морального континуума находятся эти люди. Всю жизнь я выслушиваю шутки о взаимосвязи королевских непотребств с близкородственными союзами в течение многих столетий, но сейчас я понял: отсутствие генетического разнообразия - ничто по сравнению с газлайтингом со стороны прессы. Жениться на кузине менее рискованно, чем стать источником доходов для «Murdoch Inc».

Конечно, меня не волновали политические взгляды Мэрдока, который был правее талибана. Мне не нравилось, что он каждый божий день творит с Правдой, не нравилось произвольное искажение объективных фактов. Воистину, я не знаю ни одного человека за 300 000 летнию историю нашего вида, который нанес бы нашему коллективному пониманию реальности больше вреда. Но что меня действительно пугало в 2012-м году, от чего меня просто тошнило - это от постоянно расширяющегося круга подручных Мэрдока: молодые, испорченные, отчаянные парни, жаждущие сделать всё, что нужно Мэрдоку, чтобы заслужить его улыбку Гринча.

А в центре этого круга...двое маргиналов, два Пиликальщика.

Много было кошмарных стычек с Пиликальщиком Тупым и Пиликальщиком Еще Тупее, но одна заслуживает особого упоминания. Свадьба моего друга. Сад, обнесенный стеной, полностью изолированный. Я болтал с гостями, слушал пение птиц, свист ветра в листве. Но среди этих успокаивающих звуков я вдруг услышал тихий...щелчок.

Я оглянулся. Там, в кустах. Глаз. И зеркальный объектив.

Потом: это пухлое лицо.

Потом: эта дьявольская пасть.

Пиликальщик Тупой.

48.

Одна была польза от Пиликальщика Тупого и Пиликальщика Еще Тупее - они подготовили меня к войне. Из-за них я просто задыхался от ярости, а это - хорошая предпосылка для битвы. А еще из-за них мне хотелось сбежать из Англии куда угодно.

- Где мое чертово предписание?

- Пожалуйста, вышлите мне предписание.

А потом, конечно, как часто бывает...

Я был на музыкальном фестивале, и кузина обняла меня за плечи.

- Гарри, познакомься, моя подружка Крессида.

- О. Эмм. Привет.

Атмосфера была тягостной. Много людей, никакого личного пространства. А я еще страдал из-за разбитого сердца. С другой стороны, пейзаж был очарователен, музыка хорошая, погода ясная.

Пробежала искра.

Вскоре после этой встречи мы пошли на обед. Она рассказала мне о своей жизни, о своей семье и мечтах. Она хотела стать актрисой. Крессида была такой тихой и застенчивой, актерство - последняя профессия, которую я мог бы для нее вообразить, так ей и сказал. Но она сказала, что благодаря актерству чувствует себя живой. Свободной. В ее словах было чувство полета.

Через несколько недель я подвез ее домой после свидания. «Только что съехал с Королевской дороги». Мы подъехали к большому дому на ухоженной улице.

- Ты живешь здесь? Это твой дом?

- Нет.

Крессида объяснила, что остановилась тут на несколько дней у тетушки.

Я провел ее до дверей. Она не пригласила меня зайти. Я не ожидал, что она меня пригласит, не хотел этого. Я думал, что не надо торопить события. Наклонился, чтобы поцеловать ее, но моя цель ускользнула. Я мог взоровать кактус с высоты трех миль снарядом «Хеллфайер», но не смог найти ее губы. Она повернулась, я попытался снова в обратном рейсе, и нам удалось как-то коснуться друг друга губами. Кошмарно неуклюже.

На следующее утро я позвонил кузине. Смущаясь, рассказал ей, что свидание прошло хорошо, но финал оставлял желать лучшего. Кузина согласилась. Она уже поговорила с Крессидой. Вздохнула:

- Неудобно.

Но есть и хорошие новости. Крессида готова попробовать еще раз.

Мы встретились несколько дней спустя за обедом.

Как оказалось, ее соседка по квартире встречалась с моим давним другом Чарли. Братом моего покойного друга Хеннерса.

Я пошутил:

- Очевидно, это - судьба. Мы вчетвером можем отлично веселиться.

Но это была не совсем шутка.

Мы снова попытались поцеловаться. Не столь неловко.

У меня появилась належда.

На следующее свидание они с соседкой пригласили нас с Чарли домой. Напитки, смех. Прежде чем я понял, что происходит, мы стали парой.

Но, к сожалению, я мог видеться с Кресс только по выходным. Я был как никогда занят, заканчивал приготовления перед отправкой на фронт. А потом получил официальное предписание с указанием даты отправки, и часы теперь тикали громко. Второй раз в жизни я должен был сказать молодой женщине, что скоро уйду на войну.

- Я буду ждать, - ответила она. - Но - не вечно, - добавила поспешно. - Как знать, что может случиться, Гар?

- Да, верно. Как знать?

- Проще сказать себе и остальным, что мы не вместе.

- Да. Полагаю, так будет проще.

- Но когда ты вернешься...

«Когда». Она сказала «когда», а не «если».

Я был ей за это благодарен. Некоторые говорили «когда».

49.

Пришли друзья и напомнили о Плане.

- План?

- Ты ведь знаешь, Шип. Так как там План?

- А, точно. План.

Мы обсуждали это несколькими месяцами ранее. Но теперь я не был уверен.

Они зашли с козырей:

- Ты идешь на войну. Посмотришь в глаза смерти.

- Да, спасибо.

- Твой долг - жить сейчас. Ловить мгновение.

- Ловить...?

- Carpe diem.

- Окей... что?

- Carpe diem. Лови мгновение.

- А, так две эти фразы означают одно и то же....

- Вегас, Шип! Ты помнишь? План.

- Да-да, План, но...кажется, это рискованно.

- Лови....!

- Мгновение. Я понял.

У меня был недавно опыт, который заставлял думать, что они не так уж и неправы, carpe diem - не просто пустые слова. Весной я играл в поло в Бразилии, чтобы собрать деньги для «Сентебейла», и увидел, как один игрок очень серьезно пострадал, упав с лошади. В детстве я видел, как с лошади упал папа, лошадь отбежала, а почва начала чмокать и поглощать его. Помню, что подумал: «Почему папа храпит?». Но тут кто-то закричал: «Он проглотил язык!». Сообразительный игрок спрыгнул с лошади и спас папе жизнь. Я вспомнил тот эпизод и подсознательно сделал то же самое - спрыгнул с лошади, подбежал к мужчине и вытащил ему язык.

Мужчина закашлялся и снова начал дышать.

Я уверен, что в тот же день он перечислил значительную сумму на счет «Сентебейла». .

А я получил столь же ценный урок. Лови мгновения, пока можешь.

Так что ответил друзьям:

- Окей. Вегас. Поехали.

Год назад, после учений в Джила-Бенд, мы с друзьями арендовали «харлеи» и проехали от Феникса до Вегаса. Большая часть поездки осталась незамеченной. Теперь, после прощального уик-энда с Крессидой, я полетел в Неваду, чтобы пройти по тому же маршруту.

Мы даже поселились в том же самом отеле и скинулись на тот же самый номер.

Номер был двухуровневый, с огромной лестницей из белого мрамора, которая выглядела так, словно Элвис и Уэйн Ньютон собрались спуститься по ней рука об руку. Но ходить по лестнице было не обязательно, поскольку в номере был еще и лифт. И стол для бильярда.

Лучшее, что было в номере, это шесть огромных окон с видом на квартал развлечений, у окна - низкая Г-образная софа, с которой можно смотреть на клубы или на горы вдали, или смотреть большой плазменный телевизор, вмонтированный в стену. Такая роскошь. За свою жизнь я побывал в нескольких дворцах, и здесь было, как во дворце.

В наш первый вечер там, или через день - всё в какой-то неоновой дымке - кто-то заказал еду, кто-то - коктейли, мы сидели в номере и громко болтали, выясняя, что произошло с каждым из нас после предыдущей поездки в Вегас?

- Ну что, лейтенант Уэлс, рветесь на войну?

- Да, так и есть.

Все были ошеломлены.

На обед мы пошли в стейк-хаус и поели, как короли. Стрипсы «Нью-Йорк», три вида пасты, действительно хорошее красное вино. Потом пошли в казино, играли в блекджек и рулетку, проиграли. Устав, я извинился и вернулся в номер.

Да, вздохнув, подумал я, и спрятался под одеяло. Я буду тем парнем, который рано ложится спать и просит всех разговаривать потише.

На следующее утро мы заказали завтрак и «Кровавых Мэри». Все отправились в бассейн. В Вегасе был сезон бассейных вечеринок, так что началось настоящее безумие. Мы купили пятьдесят пляжных мячей и бросали их, чтобы познакомиться.

Да, вот такими мы были озабоченными ботанами.

То есть, это мои друзья были. Я не искал новых знакомств. У меня была девушка, и я собирался так держать и дальше. Отправил ей несколько сообщений из бассейна, чтобы ее успокоить.

Но люди всё время приносили мне напитки. И когда солнце садилось за горы, я был в разобранном виде и полон...идей.

Я решил, что мне нужно как-то увековечить это путешествие. Нужно что-то, что символизирует мое чувство свободы, мое carpe diem.

Например...тату?

Да! То, что нужно!

Может быть, на плече?

Нет, слишком заметно.

Поясница?

Нет, слишком...пикантно.

Может быть, на ноге?

Да. На стопе! Где когда-то сошла кожа. Символизм слой за слоем!

А что будет изображено на татуировке?

Я думал и думал. Что для меня важно? Что для меня - святое?

Конечно - Ботсвана.

В соседнем квартале я видел тату-салон. Надеялся, что у них есть хороший атлас с четкой картой Ботсваны.

Я разыскал Билли Скалу, чтобы сказать ему, куда мы пойдем. Он улыбнулся:

- Ни в коем случае.

Мои друзья его поддержали:

- Абсолютно нет.

И пообещали, что применят силу, чтобы меня остановить. Сказали, что я не сделаю себе тату, не в их присутствии, и уж точно - не татуировку Ботсваны на стопе. Пообещали держать меня силой, стукнуть по голове - что угодно.

- Татуировка - постоянная, Шип! Это навсегда!

Их доводы и угрозы - мои последние четкие воспоминания в тот вечер.

Я сдался. Татуировка может подождать до следующего дня.

Вместо этого мы завалились в клуб, я свернулся на кожаной банкетке и наблюдал за потоком красивых женщин, входящих в клуб и выходящих из него, болтающих с моими друзьями. Я поговорил с одной или двумя, и призвал их сосредоточиться на моих друзьях. Но в основном я пялился в пространство и думал о том, что меня заставили отказаться от мечты о тату.

Примерно в два часа ночи мы вернулись в номер. Мои друзья пригласили четырех или пятерых женщин, работавших в отеле, и еще двух женщин, с которыми познакомились за игрой в блекджек. Вскоре кто-то предложил сыграть в бильярд. Звучало заманчиво. Я расставил шары и начал играть со своими телохранителями в «восьмерку».

Потом я заметил, что девушки из блекджека ошиваются вокруг стола. Выглядели так, словно задумали шалость. Но когда попросили разрешить им тоже сыграть, я не хотел выглядеть грубым. Они сыграли по очереди, с довольно средними результатами.

Я предложил повысить ставки. Как насчет стрип-бильярда?

Веселый энтузиазм.

За десять минут я проигрался в пух и прах, на мне осталась только майка. Потом я проиграл и майку. Это было глупо и безобидно, во всяком случае - я так думал. До следующего утра. Я стоял возле отеля на ослепляющем солнце пустыни, потом оглянулся и увидел, что один из моих друзей смотрит в телефон, и у него медленно отвисает челюсть. И говорит мне:

- Шип, одна из этих девушек из блекджека тайно сделала несколько фотографий...и продала их.

Шип...ты - везде, дружище.

Особенно везде была моя задница. Я обнажился на глазах у всего мира...ловя мгновение.

Билли Скала, глядя в свой телефон, всё время повторял:

- Нехорошо, Г.

Он знал, как для меня это будет тяжело. Но также он знал, что ему и другим телохранителям тоже придется несладко. Они запросто могут потерять из-за этого работу.

Я ругал себя последними словами. Как я мог это допустить? Как мог быть таким тупицей? Почему я доверяю людям? Положился на доброту незнакомок, рассчитывал, что эти хитрые девицы проявят хотя бы элементарную порядочность, а теперь буду расплачиваться за это вечно. Эти фотографии никогда никуда не исчезнут. Они - постоянные. По сравнению с ними татуировка Ботсваны на стопе - просто мазок тушью.

Иногда я просто задыхался от чувства вины и стыда. А газеты с родины уже начали сдирать с меня живьем кожу:

»Возвращение, ура, Гарри. Принц Болван поражает вновь».

Я думал о Кресс, читающей эти статьи. Думал о своем армейском начальстве.

Теперь что им мешает прислать мне отказ?

В ожидании их ответа я полетел в Шотландию, чтобы встретиться со своей семьей в Балморале. Был август, все они собрались там. Да, думал я, единственное, что спасет меня от этого кафкианского кошмара, это Балморал со всеми его сложными воспоминаниями, до годовщины маминой смерти остались считанные дни.

Вскоре по прибытии я встретился с папой в соседнем Биркхолле. К моему удивлению и облегчению, он был спокоен. Даже растерян. Сказал, что сочувствует мне, что был в такой ситуации, хотя его обнаженные фото никогда не публиковали на первой полосе. На самом деле это была неправда. Когда мне было восемь лет, в немецкой газете опубликовали папины обнаженные фотографии, сделанные телеобъективом на отдыхе во Франции.

Но мы с ним постарались об этом забыть.

Конечно, он много раз чувствовал себя обнаженным перед миром, это нас и связывало. Мы сели у окна и довольно долго говорили о нашем странном существовании, наблюдая, как бурундуковые белки Биркхолла веселятся на лужайке.

Carpe diem, белки.

50.

Мое армейское начальство, как и папа, не было потрясено. Им было всё равно, что я играю в бильярд в своем номере, неважно, голый я при этом или одет. Мне сказали, что мой статус не изменился. Все системы работают исправно.

Мои сослуживцы тоже меня поддержали. Мужчины и женщины в форме по всему миру фотографировались обнаженными или почти обнаженными, закрывая половые органы касками, оружием и беретами, и выкладывали эти фотографии онлайн в знак солидарности с принцем Гарри.

Что касается Кресс: после моего осторожного смущенного объяснения она пришла к такому же выводу. Я - олух, но не развратник.

Я извинился за то, что поставил ее в неловкое положение.

А главное, ни одного из моих телохранителей не уволили и даже не сделали дисциплинарное взыскание, главным образом - потому, что я скрыл, что они находились рядом со мной в тот момент.

Но британские газеты, даже зная, что я уезжаю на войну, продолжали раздувать сенсацию, словно я совершил преступление, наказуемое смертной казнью.

Подходящее время, чтобы уехать.

Сентябрь 2012 года. Такой же бесконечный полет, но на этот раз я пробрался на борт не тайком. На этот раз не было тайного алькова и тайной двухъярусной кровати. На этот раз мне разрешили сидеть с остальными солдатами и чувствовать себя частью команды.

Когда мы приземлились в лагере «Бастион», я понял, что здесь я - не совсем свой парень. Некоторые нервничали, их воротники были более тесными, кадык - больше. Я помню это чувство, но в этот раз я словно вернулся домой. Я отсутствовал более четырех лет, но всем назло наконец-то вернулся. В звании капитана. (Со времени моего первого срока службы меня повысили).

Условия проживания у меня теперь были лучше. Фактически, в сравнении с моим прошлым назначением, тут был просто Лас-Вегас. К пилотам относились - из песни слов не выбросить, все здесь так говорили - по-королевски. Мягкие постели, чистые комнаты. Более того, комнаты были действительно комнатами, а не траншеями или палатками.

Нам дали неделю, чтобы изучить окрестности «Бастиона» и прийти в себя после джет-лага. Другие жители «Бастиона» были рады помочь и показать территорию.

- Капитан Уэлс, вот здесь - уборные!

- Капитан Уэлс, а вот здесь вы найдете горячую пиццу!

Это немного напоминало школьную экскурсию, но накануне своего двадцать восьмого дня рождения я сидел в своей комнате и составлял список, и вдруг включилась сирена. Я открыл дверь и выглянул из комнаты. Во всех комнатах коридора открылись двери, из них выглядывали головы.

Прибежали оба моих телохранителя. (В отличие от предыдущего срока службы, на этот раз у меня были телохранители, главным образом потому, что здесь для них было подходящее помещение и они могли раствориться в толпе военных: я жил среди тысяч других). Кто-то сказал:

- Нас атакуют!

Мы услышали взрывы вдали, возле самолетных ангаров. Я бросился к своему «Апачу», но телохранители меня остановили.

- Там слишком опасно.

Мы услышали снаружи крик:

- Приготовиться! ПРИГОТОВИТЬСЯ!

Мы надели бронежилеты и стояли в дверях, ожидая дальнейших приказов. Я два раза проверил бронежилет и каску, а один из моих телохранителей всё время бубнил:

- Я так и знал, что это случится, я так и знал, я всем говорил, но никто меня не слушал. Заткнись, говорили они, а я им говорил, я им говорил, что Гарри пострадает! Иди к черту, говорили они, и вот в какой переплет мы теперь попали.

Он был шотландцем и заметно картавил, часто говорил, как Шон Коннери, в обычных обстоятельствах это было очаровательно, но теперь он говорил, как Шон Коннери. у которого паническая атака. Я прервал его рассказ о том, как его постигла судьба непонятой Кассандры, и попросил приглушить звук.

Я чувствовал себя просто голым. У меня был мой 9-миллиметровый, а вот SA80A заблокирована. Со мной мои телохранители, а мне нужен мой «Апач». Мой вертолет - единственное место, где я чувствую себя в безопасности и полезным. Мне было необходимо полить нападавших огнем, где бы они ни находились.

Снова взрывы, еще громче. Окна задрожали. Теперь мы увидели пламя. Американские «Кобры» грохотали сверху, всё здание вздрогнуло. «Кобры» горели. «Апачи» горели. Ужасный рёв заполнил комнату. Мы чувствовали страх и ощущали прилив адреналина. Но мы - пилоты «Апача», больше всего нам нетерпелось сесть за штурвал.

Кто-то напомнил мне, что «Бастион» размером с Рединг, как мы доберемся отсюда к вертолетам без карты, когда по нам палят?

И тут мы услышали сигнал отбоя.

Сирены умолкли. Шум вертолетных винтов затих.

«Бастион» снова в безопасности.

Но ужасной ценой, как мы узнали. Двое американских солдат погибли. Семнадцать британских и американских солдат ранены.

Весь этот и следующий день мы восстанавливали картину событий. Талибы надели американскую форму, прорубили дыру в заборе и прокрались на территорию базы.

- Прорубили дыру в заборе?

- Нда.

- Зачем?

Если вкратце, из-за меня.

Мне сказали, что талибы искали принца Гарри.

Талибан сделал заявление: принц Гарри - наша цель. И дату нападения тоже выбрали очень тщательно.

Заявили, что назначили дату на мой день рождения.

Не знаю, поверил ли я этому.

Я не хотел верить.

Но одно несомненно - талибы узнали, что я нахожусь на базе, они знали о мельчайших подробностях моей службы из британских газет, которые беспрестанно писали об этом всю неделю.

51.

После нападения заговорили о том, что нужно удалить меня из зоны военных действий. Снова.

Мне была невыносима эта мысль. Думать об этом - слишком ужасно.

Чтобы не думать о такой возможности, я погрузился в работу, втянулся в рабочий ритм.

К счастью, у меня было жесткое расписание: два дня плановых военных операций, три дня ОВГ (очень высокой готовности). Иными словами, сидим вокруг палатки и ждем, когда нас вызовут.

По виду и ощущениям палатка ОВГ напоминала комнату в университетском общежитии. Коллективизм, скука, беспорядок. Тут стояло несколько потрескавшихся кожаных кушеток, на стене висел большой британский флаг, всюду валялись снеки. Мы проводили время, играя в FIFA, выпивали галлоны кофе, листали мужские журналы. («Loaded» был довольно популярен). А потом раздавался сигнал тревоги, и моя студенческая жизнь вместе со всеми остальными этапами моей жизни оказывалась где-то за миллион миль отсюда.

Один из парней сказал, что мы - прославленные пожарные. Он был прав. Мы никогда толком не высыпались, никогда полностью не расслаблялись, всегда были готовы идти в бой. Мы могли попивать чай, есть мороженое, плакать из-за девушки, болтать о футболе, но наше восприятие всегда было обострено, наши мускулы всегда были туго натянуты в ожидании тревоги.

Сигнал тревоги мы получали по телефону. Красный, простой, никаких кнопок, никакой шкалы набора, просто корпус и трубка. Звонок у него был старинный и абсолютно британский: «Брррамс». Звук был мне смутно знаком, но сначала мне не удавалось его идентифицировать. В конце концов я понял. Звук был точно такой же, как в бабушкином телефоне в Сандрингэме, на ее большом столе в огромной гостиной, где она отвечала на звонки между партиями в бридж.

В палатке ОВГ нас всегда было четверо. Два летных экипажа по два человека. Пилот и наводчик. Я был наводчиком, а моим пилотом был Дэйв - долговязый, сложение бегуна на длинные дистанции, в общем, он именно бегуном и был. У Дэйва были коротко остриженные черные волосы и ярко-коричневый загар.

Еще более яркая черта Дэйва - глубоко загадочное чувство юмора. По несколько раз в день я спрашивал себя: «Неужели Дэйв это всерьез? Или это сарказм?». Я никогда не мог определить точно. Думаю, со временем я бы разгадал этого парня. Но я его так и не разгадал.

Услышав звонок красного телефона, трое из нас бросали всё и бежали к «Апачам», а четвертый отвечал на звонок и узнавал детали военной операции от человека на другом конце провода. Это - медэвак? (Медицинская эвакуация.) ВСП? (Войска в соприкосновении с противником.) Если второе, как далеко находятся войска, насколько быстро мы могли бы к ним добраться?

Оказавшись в кабине «Апача», мы включали кондиционер, надевали бронежилеты и застегивали ремни безопасности. Я включал одну из четырех раций, узнавал подробности миссии, вводил координаты GPS в бортовой компьютер. Когда вы летите на «Апаче» в первый раз, предстартовая проверка занимает час, если не больше. После нескольких недель в «Бастионе» мы с Дэйвом осуществляли проверку за восемь минут. Но все равно чувство было такое, что проверка длится целую вечность.

Наш вертолет всегда был тяжелым. Баки заполнены горючим до краев, полный комплект снарядов, а еще - достаточно 30-миллиметровых, чтобы превратить многоэтажное бетонное здание в швейцарский сыр. Мы чувствовали, что всё это тянет нас вниз, привязывает к земле. Во время своей первой миссии, ВСП, меня возмутило это чувство, контраст между срочностью нашей миссии и земным тяготением.

Помню, как мы прочесали каждый дюйм стен «Бастиона» из мешков с песком, не отлынивали от работы, чтобы больше к этому не возвращаться. У нас еще хватало работы, еще много жизней нужно было спасти. А через несколько секунд включилась световая сигнализация. «АНГЛ ЧИПСЫ».

Это значило: «Немедленно приземляйтесь».

Черт. Мы должны приземлиться на территорию талибана. Я вспомнил Бодмин-Мур.

А потом я подумал...может быть, мы могли бы просто проигнорировать световую сигнализацию?

Нет, Дэйв уже повернул вертолет обратно к «Бастиону».

Он был более опытным пилотом, чем я. Он отслужил уже три срока и знал об этих световых сигнализациях всё. Некоторые можно игнорировать - они мигали всё время, и нужно было просто выключить предохранитель, чтобы сигнализация заткнулась. Но не в этот раз.

Мне хотелось смухлевать. Хотелось мчаться вперед. Я был готов рискнуть разбиться, попасть в плен - что угодно. Кто с доблестью дружен, тем довод не нужен, как сказал прапрадед Фли или Теннисон. Кто бы ни сказал. Цель: нарушить приказ.

52.

Прежде я не понимал в полной мере, насколько высокая у «Апача» скорость.

Обычно мы парили над районом направленного воздействия на цивилизованной скорости в 70 узлов. Но часто, спеша к цели, мы разгонялись до 145-ти. А когда только взлетали, скорость, кажется, была в три раза выше. Какая привилегия, думал я, наслаждаться этой необузданной мощью и заставлять ее работать на нас.

Сверхнизкий полет являлся стандартной рабочей процедурой. Так талибам было сложнее заметить, что вы приближаетесь. Но, увы, местным ребятишкам было проще швырять в нас камни. Они швыряли в нас камни всё время. Дети, бросающие камни - вот примерно и все средства ПВО талибов, не считая нескольких российских SAM.

Проблема была не в том, чтобы скрыться от талибов, а в том, чтобы их найти. За четыре года, с тех пор, как я проходил службу в первый раз, они научились ускользать намного лучше. Люди адаптируются, но лучше всего они адаптируются на войне. Талибы точно вычисляли, сколько у них остается минут от первого контакта с нашими войсками до появления на горизонте конницы, их внутренние часы были точно выверены: они пытались выстрелить в как можно большее количество людей, а потом убегали.

Прятаться они тоже научились лучше. Могли безо всяких усилий незаметно прийти в деревню и раствориться среди мирного населения, или испариться в своей системе туннелей. Они не убегали - это было что-то намного более туманное и мистическое.

Но мы не отказывались от поисков так легко. Мы летали кругами, петляли туда-сюда, иногда - по два часа. (Через два часа у «Апача» заканчивалось топливо.) Иногда после двух часов поисков мы всё равно не хотели сдаваться. Поэтому заправлялись снова.

Однажды мы заправлялись три раза и провели в воздухе в общей сложности три часа. Когда мы вернулись на базу, ситуация была аховая, поскольку у меня закончились запасы мешков для сбора мочи.

53.

Я первым из своей эскадры нажал на спусковой крючок в гневе.

Помню ту ночь так же хорошо, как все остальные в своей жизни. Мы находились в палатке VHR, зазвонил красный телефон, мы побежали к самолету. Мы с Дэйвом быстро прошли проверку перед полетом, я узнал подробности миссии: один из ближайших к «Бастиону» контрольных пунктов подвергся ружейно-пулеметному обстрелу. Нам нужно было добраться туда как можно скорее и выяснить, откуда стреляют. Мы поднялись в воздух, перелетели через стену, приняли вертикальное направление и взлетели на высоту пятнадцать тысяч футов. Несколько мгновений спустя я направил ночной прицел в район цели. Вот!

Восемь стрелявших на расстоянии восьми километров. Тепловой след - появляется там, где был контакт.

Дэйв сказал:

- Должно быть, это - они!

- Да, патрули союзников здесь не ходят! Особенно - в это время.

- Давай убедимся, что за стеной нет патрулей.

Я позвонил авианаводчику. Тот подтвердил: никаких патрулей.

Мы пролетели над восемью стрелявшими. Они быстро разбились на две группы по четверо. Расположившись равномерно, медленно шли по дороге. Это наша система патрулирования - неужели они копируют нас?

А теперь они вскочили на мопеды, кто-то - по двое, кто-то - один. Я сообщил на пункт контроля, что мы видим все восемь целей, запросил разрешение открыть огонь. Получение разрешения являлось обязательной процедурой, кроме случаев самозащиты или непосредственной опасности.

Под моим сидением была 30-миллиметровая пушка, а еще - два «Хеллфайера» на крыле, 50-килограммовые управляемые снаряды, которые можно оснащать различными боеголовками для уничтожения приоритетных целей. Кроме «Хеллфайеров», у нас было несколько неуправляемых зенитных ракет, на нашем «Апаче» - стреловидные. Чтобы выпустить стреловидную ракету, нужно было наклонить вертолет под определенным углом, и только тогда вылетало облако стреловидных поражающих элементов. Вот чем фактически была стреловидная ракета - смертоносным взрывом восьми 5-дюймовых вольфрамовых дротиков. Помню, в Гармсире я слышал, что нашим пришлось собирать талибов по кускам с деревьев после прямого попадания стреловидной ракеты.

И мы с Дэйвом готовы были выпустить эту ракету. Но разрешение никак не поступало.

Мы ждали. И ждали. И ждали. И наблюдали. как талибы разъезжаются в разные стороны.

Я сказал Дэйву:

- Если я потом узнаю, что один из этих парней ранил или убил одного из наших после того, как мы позволили ему уйти...

Мы следили за двумя мотоциклами, наблюдали, как они едут по ветреной дороге.

И вот они разделились.

Мы выбрали один из мотоциклов и начали следить за ним.

Наконец, нам ответили с контрольного пункта:

- Лица, за которыми вы следите...где они сейчас?

Я покачал головой и подумал:

- Большинство из них разъехались, потому что вы так долго канитель тянули.

Но ответил:

- Они разделились, и теперь мы следим за одним мотоциклом.

- Разрешаю стрелять.

Дейв сказал, что нужно использовать «Хеллфайер». Но я боялся стрелять «Хеллфайером», вместо этого выстрелил из 30-миллиметровой пушки.

Ошибка. Я попал в мотоцикл. Один человек упал, вероятно, погиб, а вот второй спрыгнул с мотоцикла и побежал в здание.

Мы летали кругами, связались с наземными войсками.

- Ты был прав, - сказал я Дэйву. - Надо было использовать «Хеллфайер».

- Не переживай, - ответил он. - Ты ведь это первый раз.

Еще долго после возвращения на базу я прокручивал в уме эту ситуацию. Я и раньше бывал в битвах, и раньше убивал, но это был самый непосредственный мой контакт с врагом. Раньше военные действия были более обезличены. А сейчас - увидел цель, нажал на спусковой крючок, огонь.

Я спросил себя, что я чувствую.

Травма?

Нет.

Грусть?

Нет.

Удивление?

Нет. Я полностью был к этому готов. Выполнял свою работу. Для этого мы и тренировались.

Я спросил себя, не бессердечен ли я, не утратил ли чувствительность. Задался вопросом, не связано ли отсутствие у меня реакции на это событие с давно укоренившимся амбивалентным отношением к смерти.

Нет, не думаю.

Это простая математика. Плохие парни наносили вред нашим парням. Наносили вред миру. Если этот парень, которого я только что убрал с поля боя, еще не убил британских солдат, он вскоре это сделает. Убрать его - значит спасти жизни британцев, сохранить британские семьи. Убрать его - значит, меньше мужчин и женщин будут забинтованы, как мумии, и транспортированы домой на больничных койках, как парни в моем самолете несколько лет назад, или раненые мужчины и женщины, которых я навещал в Селли-Оук и в других больницах, или храбрая команда, с которой я совершил марш-бросок на Северный полюс.

Так что моей главной мыслью в тот день, моей единственной мыслью было сожаление, что с контрольного пункта нам не ответили раньше, не выдали разрешение открыть огонь быстрее, чтобы мы могли убрать остальных семерых.

И всё же, и всё же. Прошло время, я обсуждал это с другом, он спросил:

- Не повлияло ли на эти твои чувства то, что эти убийцы были на мотоциклах? Это ведь - любимое транспортное средство папарацци всего мира.

Могу ли я честно ответить, что, когда я преследовал толпу на мотоциклах, ни одной частицей своей души я не отождествлял этих людей с толпой на мотоциклах, преследовавшей «мерседес» в парижском туннеле?

Или с толпой на мотоциклах, преследовавшей меня уже тысячу раз?

Я не смог ответить.

54.

Один из наших дронов следил за военными учениями талибов.

Вопреки расхожему мнению, у талибов хорошее вооружение. С нашим не сравнится, но хорошее, эффективное - если его правильно использовать. Часто проходили учения в пустыне, инструкторы демонстрировали новейшее вооружение из России и Ирана. Вот что, кажется, засек дрон. Урок стрельбы.

Зазвонил красный телефон. Мы отставили кружки с кофе и отложили джойстики приставок. Побежали к «Апачам», быстро полетели на север на высоте двадцати пяти тысяч футов.

Начало темнеть. Авианаводчики приказали держаться нам на расстояниии восьми километров.

В сгущающихся сумерках мы едва могли разглядеть район цели. Просто какие-то движущиеся тени.

Мотоциклы у стены.

Нам приказали ждать.

Мы летали и летали кругами.

Ждали.

Затаили дыхание.

И вот поступил сигнал: урок стрельбы закончился. Вперед. Пли, пли, пли.

Инструктор, приоритетная цель, ехал на мотоцикле, один из его учеников - сзади. Мы подлетели к ним, засекли, что они едут на скорости 40 км/ч, у одного - горячествольный пулемет ПКМ. Я держал палец на курсоре, смотрел на экран, ждал. Вот! Нажал на один спусковой крючок, чтобы выстрелить лазером системы целеуказания, и на другой, чтобы выпустить ракету.

Джойстик, с помощью которого я стрелял, был очень похож на джойстик от приставки PlayStation, на которой я только что играл.

Ракета попала почти в колеса. Как по учебнику. Именно туда меня учили стрелять. Если слишком высоко, снесете ему полголовы. Слишком низко - попадете в грязь и песок.

Отель «Дельта». Прямое попадание.

А теперь я выстрелил из 30-миллиметровой пушки.

Там, где только что был мотоцикл, теперь было облако пламени и дыма.

- Отличная работа, - сказал Дэйв.

Мы полетели обратно в лагерь, проанилизировали видео.

Идеальное убийство.

Еще немного поиграли на приставке.

Рано легли спать.

55.

«Хеллфайером» сложно попасть точно в цель. «Апачи» летят с такой головокружительной скоростью, что сложно прицелиться. Но это другим сложно. А я достиг такой высокой точности, словно бросал дротики в пабе.

Мои цели тоже двигались быстро. Самый быстрый мотоцикл, в который я попал, ехал со скоростью 50 км/ч. Мотоциклист, командир талибов, который весь день приказывал стрелять по нашим позициям, сгорбился над рулем и оглядывался на преследующий его наш вертолет. Он специально ехал через деревни, чтобы использовать мирное население в качестве живого щита. Старики, дети - для него это просто реквизит.

Единственная возможность для нас -эти минутные промежутки времени, когда он ехал от одной деревни к другой.

Помню, как Дэйв крикнул:

- У тебя осталось двести метров, или снова неудача.

То есть, через двести метров этот командир талибов снова спрячется за очередного ребенка.

Дэйв сказал:

- Слева от тебя - деревья, справа - стена.

- Роджер.

Дэйв перевел наш вертолет в положение «пять часов», опустился на шестьсот футов. Сейчас...

Я выстрелил. «Хеллфайер» попал в мотоцикл и отбросил его на небольшую лесопосадку. Дэйв направил вертолет к деревьям, и сквозь клубы дыма мы увидели огненный шар. И мотоцикл. А тела нет.

Я был готов снова выпустить 30-миллиметровый снаряд, прочесать местность, но не видел никого, кого можно было бы атаковать с бреющего полета.

Мы кружились и кружились. Я начал нервничать.

- Дружище, неужели он скрылся?

- Вот же он!

Пятьдесят футов справа от мотоцикла: тело на земле.

Подтверждено. Мы улетели.

56.

Трижды нас вызывали в это заброшенное место: ряд бункеров, выходящих на оживленное шоссе. Разведка донесла, что там обычно собираются талибы. Они приезжали на трех развалюхах, привозили РПГ и пулеметы, выбирали позиции и ждали, когда на дороге появятся грузовики.

Наводчики засекли, что талибы взорвали как минимум один конвой.

Иногда их было полдюжины, а иногда - тридцать. Талибы, ясно как день.

Три раза мы туда летали, и все три раза не получили разрешение открыть огонь. Так и не узнали, почему.

В этот раз мы были твердо уверены, что всё будет по-другому.

Добрались туда быстро и увидели, что по дороге едет грузовик, а мужчина прицеливается. Сейчас произойдет что-то плохое. Мы сказали себе: «Если сейчас не вмешаемся, этот грузовик обречен».

Мы попросили разрешение стрелять.

Просьбу отклонили.

Мы попросили еще раз:

- Наземный контроль, разрешите стрелять во вражескую цель...!

До связи...

Бум! Яркая вспышка и взрыв на дороге.

Мы начали кричать, прося разрешение.

До связи...ожидаем разрешения командира подразделения СВ.

Мы кричали, увидели, что грузовик разлетелся на части, мужчины запрыгнули в свои старые автомобили и на мотоциклы. Мы полетели за двумя мотоциклами. Умоляли дать разрешение стрелять. Теперь мы просили разрешение другого рода: разрешение не для того, чтобы остановить действие, а для того, чтобы отреагировать на действие, свидетелями которого мы только что стали.

Этот вид разрешения назывался «429 Альфа».

- Можем ли мы получить разрешение «Четыреста двадцать девять Альфа», чтобы стрелять?

До связи...

Мы преследовали двух мотоциклистов через несколько деревень, жалуясь на военную бюрократию и нежелание начальства позволить нам делать то, для чего мы учились. Наверное, эти жалобы ничем не отличались от жалоб солдат любой другой войны. Мы хотели воевать и не понимали более масштабные проблемы, лежащие в их основе вопросы геополитики. Картину в целом. Некоторые командиры часто говорили, во время публичных выступлений и в частных беседах, о том, чего они боятся: что убийство каждого талиба создаст троих новых. Так что командиры старались соблюдать особую осторожность. Иногда нам казалось, что командиры правы: мы действительно создавали еще больше талибов. Но должен ведь быть какой-то выход получше, чем летать поблизости, пока убивают невиновных людей.

Пять минут превратились в десять, потом - в двадцать.

Разрешение мы так и не получили.

57.

Каждое убийство запечатлено на видео.

«Апач» видел всё. Камера на его носу записывала всё. Так что после каждой миссии это видео тщательно изучали.

Вернувшись в «Бастион», мы шли в проекционную и закачивали видео в проектор, который покажет убийство на вмонтированной в стену плазменной панели. Командир нашей эскадры чуть ли не прижимал лицо к экрану, изучал, что-то бормотал, морща нос. Этот парень не то чтобы искал ошибки - он их жаждал. Он хотел поймать нас на ошибке.

Когда его не было рядом, мы называли его ужасными прозвищами. Уже были близки к тому, чтобы начать называть его так в лицо.

- Послушай, ты на чьей стороне?

Но он именно этого и хотел. Пытался нас спровоцировать, заставить произнести то, что говорить нельзя.

Почему?

Мы решили, что это - зависть.

Зависть ела его изнутри, потому что он никогда не нажимал на спусковой крючок на поле боя. Никогда не атаковал врага.

Поэтому нападал на нас.

Несмотря на все его усилия, он не смог найти в наших убийствах ничего неправильного. Я участвовал в шести миссиях, в результате которых погибли люди, и человек, мечтавший нас распять, все их счел оправданными. Я тоже так считал.

Почему поведение командира было таким ужасным: он эксплуатировал реальный и обоснованный страх. Страх, который все мы испытывали. Афганистан был войной ошибок, войной огромного сопутствующего урона - тысячи ни в чем не повинных людей убиты и покалечены. Нас постоянно преследовала эта мысль. Так что со дня прибытия я установил для себя цель: никогда не ложиться спать с сомнением в правильности того, что мы делаем, в правильности выбора целей. Я не должен был сомневаться, что мы воюем с талибами и только с талибами, а не с гражданским населением, оказавшимся рядом. Мне хотелось вернуться в Британию со всеми конечностями, но, более того, мне хотелось, чтобы мое сознание не пострадало. Для этого нужно было всегда осознавать, что я делаю.

Большинство солдат не смогут вам точно сказать, сколько жизней у них на счету. Во время военных действий часто возникает беспорядочная стрельба. Но в век «Апачей» и лэптопов всё, что я делал во время двух своих военных кампаний, записывалось и снабжалось временными метками. Я всегда мог в точности сказать, сколько именно вражеских боевиков убил. И я чувствовал, что важно никогда не стесняться этой цифры. Среди множества вещей, которым я научился в армии, отчетность была почти на первом месте.

Так вот, моя цифра - двадцать пять. Мне это количество не приносило никакого морального удовлетворения. Но и не внушало стыд. Конечно, я предпочел бы, чтобы в моем военном резюме и в моем мозгу ее никогда не было, но в то же время я предпочел бы жить в мире, где нет талибана, в мире без войн. Даже такой человек, как я, иногда практикующий магическое мышление, некоторые вещи изменить не может.

В пылу и дыму сражения я не думал об этих двадцати пяти как о людях. Невозможно убивать людей, если думать о них как о людях. Вы не сможете причинить людям вред, если думаете о них как о людях. Они были шахматными фигурами, которые убирают с доски, Плохими, которых убрали, пока они не убили Хороших, я научился «иначить» их, хорошо научился. На определенном уровне я воспринимал это отчуждение как проблему. Но так же понимал, что это - неотъемлемая часть воинской службы.

Еще один факт реальности, который нельзя изменить.

Нельзя сказать, что я превратился в автомат. Никогда не забуду ту телевизионную комнату в Итоне с голубой дверью, где мы смотрели, как плавятся башни-близнецы, как люди прыгают с крыш и из окон верхних этажей. Никогда не забуду родителей, супругов и детей, с которыми встречался в Нью-Йорке, они сжимали фотографии родных, которые были раздавлены, испарились или сгорели заживо. 11-го сентября было совершено подлое нападение, которое нельзя стереть из памяти, талибы, а также - их сторонники, пособники, союзники и последователи были не просто нашими врагами, но и врагами всего человечества. Война с ними - это месть за одно из самых гнусных преступлений в мировой истории и предотвращение его повторения.

Срок моей службы подходил к концу, в канун Рождества 2012-го года у меня возникли вопросы и сомнения по поводу войны, но они были не морального свойства. Я по-прежнему верил в Миссию, и единственные выстрелы, о которых я думал дважды, - это выстрелы, которые я не сделал. Например, в ту ночь, когда нас вызвали на помощь гуркхам. Они попали в засаду талибов, а когда мы прилетели, были неполадки со связью, так что мы просто не могли помочь. Это до сих пор меня мучает: когда я слышу, что мои братья-гуркхи вызывают нас по радио, вспоминаю каждого гуркха, которого я знал и любил, но мне не позволили им помочь.

Когда я закрыл сумки и со всеми попрощался, честно сказал себе, что о многом жалею. Но это - благотворные сожаления. Я сожалел о том, что не сделал, жалел британцев и янки, которым не смог помочь.

Жалел о том, что не закончил работу.

И больше всего жалел, что пора уезжать.

58.

Я загрузил свой «Берген» грязной одеждой, и положил два сувенира: коврик, купленный на базаре, и 30-миллиметровую обшивку от «Апача».

Первая неделя 2013-го года.

Прежде чем сесть в самолет с сослуживцами, я пошел в палатку и сел в пустое кресло.

Обязательное заключительное интервью.

Избранный журналист спросил, что я делал в Афганистане.

Я ему рассказал.

Он спросил, стрелял ли я по врагам.

- Что? Да?

Он поднял брови. Удивился.

А что, по его мнению, мы там делали? Продавали подписку на журналы?

Он спросил, убил ли я кого-нибудь.

- Да...

Снова удивился.

Я попытался объяснить:

- Это война, дружище, ты в курсе?

Наш разговор попал в прессу. Я сказал журналисту, что, по-моему, в прессе пишут всякий бред, особенно - о моем брате и о невестке, которая только что объявила, что беременна, и теперь ее осаждали журналисты.

- Они заслуживают, чтобы их ребенок жил в мире, - сказал я.

И признался, что отец умолял меня перестать думать о прессе, не читать газеты. Признался, что каждый раз, читая их, испытываю чувство вины, потому что чувствую себя соучастником.

- Все виновны, покупая газеты. Но, надеюсь, никто на самом деле не верит в то, что там пишут.

Но, конечно же, верили. Люди верили, в том-то и проблема. Британцы - одни из самых начитанных людей на планете, но в то же время - самые доверчивые. Даже если они не верили каждому слову, всегда оставался осадок сомнения. - Хм, дыма без огня не бывает...

Даже если ложь громили и опровергали, оставался этот осадок изначальной веры.

Особенно, если ложь имела негативный оттенок. Из всех человеческих предрассудков предрассудок негативности был наиболее прочным. Он въелся в наш мозг. Негатив получает привилегии и приоритет - так выживали наши предки. Я хотел сказать, что чертовы газеты рассчитывают именно на это.

Но не сказал. Это была дискуссия не того уровня. Вообще не дискуссия. Журналисту хотелось идти дальше, расспросить про Лас-Вегас.

Непослушный Гарри, да? Ура, Гарри.

Прощаясь с Афганистаном. я испытывал смешанные чувства, но когда разговаривал с этим парнем, просто дождаться не мог, когда с ним попрощаюсь.

Сначала я полетел со своей эскадрой на Кипр для того, что в армии называется «декомпрессией». По окончании предыдущего срока службы у меня не было официальной декомпрессии, так что я был в восторге, но мои телохранители радовались еще больше:

- Наконец-то! Мы сможем напиться чертовски холодного пива! Всем выдали по два бидона. Не больше.

Я не люблю пиво, так что свою порцию отдал солдату, который, кажется, нуждался в этом пиве больше, чем я. Он отреагировал так, словно я подарил ему часы «Ролекс».

Потом нас повели на комедийное шоу. Явка - полуобязательная. Кто бы ни организовал это шоу, намерения у него были благие: немного легкомыслия после экскурсии в ад. Честно признаться, некоторые из нас смеялись. У нас были большие проблемы, но мы об этом не знали. Были воспоминания, которые нужно осмыслить, психологические травмы, которые нужно лечить, экзистенциальные вопросы, которые нужно классифицировать. (Нам сказали, что здесь присутствует патер, на случай, если нам нужно поговорить, но, помню, никто к нему так и не подошел). Так что мы просто сидели на комедийном шоу так же, как в палатке VHR. В состоянии ступора. Ждали.

Я сочувствовал этим комикам. Шоу напряженное.

Перед отъездом с Кипра кто-то мне сказал, что я - во всех газетах.

Неужели?

Интервью.

Черт. Совсем забыл.

По-видимому, я вызвал переполох, признав, что убивал людей. На войне.

Меня открыто критиковали за то, что я...убийца?

И отношусь к этому легкомысленно.

Я мельком упомянул, что панель управления «Апача» напоминает панель управления видеоприставки. И вот:

«Гарри сравнивает убийство с видеоигрой!».

Я отшвырнул газету. Так, где патер?

59.

Я отправил сообщение Кресс, написал, что вернулся домой.

Она ответила, что вздохнула с облегчением, и тогда я тоже выдохнул.

Я просто не знал, чего ожидать.

Хотелось ее увидеть. Но мы ничего не планировали. Не на той встрече. Между нами была какая-то отчужденность, натянутость.

- Ты говоришь как-то по-другому, Гарри. .

- Ну, по ощущениям я такой же, как раньше.

Я не хотел, чтобы она думала, что я изменился.

Через неделю друзья организовали для меня вечеринку с обедом. Добро пожаловать домой, Шип! Вечеринка в доме моего друга Артура. Кресс пришла с моей кузиной Эжени, так же известной как Ойджи. Я обнялся с ними и увидел на их лицах шок.

Они сказали, что я выгляжу абсолютно другим человеком.

Стал более коренастым? Вырос? Стал старше?

Да-да, всё так. Но есть что-то еще, чему они даже не могут найти определение.

Что бы это ни было, кажется, Крессиде это казалось пугающим или отталкивающим.

Так что мы согласились, что это - не воссоединение. Это невозможно. Нельзя воссоединиться с человеком, которого ты не знаешь. Если мы хотим видеться и дальше - а я точно хотел - нам нужно начать всё сначала.

- Привет. Я - Кресс.

- Привет, я - Гар. Приятно познакомиться.

60.

Я просыпался по утрам, ехал на базу, выполнял свою работу, которая мне не нравилась. Мне она казалась бессмысленной. И скучной.

Мне было скучно до слёз.

Впервые за много лет у меня не было цели.

Что дальше? Я каждый вечер задавал себе этот вопрос.

Умолял свое начальство отправить меня обратно.

- Куда обратно?

- На войну.

- О, - говорили они, - ха-ха, нет.

В марте 2013-го года прошел слух, что Дворец хочет отправить меня в очередное королевское турне. Первое со времен Кариб. На этот раз - Америка.

Я был рад вырваться из рутины. С другой стороны, я боялся вернуться на место преступления. Представлял, что меня всё время будут спрашивать о Лас-Вегасе.

Придворные убеждали меня, что это невозможно. Время и война затмили Лас-Вегас. Это была сугубо поездка доброй воли для помощи реабилитации раненых британских и американских солдат. «Сэр, никто не собирается упоминать о Лас-Вегасе» В мае 2013 года я осматривал разрушения, вызванные ураганом «Сэнди», с губернатором Нью-Джерси Крисом Кристи. Губернатор подарил мне тонкое руно, и пресса назвала это...попыткой губернатора заставить меня одеться. На самом деле Кристи назвал это так же. Журналист спросил у него, что он думает о моем пребывании в Лас-Вегасе, и Кристи поклялся, что, если бы я провел весь день с ним, «никто бы не обнажался». Эта фраза вызвала много насмешек, поскольку Кристи славится своей тучностью.

Перед поездкой в Нью-Джерси я полетел в Вашингтон, встретился с президентом Бараком Обамой и первой леди Мишель Обамой, посетил Арлингтонское национальное кладбище, возложил венок к могиле Неизвестного солдата. Я возложил уже дюжину венков прежде, но в Америке эта церемония отличалась. Вы возлагаете венок на могилу не один, вместе с вами его возлагает солдат в белых перчатках, а потом вы на мгновение кладете руку на венок. Этот дополнительный этап, это сотрудничество с другим, живым солдатом глубоко меня тронуло. Положив руку на венок, я понял, что у меня начинается истерика, мой разум заполонили образы мужчин и женщин, с которыми я служил. Я думал о смерти, ранах и горе, о провинции Гильменд, об урагане «Сэнди» и туннеле «Альма», и не понимал, как другие люди справляются со своей жизнью, пока меня мучают сомнения, смятение - и что-то еще.

Я спрашивал себя, что именно?

Печаль?

Оцепенение?

Я не мог найти подходящее слово. А поскольку слово не было найдено, у меня просто кружилась голова.

Что со сной творилось?

В целом американское турне длилось пять дней - настоящий вихрь. Так много впечатлений, лиц и замечательных моментов. Но, возвращаясь домой, в самолете я думал лишь об одном эпизоде.

Остановка в Колорадо. Мероприятие под названием «Воинские игры». Нечто вроде Олимпиады для раненых солдат, участвовали двести мужчин и женщин, и все они стали для меня источником вдохновения.

Я наблюдал за ними вблизи, видел, что эти соревнования - важнейший момент в их жизни, видел, что они максимально выкладываются на соревнованиях, и спрашивал их...как?

Спорт, отвечали они. Самый прямой путь к исцелению.

Большинство из них были спортсменами от рождения и сказали мне, что эти игры подарили им редчайшую возможность заново открыть и выразить свои физические таланты, несмотря на раны. Благодаря этому их раны, психологические и физические, исчезли. Возможно, лишь на мгновение или на один день, но этого было достаточно. Более чем достаточно. Как только вы заставили рану исчезнуть хотя бы на мгновение, она больше вас не контролирует - теперь вы конролируете ее.

Да, подумал я. Я понял.

Так что, возвращаясь домой, я снова и снова прокручивал в памяти эти игры и спрашивал себя, можем ли мы организовать что-то аналогичное в Британии. Вариант этих «Воинских игр», но, возможно, там будет больше солдат, больше рекламы и больше призов для участников. Я набросал заметки на листе бумаги, и когда мой самолет садился, у меня уже была основополагающая идея.

Параолимпийские игры для солдат всего мира! В лондонском Олимпийском парке! Где только что прошли лондонские «Олимпийские игры»!

При полной поддержке и содействии Дворца. Возможно?

Большой вопрос. Но я чувствовал, что накопил некий политический капитал. Несмотря на Лас-Вегас, несмотря на минимум одну статью, в которой меня изобразили каким-то военным преступником, несмотря на мою сомнительную историю непослушания, британцы, кажется, в целом воспринимали Запасного положительно. У них было чувство, что я нахожусь на своем месте. Кроме того, большинство британцев относились к военному сообществу положительно, несмотря на непопулярность войны. Конечно же, они помогут любой попытке помочь солдатам и их семьям.

Первый шаг - убедить Королевский попечительский совет, который контролирует мои благотворительные проекты, а также - проекты Уилла и Кейт. Это наш фонд, так что я сказал себе:

- Без проблем.

Календарь был на моей стороне. Начало лета 2013-го года. У Кейт и Уилла через несколько недель родится ребенок, так что некоторое время они не будут заниматься делами фонда. Значит, в разработке не будет никаких проектов. Примерно семь миллионов фунтов просто лежат там без дела. А если идея Международных воинских игр будет реализована, это повысит показатели фонда, простимулирует спонсоров и сторицею пополнит счета фонда. Когда Уилл и Кейт вернутся к делам на постоянной основе, дел еще будет очень много. Так что, собираясь представить свой проект, я был очень уверен в себе.

Но когда настал день презентации проекта, я был уже не столь в себе уверен. Я понял, как сильно этого хотел - ради солдатов и их семей, но и для себе тоже, скажу честно. Из-за этого внезапного волнения я не смог выступить так хорошо, как мог бы. Но всё-таки справился, и попечительский совет дал добро.

Меня переполняли эмоции, я бросился к Уиллу, ожидая, что он тоже будет взволнован.

Уилл был просто возмущен. Ему хотелось бы, чтобы я сначала согласовал это всё с ним.

Я ответил, что просто полагал, что с ним уже всё согласовали другие люди.

Он жаловался, что я потрачу все средства Королевского фонда.

Это просто абсурд. Я захлебывался от возмущения. Мне сказали, что для проведения игр нужно всего лишь полмиллиона фунтов, это - крупица из средств фонда. И вообще, деньги поступят из фонда «Эндевор», филиала нашего фонда, который я создал специально для восстановления ветеранов. Остальное - деньги жертвователей и спонсоров.

Что происходит? Не понимаю.

А потом я понял: Боже мой, соперничество братьев.

Я закрыл глаза рукой. Неужели мы это еще не проехали? Целый Наследник против какого-то Запасного? Не поздновато ли уже для этой утомительной детской игры?

Но даже если нет, даже если Уилл настаивает на конкуренции, на превращении наших братских отношений в некую частную Олимпиаду, разве не обладает он недосягаемым перевесом? Он женат, у них будет ребенок, а я в одиночестве ем над раковиной еду на вынос.

Над папиной раковиной! Я до сих пор живу с папой!

Игра окончена, чувак. Ты победил.

61.

Я надеялся на чудо. Думал, что это сложное и благородное задание - организация Международных воинских игр - выведет меня на новый этап моей послевоенной жизни. Но это так не работало. Вместо этого, день ото дня я всё больше погружался в лень. В безнадежность. В растерянность.

К концу лета 2013-го года у меня были проблемы - слабость и апатия чередовались с ужасными паническими атаками. Моя официальная жизнь - это пребывание на публикн, я должен стоять перед людьми, говорить речи, разговаривать, давать интервью, а теперь я чувствовал, что просто не в состоянии выполнять эти основные функции. За несколько часов до произнесения речи или появления на публике я покрывался потом. Потом, во время мероприятия, я был не в состоянии думать, моя голова гудела от страха и от фантазий о бегстве.

Пока что мне удавалось предолеть желание сбежать. Но я чувствовал, что настанет день, когда я просто убегу со сцены или выбегу из комнаты. На самом деле этот день, кажется, придет скоро, и я уже представлял кричащие заголовки, из-за чего моя тревога только усиливалась.

Часто паника начиналась из-за того, что я надевал утром костюм. Странно, но это был мой триггер. Костюм. Когда я застегивал рубашку, чувствовал, что давление поднимается. Когда завязывал галстук, чувствовал, что сжимается горло. Когда я надевал пиджак и завязывал шнурки выходных туфель, по щекам и по спине уже бежал пот.

Я всегда был чувствителен к жаре. Как папа. Мы с ним шутили на эту тему. Говорили, что не созданы для этого мира. Чертовы снеговики. Например, столовая в Сандрингэме была для нас чем-то вроде дантова «Ада». В целом в Сандрингэме было приятно, но в столовой царили настоящие субтропики. Мы с папой всегда ждали, когда бабушка отвернется, и тогда кто-то из нас бежал к окну и приоткрывал его на дюйм. О, благословенная прохлада. Но корги всегда нас выдавали. Из-за прохладного воздуха они начинали выть, и бабушка спрашивала: «Где-то сквозняк?». После чего лакей незамедлительно закрывал окно. (Раздавался неизбежный глухой стук - окна были столь стары, что казалось - это захлопывается дверь тюремной камеры). А вот теперь каждый раз, когда я собирался появиться на публике, неважно, где, всегда возникало чувство, что я нахожусь в столовой Сандрингэма. Однажды, когда я произносил речь, мне стало так жарко, что я был уверен - все это заметили и обсуждают. Во время одного из фуршетов я настойчиво пытался найти кого-нибудь, кто страдает от таких же тепловых ударов. Хотел убедиться, что такое происходит не только со мной.

Но увы - был такой один.

Как это часто бывает, мой страх разрастался. Вскоре он начал возникать не только на приемах, но и в любых общественных местах. В толпе. Мне становилось страшно, если меня окружали другие люди.

Больше всего я боялся фотоаппаратов. Конечно, я их никогда не любил, но теперь они стали для меня невыносимы. Характерный щелчок, раздающийся, когда открывают и закрывают объектив...мог выбить меня из колеи на целый день.

У меня не было выбора: я перестал выходить из дома. День за днем, ночь за ночью я сидел на диване, ел блюда, привезенные службой доставки, и смотрел «24». Или «Друзей». Думаю, в 2013-м году я посмотрел все серии «Друзей».

И решил, что я - Чендлер.

Мои настоящие друзья между делом комментировали, что я сам на себя не похож. Словно заболел гриппом. Иногда я думал, что, может быть, я - это не я. Может быть, это какое-то превращение. Возникает новая личность, и я просто останусь этим новым человеком, этим испуганным человеком, до конца своих дней.

Или, может быть, я всегда был таким, но это стало понятно только сейчас? Моя душа, как вода, достигла своего уровня.

Я рылся в «Гугле» в поисках объяснений. Вводил свои симптомы в различные медицинские поисковые системы. Пытался поставить себе диагноз самостоятельно, найти название тому, что со мной не так... в то время как ответ был прямо у меня под носом. Я встречал так много солдат, так много мужчин и женщин с посттравматическим стрессом, и они рассказывали, как тяжело им выйти из дома, какой дискомфорт они испытывают в окружении людей, как мучительно им находиться в общественном помещении, особенно, если там шумно. Я слышал от них, что они тщательно планируют время пребывания в магазине или супермаркете, стараются приходить за несколько минут до закрытия, чтобы избежать толп и шума. Я глубоко им сочувствовал, но не связал это со своим состоянием. Мне не приходило в голову, что я тоже страдаю от посттравматического синдрома. Несмотря на всю мою работу с ранеными солдатами, несмотря на все мои усилия от их имени, несмотря на все мои попытки организовать игры, которые привлекут внимание к их состоянию, до меня никак не доходило, что я тоже - раненый солдат.

И моя война началась не в Афганистане.

Она началась в августе 1997-го года.

62.

Однажды вечером я позвонил своему другу Томасу, брату моего ближайшего друга Хеннерса. Томасу, такому забавному остряку. Томасу с таким заразительным смехом.

Томасу, живому напоминанию о лучших днях.

Я был в Кларенс-Хаузе, сидел на полу телевизионной комнаты. Вероятно, смотрел «Друзей».

- Привет, Бухич, какие планы?

Он рассмеялся. Только я называл его Бухичем.

- Гарри-ссс! Привет.

Я улыбнулся. Только я называл его Гарри-сссом.

Он сказал, что только что ушел с делового ужина. И ему приятно с кем-то поболтать по дороге домой.

Его голос был так похож на голос брата, он сразу же меня успокоил. Я был счастлив. хотя Томас счастлив вовсе не был. Сказал, что у него тоже проблемы. Развод, другие трудности.

Разговор неумолимо коснулся этой исходной проблемы, источника всех проблем, Хеннерса. Томас так скучал по своему брату. Я сказал, что тоже скучаю. Чувак, я тоже скучаю.

Он поблагодарил меня за то, что я выступил на мероприятии по сбору денег для Хеннерса.

- Я не мог поступить иначе. Для этого и нужны друзья.

Я вспомнил мероприятие. И предшествовавшую ему паническую атаку.

Потом мы начали вспоминать различные эпизоды. Томас и Хеннерс, мы с Уиллом валяемся на диване субботним утром, смеемся с мамой, смотрим телевизор, устраиваем соревнования по отрыжке.

- Она была, как подросток!

- Да, дружище.

Идем с мамой в гости к Эндрю Ллойду Вебберу.

Мы с Хеннерсом обманываем камеры видеонаблюдения в Ладгроуве.

И мы с Томасом рассмеялись.

Он напомнил, что мы с Хеннерсом были такими близкими друзьями, нас называли Джеком и Расселом. Может быть, потому что у нас с Уиллом были джек-расселы? Он сейчас с мамой? С погибшими в Афганистане? И пра-ба тоже там? Мои размышления прервал крик Томаса.

- Бухич, друг, с тобой всё нормально?

Сердитые голоса, потасовка. Я включил громкую связь, пробежал по коридору, поднялся по лестнице и ввалился в пункт полиции. Закричал, что мой друг в беде. Мы склонились над телефоном, начали слушать, но в трубке уже была мертвая тишина.

Очевидно, на Томаса напали, чтобы ограбить. К счастью, он успел упомянуть название ресторана, где обедал. Ресторан в Баттерси. Кроме того, я знал, где Томас живет. Мы посмотрели по карте: между двумя этими пунктами пролегал только один логический маршрут. Я поехал туда с несколькими телохранителями, и мы нашли Томаса на обочине. Возле моста Альберта. Избитого, дрожащего. Отвезли его в ближайший полицейский участок, он подписал заявление. Потом мы отвезли его домой.

Всю дорогу он благодарил меня за то, что я его спас.

Я крепко его обнял:

- Для этого и нужны друзья.

63.

Я получил письменный стол на аэродроме Уоттисхэм, я его просто ненавидел. Никогда не хотел письменный стол. Терпеть не мог сидеть за письменным столом. Мой отец любил свой письменный стол, кажется, просто привязан к нему был, влюблен, ему нравилось сидеть среди своих книг и мешков с корреспонденцией. А вот я - не такой.

А еще я получил новое задание - усовершенствовать свои знания об «Апаче». Возможно, чтобы со временем стать инструктором. Я думал, что эта работа может быть интересной. Учить других летать.

Но всё оказалось не так. Я не чувствовал, что это - мое призвание.

Я снова выразил желание вернуться на войну. И мне снова категорически отказали. Даже если армейское начальство будет не прочь отправить меня в зону военных действий, в Афганистане меня просто сотрут в порошок.

В Ливии становится горячо. Как насчет этого?

Но армия снова отказывалась - всеми силами, официально и неофициально, мою просьбу отклоняли.

- Все просто по горло сыты Гарри в зоне боевых действий.

В конце обычного рабочего дня я покидал Уоттисхэм и ехал в Кенсингтонский дворец. Я больше не жил с папой и Камиллой, мне выделили собственное жилище - квартиру на «подземном этаже» Кенсингтонского дворца, иными словами, почти в подвале.

В квартире было три длинных окна, но света они пропускали мало, так что разница между рассветом, сумерками и полднем была почти незаметна. Иногда эту проблему решал мистер Р., живший прямо надо мной. Ему нравилось парковать свою большую серую «дискавери» под окнами, забивая все остальные источники света.

Я написал ему записку, вежливо спросил, не мог бы он отодвинуть свою машину на несколько дюймов. Он ответил гневным посланием и посоветовал мне отсосать. Потом он пошел к бабушке и попросил ее передать мне то же самое.

Бабушка никогда не говорила со мной об этом, но факт в том, что мистер Р. чувствовал себя достаточно уверенно и ощущал поддержку в достаточной мере для того, чтобы обругать меня перед королевой и указать мне мое истинное место в сложившейся иерархии. Он был одним из бабушкиных конюших.

Я сказал себе, что должен бороться. Должен встретиться с этим человеком лицом к лицу. Но решил, что не надо. Квартира на самом деле соответствовала моему настроению. Темнота днем соответствовала моему настроению.

Кроме того, я впервые жил один, не с папой, так что мне не на что жаловаться.

Однажды я пригласил в гости друга. Он сказал, что квартира напоминает барсучью нору. Или, возможно, это я ему так сказал. Как бы то ни было, это была правда, и мне было всё равно.

Мы с другом болтали и выпивали, как вдруг перед моими окнами появилось покрывало. А потом его начали вытряхивать. Мой друг встал, подошел к окну и сказал: «Шип...что за...?». С покрывала ниспадал водопад чего-то похожего на коричневое конфетти?

Нет.

Глиттер?

Нет.

Друг сказал:

- Шип, это волосы?

Да, так и есть. Миссис Р. постригла одного из своих сыновей и начала вытряхивать из покрывала обрезки. А настоящая проблема заключалась в том, что все мои три окна были открыты, и день был ветреный. Ливень тонких прядей ворвался в квартиру. Мы с другом закашлялись, рассмеялись и начали вытягивать волосы изо рта.

В нашей квартире начался летний ливень в городском саду, в котором как раз цветет мята и розмарин.

Несколько дней я расхаживал по квартире и составлял в уме суровую отповедь миссис Р. Но так ничего ей и не написал. Я понимал, что несправедлив к ней - она ведь не знала, что засыпала меня волосами. Более того, ей была неведома истинная причина моей антипатии. Она была виновна в еще более тяжком транспортном преступлении, чем ее муж. Каждый день миссис Р. парковалась на том самом месте, где когда-то парковалась мама. Помню, как сейчас: вот она проскальзывает на то самое место, где всегда стоял мамин серый «БМВ». Я был неправ, и знал, что неправ, но в глубине души я осуждал миссис Р. за это.

64.

Я стал дядей. У Уилла и Кейт родился первый ребенок, Джордж, и он был прекрасен. Я дождаться не мог, когда расскажу ему о регби и о Роркс-Дрифт, о полетах и коридорном крокете, и, может быть, дам ему несколько советов по выживанию в аквариуме.

А журналисты использовали это радостное событие для того, чтобы спросить меня...не чувствую ли я себя несчастным.

Что?

Из-за младенца я спустился вниз в цепочке наследования и теперь оказался четвертым наследником престола, а не третьим. Так сказали журналисты. Не повезло, правда?

- Вы, должно быть, шутите.

- Должны же быть какие-то опасения.

- Никогда еще не был так счастлив.

Не совсем правда.

Я был счастлив за Уилла и Кейт, и мне было всё равно, на каком месте я нахожусь в цепочке наследования.

Но я вовсе не был счастлив, хоть и по другим причинам.

65.

Ангола. Я поехал в эту страну, охваченную войной, с официальным визитом, специально посетил несколько мест, где повседневная жизнь была отравлена минами, в том числе - в один из городов, который считался наиболее заминированным во всей Африке.

Август 2013-го года.

Я надел ту же защитную экипировку, что и мама во время визита в Анголу в рамках своего исторического турне. Я даже сотрудничал с той же благотворительной организацией, которая пригласила ее. «Хало Траст». Мне было очень грустно слышать от менеджеров и сотрудников благотворительного фонда, что работа, которую поддерживала, на самом деле - целый крестовый поход, который она инициировала, застопорился. Нет ресурсов, нет отдачи.

В конце жизни мама отдавала этому проекту все силы. (Она полетела в Боснию за три недели до поездки в Париж в августе 1997-го года). Многие еще помнят, как она шла по минному полю, искала мины с помощью пульта управления и храбро объявляла: «Одна выбыла, осталось еще семнадцать миллионов». Казалось, что мир, каким она мечтает его видеть, мир без мин, уже близко. А теперь мир откатился назад.

Я взял ее проект на себя, сам искал мины, и таким образом становился ближе к ней, это давало мне силу и надежду. На краткое мгновение. Но вообще я чувствовал себя так, словно каждый день иду по минному полю - психологическому и эмоциональному минному полю. Никто не знал, когда начнется следующий приступ паники.

Вернувшись в Британию, я снова погрузился в исследования. Мне отчаянно хотелось найти причину и лечение. Я даже поговорил с папой, доверился ему: «Папа, я борюсь с паническими атаками и тревогой». Он отправил меня к доктору, который был похож на него, но это был врач обшей практики, без каких-либо знаний или новых идей. Он хотел прописать мне пилюли.

Я не хотел принимать пилюли.

Сначала надо исчерпать другие средства, в том числе - гомеопатические. Во время исследований я узнал, что многие рекомендуют магний, говорили, что он оказывает успокаивающее действие. Да, он успокаивал. Но в больших количествах у него был неприятный побочный эффект - ослабление кишечника, в чем я, к сожалению, убедился на свадьбе друга.

Однажды во время обеда в Хайгроуве мы с папой обсудили то, от чего я страдал. Я рассказал ему подробности, рассказывал одну историю за другой. К концу обеда он опустил глаза в тарелку и мягко сказал:

- Думаю, это - моя вина. Я должен был тебе помочь много лет назад.

Я заверил его, что это - не его вина. Но я ценю это признание.

С приближением осени моя тревога росла, думаю, из-за прближающегося дня рожденья, последнего из моих «20+». Я думал, что это - ошметки моей юности. Меня угнетали все традиционные сомнения и страхи, я задавал себе все основные вопросы, которые задают себе люди, взрослея. Кто я? Куда я иду? Я говорил себе, что всё нормально, если не считать того, что пресса раздувает какое-то аномальное эхо из вопросов, которые я себе задавал.

«Принц Гарри...Почему он не женится?».

Они ворошили все отношения, которые у меня когда-либо были, вспоминали всех девушек, с которыми меня когда-либо видели, швыряли всё это в блендер, нанимали «экспертов», то есть - шарлатанов, и пытались расставить точки над і. Авторы книг обо мне копались в моей личной жизни, фокусировались на всех моих любовных неудачах и промахах. В одной книге, кажется, написали о моем флирте с Камерон Диас. Автор сообщил, что Гарри просто не видит себя рядом с ней. Конечно не вижу, потому что мы с ней никогда и не встречались. Я никогда не подходил к мисс Диас ближе чем на пятьдесят метров, вот - еще одно доказательство того, что любителям дешевой чепухи нужно читать биографии царственных особ.

Но за всей этой шумихой обо мне скрывалось нечто более существенное, чем просто слухи. Речь шла об основах монархии, поскольку монархия основывалась на браке. Масштабные противоречия между королями и королевами былых веков были связаны с их браками или отказом вступить в брак, с детьми, появившимися в этих браках. Вы не можете считаться полноправным членом королевской семьи и даже настоящим человеком, пока не женитесь. Не случайно бабушка, глава государства в шестнадцати странах, каждую свою речь начинала словами: «Мой супруг и я...». Когда Уилл и Кейт поженились, они стали герцогом и герцогиней Кембриджскими, но важнее то, что они стали Семьей и в этом качестве имели право на большее количество персонала и автомобилей, на более просторный дом и офис, дополнительные средства, именные бланки. Меня не волновали такие привилегии, но волновало уважение. В качестве закоренелого холостяка я был аутсайдером, в собственной семье меня за человека не считали. Если мне хотелось это изменить, мне надо было вступить в брак. Вот так просто.

Именно поэтому мой двадцать девятый день рождения стал важной вехой и вызвал тяжелую мигрень на несколько дней.

Я содрогался при мысли, что буду чувствовать на свой тридцатый день рождения. Действительно пожилой возраст. Не говоря уж о праве на наследство, которое я получу. В тридцать лет я получу крупную сумму, завещанную мне мамой. Я ругал себя за то, что грущу - ведь большинство людей убили бы ради получения такого наследства. А для меня это было очередным напоминанием об ее отсутствии, о пустоте, оставшейся после нее, и эту пустоту не заполнитть никакими фунтами и евро.

Я решил, что лучше всего - держаться подальше от всех дней рождения и от всего. Юбилей своего прибытия на эту Землю я решил отметить поездкой в крайнюю точку Земли. Я уже был на Северном полюсе, а теперь пойду на Южный.

Новый маршрут в компании «Идущих с ранеными».

Люди предупредили меня, что на Южном полюсе еще холоднее, чем на Северном. Я рассмеялся. Как такое возможно? Я уже отморозил пенис, дружище, разве это - не самый худший из возможных сценариев?

Кроме того, на этот раз я знал, как принять надлежащие меры предосторожности - более удобное нижнее белье, больше ватина и т.д. Кроме того, один близкий друг нанял швею, чтобы она сшила мне очень удобную подушечку для члена. Квадратная, поддерживающая, из прядей мягчайшей овечьей шерсти...

Можно не продолжать.

66.

В свободное от подготовки к покорению Полюса время я сидел со своим личным секретарем Эдом Лейном Фоксом, которого мы называли просто Эльфом.

Ноябрь 2013-го года.

Бывший капитан королевской конницы, Эльф был подтянут, энергичен и элегантен. Людям он часто напоминал Уилла, но это, скорее, из-за его волос, чем из-за личных качеств. Мне он напоминал не столько моего старшего брата, сколько гончую собаку. Как борзая, он никогда не остановится. Будет преследовать этого кролика до конца времен. Иными словами, он был полностью предан Делу, каково бы ни было это дело в каждый конкретный момент.

Но его самым великим даром было умение прозревать суть вещей, оценивать и упрощать ситуации и проблемы, поэтому он идеально подходил для того, чтобы помочь воплотить в жизнь эту честолюбивую идею Международных воинских игр.

Теперь, когда часть денег уже была у нас, Эльф сказал, что следующая задача - найти человека с недюжинными организаторскими способностями, социальными и политическими связями, который смог бы взять на себя задачу такого масштаба. И он знает как раз такого человека.

Сэр Кит Миллс.

Конечно, сказал я. Сэр Кит организовал Олимпиаду 2012-го года в Лондоне, и она произвела такой фурор.

Действительно, кто лучше него подошел бы на эту роль?

- Давайте пригласим сэра Кита в Кенсингтонский дворец на чашку чая.

67.

Я мог бы создать натурный макет этой гостиной. Два больших окна, маленькая красная софа, люстра озярает мягким светом картину маслом, на которой изображена лошадь. Я уже назначал там встречи прежде. Но, входя в эту комнату в тот день, я почувствовал, что здесь произойдет одна из наиболее решающих встреч в моей жизни, и все подробности оформления комнаты отпечатались в моей памяти.

Я старался сохранять спокойствие, указав сэру Киту на его стул и спросив, нравится ли ему чай.

Мы несколько минут поболтали, а потом я рассказал о своем проекте.

Сэр Кит слушал с уважением, взгляд у него был хищный, но когда я закончил, он хмыкнул и ахнул.

Сказал, что всё это звучит прекрасно, но он уже почти вышел на пенсию. Пытается сократить количество проектов. Хочет направить жизнь в другое русло, посвятить себя хобби, главным образом - парусным регатам. Кубок Америки и так далее.

Фактически, по графику у него уже завтра начинается отпуск.

Как уговорить человека, у которого через несколько часов начнется отпуск, закатать рукава и взяться за нереальный проект?

Я думал, что это невозможно.

Но девиз этих игр: «Никогда не сдавайся».

Поэтому я продолжал настаивать. Наседал на него, рассказывал о солдатах. которых встречал, рассказывал их истории, и немного - свою. Это был один из первых и наболее полных отчетов о моем участии в войне.

Мало-помалу я начал замечать, что моя страсть и энтузиазм создают бреши в обороне сэра Кита.

Подняв бровь, он сказал:

- Ладно... Кого вы уже задействовали в этом проекте?

Я посмотрел на Эльфа. Эльф посмотрел на меня.

- В том-то вся и прелесть, сэр Кит. Понимаете...вы - первый.

Он усмехнулся:

- Умно.

- Нет, правда. Вы можете собрать команду, если захотите. Сможете нанять любого, кто вам нужен.

Несмотря на открытый и очевидный торг, в моих словах была большая доля правды. Нам еще не удалось никого залучить в свой проект, так что у него был карт-бланш. Он может организовать работу персонала, как сочтет нужным, может пригласить людей, которые помогли ему провести столь успешную Олимпиаду.

Он кивнул:

- Когда вы собираетесь провести это мероприятие?

- В сентябре.

- Что?

- В сентябре.

- То есть через десять месяцев?

- Да.

- Это невозможно.

- Надо, чтобы стало возможным.

Я хотел, чтобы Игры совпали с мероприятиями по случаю столетней годовщины Первой мировой войны. Чувствовал, что это - жизненно необходимо.

Он вздохнул и пообещал это учесть.

Я знал, что это значит.

68.

Через несколько недель я полетел в Антарктиду, приземлился на исследовательской станции «Новолазаревская», в крохотной деревушке лачуг и вагончиков. Там жило несколько бесстрашных сердцем, и они оказались невероятно гостеприимными хозяевами. Приютили меня, накормили - суп у них был вкуснейший. Я никак не мог наесться.

Может быть, потому что температура была тридцать пять градусов ниже нуля?

- Добавку горячей лапши с курятиной, Гарри?

- Да, пожалуйста.

Мы с командой неделю-две получали углеводную нагрузку и собирались с духом. И, конечно же, пили водку. Наконец, однажды туманным утром...мы тронулись в путь. Забрались в самолет, взлетели на шельфовый ледник и сделали остановку для дозаправки. Самолет приземлился на твердую почву, абсолютно белую, как во сне. Во всех направлениях не было видно ничего, кроме нескольких бочек с топливом. Мы подъехали к ним на такси, и я вышел, пока пилоты заправлялись. Тишина полнейшая - ни пения птиц, ни шума автомобилей, ни шелеста деревьев, лишь часть большего, всеобъемлющего «ничто». Никаких запахов, никакого ветра, никаких острых углов или особых примет, которые отвлекали бы от бескрайних и безумно красивых видов. Я прогулялся, чтобы несколько минут побыть наедине с собой. Я никогда не был хотя бы наполовину столь умиротворенным. Охваченный радостью, я сделал стойку на голове. Долгие месяцы тревоги остались в прошлом...на несколько минут.

Мы вернулись в самолет и полетели к исходной точке маршрута. Когда, наконец, тронулись в путь, я вспомнил: «О, черт, у меня ведь сломан палец на ноге».

Действительно, сломал недавно. Мальчишник в Норфолке. Мы пили, курили, вечеринка до рассвета, а потом, пытаясь добраться в один из номеров, который мы сняли, я уронил на ногу тяжелый стул с медными колесиками.

Глупая травма. Но меня она ослабила. Я еле ходил. Но всё равно был полон решимости не отставать от команды.

Как-то шел в ногу с товарищами по девять часов каждый день, тащил сани весом около двухсот фунтов. Всем было тяжело держать темп в снегу, а для меня это было особенной проблемой из-за коварных волнообразных заплат, которые вырывал ветер. «Саструги» - норвежское слово, означающее эти заплаты. Идти по маршруту через эти саструги со сломанным пальцем? Может быть, это могло бы стать заданием на Международных воинских играх, подумал я. Но каждый раз, когда мне хотелось пожаловаться - на палец, на усталость, на что угодно - мне достаточно было взглянуть на товарищей. Я шел прямо за шотландским солдатом по имени Дункан, у которого не было ног. За мной шел американский солдат Иван, слепой. Так что я поклялся, что ни одной жалобы никто от меня не услышит.

Кроме того, опытный полярный проводник посоветовал мне перед моим отъездом из Британии использовать этот маршрут, чтобы «очистить жесткий диск». Так и сказал. Сказал, чтобы я использовал постоянное движение, сильный мороз и пустоту, эту уникальную белизну пейзажа, чтобы сузить фокус зрения, пока мой разум не впадет в транс. Это будет медитация.

Я последовал его совету буквально. Сказал себе, что нужно быть в моменте. Быть снегом, быть холодом, быть каждым шагом, и это сработало. Я впал в приятнейший транс, и даже когда мысли мои были мрачны, я мог смотреть на них, наблюдать, как они уплывают. Иногда я наблюдал, как мои мысли соединялись с другими мыслями, и все они формировали цепочку мыслей, создавая некий смысл. Например, я размышлял обо всех предыдущих пеших маршрутах моей жизни - Северный полюс, армейские учения, сопровождение маминого гроба к могиле, и, хотя воспоминания эти были болезненны, они в то же время создавали целостность, структуру, некую основу сюжета, о которой я никогда прежде и не подозревал. Жизнь оказалась одним большим пешим маршрутом. В ней есть смысл. Она - прекрасна. Всё взаимозависимо и взаимосвязано...

А потом у меня начала кружиться голова.

Южный полюс, вопреки нашим представлениям, находится высоко над уровнем моря, примерно на высоте трех тысяч метров, так что горная болезнь - реальная опасность. Одного участника уже забрали с маршрута, и теперь я понял, почему. Это ощущение появлялось постепенно, и я его отметал. А потом оно сбило меня с ног. За головокружением последовала убийственная мигрень, давление повышалось в обеих полушариях. Я не хотел останавливаться, но это от меня не зависело. Мой организм сказал: «Спасибо, здесь мы выходим». Ноги подкосились. Туловище последовало за ними.

Я рухнул в снег, как груда камней.

Санитары разбили палатку, уложили меня на спину, сделали укол от мигрени. Думаю, в зад. Я слышал, что они говорят - это стероиды. Когда пришел в себя, чувствовал себя полуживым. Догнал группу и начал искать способ вернуться в транс.

Будь холодом, будь снегом...

Когда мы подошли к Полюсу, настроение у нас всех было приподнятое. Мы увидели Полюс и даже немного больше сквозь обледенелые ресницы. Побежали к Полюсу.

- Стоп!

Проводники сказали, что пора разбить лагерь.

- Лагерь? Что за...? Но ведь финишная черта - вот здесь.

- Вам нельзя разбивать лагерь на Полюсе. Так что мы разобьем лагерь сегодня вечером вот здесь, а утром отправимся к Полюсу.

Разбив лагерь в тени Полюса, никто из нас не мог уснуть, мы были слишком взбудоражены. Поэтому устроили вечеринку. Была выпивка, тусовка. Наш смех звенел в нижней точке мира.

И вот, при первых проблесках зари, 13 декабря 2013 года мы приступили к штурму Полюса. В точке Полюса или рядом с ней находился большой круг флагов двенадцати стран, подписавших Антарктический договор. Мы стояли перед флагами, изнуренные, испытывали облегчение и не знали, что делать. «Почему гроб накрыт британским флагом?». Потом мы обнялись. В некоторых газетах писали, что один солдат отстегнул ногу, и мы использовали ее как емкость для шампанского. Звучит правдоподобно, но я не помню. Я в своей жизни пил из множества протезов, но не могу поклясться, что это - один из таких случаев.

За флагами стояло огромное здание, одно из самых уродливых зданий, которое я видел в жизни. Коробка без окон, исследовательский центр, построенный американцами. Думаю, архитектора, спроектировавшего это монструозное здание, переполняла ненависть к людям, к планете и к Полюсу. Сердце кровью обливалось, когда я смотрел на эту махину, столь неживописно возвышающуся посреди девственного пейзажа. Но, несмотря на это, я вместе со всеми остальными поспешил внутрь, чтобы согреться, пойти в туалет и выпить какао.

Внутри было огромное кафе. а мы все проголодались. Извините, сказали нам, кафе закрыто.

- Хотите стакан воды?

- Воды? О. Окей.

Всем нам выдали по стакану воды.

А потом сувенир - пробирку.

Закрытую крошечной пробочкой.

А сбоку - отпечатанная этикетка: «Самый чистый воздух в мире».

69.

С Южного полюса я отправился прямиком в Сандрингэм.

Рождество в кругу семьи.

Отель «У бабушки» в этом году был переполнен, его заполнили родственники, так что мне выделили комнатушку в узком коридоре среди офисов персонала Дворца. Раньше я никогда в этой комнатке не останавливался. Даже редко заходил в этот коридор. (Не удивительно: все бабушкины резиденции - просторны, нужно целую жизнь потратить на то, чтобы изучить каждый уголок и каждую щель). Мне понравилась идея исследования неизведанной территории. В конце концов, я ведь был опытным полярником! Но в то же время возникло чувство, что меня не ценят, не любят, отправили на задворки.

Я сказал себе, что нужно извлечь из ситуации максимальную пользу, использовать это время для сохранения умиротворенности, которой я достиг на Полюсе. Мой жесткий диск очистился.

Увы, моя семья как раз заразилась жутким поветрием.

В значительной мере это было связано с Придворным циркуляром, этим ежегодным реестром «официальных мероприятий», который составлял каждый из членов королевской семьи за предыдущий календарный год. Зловещий документ. В конце года, подсчитав показатели, пресса начинала сравнивать.

- О, вон тот был более занят, чем этот.

- А вот этот - ленивая задница.

Придворный циркуляр был старинным документом и давно превратился в источник семейных склок. Он не создавал чувство конкуренции, и так существовавшее в моей семье, но увеличивал его до убийственных размеров. Хотя никто из нас никогда не говорил о Придворном циркуляре напрямую и не упоминал его название, это лишь усиливало подспудное напряжение, незриме накапливавшееся по мере приближения последнего дня календарного года. Некоторые мои родственники, словно одержимые, лихорадочно пытались набрать наибольшее число официальных мероприятий в Циркуляре каждого года, неважно, что это за мероприятия, часто они включали в реестр то, что, строго говоря, не являлось мероприятиями, записывали способы взаимодействия с общественностью столь мелкие, что нам с Уиллом и в голову не пришло бы включить их в реестр. Главным образом именно поэтому Придворный циркуляр был шуткой. Он составлялся со слов участника, субъективно. Девять частных визитов к ветеранам, помощь в улучшении их психического самочувствия? Ноль баллов. Полет на вертолете, чтобы перерезать ленточку на конной ферме? Победитель!

Но главной причиной, из-за которой Придворный циркуляр был шуткой и надувательством, являлось то, что количество работы, которую нужно выполнять, все мы определяли на в вакууме. Бабушка или папа решали, сколько поддержки (денег) они предоставят нашему проекту. Деньги решали всё. Касательно меня и Уилла всё решал один папа. Только он контролировал наши средства, мы могли делать только то, что могли, с теми ресурсами и бюджетами, которые выделял нам он. Получать публичную порку за то, сколько разрешал нам сделать папа - это было очень несправедливо. Просто манипуляция.

Может быть, напряжение в связи со всей этой ситуацией было частью всеобъемлющего напряжения, связанного с монархией как таковой. Семья чувствовала подземные толчки глобальных изменений, слышала крики критиков, утверждавших, что монархия устарела и слишком дорого обходится. Семья терпела и даже погружалась в чушь Придворного циркуляра по той же причине, по которой принимала разрушительные вторжения прессы: страх. Страх перед общественностью. Страх будущего. Страх в предчувствии того дня, когда народ скажет: «Ладно, закрываем эту лавочку». Так что в канун Рождества 2013-го года я был на самом деле вполне доволен своей крохотной комнатушкой в боковом коридоре, рассматривая фотографии Южного полюса на айпаде.

Рассматривая свою маленькую пробирку.

Самый чистый воздух в мире.

Я вытащил пробку и вдохнул. О.

70.

Я переехал из барсучьей норы в коттедж Ноттингем, он же - Котт-Нотт. Уилл и Кейт жили там, но они уже переросли это помещение. Переехав в бывший дом принцессы Маргарет, прямо через дорогу, они отдали мне ключи.

Выбравшись из барсучьей норы, я почувствовал себя хорошо. Но еще лучше я себя чувствовал потому, что жил через дорогу от Уилла и Кейт. Я рассчитывал, что буду к ним заглядывать в любое время.

- Смотрите! Это же дядя Гарри!

- Привет! Я тут подумал, что надо к вам зайти.

С бутылкой вина и кучей подарков для детей. Бросаюсь на пол и начинаю бороться с малышом Джорджем.

- Ты останешься на ужин, Гарольд?

- С удовольствием!

Но план не сработал.

Их отделяло от меня расстояние размером с половину футбольного поля, нужно было просто пересечь мощеный камнем внутренний дворик, они жили так близко, что я постоянно видел, как их няня возит туда-сюда детскую коляску, слышал, как они обсуждают идеи ремонта. Думал, что в любую минуту они могут пригласить меня в гости. В любой день.

Дни проходили, а они меня не приглашали.

Я подумал, что всё понятно. Они просто заняты! Строят семью!

Или, может быть...не хотят третьего лишнего?

Может быть, если я женюсь, всё изменится?

Они не раз нарочито упоминали, как им обоим нравится Крессида.

71.

Март 2014 года. Концерт в Уэмбли-Арене. Когда я вышел на сцену, у меня началась привычная паническая атака. Я вышел в центр сцены, сжал кулаки и произнес речь. На меня смотрели четырнадцать тысяч молодых людей, собравшихся на «Наш день». Может быть, я волновался бы меньше, если бы больше сосредоточился на них, но у меня был настоящий «Мой день», я думал о том, когда последний раз выступал на этой сцене.

Десятая годовщина маминой смерти.

Тогда я тоже нервничал. Но не так, как сейчас.

Я поспешно покинул сцену. Вытер блестящий пот со лба и шатающейся походкой пошел к своему креслу, чтобы сесть рядом с Кресс.

Увидев меня, она побледнела:

- С тобой всё в порядке?

- Да-да.

Но она поняла.

Мы смотрели выступления других спикеров. То есть, она смотрела, а я пытался выровнять дыхание.

На следующее утро наши фотографии появились во всех газетах и разлетелись по интернету. Кто-то сообщил королевским корренспондентам, где мы сидим, и в конце концов нас рассекретили. После почти двух лет тайных свиданий нас рассекретили как пару.

Мы сказали, что вообще-то странно, что новость произвела такой фурор. Нас фотографировали и раньше, когда мы катались на лыжах в Вербье. А эти фотографии вызвали совсем другой эффект, может быть, потому что впервые Кресс пришла со мной на королевское мероприятие.

Так что теперь нам больше не нужно было скрываться, и мы почувствовали облегчение. Через несколько дней поехали в Туикенем, чтобы посмотреть матч «Англия против Уэльса», нас сфоторграфировали папарацци, и мы даже не удосужились обсудить это. Вскоре мы полетели в Казахстан в лыжный отпуск с друзьями, нас снова сфотографировали папарацци, а мы об этом даже не знали. Мы были заняты другим. Катание на лыжах было для нас столь священно, столь символично, особенно после нашего предыдущего лыжного отпуска в Швейцарии, когда Кресс чудесным образом вызвала меня на откровенность.

Это произошло однажды поздно ночью, после длинного дня на склонах и веселого послелыжного отдыха. Мы вернулись в шале моей кузины, в котором остановились, Кресс умылась и почистила зубы, а я сидел на краю ванной. Мы обсуждали что-то незначительное, насколько я помню, но вдруг она спросила о моей матери.

Уникальный случай. Моя девушка спрашивает о моей матери. Но уникальна была и манера, в которой был задан этот вопрос. В ее тоне в верной пропорции сочетались любопытство и сочувствие. И отреагировала она на мой ответ тоже правильно. Удивлена, заинтересована, никакого осуждения.

Может быть, сыграли роль и другие факторы. Алхимия физической усталости и швейцарского гостеприимства. Свежий воздух и алкоголь. Может быть, снег, мягко падающий за окном, или апогей семнадцати лет подавляемой скорби. Может быть, это была зрелость. Какова бы ни была причина или сочетание причин, я ответил ей прямо, а потом расплакался.

Помню, что подумал: «О, я плачу».

И сказал ей:

- Это впервые я...

Крессида склонилась ко мне:

- Что ты имеешь в виду...впервые?

- Я плачу о маме впервые со дня ее похорон.

Вытерев глаза, я поблагодарил Кресс. Она первая помогла мне преодолеть этот барьер, благодаря ей я смог плакать открыто. Это был катарсис, укрепивший нашу связь и добавивший в нее то, чего не было в моих предыдащих отношениях - огромную благодарность. Я был в долгу перед Кресс, вот почему, вернувшись из Казахстана, я был так несчастен - в какой-то момент во время лыжной прогулки я понял, что мы - не пара.

Я просто знал. Думаю, Кресс тоже знала. Была большая привязанность, глубокая и неизменная преданность, но не было вечной любви. Она никогда не скрывала, что не хочет брать на себя тяготы королевской жизни, а я никогда не был уверен, что хочу просить ее об этом, этот неизменный факт некоторое время таился в глубинах души, но стал неоспоримым на холмах Казахстана.

Вдруг стало понятно:

- Это не сработает.

Как странно, подумал я. Каждый раз, когда мы летим кататься на лыжах, происходит...озарение.

Через день после возвращения из Казахстана я позвонил другу, также близко дружившему с Кресс. Рассказал ему о своих чувствах и попросил совета. Друг, не раздумывая, ответил, что, если это надо сделать, надо сделать это быстро. Так что я тут же поехал прямиком к Кресс.

Она снимала жилье с подружкой. Ее спальня была на первом этаже, окна выходили на улицу. Я слышал, как мимо дома ездят машины и ходят люди, пока я сижу робко на кровати и рассказываю ей о своих чувствах.

Она кивнула. Кажется, всё это ее не удивило. У нее тоже были такие мысли.

- Я так много узнал от тебя, Кресс.

Она снова кивнула. Опустила глаза, и по ее щекам потекли слезы.

Черт, подумал я.

Она помогла мне заплакать. А теперь я бросаю ее в слезах.

72.

Мой друг Гай собрался жениться.

Я не очень-то был в настроении идти на свадьбу. Но это ведь Гай. Во всех отношениях классный чел. Наш с Уиллом давний друг. Я его любил. И был ему многим обязан. Из-за меня ему не раз полоскали кости в прессе.

Свадьба планировалась в Америке, на Глубоком Юге.

Мое прибытие вызвало поток сплетен...о чем же еще?

О Лас-Вегасе.

Я подумал:

- Столько времени спустя? Серьезно? Неужели моя голая задница столь незабываема?

Ладно, сказал себе я. Пусть обсуждают Лас-Вегас, а я сосредоточусь на Важном дне Гая.

По дороге на мальчишник Гая наша компания остановилась в Майями. Мы съели сказочный обед, посетили несколько клубов, танцевали до поздней ночи. Пили за Гая. На следующий день мы все полетели в Теннеси. Помню, несмотря на плотное расписание свадебных торжеств, мы нашли время на экскурсию в Грейсланд, прежде всего - в дом Элвиса Пресли. (На самом деле он изначально купил его для своей матери).

Все повторяли:

- Ну-ну, так вот где жил Король.

- Кто?

- Король. Элвис Пресли.

- А, Король. Точно.

Люди называли дом по-разному - замком, поместьем, дворцом, а мне он напомнил барсучью нору. Темнота и клаустрофобия. Я ходил там и говорил:

- Король жил здесь, говорите? Правда?

Остановился в одной комнатушке с вульгарной мебелью и ворсистым ковром и подумал: «Дизайнер интерьеров Короля, должно быть, сидел на кислоте».

В честь Элвиса все участники свадебной вечеринки надели голубые замшевые туфли. На приеме произошло массовое сбрасывание этих туфлей, молодые британцы и британки танцевали пьяные танцы и весело пели без мотива и ритма. Это было смехотворное буйство, и я никогда раньше не видел Гая таким счастливым.

У нас он всегда был на скамейке запасных, но не в этот день. Они с невестой были звездами этого шоу, были в центре внимания, и мой старый друг заслуженно этим наслаждался. Я был так счастлив, видя его счастье, но иногда, когда люди разделялись на пары, влюбленные уединялись в уголках или покачивались в танце под песню Бейонсе или Адель, я шел в бар и думал: «Когда придет моя очередь? Я хочу этого больше всего на свете, хочу жениться, создать семью, и это никогда не произойдет». В крайнем раздражении я думал: «Что за несправедливость Вселенной».

73.

Но Вселенная оттает. Вскоре после моего возвращения в Британию главная злодейка скандала с прослушиванием телефонов Рехабер Кукс была оправдана в суде.

Июнь 2014-го года.

Все говорили, что доказательства убедительны.

Присяжные сказали, что доказательства не столь уж и убедительны. Они поверили показаниям Рехабер Кукс, хотя эти показания не заслуживали никакого доверия. Нет, это она не заслуживала доверия. С доверием она поступала так же, как когда-то поступила с рыжим подростком из королевской семьи.

Как и ее муж. Его сняли на видео, когда он выбрасывал черные мешки, набитые компьютерами, флешками и другими личными вещами, включая коллекцию порнофильмов, в мусорный бак в гараже, за несколько часов до полицейского обыска в их доме. Но он поклялся, что это просто дурацкое совпадение, так чтооо... никакой фальсификации доказательств тут не было, по утверждению судебной системы. Так держать. Я никогда не верил тому, что читал, но сейчас совсем уж не мог своим глазам поверить, читая об этом. Этой женщине позволили уйти? И это не вызвало негодование общественности? Неужели люди не понимают, что это - не просто частное дело, не просто обшественная безопасность, не просто проблема королевской семьи? Да, первоначально дело о прослушивании телефонов получило широкую огласку из-за бедной Милли Доулер, девочки-подростка, которую выкрали и убили. Подручные Рехабер Кукс взломали телефон Милли после того, как ее объявили пропавшей без вести, вторглись к ее родителям в момент их наитягчайшего горя и дали им ложную надежду, что их маленькая девочка может быть жива, потому что сообщения на ее телефоне прослушаны. Родители вовсе не знали, что эти сообщения слушает команда Рехабер. Если этим журналистам хватило подлости преследовать Доулеров в их темнейшие времена, а теперь они вышли сухими из воды, может ли кто-нибудь считать себя в безопасности?

Неужели людям всё равно.

Да. Им всё равно.

Моя вера в систему серьезно пошатнулась, когда этой женщине сошло с рук содеянное. Мне нужна была перезагрузка, восстановление веры. Так что я полетел туда, куда летал всегда.

На Окаванго.

Чтобы провести несколько восстановительных дней с Тидж и Майком.

Это помогло. Но после возвращения в Британию я забаррикадировался в Котт-Нотт.

74.

Вообще я нечасто куда-то ходил. Возможно, пару раз ходил на обед. Возможно, на случайную дачную вечеринку.

Иногда я наведывался в клуб.

Но оно того не стоило. Когда я выходил из дома, всегда наблюдал одну и ту же картину. Здесь папарацци, там папарацци, повсюду папарацци. День сурка.

Сомнительное удовольствие проведения вечера вне дома не стоило таких усилий.

Но потом я думал: «Как я с кем-то познакомлюсь, если не буду выходить?».

Новая попытка.

И - День сурка.

Однажды вечером, выходя из клуба, я увидел двоих мужчин, выбегающих из-за угла. Они бежали прямо ко мне, один из них держал руку на бедре.

Кто-то закричал: «Пистолет!».

Я подумал: «Спасибо всем, полет был отличный».

Билли Скала выскочил вперед, выхватил пистолет и едва не застрелил этих двоих.

Но это были всего лишь Пиликальщик Тупой и Пиликальщик Еще Тупее. У них не было пистолетов, и не знаю, зачем один из них тянул руку к бедру. Но Билли схватил его и крикнул ему в лицо: «Сколько тебе раз повторять? Ты так кого-нибудь, черт возьми, убьешь».

Им было всё равно. Всё равно.

75.

Лондонский Тауэр. С Уиллом и Кейт. Август 2014-го года.

Мы пришли ради арт-инсталляции. В сухом рву были рассыпаны десятки тысяч огненно-красных керамических маков. В целом план был такой: во рву должно быть 888 246 таких маков, по числу солдат Содружества, погибших в Великой войне. Сотая годовщина войны отмечалась по всей Европе.

Помимо невероятной красоты, арт-инсталляция явила новый способ визуализации кровавых жертв войны - воистину, это была визуализация смерти как таковой. Я был поражен. Все эти жизни. Все эти семьи.

Еще тяжелее мне было от того, что мы посетили Тауэр за три недели до годовщины маминой гибели, для меня мама всегда была связана с Великой войной, потому что в день ее рождения, 1-го июля, началась битва на Сомме, самый кровавый день войны, самый кровавый день в истории британской армии.

«Во Фландрии ряды цветов - алеют маки меж крестов...»

Все эти мысли переплетались в моем мозгу, когда я стоял возле Тауэра, и вдруг кто-то вышел вперед, вручил мне мак и попросил разместить его в инсталляции. (Художники стояли возле инсталляции, они хотели, чтобы мак разместил живой человек, на тот момент в проекте уже были тысячи добровольных участников). Уиллу и Кейт тоже вручили маки и попросили разместить их там, где им больше понравится.

Закончив, мы отошли и погрузились в свои мысли.

Думаю, именно тогда появился констебль Тауэра, поприветствовал нас и рассказал о маке, о том, как мак стал британским символом войны. Констебль сказал, что это был единственный цветок, расцветавший на этих пропитанных кровью полях битв, а констеблем оказался не кто иной, как...генерал Деннат.

Человек, отправивший меня обратно на войну.

Вот уж действительно, всё переплетено.

Генерал спросил, не хотим ли мы быстро пройти по Тауэру.

Конечно, хотим.

Мы поднимались и спускались по крутым лестницам Тауэра, заглядывали в укромные уголки, и вскоре оказались перед витриной из твердого стекла.

За стеклом лежали ошеломляющие драгоценности, в том числе...корона.

Что за черт. Корона.

Та самая, которую надели на голову бабушки во время коронации в 1953-м году.

На мгновение мне показалось, что это - та же корона, которую положили на гроб праба, когда его везли по улицам. Выглядела она так же, но мне указали на несколько ключевых отличий.

Да, точно. Так что это - корона бабушки, только ее, и теперь я вспомнил, как она рассказывала мне, что корона оказалась невероятно тяжелой, когда ее водрузили на голову.

Корона выглядела тяжелой. И волшебной. Чем дольше мы на нее смотрели, тем ярче она становилась - как такое возможно? Казалось, она светится изнутри. Конечно, сияли драгоценные камни, но у короны, кажется, был какой-то внутренний источник энергии, что-то большее суммы ее составляющих - украшенной драгоценными камнями ленты, золотой лилии «флер-де-лис», скрещенных сводов и сияющего креста. И, конечно, основание из меха горностая. Невольно возникало чувство, что призрак, бродящий по ночам в Тауэре, мог бы сиять так же. Я внимательно и восхищенно рассматривал основание и верхушку короны. Корона была чудом, божественным произведением искусства, пробуждающим чувства, не таким, как маки, но в это мгновение я мог думать лишь об одном - какая трагедия, что корона заточена в Тауэре.

Очередной узник.

Я сказал Уиллу и Кейт, что, кажется, корона здесь пропадает зря, и, помню, они на это ничего не ответили.

Может быть, они смотрели на эту основу из меха горностая и вспоминали мои свадебные прибаутки.

А может быть - нет.

76.

Несколько недель спустя, после года разговоров и планирования, размышлений и тревог, семь тысяч фанатов собрались в Олимпийском парке королевы Елизаветы на церемонии открытия. Так родились Игры Непобежденных.

Мы решили, что от названия «Международные воинские игры» язык сломать можно. А потом умный морской пехотинец предложил вариант получше.

Как только он это предложил, мы воскликнули: «Конечно! Как в стихотворении Уильяма Эрнста Хенли!».

Это стихотворение знает каждый британец. Многие помнят первую строку наизусть.

»Из тьмы кромешной я смотрю...».

А кто из школьников и школьниц не слышал хотя бы раз эти звучные заключительные строки:

«Я властелин моей судьбы,

я капитан моей души».

За несколько минут до произнесения речи на церемонии открытия я стоял за кулисами и держал листы с заметками, руки мои заметно дрожали. Сцена казалась мне плахой. Я снова и снова перечитывал свои заметки, пока девять «Красных стрел» проводили воздушный парад, испещряя небо полосами красного, белого и синего дыма. Потом Идрис Эльба прочел «Непобежденного», наверное, это была невероятная декламация а потом Мишель Обама по спутниковой связи произнесла красноречивую речь о значении игр. И передала слово мне.

Долгий путь. По лабиринту красной дорожки. Мои щеки были такого же красного цвета, как эта дорожка. Улыбка у меня была ледяная, реакция борьбы или бегства, как есть. Я мысленно ругал себя за это. На этих играх собрались мужчины и женщины, потерявшие конечности, толкавшие свои тела к границам возможного и за их пределы, а я пришел в ужас из-за маленькой речи.

Но это была не моя вина. Тревога уже контролировала мое тело и мою жизнь. А эта речь, которая, как я верил, значила так много для столь многих людей, не могла не ухудшить мое состояние.

Кроме того, когда я шел к сцене, продюсер сказал мне, что время поджимает. О, прекрасно, будет на что отвлечься мыслями. Спасибо.

Подойдя к трибуне, место для которой я лично тщательно выбирал, я начал ругать себя за то, что с трибуны было прекрасно видно всех участников соревнований. Все эти доверчивые, искренние и надеющиеся лица людей, рассчитывающих на меня. Я заставил себя отвести глаза, смотреть в никуда. Торопясь и тщательно следя за временем, я говорил невнятно: «Для некоторых участников эти игры станут ступенькой к спорту высших достижений. А для других игры будут знаменовать окончание главы восстановления и начало нового этапа».

Я пошел и нашел свое место, сел рядом с папой, который положил руку мне на плечо: «Прекрасная речь, мальчик мой». Папа был слишком добр. Он знал, что я торопился. На этот раз я был счастлив не слышать от него правду.

Судя по цифрам, Игры Непобежденных' имели успех. Два миллиона зрителей посмотрели их по телевизору, тысячи заполняли арены каждого мероприятия. Для меня одним из главных мероприятий был финал регби на инвалидных колясках, Британия против США, тысячи болельщиков подбадривали британцев для победы в «Медном ящике».

Куда бы я ни шел на той неделе, люди подходили ко мне, пожимали руку и рассказывали мне свою историю. Дети, родители, бабушки и дедушки, всегда со слезами на глазах, говорили мне, что эти игры вернули им нечто, что, они боялись, было утрачно навсегда: истинный дух сына, дочери. брата, сестры, мамы, папы. Одна женщина похлопала меня по плечу и сказала, что я вернул улыбку на лицо ее мужа.

- О, эта улыбка, - сказала она. - Я не видела ее с тех времен, когда он получил ранение.

Я знал, что игры Игры Непобежденных принесут в мир добро, я всегда это знал, но эта волна восторга, благодарности и счастья застала меня врасплох.

Потом начали приходить электронные письма. Тысячи, одно трогательней другого.

»У меня пять лет сломан хребет, но, глядя на этих храбрых мужчин и женщин, сегодня я встал с дивана и готов начать сначала».

«Я страдаю от депрессии после возвращения из Афганистана, но эта демонстрация человеческой храбрости и стойкости заставила меня понять...».

На церемонии закрытия, через несколько мгновений после того, как я представил Дэвида Грола и «Foo Fighters», подошли мужчина и женщина с маленькой дочкой. У дочки было розовое худи и оранжевые защитные наушники. Она посмотрела на меня и сказала: «Спасибо вам за то, что вы сделали моего папу...снова папой».

Он выиграл золотую медаль.

Только одна проблема, сказала она. Она не сможет увидеть «Foo Fighters».

О, это надо исправить!

Я посадил ее на плечи, и мы вчетвером смотрели, танцевали, пели и радовались тому, что живы.

Это был мой тридцатый день рождения.

77.

Вскоре после окончания игр я сообщил Дворцу, что ухожу из армии. Мы с Эльфом составили обращение, было сложно найти правильные слова и объяснить это обшественности, возможно, потому, что мне было трудно объяснить это даже самому себе. Сейчас я понимаю, что это решение было трудно объяснить, потому что это было и не решение вовсе. Просто время пришло.

Но время для чего именно, кроме ухода из армии? Отныне я буду кем-то, кем никогда не был: принцем на полный рабочий день.

Как я с этим справлюсь?

И этого ли я хотел?

В момент экзистенциального кризиса это была трудная задача. Кто ты, если больше не можешь быть тем, кем был всегда, тем, на кого учился? А потом в один прекрасный день, кажется, в виде озарения я получил ответ.

Был морозный вторник, я стоял посреди улицы возле лондонского Тауэра, и вдруг появился он - по улице бежал юный Бен, солдат, с которым я летел из Афганистана в 2008-м, солдат, которого я навещал и подбадривал, когда он карабкался по стене со своим новым протезом, это было его личное чудо. Через шесть лет, как обещал, он бежал марафон. Не Лондонский марафон, что само по себе уже было бы чудом. Он бежал свой личный марафон, по маршруту, который сам разработал, по контуру маков вокруг Лондона.

Ошеломляющая цифра - триндцать одна миля, он пробежал полный круг, чтобы собрать деньги, повысить информированность и частоту ударов сердца.

- Я в шоке, - сказал Бен, увидев меня там.

- Ты в шоке? - спросил я. - Да мы оба в шоке.

Когда я увидел Бена, который по-прежнему был солдатом, хотя уже им не был, я получил ответ на головоломку, над которой так долго бился.

Вопрос: Как перестать быть солдатом, если только солдатом ты был и всегда хотел быть?

Ответ: Никак.

Даже если ты перестанешь быть солдатом, ты не перестанешь быть солдатом. Никогда.

78.

Служба, посвященная войне в Афганистане, в Соборе Святого Павла, потом - прием в Ратуше, организованный городской администрацией Лондона, потом - запуск программы «Прогулки по Британии» организации «Идущие с ранеными», потом - посещение команды Англии по регби, я посмотрел, как они тренируются перед матчем против Франции, потом поехал с ними в Туикенем и поддерживал их, потом - посещение мемориала олимпийского чемпиона Ричарда Мида. самого успешного конного спортсмена в истории Британии, потом - поездка с папой в Турцию на церемонию в честь сотой годовщины Галлиполи, потом - встреча с потомками воинов, сражавшихся в этой эпической битве, а потом - возвращение в Лондон и вручение медалей участникам Лондонского марафона.

Так начался мой 2015 год.

Только основные события.

Газеты были полны историй о том, что Уилл - лентяй, журналисты прозвали его «Уилл-бездельник», это было обидно и крайне несправедливо, потому что он был занят воспитанием детей и поддерживал семью. (Кейт снова была беременна). Кроме того, он по-прежнему отчитывался перед папой, контролировавшим расходы. Уилл делал столько, сколько нужно было папе, иногда это было немного, потому что папа и Камилла не хотели, чтобы Уилл и Кейт получили больше рекламы. Папе и Камилле не нравилось, когда Уилл и Кейт отвлекали внимание от них или их дел. Они не раз открыто ругали Уилла за это.

Показательный пример: папин пресс-атташе ругал команду Уилла, когда Кейт назначила визит в теннисный клуб на тот же день, когда папа назначил там свое мероприятие. Папин пресс-атташе сказал, что отменять визит слишком поздно, и предупредил: «Просто сделайте так, чтобы ни на одной из фотографий герцогиня не держала теннисную ракетку!».

Столь выигрышное и соблазнительное фото, несомненно, убрало бы папу и Камиллу с первых полос А это терпеть было нельзя.

Уилл сказал мне, что они с Кейт чувствуют, что попали в ловушку, что их несправедливо преследуют журналисты и папа с Камиллой, так что я почувствовал, что должен поднять знамя за нас троих в 2015-м. Но тут присутствовали и эгоистические соображения - я не хотел, чтобы пресса прошлась и по мне. Чтобы меня назвали лентяем? Я содрогнулся. Никогда не хотел увидеть рядом со своим именем это слово. Большую часть жизни в прессе меня называли тупым, непослушным и расистом, но если они осмелятся назвать меня лентяем...Не могу гарантировать, что не пойду на Флит-Стрит и не начну вытягивать людей из-за столов.

Только через несколько месяцев я понял, что есть еще причины этой стрельбы газет по Уиллу. Во-первых, он мешал им работать, прекратив играть в их игру, отняв у них неограниченный доступ к его семье. Он несколько раз отказался вывести Кейт, словно призовую скаковую лошадь, и пресса сочла, что это - уж слишком.

Потом он имел дерзость выйти и произнести туманную речь против Брексита, и это их совсем уж разозлило. Брексит давал журналистам возможность заработать на хлеб с маслом, и как это Уилл посмел предположить, что Брексит - дерьмо.

79.

Я полетел на военные учения в Австралию, и там получил сообщение о том, что у Уилла и Кейт появился второй ребенок. Шарлотта. Я снова стал дядей, и был очень счастлив.

Но, предсказуемо, во время интервью в тот день или на следующий журналист спросил меня об этом так, словно я получил смертельный диагноз.

- Нет, дружище. Я в полном восторге.

- Но вы еще ниже спустились в списке наследников престола.

- Я безмерно рад за Уилла и Кейт.

Журналист продолжал давить:

- Пятый наследник. Хм. Больше даже не Запасной Запасного.

Я подумал:

- Во-первых, прекрасно оказаться подальше от центра вулкана. Во-вторых, что за чудовише будет думать о себе и своем месте в списке наследников престола, вместо того, чтобы приветствовать в этом мире новую жизнь?

Однажды я услышал, как один придворный сказал: если ты пятый или шестой в списке наследников престола, «ты - просто сбитый летчик». Я не мог представить, что буду жить так.

Журналист настаивал:

- Не заставило ли вас рождение этого ребенка обдумать свой собственный выбор?

- Выбор?

- Не пора ли вам остепениться?

- Ну, хм...

- Вас уже сравнивают с Бриджет Джонс.

Я подумал:

- Неужели? Бриджет Джонс? Да вы что?

Журналист ждал.

Это произойдет. Я заверил его, или ее - не помню лицо, помню только ряд нелепых вопросов.

- Когда, милостивый государь, вы собираетесь жениться?

Это произойдет, когда произойдет - я ответил так, словно убеждал ворчливую тетушку. .

Безликий журналист посмотрел на меня с безмерной...жалостью.

- Произойдет ли?

80.

Люди часто рассуждали, что я привязан к своей холостяцкой жизни, потому что она - такая гламурная. Часто по вечерам я думал: «Видели бы они меня сейчас».

Потом я складывал белье и смотрел 'Эпизод со свадьбой Моники и Чендлера'.

Кроме стирки белья (которое часто клал сушиться на батарею), я выполнял работу по дому, сам готовил и сам ходил за продуктами. Возле Дворца был супермаркет, и я ходил туда между делом, минимум раз в неделю.

Конечно, каждую вылазку я планировал столь же тщательно, как патрулирование Муса-Калы. Я приходил в разное время, рандомно, чтобы сбить с толку журналистов. Я маскировался: надвинутая на глаза бейсболка, свободное пальто. Я бегал по рядам с огромной скоростью, хватая свое любимое филе лосося, йогурт любимой марки. (Я запомнил карту магазина.). Кроме того, яблоки «Бабушка Смит» и бананы. И, конечно, чипсы.

А потом бежал на кассу.

Мне удавалось проверить «Апач» перед вылетом за десять минут, а теперь за десять минут я успевал купить продукты. Но однажды вечером я зашел в магазин, начал бегать туда-сюда по рядам, а всё...передвинули.

Я бросился к работнику:

- Что случилось?

- Простите?

- Где всё?

- Где...?

- Почему всё передвинули?

- Честно?

- Да, честно.

- Чтобы люди задерживались здесь подольше. И покупали больше продуктов.

Я был потрясен:

- Вы можете так делать? Это законно?

Приступ паники. Я снова начал бегать по рядам, наполнял тележку, как мог, и следил за часами, а потом бросился к кассе. Это всегда была самая сложная часть, потому что кассу не обойдешь - тут всё зависело от других. Более того, прилавок кассы находился прямо рядом со стендом прессы, на котором лежали все таблоиды и журнали Британии, а на половине первых полос газет и обложек журналов красовались фотографии моей семьи. Или мамы. Или мои.

Не раз я видел, как посетители читали обо мне, слышал, как они меня обсуждали. В 2015-м они часто обсуждали, женюсь ли я. Счастлив я или нет. Не гей ли я. У меня часто возникал соблазн похлопать их по плечу и сказать:

- Привет.

Однажды вечером, в маскировке, слушая, как какие--то люди обсуждают меня и мой жизненный выбор, я услышал какие-то голоса в начале очереди. Пожилые супруги оскорбляли кассиршу. Это было неприятно, а потом стало просто невыносимо.

Я вышел вперед, открыл лицо и прочистил горло:

- Простите. Не знаю точно, что здесь происходит, но не думаю, что вам следует разговаривать с ней в таком тоне.

Касирша чуть не плакала. Ее оскорбители обернулись и узнали меня. Но совсем не удивились. Только обиделись, что на них накричали за оскорбления.

Когда они ушли и пришла моя очередь платить, касирша попыталась меня благодарить, упаковывая для меня авокадо. Я не слушал. Сказал ей, чтобы она держалась, схватил покупки и скрылся, как Зеленый Шершень.

Покупать одежду было намного проше.

Как правило, насчет одежды я особо не волновался. Я изначально не верил в моду и не понимал, почему кто-то в нее верит. Надо мной часто насмехались в социальных сетях из-за неправильно подобранного гардероба и ветхой обуви. Авторы постов отмечали меня на фотографиях и спрашивали, почему у меня такие длинные брюки и такие мятые рубашки. (Они и представить не могли, что я сушу их на батарее).

Они говорили, что это как-то не пристало принцу.

Я думал: «Вы правы».

Папа пытался. Подарил мне просто великолепную пару черных туфель. Произведения искусства. Весом с мячи для боулинга. Я носил их, пока подошвы не протерлись, а когда надо мной начали насмехаться из-за того, что я хожу в дырявых туфлях, я наконец-то их отремонтировал. Каждый год я получал от папы официальное вещевое довольствие, но это были деньги исключительно на официальную одежду. Костюмы и галстуки, гардероб для мероприятий. За повседневной одеждой я ходил в «T.K. Maxx», дисконтный магазин. Особенно мне нравилась их ежегодная распродажа, на которой было много вещей из Gap или J.Crew, вещей прошлого сезона или немного поврежденных. Если прийти вовремя, в первый день распродажи, можно выхватить ту же одежду, которую другие купили в обычных магазинах по высочайшим ценам! За двести долларов можно выглядеть, как на фото из модного журнала.

Здесь у меня тоже была своя система. Я приходил в магазин за пятьдесят минут до закрытия. Хватал красную корзину. Бежал на верхний этаж. Начинал методично просматривать одну вешалку за другой.

Если находил что-то подходящее, прикладывал к груди или к ногам, стоя перед зеркалом. Я никогда не раздумывал по поводу цвета или стиля, и, конечно же, никогда не приближался к примерочной. Если вещь казалась красивой и удобной, клал ее в корзину. Если возникали сомнения, я спрашивал у Билли Скалы. Ему нравилось подрабатывать моим стилистом.

Перед закрытием мы с чувством триумфа выбегали из магазина с двумя огромными пакетами. Больше в газетах не будут называть меня тупицей. Ну хотя бы какое-то время.

И главное - мне не нужно будет думать об одежде следующие шесть месяцев.

81.

Кроме нерегулярных вылазок в магазин я совсем перестал выходить из дома. Перестал выходить из дома в 2015 году.

Совсем.

Больше никаких обедов с друзьями. Никаких вечеринок. Никаких клубов. Ничего.

Каждый вечер я шел с работы прямо домой, ел над раковиной, потом работал с документами, включив для фона «Друзей».

Папин повар время от времени заполнял мой холодильник пирогами с курятиной и творогом. Я был ему благодарен - не нужно было делать так часто рискованные вылазки в супермаркет...хотя иногда пироги напоминали мне о гуркхах с их тушеной козлятиной, в основном потому, что пироги были тоже совсем без специй. Я скучал по гуркхам, скучал по армии. Скучал по войне.

После ужина я выкуривал косяк, стараясь, чтобы дым не просочился в сад моего соседа - герцога Кентского.

И рано ложился спать.

Одинокая жизнь. Странная жизнь. Мне было одиноко, но одиночество лучше, чем паника. Я недавно нашел несколько безопасных лекарств от моей паники, но пока не узнаю точно, что они надежны, пока не почувствую себя на твердой почве, я полагался на одно определенно нездоровое лекарство.

Избегание.

Я стал агорафобом.

Это было практически невозможно, учитывая мою общественную роль.

После произнесения одной речи, которой нельзя было избежать и которую нельзя было отменить, я едва не лишился чувств. Уилл пришел ко мне за кулисы и рассмеялся:

- Гарольд! Посмотри на себя! Ты весь вспотел.

Мне была непонятна его реакция. Именно его. Он присутствовал при моей первой панической атаке. Вместе с Кейт. Мы ехали на матч поло в Глостершир в их «ренджровере». Я сидел сзади. Уилл смотрел на меня в зеркало заднего вида. Он видел, что я потею, лицо мое покраснело. «Гарольд, с тобой всё нормально?». Нет, не нормально. Поездка длилась несколько часов, и через каждые несколько миль мне хотелось попросить его подъехать к обочине, чтобы я мог выскочить из машины и попытаться восстановить дыхание.

Он знал, что что-то происходит, что-то плохое. В тот день или вскоре после этого он сказал, что мне нужна помощь. А теперь он меня дразнит? Я просто не понимал, как он может быть таким бесчувственным. .

Но я тоже был виноват. Мы оба должны были лучше понимать и признавать мое хрупкое эмоциональное и психическое состояние, потому что как раз недавно начали обсуждать запуск общественной кампании по повышению осведомленности о проблемах психического здоровья.

82.

Я поехал в Восточный Лондон, в больницу миссии «Майлдмей», на празднование ее 150 юбилея и недавного восстановления. Моя мать однажды нанесла знаменитый визит в эту больницу. Она держала за руку человека с ВИЧ, и это изменило мир. Она доказала, что ВИЧ - не проказа, не проклятие. Доказала, что болезнь не лишает людей права на любовь и чувство собственного достоинства. Она напомнила миру, что уважение и сочувствие - не подарок, а самое меньшее, что мы обязаны дать друг другу.

Я узнал, что этот ее знаменитый визит на самом деле был одним из многих. Работник «Майлдмея» отвел меня в сторону и сказал, что мама все время тайком приходила в больницу. Никаких фанфар и фотографий. Просто приходила, помогала нескольким людям почувствовать себя лучше и убегала домой.

Другая женщина сказала мне, что была здесь пациенткой во время одного из таких визитов. Она родилась с ВИЧ и помнила, как сидела на коленях у моей мамы. Ей тогда было только два года, но она помнила.

- Я ее обняла. Вашу маму. Да.

Я покраснел. Завидовал.

- Неужели?

- Да, точно, это было так прекрасно. Она так обнималась!

- Да, я помню.

Но на самом деле я не помнил.

Сколько ни пытался, ничего вспомнить не мог.

83.

Я полетел в Ботсвану и провел несколько дней с Тидж и Майком. Меня обуревала жажда, физическая потребность побродить с Майком, посидеть снова, положив голову на колени Тидж, разговаривая и чувствуя себя в безопасности.

Чувствуя себя, как дома.

Конец 2015-го года.

Я доверился им, рассказал, как борюсь с тревогой. Мы сидели у костра, где такие вещи всегда обсуждать лучше всего. Рассказал им, что нашел несколько средств, которые, кажется, помогают.

Так что...есть надежда.

Например, психотерапия. Я последовал совету Уилла, и, пока не нашел психотерапевта, который мне понравится, просто поговорил с несколькими, и они рассказали мне о существующих возможностях.

Кроме того, один из психотерапевтов сказал мне небрежно, что я, очевидно, страдаю от посттравматического стресса, и это - звонок. Я подумал, что это заставило меня двигаться в правильном направлении.

Еще одно средство, которое, кажется, действовало, это медитация. Она успокаивала мой постоянно куда-то бегущий ум, дарила некое спокойствие. Я не из тех, кто молится. Моим Богом оставалась Природа, но в тяжелейшие мгновения я закрывал глаза и успокаивался. Иногда просил о помощи, хотя точно не знал, кого прошу.

Иногда я чувствовал, что получаю ответ.

Психоделики мне тоже помогали. Я экспериментировал с ними много лет, для удовольствия, но теперь начал принимать их в терапевтических целях, как медицинское средство. Они не просто помогали мне на время сбежать от реальности, а позволяли переопределить реальность. Под действием этих веществ мне удавалось избавиться от жестких концепций, понять, что существует и другой мир за пределами моего тщательно отфильтрованного восприятия, мир столь же реальный и вдвое красивее - мир без красной пелены, без причин для появления красной пелены. Там только истина.

Когда заканчивалось действие психоделика, у меня оставались воспоминания о том мире: «Это - не всё, что существует». Все великие визионеры и философы говорят, что наша повседневная жизнь - иллюзия. Я всегда чувствовал, что это - правда. Но как успокаивал меня мой личный опыт после приема щепотки грибов или айяуаски.

Но самым эффективным лекарством оказалась работа. Я помогал другим, делал добро для мира, смотрел вовне, а не внутрь. Это был путь. Африка и Игры Непобежденных долгое время оставались самыми дорогими мне проектами. Но теперь мне хотелось погрузиться глубже. Уже больше года я разговаривал с пилотами вертолетов, хирургами-ветеринарами, рейнджерами, и все они говорили мне, что идет война, война за спасение планеты. Война, говорите?

Запишите меня.

Одна маленькая проблемка: Уилл. Он говорил, что Африка - это его проект. И он имел право так говорить, или чувствовал, что имеет право, потому что он был Наследником. В его власти было наложить вето на мой проект, и он был намерен воспользоваться и даже похвастать этим правом вето.

У нас возникали из-за этого настоящие скандалы, я рассказал об этом Тидж и Майку. Однажды мы чуть не подрались перед своими друзьями детства, сыновьями Эмили и Хью. Один из сыновей спросил:

- Почему вы не можете оба работать в Африке?

У Уилла случился приступ ярости, он набросился на этого сына Эмили и Хью за то, что тот осмелился высказать такое предложение:

- Потому что носороги и слоны - это мое!

Это было столь очевидно. Его волновал не столько поиск цели или страсти, сколько победа в соревновании со мной длиною в жизнь.

После нескольких горячих споров выяснилось, что Уилл обиделся, когда я поехал на Северный полюс. Почувствовал себя ущемленным, потому что его не пригласили. В то же время он заявил, что галантно отошел в сторону и позволил мне поехать, и вообще позволил мне вести всю эту работу с ранеными солдатами:

- Я разрешил тебе ветеранов, почему ты не разрешаешь мне африканских слонов и носорогов?

Я пожаловался Тидж и Майку, что наконец-то нашел свой путь, нашел то, что может заполнить пустоту в моем сердце, появившуюся после ухода из армии, пустоту, которую на самом деле сложно чем-нибудь заполнить, а Уилл стоит у меня на пути.

Они были ошеломлены:

- Продолжай драться, - сказали они. - В Африке хватит места вам обоим. Там нужны вы оба.

Так что после такого ободрения я отправился на четыре месяца в ознакомительную поездку, чтобы узнать правду о войне за слоновую кость. Ботсвана. Намибия. Танзания. Южная Африка. Я поехал в Национальный парк Крюгера, большой участок бросовой земли размером с Израиль. В войнах браконьеров парк Крюгера находился на передовой. Популяция черных и белых носорогов уменьшалась из-за армий браконьеров, которых финансировали китайские и вьетнамские криминальные синдикаты. Рог носорога стоил огромных денег, так что на место одного арестованного браконьера тут же были готовы заступить пятеро новых.

Черные носороги были более редкими, поэтому - более ценными. Кроме того, они были опаснее. Как бродяги, они жили в густом буше, и если их преследовать, это могло оказаться фатальным. Они ведь не знали, что вы там для того, чтобы им помочь. Я несколько раз получал такое задание, и мне повезло, что меня не проткнули рогом. (Совет: Всегда узнавайте, где находится ближайшая ветка, потому что вам может понадобиться на нее запрыгнуть). Некоторым из моих друзей не так повезло.

Белые носороги были более кроткими, и их пока что было больше, но, наверное, это ненадолго, учитывая их кротость. Они были травоядными и жили на открытых пастбищах. Легко заметить, легко подстрелить.

Я ходил с бесчисленными патрулями против браконьеров. Несколько дней в Парке Крюгера, и мы всегда опаздывали. Я видел, должно быть, штук сорок туш носорогов, изрешеченных пулями.

Я узнал, что в других регионах Южной Африки браконьеры не всегда стреляли в носорогов. Пули были дорогие, а выстрелы выдавали их местоположение. Так что они стреляли в носорога снотворным, а потом отпиливали рог, пока он спал. Носорог просыпался без морды и шел в буш умирать.

Я ассистировал при долгой операции самки носорога, которую звали Хоуп - Надежда, ей восстановили лицо, вернули обнаженные мембраны туда, где прежде был ее рог. Мы с командой хирургов получили психологическую травму. Спрашивали себя, правильное ли это решение для бедной девочки. Ей было так больно. Но мы не могли просто так ее отпустить.

84.

Однажды утром наш вертолет кружился над парком Крюгера в поисках красноречивых свидетельств. И вдруг я увидел самое красноречивое свидетельство.

Я сказал: «Вот там».

Стервятники.

Мы начали быстро снижаться.

Стаи стервятников взмыли в воздух, когда наш вертолет коснулся земли.

Мы выскочили и увидели беспорядочные следы в пыли, гильзы блестели на солнце. Всюду кровь. Мы пошли по следам в буш и увидели огромную самку белого носорога, вместо рога - зияющая дыра. Вся спина в ранах. Я насчитал пятнадцать отверстий.

Ее шестимесячный детеныш лежал рядом, мертвый.

Мы по крупицам восстановили картину событий. Браконьеры выстрелили в мать. Они с детенышем побежали. Браконьеры преследовали их до этого места. Мать еще могла защищаться или укрыть детеныша, так что браконьеры изранили ее топорами, чтобы обездвижить. Она была еще жива и истекала кровью, когда они вырвали ее рог.

Я онемел. Солнце в горячем голубом небе обжигало.

Мой телохранитель спросил рейнджера:

- Кого убили первым - детеныша или мать?

- Сложно сказать.

Я спросил:

- Как вы думаете, браконьеры где-то рядом? Мы можем их найти?

- Невозможно.

Даже если они где-то на территории парка, искать их - всё равно что искать иголку в стогу сена.

85.

В Намибии, пересекая северную пустыню в поисках носорогов, я встретил дружелюбного доктора, который следил за львами пустыни. В этой части пустыни их жестоко преследовали, потому что они часто вторгались на фермы. Доктор преследовал львов, чтобы исследовать их здоровье и передвижения. Он записал наш номер и сказал, что позвонит, если найдет льва.

В ту ночь мы разбили лагерь у высохшего ручья. Все остальные спали в палатках и в грузовиках, а я развернул свой матрас у костра и накрылся тонким одеялом.

Все в моей команде решили, что я шучу:

- Босс, здесь львы кишмя кишат.

Я ответил, что всё со мной будет в порядке.

- Я так делал уже миллион раз.

Около полуночи зажужжала рация. Доктор. Он находится в четырех километрах от нас и только что выследил двух львов.

Мы прыгнули в «лендкрузер» и погнали по дороге. Намибийские солдаты, которых к нам приставило правительство, настояли на том, чтобы тоже поехать с нами. Как и местные полицейские. Несмотря на непроглядную тьму, доктора мы нашли быстро. Он стоял возле двух огромных львов. Оба лежали на животе, грузно положив голову на гигантские лапы. Доктор посветил на них фонариком. Мы увидели, что грудь львов поднимается и опускается. Они размеренно дышали.

Я опустился на колени возле самки и коснулся ее кожи, посмотрел на ее полузакрытые янтарные глаза. Я не мог это объяснить и обосновать..., но чувствовал, что я ее знаю.

Когда я поднялся, один из намибийских солдат прошмыгнул мимо меня и склонился над другим львом. Большой самец. Солдат взял свой AK-47 и попросил одного из товарищей сделать фото. Как будто солдат только что убил льва.

Я собирался что-то сказать, но Билли Скала меня опередил. Он сказал, чтобы намибийский солдат отвалил от львов.

Мрачный солдат скрылся.

Я повернулся к доктору, хотел что-то ему сказать. Вдруг блеснула вспышка. Я повернулся в другую сторону, хотел увидеть, откуда свет, что это за солдат щелкнул камерой телефона, мужчины затаили дыхание.

Я оглянулся. За моей спиной стояла львица. Воскресшая.

Львица сделала шаг вперед.

- Всё в порядке, - сказал доктор. - Всё в порядке.

Она снова упала, прямо к моим ногам.

Спокойной ночи, сладкая принцесса.

Я посмотрел направо и налево. Рядом - никого. Солдаты побежали к своим грузовикам. Солдат с AK-47 поднимал стекло. Даже Билли Скала отступил на полшага назад.

Доктор сказал:

- Простите, что так получилось.

- Всё нормально.

Мы вернулись в лагерь. Все залезли в палатки и грузовики, кроме меня.

Я вернулся на свой матрас у костра.

- Вы шутите, - сказали мне. - А как же львы? Мы только что убедились в том, что львы здесь есть, босс.

- Пфф. Доверьтесь мне. Та львица никому не причинит вреда.

На самом деле она, вероятно, наблюдала за нами.

86.

Я снова полетел в Америку. С двумя хорошими друзьями. В январе 2016-го года.

Мой друг Томас встречался с женщиной, жившей в Лос-Анджелесе, так что первую остановку мы сделали в ее доме. Она устроила приветственную вечеринку для узкого круга друзей. У всех присутствующих были одинаковые взгляды на алкоголь - то есть, все были полны решимости выпить как можно больше в кратчайшие сроки.

Мы не могли договориться только насчет напитка.

Я, как типичный британец, просил джин-тоник.

- Черт, нет, - рассмеялись американцы. - Ты в Штатах, парень, так что пей настоящий алкоголь - пей текилу.

Я был знаком с текилой. Но в основном это была клубная текила. Текила поздней ночью. А сейчас мне предлагали истинную текилу, стильную текилу, меня научили различным способам ее употребления. В мои руки поплыли стаканы с текилой во всех различных формах. Чистая. Коктейли. Маргарита. Брызги содовой и лайм.

Я выпил это всё, до последней капли, и почувствовал себя чертовски хорошо.

И подумал: «Мне нравятся эти американцы. Очень нравятся».

Странный момент для того, чтобы занять про-американскую позицию. Большинство стран мира так не думали. Британцы - уж точно нет. Многие мои соотечественники ненавидели американскую войну в Афганистане и негодовали из-за того, что их туда тащат. У некоторых анти-американские настроения разгорелись со страшной силой. Я вспомнил детство, когда меня постоянно предостерегали насчет американцев. Слишком шумные, слишком богатые, слишком счастливые. Слишком самоуверенные, слишком прямолинейные, слишком честные.

Нет, всегда думал я. Янки не переливают из пустого в порожнее, не растекаются мислию по древу, прежде чем перейти к сути дела. Что бы ни было у них на уме, они это выскажут, словно чихнут, конечно, иногда это создавало проблемы, но мне это всегда казалось более предпочтительным, чем альтернатива:

Никто не говорит о том, что на самом деле чувствует.

Никто не хочет слышать о том, что ты чувствуешь.

Я с этим сталкивался в двенадцать лет. Сейчас, в тридцать один год, я с этим сталкивался еще больше.

Я проплыл сквозь этот день на розовом облаке паров текилы. Нет, проплыл - не то слово. Я управлял розовым облаком, а когда приземлился - прямо как по учебнику - у меня совсем не болела голова. Чудеса.

На следующий день или через день мы почему-то переехали. Из дома девушки Томаса мы переехали в дом Кортни Кокс. Она была подругой девушки Томаса, и ее дом был более просторным. Кроме того, она была в отъезде по работе и не возражала, что мы у нее переночуем.

Я был не против. Как фанат «Друзей», идею переночевать у Моники я счел весьма привлекательной. И забавной. А потом...вернулась Кортни. Ее работу отменили? Я подумал, что спрашивать неуместно. Более того:

- Значит, нам нужно съехать?

Она улыбнулась:

- Конечно нет, Гарри. Здесь полно места.

Отлично. Но я по-прежнему был в замешательстве, потому что...она была Моникой. А я был Чендлером. И спрашивал себя, хватит ли мне смелости рассказать ей об этом. Достаточно ли в Калифорнии текилы, чтобы придать мне столько храбрости?

Вскоре после возвращения Кортни пригласила еще людей. Началась новая вечеринка. Среди новых гостей был парень, показавшийся мне знакомым.

Мой друг сказал, что это - актер.

- Да, я знаю, что это - актер, но как его зовут?

Друг не помнил.

Я подошел к актеру и поговорил с ним. Парень он был дружелюбный, и сразу мне понравился. Я не мог вспомнить, где его видел и как его зовут, но голос показался еще более знакомым, чем лицо.

Я шепотом спросил у своего друга:

- Откуда я знаю этого парня?

Друг рассмеялся:

- Это Бэтмен.

- Что?

- Бэтмен.

Я пил третью или четвертую текилу, так что мне было сложно понять и осмыслить эту невероятную информацию.

- Черт, ну конечно же! Фильм «Бэтмен ЛЕГО».

Я повернулся к актеру и спросил:

- Это правда?

- Что...правда?

- Вы - Он?

- Я - кто?

- Бэтмен.

Он улыбнулся:

- Да.

Что можно сказать!

Я начал умолять:

- Покажите.

- Что показать?

- Голос.

Он закрыл глаза. Ему хотелось отказаться, но не хотелось показаться невежливым. Или он понял, что я не отстану. Он посмотрел на меня глазами цвета голубого льда, прочистил горло и произнес идеальным резким голосом Бэтмена:

- Привет, Гарри.

О, как мне понравилось:

- Еще раз!

Он повторил фразу. Мне понравилось даже еще больше.

Мы хором рассмеялись.

Потом, вероятно, чтобы от нас избавиться, он повел нас с другом к холодильнику, из которого достал безалкогольный напиток. Пока дверь была открыта, мы достали огромную коробку шоколада «Трюфель Черный алмаз».

Кто-то за спиной сказал, что они - для всех:

- Угощайтесь, парни.

Мы с другом схватили несколько конфет, проглотили и запили текилой.

Мы ждали, что Бэтмен тоже угостится. Но нет. Не в его вкусе, наверное.

- Как тебе это нравится? - сказали мы. - Этот парень только что сводил нас в чертову пещеру Бэтмена!

Мы вышли, сели у костра и начали ждать.

Помню, спустя некоторое время я встал и побрел обратно в дом, чтобы воспользоваться туалетом.

Найти дорогу в этом доме с угловатой современной мебелью и сияющими стеклянными поверхностями было сложно. Кроме того, он был плохо освещен. Но со временем мне удалось найти туалет.

- Очаровательная комнатка, - подумал я, захлопывая дверь.

Осмотрелся по сторонам.

Красивое мыло для рук. Чистые белые полотенца. Деревянные балки.

Декоративная подсветка.

Этим пусть пользуются янки.

Возле туалета стояло круглое серебряное мусорное ведро с педалью для открытия крышки. Я посмотрел на ведро. Оно в ответ посмотрело на меня.

- Что?? Посмотрело??

Потом ведро превратилось...в голову.

Я нажал на педаль, и голова открыла рот. Широко ухмыльнулась.

Я рассмеялся, отвернулся и справил нужду.

И вдруг туалет тоже превратился в голову. Унитаз - раскрытая пасть, шарниры сидения - острые серебряные глаза.

Голова сказала: «Ааа».

Я закончил, покраснел и закрыл рот унитаза.

Повернулся к серебряному ведру, нажал на педаль и скормил ему пустую пачку от сигарет, валявшуюся в моем кармане.

- Открой рот пошире.

- Ааа. Спасибо, дружище.

- На здоровье, дружище.

Я вышел из ванной, хихикая, и вернулся к другу.

- Что там такое смешное?

Я сказал, что ему нужно немедленно отправиться в туалет и пережить самое невероятное приключение в своей жизни.

- Что за приключение?

- Не могу рассказать. Ты должен увидеть своими глазами. Встреча с Бэтменом с этим не идет ни в какое сравнение.

На нем был большой пуховик с меховым воротником, точно такой же я носил на Северном и Южном полюсах. Так он и пошел в туалет в этом пуховике.

А я пошел сделать себе очередную текилу.

Через несколько минут друг появился передо мной бледный, как стена.

- Что случилось?

- Не хочу об этом говорить.

- Раскажи.

- Мой пуховик...превратился в дракона.

- В дракона? В туалете?

- И чуть меня не съел.

- О боже.

- Ты отправил меня в логово дракона.

- Вот черт. Прости, дружище.

Мой приятнейший трип обернулся для него адом.

Какое невезение. Как интересно.

Я бережно вывел его на улицу и сказал, что всё будет в порядке.

87.

На следующий день мы снова поехали на загородную вечеринку. В воздухе витал запах океана, хотя океан был далеко.

Еще больше текилы, еще больше новых имен.

И еще больше грибов.

Мы начали играть в некую игру, разновидность шарад, наверное? Кто-то протянул мне косяк. Как мило. Я затянулся и посмотрел на прозрачную сливочную синеву калифорнийского неба. Кто-то похлопал меня по плечу и сказал, что мне надо познакомиться с Кристиной Агилерой. О, привет, Кристина. Выглядела она довольно мужеподобно. А, нет, очевидно, я не расслышал, это была не Кристина Агилера, это был соавтор одной из ее песен.

«Джинн в бутылке».

Знаю ли я текст песни? Прочел ли он мне текст?

«Я - джинн в бутылке,

Потри бутылку, чтобы вызвать меня».

Как бы то ни было, он выжал из этого текста всё, что мог, и теперь жил на широкую ногу.

- Браво, дружище.

После этого я ушел, пересек двор, и память выключилась на какое-то время. Кажется, помню еще одну загородную вечеринку...в тот же день? На следующий?

Наконец, нам как-то удалось найти дорогу в дом Моники. То есть, Кортни. Была ночь. Я спустился по лестнице к береговой линии и зашел в воду по щиколотки, стоял и смотрел на прибой и отлив кружевных бурунов, и снова прибой, такое чувство, что это длилось много веков. Я смотрел то на воду, то на небо.

Потом я посмотрел на луну. .

Луна разговаривала со мной.

Как мусорное ведро и туалет.

Что она говорила?

Что через год всё будет хорошо.

- Насколько хорошо?

- Невероятно.

- Правда?

- Просто невероятно.

- Не так, как сейчас?

- Нет, будет что-то особенное.

- Луна, это правда?

- Обещаю.

- Пожалуйста, не обмани меня.

Мне было почти столько же лет, сколько было папе, когда он женился, а его считали жалким пустоцветом. Над ним насмехались из-за того, что в тридцать два года он не мог или не хотел найти жену.

Мне вот-вот стукнет тридцать два.

- Скажи, что-то изменится?

- Непременно.

Я посмотрел на небо, на луну.

Посмотрел в будущее.

И закричал:

- Ааа!

Часть 3

«Капитан моего сердца»

1.

Я сидел в коттедже «Ноттингем» и скроллил инстаграм. В ленте попалось видео: моя подруга Вайолет. И молодая женщина.

Они играли с новым приложением, которое обрабатывает ваши фотографии с помощью дурацких фильтров. У Вайолет и этой женщины были собачьи уши, собачьи носы, изо рта свисали длинные красные собачьи языки.

Несмотря на всю эту собачью мультипликацию, я приосанился.

Эта женщина рядом с Вайолет...О боже.

Я посмотрел видео несколько раз, прежде чем смог заставить себя отложить телефон.

А потом снова схватил телефон и посмотрел видео еще раз.

Я исколесил весь мир буквально вдоль и поперек. Скакал с континента на континент, как кузнечик. Встретил на своем пути сотни тысяч людей. Забавно, какое множество жителей земли из семи миллиардов я встретил. К тридцати двум годам я насмотрелся на этот конвейер лиц, проплывающих мимо, и лишь на малую толику из них мне захотелось посмотреть дважды. Эта женщина остановила конвейер. Разбила его на куски.

Я никогда не видел такую красивую женщину.

Почему красота - это удар под дых? Не связано ли это с присущей людям жаждой порядка? Не об этом ли говорят ученые? И художники? Говорят о том, что красота - это симметрия, следовательно, избавление от хаоса? Действительно, до того момента моя жизнь была хаосом. Не стану отрицать, я жаждал порядка, искал красоту. Я только что вернулся из поездки во Францию с папой, Уиллом и Кейт - там мы отмечали годовщину битвы на Сомме, почтили память павших британских солдат, и я прочел бередящее душу стихотворение «Перед битвой». Его опубликовал солдат за два дня до гибели в сражении. Стихотворение заканчивалось строкой «Господь, помоги мне умереть».

Читая стихотворение вслух, я понял, что не хочу умирать. Я хотел жить.

Это стало для меня ошеломляющим открытием.

Но красота этой женщины и моя реакция на нее не были связаны исключительно с симметрией. В ней была энергия, безудержная радость и игривость. Было что-то в ее улыбке, в том, как она общалась с Вайолет, как смотрела в камеру. Уверенная в себе. Свободная. Она верила, что жизнь - большое приключение, я это видел. И подумал, какой честью для меня была бы возможность присоединиться к ней в этом путешествии.

Всё это я прочел на ее лице. На ее сияющем ангельском лице. У меня никогда не было определенного мнения по этому животрепещущему вопросу: «Существует ли на Земле человек, предназначенный лично каждому из нас?». Но в это мгновение я почувстовал, что вижу лицо, предназначенное для меня.

То самое лицо.

Я послал Вайолет сообщение: «Кто...эта...женщина?».

Она сразу же ответила: «Да, у меня уже шестеро мужчин об этом спрашивали».

Я подумал: «Ну прекрасно».

- Вайолет, кто она?

- Актриса. Снимается в сериале «Форс-мажоры».

Драма про юристов, эта женщина играла молодую ассистентку адвоката.

- Американка?

- Да.

- Что она делает в Лондоне?

- Она здесь ради тенниса.

- Как она связана с компанией «Ральф Лорен»?

Вайолет работала в «Ральф Лорен».

- Делает подгонку по фигуре. Ребята, могу вас познакомить, если хотите.

- Эмм, да. Пожалуйста.

Вайолет спросила, можно ли отправить молодой американке адрес моей страницы в инстаграме.

- Конечно.

Была пятница, 1 июля. На следующее утро я должен был покинуть Лондон и отправиться в поместье сэра Кита Миллза, чтобы принять участие в регате на яхте сэра Кита вокруг острова Уайт. Запихивая последнии вещи в чемоданчик, я мельком взглянул на телефон.

Сообщение в инстаграме.

От женщины.

От американки.

- Привет!

Она написала, что Вайолет дала ей мои контакты. Похвалила мою страницу в инстаграме. Красивые фотографии.

- Спасибо.

В основном там были фотографии из Африки. Я знал, что она там бывала, потому что тоже изучил ее страницу и нашел фотографии, на которых она тусуется среди горилл в Руанде.

Она написала, что тоже занималась там волонтерством. Помогала детям. Мы обменялись впечатлениями об Африке, фотографиях и путешествиях.

Наконец, мы обменялись номерами телефонов и до поздней ночи общались смсками. Утром я вышел из коттеджа «Ноттингем» и сел в машину, не переставая писать смски. Переписывался с ней в течение всей долгой поездки в поместье сэра Кита - «Как поживаете, сэр Кит?» - поднялся по лестнице в гостевую комнату, закрыл дверь на замок, залег на дно и продолжил писать смски. Я сидел на кровати и писал смски, словно подросток, пока не пришло время обеда с сэром Китом и его семьей. После десерта я поспешил обратно в гостевую комнату и снова начал писать смски.

У меня не получалось писать их быстро. Пальцы сводило судорогой. Так много нужно было сказать, у нас было так много общего, хотя мы были из разных миров. Она - американка. Я - британец. У нее хорошее образование, у меня - отнюдь нет. Она свободна, как птица, я - в золотой клетке. Но все эти различия не мешали нам и даже не имели никакого значения. Наоборот, они воспринимались органично и вдохновляли. Благодаря противоречиям возникало такое чувство:

- Привет...Я тебя знаю.

Но и: «Мне нужно тебя узнать».

- Привет, я знал тебя всегда.

Но и: «Я всегда тебя искал».

Привет, слава богу, ты пришла.

Но и: «Где ты была так долго?».

Окна гостевой комнаты сэра Кита выходили на устье реки. Не раз, набирая смску, я подходил к окну и смотрел в него. Вид из окна напоминал мне Окавонго. И заставлял думать о судьбе и интуиции. Это слияние реки и моря, земли и неба рождало смутное ощущение слияния важных вещей.

И тут я осознал сверхъестественный, сюрреалистичный и невероятный факт: этот разговор-марафон начался 1-го июля 2016 года. В пятьдесят пятый день рождения моей матери.

Поздно ночью, в ожидании ее следующей смски, я забил имя американки в гугл. Сотни фотографий, еще более ослепительных. Мне стало интересно, гуглила ли она меня. Надеялся, что нет.

Прежде чем потушить свет, я спросил, как долго она еще пробудет в Лондоне. Черт - она скоро уезжает. Она должна вернуться в Канаду и возобновить съемки в сериале.

Я спросил, можно ли мне с ней встретиться до отъезда.

Я смотрел на телефон в ожидании ответа, уставился на эти бесконечные многоточия значка печати сообщения.

...

А потом: «Конечно!».

Прекрасно. Теперь: «Где встретимся?».

Я предложил встретиться у меня дома.

- У тебя дома? На первом свидании? Нет, это вряд ли.

- Нет, я вовсе не это имел в виду.

Она не понимала, что принадлежность к королевской семье сродни радиактивности, я не могу просто встретиться с ней в кафе или в пабе. Мне не хотелось вдаваться в подробности, я пытался намекнуть ей на риск быть замеченными вместе. Мне это не очень удалось.

Она предложила альтернативу. Сохо-Хаус на Дин-Стрит, 76. Она останавливалась там, приезжая в Лондон. Зарезервирует для нас столик в тихом кабинете.

Вокруг никого не будет.

Столик будет на ее имя.

Меган Маркл.

2.

Мы переписывались полночи, на рассвете я застонал от досады, когда зазвонил будильник. Пора идти на яхту сэра Кита. Но я был ему и благодарен. Регата - единственный способ заставить меня отложить в сторону телефон.

А мне было необходимо отложить телефон, просто чтобы собраться с мыслями.

Разобраться в себе.

Яхта сэра Кита называлась «Непобежденный». Оммаж основанным мною играм, да благословит его Господь. В тот день экипаж состоял из одинадцати человек, среди них - несколько спортсменов, действительно участвовавших в играх. Регата длилась пять часов, за это время мы обогнули скалы Нидлс и попали в пасть шторма. Ветер был такой сильный, что многие яхты выбыли из гонки.

Я плавал на яхте уже много раз - помню чудесные каникулы, на которых Хеннерс попытался смеха ради опрокинуть нашу шлюпку «лазер», но такого не было никогда - открытое море, шквал, вздымаются волны. Никогда прежде я не боялся смерти, а сейчас подумал: «Господи, не дай мне погибнуть перед важным свиданием». Потом возник другой страх. Страх из-за того, что на борту нет туалета. Я терпел, сколько мог, а потом у меня не осталось выбора. Я наклонился за борт над бушующим морем...но справить нужду не получалось, в основном - из-за страха сцены. Весь экипаж яхты смотрел на меня.

В конце концов, я вернулся на свой пост, застенчиво наклонился над канатным ограждением и помочился в штаны.

Подумал: «Вау, видела бы меня мисс Маркл».

Наша яхта победила в своей категории, заняла второе место в общем зачете. Я закричал: «Ура!», ненадолго задержался с сэром Китом и командой, чтобы отпраздновать победу. Моим единственным желанием было прыгнуть в воду, отстирать штаны и поскорее вернуться в Лондон, где должны были начаться большие, последние гонки.

3.

Пробки были ужасающие. Вечер воскресенья, поток машин ехал в Лондон после выходных в деревне. К тому же, мне нужно было пробраться через Пикадилли-Серкус, а здесь и в лучшие времена творился кошмар. Заторы, аварии, ремонт дороги - я сталкивался там со всеми возможными препятствиями. Раз за разом мы с телохранителями глушили мотор на дороге и просто сидели в машине. Пять минут. Десять.

Стонали, потели, мысленно орали на массу неподвижных машин: «Ну же! Езжайте!».

В конце концов, не осталось другого выхода. Я отправил смску: «Немного задерживаюсь, извини».

Она уже была там.

Я извинился: «Ужасные пробки».

Она ответила: «Окей».

Я подумал: «Она ведь может уйти».

И сказал телохранителям: «Она собирается уйти».

Мы ползли к ресторану с черепашьей скоростью, я снова отправил смску:

- Движемся, но очень медленно.

- А ты не можешь просто выйти из машины?

Как ей объяснить? Нет, не могу. Я не могу просто бежать по улицам Лондона. Это всё равно что по улицам будет бежать лама. Это вызовет панику и коллапс систем безопасности, не говоря уже о внимании со стороны прессы. Если кто-то заметит, как я поднимаюсь по ступенькам Сохо-Хаус, о неприкосновенности частной жизни можно будет забыть.

Кроме того, меня сопровождали трое телохранителей. Я не мог вот так вот вдруг попросить их поучаствовать в соревнованиях по легкой атлетике.

Объяснить это всё в смске было невозможно. Так что я просто...не ответил. Конечно, ее это разозлило.

Наконец, я приехал. Красный, запыхавшийся, потный, опоздал на полчаса, вбежал в ресторан, в отдельный кабинет - она сидела на бархатном диване за кофейным столиком.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

Я извинился. Мне сложно было представить человека, который опоздал бы к этой женщине.

Сел на диван и извинился еще раз.

Меган сказала, что меня прощает.

Она пила пиво, какой-то сорт IPA. Я заказал «Перони». Мне не хотелось пиво, а это, кажется, был напиток полегче.

Мы погрузились в молчание.

На ней был черный свитер, джинсы и туфли на шпильках. Я не разбирался в одежде, но понимал, что это - шик. Я понимал, что она будет выглядеть шикарно в любой одежде. Даже в водонепроницаемом мешке. Главное, что я заметил - пропасть между фотографиями в интернете и реальностью. Я видел так много ее фотографий с модных показов и из сериалов, всё это был глянцевый гламур, а здесь она была передо мной во плоти, никаких фильтров и украшательств...и она была еще красивее. От ее красоты можно было получить инфаркт. Я пытался это осмыслить, понять, что творится с моей кровеносной и нервной системой, и в результате мой мозг вообще перестал обрабатывать информацию. Разговоры, шутки, литературный английский язык - всё стало для меня проблемой.

Она заполнила возникшую паузу. Начала говорить о Лондоне. Сказала, что она здесь постоянно. Иногда просто оставляет багаж в Сохо-Хаус на несколько недель. Его хранят без возражений. Здесь все - как одна семья.

Я подумал: «Ты в Лондоне постоянно? Как же я никогда тебя здесь не видел?» В Лондоне живут девять миллионов человек, а я редко выхожу из дома, но я почувствовал: если бы Меган была здесь, я бы об этом знал. Мне бы сообщили!

- Что заставляет тебя так часто посещать Лондон?

- Друзья. Бизнес.

- Оу? Бизнес?

Ее основная профессия - актриса, этим она и известна, но профессий у нее несколько. Она пишет о стиле жизни, о путешествиях, представляет компании, занимается бизнесом, она - активистка и модель. Ездит по всему миру, была в разных странах, работала в посольстве США в Аргентине - резюме у нее просто невообразимое.

Меган сказала, что всё это - часть плана.

- Что за план?

- Помогать людям, делать добро, быть свободной.

Снова появилась официантка. Представилась. Миша. Восточноевропейский акцент, застенчивая улыбка, множество татуировок. Мы спросили про них, Миша была просто счастлива рассказать. Она стала необходимым буфером, помогда нам сбавить обороты, перевести дыхание, думаю, она понимала, какую роль нужно исполнить, и с радостью ее исполнила. Я был ей невероятно благодарен.

Когда Миша ушла, беседа стала по-настоящему непринужденной. Первоначальная неловкость исчезла, вернулась теплота нашей переписки. У нас обоих бывали первые свидания, на которых не о чем было говорить, а сейчас мы оба испытывали особое возбуждение, возникающее, когда хочется обсудить так много тем и просто не хватает времени сказать всё, что необходимо сказать.

Но раз уж речь зашла о времени...наше время истекло. Она собрала вещи.

- Извини, мне придется уйти.

- Уйти? Так быстро?

- У меня обеденные планы.

Если бы я не опоздал, у нас было бы больше времени. Проклиная себя, я встал из-за стола.

Короткие прощальные объятия.

Я сказал, что оплачу счет, Меган ответила, что в таком сдучае она купит букет в благодарность Вайолет.

- Пионы, - сказала она.

Я рассмеялся:

- Окей. Пока.

- До свидания.

Вжух, и Меган исчезла.

По сравнению с ней Золушка была просто королевой долгих прощаний. .

4.

Я планировал встретиться с другом. И вот я ему позвонил, сказал, что еду, и через полчаса вломился в его дом на Кингз-Роуд.

Он взглянул на мое лицо и спросил:

- Что случилось?

Не хотелось ему говорить. Мысленно я повторял: «Не говори ему. Не говори. Не говори».

Я ему рассказал.

Пересказал все подробности свидания, потом спросил с мольбой в голосе:

- Черт, дружище, что мне делать?

Появилась текила. Появилась трава. Мы пили, курили и смотрели ... «Мыслями наизнанку».

Мультфильм...про эмоции. Отлично. Все мои мысли - наизнанку.

Потом я погрузился в мирное оцепенение.

- Хорошая трава, чувак.

Зазвонил мой телефон.

- О, черт.

Я протянул телефон другу:

- Это она.

- Кто?

- ОНА. .

Меган не просто звонила. Она включила FaceTimе.

- Привет?

- Привет.

- Чем занимаешься?

- А, я в гостях у друга.

- А что это там на заднем плане?

- А, это...

- Вы смотрите мультики?

- Нет, в смысле, да. Что-то вроде того. Это... «Мыслями наизнанку»?

Я переместился в тихую часть квартиры. Меган вернулась в отель. Умылась. Я сказал:

- Боже, как мне нравятся твои веснушки.

Она порывисто вздохнула. Рассказала: каждый раз перед фотосессией ее веснушки загримировывают.

- Но это безумие. Они прекрасны.

Меган сказала, что ей очень жаль, но пора бежать. Но ей не хочется, чтобы я думал, что встреча со мной ей не понравилась.

Я спросил, когда можно будет увидеть ее снова:

- Вторник.

- Во вторник я уезжаю.

- О. Завтра?

Она помолчала, потом ответила:

- Окей.

Четвертое июля. Мы назначили другую дату. Снова в Сохо-Хаус.

5.

Меган провела весь день в Уимблдоне, болела за подругу Серену Уильямс в ее личной ложе. Прислала мне смску после финального сета, по дороге в отель, потом написала снова, пока переодевалась, и снова - когда спешила в Сохо-Хаус.

На этот раз я уже был на месте - ждал ее. Улыбался. Гордился собой.

Меган пришла в очаровательном синем сарафане в белую полоску. Она сияла.

Я встал из-за стола и сказал:

- Я принес подарки.

И вручил ей розовую коробочку.

Меган потрясла коробочку:

- Что это?

- Нет-нет, не надо ее трясти!

Мы рассмеялись.

Она открыла коробочку. Капкейки. Красные, белые и синие капкейки, если быть точным. В честь Дня независимости. Я сказал что-то о том, что британцы воспринимают День независимости совсем иначе, чем янки, но ладно.

Меган сказала, что выглядят капкейки восхитительно.

Появилась наша официантка с Первого свидания, Миша. Кажется, она была действительно очень рада нас видеть, узнать, что у нас - Второе свидание. Она понимала, что происходит, стала свидетельницей, теперь она навсегда останется частью нашей личной мифологии. Миша принесла нам напитки и ушла, потом долго не возвращалась.

Когда она пришла снова, мы были поглощены поцелуем.

Не первый наш поцелуй.

Меган схватила воротник моей рубашки и подтянула к себе. Увидев Мишу, она тут же меня отпустила, и мы все рассмеялись.

- Извините.

- Без проблем. Новая смена блюд?

Возобновилась оживленная беседа. Бургеры приносили, а потом уносили нетронутыми. Меня затопило половодье чувств - Увертюра, Прелюдия, Литавры, Акт I. И ощущение финала. Этап моей жизни - первая половина? - приближался к концу.

На рассвете у нас произошел разговор по душам. Его нельзя было избежать.

Она подперла щеку рукой и спросила:

- Что мы будем делать?

- Пусть всё идет своим чередом.

- Что это, в конце концов, значит? Я живу в Канаде. Завтра возвращаюсь домой!

Мы встретимся. Я приеду надолго. Этим летом.

- Мое лето уже распланировано.

- Мое - тоже.

Но, конечно же, в длинном лете мы найдем небольшой отрезок времени.

Меган покачала головой. Она выполняет план «Ешь, молись, люби».

- Эмм, «ешь» что?

- Это книга.

- О, прости, я не силен по части книг.

Мне стало страшно. Меган - моя полная противоположность. Она - интеллектуалка.

Меган рассмеялась и ответила, что это не имеет значения. Дело в том, что она собирается полететь с тремя подружками в Испанию, потом - с двумя подружками в Италию, а потом...

Она посмотрела в свой календарь. Я - в свой.

Меган посмотрела на меня и улыбнулась.

- Что там? Скажи мне.

- На самом деле, есть тут одно маленькое оконце...

Она объяснила, что недавно коллега по фильму посоветовала ей не применять столь структурный подход к своему лету еды, молитвы и любви. Эта коллега сказала, что нужно оставить одну неделю открытой, оставить пространство для волшебства, так что она тут перечислила не всё - одну неделю Меган оставила свободной, отказавшись ради этого от путешествия на велосипедах по лавандовым полям юга Франции, о котором давно мечтала...

Я посмотрел в свой календарь и сказал:

- У меня тоже одна неделя свободна.

- Что если это - одна и та же неделя?

- Да, что если одна и та же?

- Возможно ли такое?

- Насколько безумно такое предположение?

Это была одна и та же неделя.

Я предложил провести ее в Ботсване. Рассказал ей всё самое интересное об этой стране. Это - колыбель цивилизации. Самая низкая плотность населения в мире. Истинный Эдем. Сорок процентов территории принадлежат Природе.

Кроме того, страна с самым большим количеством слонов в мире.

И главное - в этой стране я нашел себя, там я всегда нахожу себя заново, всегда чувствую себя ближе - к волшебству? Если Меган интересуется волшебством, ей необходимо полететь туда со мной. Палаточный лагерь под звездами, затерянный мир, а на самом деле - центр цивилизации.

Меган смотрела на меня.

- Понимаю, что это - безумие, - сказал я. - Но это всё вообще в целом - безумие.

6.

Мы не могли лететь вместе по одной единственной причине:- я уже буду в Африке. По моему расписанию я должен быть в Малави, проводить консервационные работы в африканских заповедниках.

Но я не назвал ей другую причину: мы не должны рисковать - нас могут увидеть вместе, о нас узнает пресса. Не сейчас.

Так что Меган завершила свою программу «Ешь, молись, люби», потом полетела из Лондона в Йоханнесбург, потом - в Маун, а я попросил Тидж ее там встретить. (Конечно, хотелось бы встретить Меган лично, но не получилось бы без сцен). По окончании одиннадцатичасовой одиссеи, включая занявшую три часа пересадку в Йоханнесбурге и головокружительную поездку домой, Меган имела полное право злиться. Но она не злилась. Глаза горят, полна энтузиазма, готова ко всему.

И выглядит...идеально. Подрезанные шорты, любимые походные ботинки, мятая панама - всё это я видел на ее странице в инстаграме.

Я открыл ворота дома Тидж и Майка и протянул Меган сэндвич с куриным салатом, завернутый в пищевую пленку: «Я подумал, что ты, наверное, проголодалась». Вдруг пожалел, что не купил цветы, подарок, что-нибудь кроме этого несчастного сэндвича. Мы обнялись, испытывая чувство неловкости, но не из-за этого сэндвича, а из-за неотвратимого напряжения. Мы разговаривали лично и по FaceTime бессчетное множество раз со дня нашего первого свидания, но сейчас всё было внове, всё было совсем иначе. И немного странно.

Мы думали об одном и том же:

- Будет ли на другом континенте всё так, как раньше?

- А если нет?

Я спросил, как она долетела. Меган посмеялась над экипажем «Авиалиний Ботсваны». Они оказались большими фанатами «Форс-мажоров» и попросили разрешения с нею сфотографироваться.

Я сказал: «Да уж», а про себя подумал: «Вот черт». Если кто-то из членов экипажа выложит в интернете это фото, шила в мешке больше не утаишь.

Мы запрыгнули в грузовик с тремя сиденьями, который вел Майк, грузовик тронулся, мои телохранители ехали следом. Прямо по солнцу. Час мы ехали по гудроновой дороге, потом четыре часа - по грязи. Чтобы скоротать время, я указывал на каждый цветок, растение, птицу: «Это - франколин. Это - птица-носорог. Как Зазу из «Короля Льва». Это - сиреневогрудая сизоворонка, самец, кажется, исполняет брачный танец».

Выждав должное время, я взял Меган за руку.

Когда дорога стала ровнее, отважился на поцелуй.

Насколько мы оба помним.

Мои телохранители ехали на расстоянии пятидесяти метров позади нас, но притворились, что ничего не видят.

Мы углублялись в буш, приближались к Окаванго, фауна начала меняться.

- Вот! Посмотри!

- О боже. Это ведь...жирафы!

- А вон там, смотри!

Семья бородавочников.

Мы увидели племенное стадо слонов. Отцы, матери, малыши. «Привет, ребята». Выехали на просеку, тут птицы просто с ума посходили, по спине пошел холодок.

- Здесь где-то - львы.

- Да ладно, - сказала Меган.

Что-то заставило меня оглянуться. Ну точно, мелькнул хвост. Я крикнул Майку, чтобы он остановил грузовик. Майк нажал на тормоза и включил задний ход. Вот - стоит прямо перед нами, здоровяк. Папаша. А вон - пять подростков развалились под тенистыми кустами. Со своими мамочками.

Мы полюбовались ими какое-то время, потом поехали дальше.

Незадолго до наступления сумерек мы приехали в небольшой перевалочный лагерь, который разбили Тидж с Майком. Я перенес наши сумки в круглую палатку под огромной кигелией. Мы находились на краю большого леса, перед нами был пологий склон, ведущий к реке, а там - пойма, в которой кипела жизнь.

Меган - которую я теперь называл Мег, а иногда - просто М. - была ошеломлена. Яркие цвета. Чистый свежий воздух. Она много путешествовала, но никогда не видела ничего подобного. Это был мир до сотворения мира.

Она открыла чемоданчик, хотела что-то достать. Я подумал: «Ну вот, начинается». Зеркальце, фен, косметичка, дутая стеганая куртка, дюжина пар туфель. Я мыслил позорными стереотипами: американская актриса - значит, примадонна. К моему удивлению и радости, в этом чемодане было лишь самое необходимое: шорты, потертые джинсы и снеки. И коврик для йоги.

Мы сидели на парусиновых стульях, наблюдали, как село солнце и взошла луна. Я смешал коктейли буша. Виски с добавлением речной воды. Тидж предложила Мег стакан вина и показала, как отрезать верхушку пластиковой бутылки и сделать из нее бокал. Мы рассказывали разные истории, много смеялись, потом Тидж с Майком приготовили для нас вкуснейший обед.

Мы ели вокруг костра и смотрели на звезды.

Когда пора было ложиться спать, я провел Мег в темноте к палатке.

- Где фонарь? - спросила Мег.

- Ты имеешь в виду карманный фонарик?

Мы рассмеялись.

Палатка была очень тесная, спартанская. Если Мег ожидала увидеть кэмпинг с удобствами, теперь ее ожидания полностью развеялись. Мы лежали в палатке на спине, чувствуя, что уместно в данный момент, и считаясь с этим.

Нам выдали отдельные матрасы - после множества хлопот и разговоров с Тидж. Не хотелось наглеть.

Мы их сдвинули и лежали плечом к плечу. Смотрели на потолок, слушали, разговаривали, наблюдали, как лунные тени трепещут на нейлоне.

Потом раздалось громкое шамканье.

Мег села:

- Что это?

- Слониха, - ответил я.

Насколько я понял, одна. Прямо снаружи. Мирно объедает кусты вокруг нашей палатки.

- Она не причинит нам никакого вреда.

- Точно?

Вскоре палатка задрожала от громкого рыка.

Львы.

- Нам ничего не угрожает?

- Ничего. Не волнуйся.

Она легла и положила голову мне на грудь.

- Доверься мне, - сказал я. - Со мной ты в безопасности.

7.

Я проснулся перед рассветом, тихо раскрыл палатку и вышел на цыпочках. Спокойное утро в Ботсване. Смотрел, как стая маленьких гусей летит к реке, как импала и личи идут на утренний водопой.

Птицы пели невероятно.

Когда взошло солнце, я возблагодарил небеса за этот день и пошел в главный лагерь за тостом. Вернувшись, я увидел, что Мег делает растяжку на коврике для йоги на берегу реки.

Поза воина. Собака мордой вниз. Поза ребенка.

Когда она закончила, я объявил:

- Завтрак подан.

Мы ели под акацией, Мег взволнованно спросила, какие у нас планы.

- Я приготовил несколько сюрпризов.

Сначала - утренняя поездка. Мы запрыгнули в старый грузовик Майка без дверей и понеслись в буш. Солнечные зайчики на щеках, ветер треплет волосы, пересекаем потоки, едем через холмы, в глубокой траве мелькают львы. «Спасибо, что устроили вчера такой дым коромыслом, парни!». Мы наткнулись на большое стадо жирафов, объедавших верхушки деревьев. Ресницы у них были - как зубья гребешка. Жирафы кивнули нам: «Доброе утро».

Не все были столь же дружелюбны. Гуляя вдоль огромного водопоя, мы увидели прямо впереди облако пыли. Напротив нас стоял сердитый бородовачник. Мы отстояли свои позиции, бородавочник ретировался.

Враждебно храпели гиппопотамы. Мы помахали им рукой, запрыгнули обратно в грузовик и уехали.

Прервали труды стаи диких собак, пытавшихся украсть тушу буйвола у двух львиц. Это неправильно. Оставили тушу им.

Трава была золотистая, гнулась по ветру.

- Засуха, - сказал я Мег.

Воздух теплый, чистый, дышать им - одно удовольствие. Мы устроили пикник и запили его несколькими стаканами сидра саванны. Потом поплавали в устье реки, стараясь держаться подальше от крокодилов.

- Держись подальше от темной воды.

Я сказал Мег, что здесь - самая чистая вода в мире, потому что ее фильтруют все эти папирусы. Вода здесь даже слаще, чем в старинной ванне в Балморале, но...лучше не думать про Балморал.

Годовщина была всего неделю назад.

Когда опустились сумерки, мы подняли крышу грузовика и начали любоваться небом. Когда появились летучие мыши, мы отправились на поиски Тидж и Майка. Включили музыку, смеялись, разговаривали, пели песни, снова ели у костра. Мег рассказала нам о своей жизни, о том, как росла в Лос-Анджелесе, об усилиях, которые ей пришлось приложить, чтобы стать актрисой, как она неслась с одного прослушивания на другое на своем ветхом джипе, в котором часто заклинивало двери, так что залазить в него приходилось через багажник. Рассказывала о своем растущем портфолио предпринимательницы, о своем сайте, посвященном стилю жизни - у сайта десятки тысяч читателей. В свободное время Мег занималась благотворительностью - особенно ее волновали проблемы женщин.

Я был очарован, внимал каждому слову, а где-то на переферии сознания, словно отдаленный бой барабана, звучало: «Она идеальна, она идеальна, она идеальна». .

Челси и Кресс часто говорили, что я живу, как доктор Джекилл и мистер Хайд. Счастливый Шип в Ботсване, взвинченный принц Гарри в Лондоне. Мне никогда не удавалось соединить эти две личности, это раздражало их, раздражало меня, но подумал, что рядом с этой женщиной мне это удастся. Я смогу быть Счастливым Шипом всё время.

Только она не называла меня Шипом. Теперь Мег называла меня Гар.

Каждое мгновение той недели было открытием и благословением. И приближало мучительный час, когда нам придется попрощаться. Иного выхода не было - Мег нужно было верняться домой. А мне нужно было лететь в столицу, Габороне, чтобы встретиться с президентом Ботсваны, обсудить с ним вопросы охраны заповедников, после чего начиналась моя поездка, состоящая из трех этапов, и потратить на нее я планировал несколько месяцев.

Я сказал Мег, что могу всё отменить, но друзья мне этого никогда не простят.

Мы попрощались, Мег расплакалась.

- Когда я снова тебя увижу?

- Скоро.

- Но не очень скоро.

- Нет, не очень.

Тидж обняла Мег за плечи и пообещала хорошо заботиться о ней до отъезда, вылет - через несколько часов.

Последний поцелуй. Мы помахали друг другу на прощание.

Мы с Майком запрыгнули в белый лендкрузер и отправились в аэропорт «Маун», а там забрались в его маленький личный самолет и улетели, хотя это разбило мне сердце.

8.

Нас было одиннадцать человек. Конечно, Марко, конечно, Ади. Два Майка. Биддеры. Дэвид. Джеки. Скиппи. Вив. Вся наша банда. Я встретился с ними в Мауне. Мы загрузились в три серебряных плоскодонки и тронулись в путь. Несколько дней мы плыли, дрейфовали, ловили рыбу, танцевали. По вечерам у нас был праздник шумного непослушания. Утром мы жарили яичницу с беконом на открытом огне, купались в холодной воде. Я пил коктейли буша и африканское пиво, кроме того, принимал некие наркотические вещества.

Когда стало по-настоящему жарко, мы решили покататься на водных лыжах. Мне хватило силы воли заблаговременно достать из кармана айфон и положить его на корпус водных лыж. Я похвалил себя за такое благоразумие. Потом Ади запрыгнул на водные лыжи, за ним - анархист Джеки.

Вот вам и благоразумие.

Я сказал Джеки, чтобы он слез.

- Трое - слишком много.

Он меня не слышал.

Что я мог поделать?

Мы тронулись.

Мы неслись по реке, смеялись, пытались не врезаться в гиппопотамов. С шумом промчались мимо наносного песчаного острова, на котором спал на солнце десятифутовый крокодил. Когда я повернул водные лыжи влево, заметил, что крокодил открыл глаза и соскользнул в воду.

Несколько секунд спустя улетела шляпа Ади.

- Разворачивай назад, разворачивай, - закричал он.

Я развернулся на 180 градусов, это было нелегко с тремя пассажирами. Мы подплыли к шляпе, Ади наклонился, чтобы ее схватить. Потом Джеки наклонился, чтобы помочь. Мы все свалились в реку.

Я почувствовал, что черные очки скользят с моего лица, увидел, что они со всплеском упали в воду. Поплыл за ними. Подплыв, вспомнил про крокодила.

Увидел, что Ади и Джеки думают о том же. Потом посмотрел на водные лыжи. Подплыл к ним. Черт.

Мой айфон!

Со всеми фотографиями! И номерами телефонов!

МЕГ!

Водные лыжи прибило к песчаному острову. Мы их перевернули, и я достал из корпуса айфон. Промокший. Разбитый. Там все фотографии, которые сделали мы с Мег!

И все наши смски!

Я знал, что с парнями буду путешествовать дикарем, так что в качестве предосторожности отправил некоторые фотографии Мег и другим друзьям. Но остальные, конечно, утрачены.

И как мне теперь общаться с Мег?

Ади сказал, чтобы я не волновался, мы положим телефон в рис - это верный способ его высушить.

Несколько часов спустя, по возвращении в лагерь, мы так и сделали. Засунули телефон в большое ведро сырого белого риса.

Я посмотрел на это всё с большим сомнением.

- Сколько времени нужно?

- День-два.

- Это плохо. Мне нужно решить проблему прямо сейчас.

Мы с Майком разработали план. Я могу написать письмо Мег, которое он отвезет в Маун. Потом Тидж может сфотографировать письмо и переслать Мег. (У нее в телефоне есть номер Мег - я ей его дал, когда Тидж должна была встретить Мег в аэропорту).

Теперь мне просто надо написать это письмо.

Первая проблема - найти ручку у этого сборища придурков.

- У кого-нибудь есть ручка?

- Что?

- Ручка.

- У меня есть шприц-тюбик! '

- Нет! Ручка. Шариковая ручка! Полцарства за шариковую ручку!

- А, шариковая ручка. Вау.

Как-то мне удалось найти ручку. Новая проблема - найти место, чтобы написать письмо.

Я сел под деревом.

Я думал. Смотрел по сторонам. Написал:

«Привет, красотка. Ты завладела моим сердцем - не могу перестать думать о тебе, очень по тебе скучаю. Телефон утонул в реке. Грустный смайлик...А так - время провожу отлично. Жаль, что тебя здесь нет».

Майк забрал письмо и ушел.

Несколько недель спустя, завершив лодочный этап своего мужского путешествия, мы вернулись в Маун. Встретились с Тидж, она сразу же сказала:

- Расслабься, я уже получила ответ.

Так что это - не сон. Мег - настоящая. Всё это - настоящее.

Среди прочего Мег написала в ответе, что жаждет со мной поговорить.

Исполненный ликования, я отправился во вторую часть нашего мужского путешествия - в лес Мореми. На этот раз я взял с собой спутниковый телефон. Пока все ловили рыбу, нашел поляну и залез на самое высокое дерево в надежде, что там будет лучше ловить сигнал.

Набрал номер Мег. Она ответила.

Прежде чем я смог что-то сказать, она выпалила:

- Мне не следует это говорить, но я по тебе скучаю!

- Мне тоже не следует это говорить, но я тоже по тебе скучаю!

А потом мы просто смеялись и слушали дыхание друг друга.

9.

На следующий день я сел писать новое письмо, я был очень подавлен. Парализующий писательский блок. Мне просто не удавалось найти слова, чтобы выразить свое восхищение, радость и страсть. Свои надежды.

Поскольку в тексте письма не было лирических излияний, я решил украсить само письмо.

Увы, там, где я находился, нельзя было достать материалы для творчества и рукоделия. Наше мужское путешествие приближалось к третьему этапу - мы посвятим восемь часов фотоохоте на краю света.

Что же делать?

Я нажал на тормоза, выскочил из грузовика и побежал в буш.

- Шип, ты куда собрался?

Я не ответил.

- Что это с ним?

Бродить в этой местности было нежелательно. Мы углубились в края львов. Но я был одержим идеей...что-нибудь найти.

Я спотыкался, поскальзывался, не видел ничего, кроме бесконечной коричневой травы.

- Мы что, в чертовом буше?

Ади научил меня искать в пустыне цветы. Когда мы подходили к кустам саванны, он всегда говорил: «Проверь самые высокие ветки». Так я и сделал. И точно - бинго! Я залез в кустарник, собрал цветы и сложил их в маленькую сумку, висевшую у меня на плече.

В ходе поездки мы попали в лес мопани, там я заметил две ярко-розовые лилии импала.

Их я тоже сорвал.

Довольно быстро я собрал небольшой букет.

А теперь мы приехали на участок леса, обожженный недавним пожаром. Посреди обугленного пейзажа я заметил интересный кусок коры свинцового дерева. Схватил его и спрятал в сумку.

Мы вернулись в лагерь на закате. Я написал второе письмо, обжог края письма, украсил их цветами и завернул в кусок обожженной коры, а потом сфотографировал телефоном Ади. Отправил фотографию Мег и считал секунды, пока не получил ответ, который она подписала: «Твоя девушка».

Благодаря импровизациям и исключительному упорству мне удавалось как-то постоянно оставаться на связи с Мег во время этого мужского путешествия. Когда я наконец вернулся в Британию, чувствовал, что добился огромных результатов. Я не допустил, чтобы промокшие телефоны, пьяные друзья, отсутствие мобильного сигнала и десяток других препятствий сорвали начало этого прекрасного...

Как это назвать?

Я сидел в коттедже «Ноттингем», вокруг стояло множество сумок, я смотрел на стену и спрашивал себя: «Что это? Какое подобрать слово?».

Это...

Та самая Единственная?

Неужели я ее нашел?

После стольких лет поисков?

Я всегда говорил себе, что существуюь твердые правила отношений, во всяком случае, если дело касается членов королевской семьи, и главное правило - с женщиной нужно встречаться три года, прежде чем отважиться на решительный шаг. Иначе как ее узнать? Как она узнает тебя и твою королевскую жизнь? Как вы оба убедитесь, что это - именно то, чего вы хотели, то, что вы сможете пережить вместе?

Это - не для всех. Но Мег казалась блестящим исключением из этого правила. Исключением из всех правил. Я узнал ее сразу, и она узнала меня. Настоящего меня. Это может казаться поспешным, может казаться нелогичным, но это - правда: фактически впервые в жизни я чувствовал, что живу в правде.

10.

Лихорадочная переписка и общение по FaceTimе. Хотя нас разделяли тысячи миль, на самом деле мы были рядом. Я просыпался и читал смску. Сразу же отвечал. Потом: смска, смска, смска. После обеда: FaceTime. Потом весь день: смска, смска, смска. Потом, поздно ночью, снова марафон FaceTime.

Но этого всё равно было недостаточно. Нам отчаянно хотелось увидеться снова. На последние дни августа, примерно через десять дней, мы назначили новое свидание.

Решили, что будет лучше, если Мег прилетит в Лондон.

В этот великий день, сразу же по прибытии, Мег позвонила мне, заходя в свой номер в Сохо-Хаус.

- Я здесь. Приходи в гости!

- Не могу, я еду в машине...

- Что делаешь?

- Кое-что для мамы.

- Для твоей мамы? Где?

- Олторп.

- Что за Олторп?

- Там живет мой дядя Чарльз.

Я сказал ей, что потом объясню. Мы еще не обсуждали...это всё.

Я был почти уверен, что она меня не гуглила, потому что Мег всё время задавала вопросы. Кажется, она почти ничего обо мне не знала - какое облегчение. Доказательство того, что Мег вовсе не впечатлали мои королевские регалии, а это я считал первым шагом к тому, чтобы их изжить. Более того, поскольку Мег не углублялась в изучение литературы и прессы, ее голова не была забита дезинформацией.

Мы с Уиллом возложили цветы на мамину могилу и вместе вернулись в Лондон. Я позвонил Мег и сказал ей, что еду. Пытался говорить беззаботно, чтобы не выдать свою тайну Уиллу.

- Есть тайная дорога в отель, - сказала Мег. - А там - грузовой лифт.

Ее подруга Ванесса, которая работала в Сохо-Хаус, встретит меня и проведет.

Всё прошло по плану. Я встретился с подругой Мег, прошел по лабиринтам Сохо-Хаус и наконец-то пришел к номеру Мег.

Постучал и начал ждать, затаив дыхание.

Дверь распахнулась.

Эта улыбка.

Челка частично прикрывает глаза. Руки протянуты ко мне. Мег затащила меня в номер и легким взмахом руки поблагодарила подругу, а потом быстро захлопнула дверь, пока никто нас не увидел.

Мне хотелось сказать, что нужно повесить на дверь табличку «Не беспокоить».

Но я решил, что еще - не время.

11.

Утром нам нужно было поесть. Мы позвонили в службу доставки в номер. Когда в дверь постучали, я начал суматошно искать, куда бы спрятаться.

В комнате ничего не было - никаких закутков, кладовок или шкафов.

Так что я лег плашмя на кровать и накрыл голову стеганым пуховиком. Мег шепотом посоветовала мне пойти в ванную, но я предпочитал прятаться таким образом.

К сожалению, завтрак нам принес не просто безымянный официант. Его принес помощник главного менеджера отеля, который обожал Мег, и она к нему тоже хорошо относилась, и ему теперь хотелось с ней поболтать. Он не заметил, что на подносе - два завтрака. Не заметил очертания принца под стеганым пуховиком. Он говорил и говорил, рассказывал ей все новейшие новости, а тем временем в моей пещере пуховика начал заканчиваться воздух.

Слава богу за эту практику поездок в багажнике полицейского автомобиля Билли.

Когда этот человек, наконец, ушел, я сел и начал судорожно дышать.

Мы с Мег вздохнули с облегчением и громко рассмеялись.

Мы решили пообедать вечером у меня, пригласить друзей. Приготовим обед. Потом подумали - это весело, но сначала придется пойти в магазин за продуктами. У меня в холодильнике был только виноград и сочник.

- Мы могли бы пойти в «Вэйтроуз», - предложил я.

Конечно, мы не могли пойти в «Вэйтроуз» вместе - это вызовет скандал. Поэтому мы составили такой план: будем делать покупки одновременно, параллельно, замаскируемся и сделаем вид, что мы не знакомы.

Мег вошла в магазин на три минуты раньше. На ней была фланелевая рубашка, объемное пальто и лыжная шапочка, но меня всё равно удивляло, что никто ее не узнает. Многие британцы смотрели «Форс-мажоров», конечно же, но никто на нее не смотрел. А я бы заметил ее в толпе из тысяч людей.

Никто не взглянул дважды и на ее тележку, заполненную чемоданами, и на две огромные фирменные сумки Сохо-Хаус с дутыми халатами, которые она взяла для нас при заселении.

Я был столь же анонимен, схватил корзинку, беззаботно ходил вдоль полок. В отделе фруктов и веганских продуктов я почувствовал, что Мег прошла мимо. Она не просто шла, а, скорее, фланировала. Очень дерзко. Мгновение мы смотрели друг на друга, потом отвели глаза.

Мег выбрала рецепт жареного лосося в «Food & Wine», мы составили список продуктов и разделили его на две части. Она должна была найти противень, а мое задание - найти пергаментную бумагу.

Я отправил Мег смску: «Что это такое, черт возьми, - пергаментная бумага?».

Она сообщила мне, где находится цель моих поисков:

- У тебя над головой.

Я оглянулся по сторонам. Мег стояла в нескольких футах от меня, она подняла глаза от дисплея телефона.

Мы рассмеялись.

Я снова посмотрел на полку.

- Это?

- Нет, рядом.

Мы начали хихикать.

Купили всё по списку, потом я заплатил в кассе и отправил Мег смску о месте встречи: «Возле парковки, под магазином, пассажирский автомобиль с затемненными стеклами». Несколько минут спустя наши покупки были спрятаны в багажник, Билли Скала сел за руль, и мы с ревом помчались с парковки в коттедж «Ноттингем». Я смотрел на улицы города, мелькающий за окном, на все эти дома и людей, и думал: «Не могу дождаться, когда вы все с ней познакомитесь».

12.

Я был счастлив, что могу пригласить Мег к себе, но и смущен: коттедж «Ноттингем» - вовсе не дворец. Коттедж «Ноттингем» - дворцовый флигель, вот самое лучшее, что можно было о нем сказать. Я смотрел, как Мег зашла через калитку в белой изгороди и шла по тропинке к парадному входу. К моему облегчению, она не выказывала никаких признаков смятения или разочарования.

Пока не зашла внутрь. Тут она сказала что-то про общагу.

Я осмотрелся по сторонам. Мег недалека от истины.

В углу - британский флаг. (Тот самый, которым я размахивал на Северном полюсе). Старая винтовка на тумбе для телевизора. (Сувенир из Омана, после официального визита). Приставка Xbox.

- Я здесь просто храню свои вещи, - объяснял я, перекладывая документы и одежду. - Я здесь редко бываю.

Кроме того, коттедж построили для людей ушедшей эпохи, которые были ниже ростом. Так что комнаты были крошечные, потолки - словно в кукольном домике. Я провел для Мег краткий инструктаж, занявший тридцать секунд:

- Не ударься головой!

Никогда прежде я не замечал, какая здесь ветхая мебель. Бурая софа, еще более бурое кресло без каркаса. Мег остановилась возле кресла:

- Я знаю, знаю.

На обед к нам пришли гости - моя кузина Ойджи, ее бойфренд Джек и мой друг Чарли. Лосось приготовлен идеально, Мег засыпали комплиментами ее кулинарным талантам. Они жадно слушали истории, которые рассказывала Мег. Хотели узнать всё про «Форс-мажоров». И про ее путешествия. Я был благодарен им за интерес и тепло.

Вино было столь же прекрасно, как и компания, вина было много, после обеда мы перешли в уютный закуток, включили музыку, надели дурацкие шляпы и начали танцевать. У меня остались смутные воспоминания и зернистое видео на телефоне - мы с Чарли катаемся по полу, а Мег сидит рядом и смеется.

Потом мы пили текилу.

Помню, Ойджи обнимала Мег, словно они - сестры. Помню, как Чарли одобрительно поднимал большой палец. Помню, я думал: если и с остальными моими родственниками знакомство пройдет так же, всё отлично. Но потом я заметил, что Мег плохо себя чувствует. Она жаловалась на расстройство желудка и была ужасно бледной.

Я подумал:

- Оо, слабачка.

Мег прилегла на кровать. Я еще выпил перед сном, увидел, что наши гости собрались уходить и немного убрали за собой. Я пошел спать около полуночи, вырубился, но проснулся в два часа ночи - услышал, что Мег тошнит в ванной, ей действительно плохо, это не просто алкогольное опьянение, как я думал. Случилось что-то другое.

Пищевое отравление.

Мег призналась, что ела на обед в ресторане кальмара.

Британские кальмары! Загадка разрешилась.

Мег нежно сказала, сидя на полу:

- Пожалуйста, пообещай, что не будешь держать мои волосы, когда меня будет тошнить.

- Обещаю.

Я схватил ее на руки и отнес в постель. Больная, едва не плачет - Мег сказала, что представляла себе окончание Четвертого Свидания совсем иначе.

Стоп, сказал я. Мы ведь должны заботиться друг о друге? Идея ведь - в этом.

Это и есть любовь, подумал я, но мне удалось промолчать.

13.

Перед возвращением Мег в Канаду мы пошли прогуляться в парке Фрогмора.

По пути в аэропорт.

Я сказал, что это - мое любимое место. Мег оно тоже приглянулось. Особенно ей понравились лебеди, больше всего - сердитый лебедь. (Мы назвали его Стивом). Я сказал, что большинство лебедей - злые. Величественные, но мрачные. Мне всегда было интересно, почему, ведь все лебеди в Британии принадлежали Ее Величеству, и любой причиненный им вред карался по закону. Мы обсудили Ойджи и Джека, Мег они понравились. Обсудили работу Мег. Поговорили обо мне. Но в основном мы говорили о наших отношениях, тема для разговоров была неиссякаемая, казалась просто необъятной. Мы продолжили разговор, когда сели в машину и поехали в аэропорт, продолжали разговор на стоянке, где я ее тайком высадил. Мы пришли к общему мнению: если мы серьезно хотим дать нашим отношениям шанс, настоящий шанс, нам нужен серьезный план. Кроме всего прочего, мы должны поклясться, что никогда не будем расставаться больше чем на две недели.

У нас обоих уже были раньше отношения на расстоянии, и это всегда было тяжело, одна из причин - отсутствие серьезного планирования. Усилия. Нужно было бороться с пространством, победить это пространство. То есть - путешествовать. Очень много путешествовать.

Увы, мои перемещения привлекали много внимания прессы. Нужно было предупреждать правительства стран, границы которых я пересекал, и местную полицию. Приходилось возить с собой телохранителей. Вся тяжесть этой ноши ложилась на плечи Мег. На заре наших отношений ей приходилось проводить время в самолетах и пересекать океан, не меняя при этом график съемок в «Форс-мажорах». Не раз 4:15 утра за ней приезжал автомобиль, чтобы отвезти на съемки.

Было нечестно заставлять Мег терпеть эти трудности, но она говорила, что сама этого хочет. Говорила, что у нее нет выбора. Альтернатива - не видеть меня, а это, по ее словам, было невозможно. Невыносимо.

В сотый раз с 1-го июля мое сердце было разбито.

А потом мы снова попрощались.

- Увидимся через две недели.

- Две недели. О боже. Да. .

14.

Вскоре после этого Уилл и Кейт пригласили меня на обед.

Они знали, что со мной что-то творится, и хотели узнать, что именно.

Я был не уверен, что готов им рассказать. Не был уверен, что хочу, чтобы кто-то узнал. Но когда мы сидели в гостиной перед телевизором, а дети уснули, момент был подходящий.

Я вскользь упомянул, что....в моей жизни появилась новая женщина.

Они подпрыгнули:

- Кто эта женщина?

- Я вам расскажу, но, пожалуйста, прошу вас, храните всё в тайне.

- Да, Гарольд, конечно. Так кто она?

- Она - актриса.

- Да ты что?

- Американка.

- О.

- В сериале «Форс-мажоры».

У них челюсть отвисла, они переглянулись.

Потом Уилл повернулся ко мне и сказал:

- Черт!

- Что?

- Не может быть.

- Что, прости?

- Это невозможно!

Я был озадачен, пока Уилл с Кейт не объяснили, что они - постоянные, нет - просто фанатичные зрители «Форс-мажоров».

Я рассмеялся и подумал: «Прекрасно». Зря я волновался. Всё это время я думал, что Уилл и Кейт могут не принять Мег в семью, а теперь мне следовало волноваться, что они начнут гоняться за Мег, чтобы получить автограф.

Они забросали меня вопросами. Я немного рассказал им о том, как мы встретились, рассказал о Ботсване, о «Вэйтроуз», рассказал, как я был поражен, но всё это была очень сильно отредактированная версия событий. Я не хотел рассказывать слишком много.

Кроме того, я сказал, что не могу дождаться, когда они встретятся, когда мы начнем проводить много времени вчетвером, в сотый раз признался, что это моя давняя мечта - присоединиться к ним с равноправной партнеркой. Сформировать компанию из четырех человек. Я так часто говорил об этом Уиллу, а он всегда отвечал: «Это может никогда не произойти, Гарольд! И ты должен спокойно к этому относиться». А теперь я чувствовал, что это произойдет, сказал Уиллу об этом, а он все равно сказал, чтобы я сбавил обороты.

- Гарольд, в конце концов, она ведь - американская актриса. Всякое может случиться.

Я кивнул, меня его слова слегка ранили. Потом обнял его и Кейт, и ушел.

15.

Мег вернулась в Лондон через неделю.

В октябре 2016-го года.

Мы обедали с Марко и его семьей, я познакомил ее с еще несколькими близкими друзьями. Всё хорошо. Она всем понравилась.

Мне это придало храбрости, я чувствовал, что пора познакомить ее с моей семьей.

Мег согласилась.

Первая остановка - королевский охотничий домик. Знакомство с Ферги, поскольку Мег уже знакома с дочерью Ферги Ойджи, и Джеком, казалось логичным первым шагом. Но когда мы подъехали к королевскому охотничьему домику, мне кое-что сообщили по телефону.

Бабушка там.

Заглянула в гости.

По пути из церкви в замок.

Мег сказала:

- Прекрасно! Люблю бабушек.

Я спросил, умеет ли она делать реверансы. Мег ответила, что, наверное, умеет. Но она не поняла, всерьез ли я спрашиваю.

- Ты встретишься с королевой.

- Я знаю, но это ведь - твоя бабушка.

- Но она - королева.

Мы подъехали к коттеджу, проехали по усыпанной гравием дорожке и припарковались возле высокой зеленой изгороди.

Из дома вышла Ферги, немного взволнованная, и спросила:

- Вы умеете делать реверансы?

Мег отрицательно покачала головой.

Ферги показала, как делать реверанс. Мег повторила за ней.

Для углубленных тренировок уже не было времени. Мы не могли заставлять бабушку ждать.

Мы подошли к дверям, потом мы с Ферги склонились к Мег и начали быстро шептать ей напоминания:

- Когда встречаешься с королевой первый раз, нужно обращаться к ней «Ваше Величество». Потом - «Мадам». Рифмуется со словом «Окорочкам».

- Что бы ни случилось, не перебивай ее, - сказали мы, перебивая друг друга.

Мы вошли в просторную парадную гостиную, там была она - бабушка. Монархиня. Королева Елизавета II. Стояла в центре комнаты. Медленно повернулась. Мег подошла прямо к ней и присела в глубоком безупречном реверансе.

- Ваше Величество, для меня большая честь - видеть вас.

Ойджи и Джек стояли рядом с бабушкой, и, кажется, чуть ли не притворялись, что не знают Мег. Они вели себя спокойно и чинно. Быстро поцеловали Мег в щеку, но это был исключительно королевский поцелуй. Чисто британский. .

С другой стороны от бабушки стоял какой-то парень, и я подумал: призрак в двенадцать часов ночи. Мег посмотрела на меня, чтобы я ей подсказал, кто это, но я ничем тут не мог помочь - я никогда его раньше не видел. Ойджи прошептала мне на ухо, что это - друг ее мамы. А, понятно. Я посмотрел на парня внимательно:

- Прекрасно, поздравляю, ты присутствуешь при одном из самых важных событий в моей жизни.

Бабушка была одета для посещения церкви: платье ярких цветов и шляпа в тон. Не помню цвет, к сожалению, но яркая. Изысканная. Я видел, что Мег жалеет о том, что надела джинсы и черный свитер.

Я тоже жалел, что пришел в потертых брюках. Хотелось сказать бабушке, что мы не планировали визит, но она спросила, как прошла поездка Мег.

- Прекрасно, - ответили мы. - Замечательно.

Мы спросили про церковную службу.

- Чудесно.

Всё было очень приятно. Бабушка даже спросила у Мег, что она думает о Дональде Трампе. (Дело происходило как раз перед выборами в ноябре 2016 года, так что весь мир, кажется, думал и говорил о кандидате от республиканцев). Мег считала политику игрой, в которой невозможно выиграть, и сменила тему разговора на Канаду.

Бабушка прищурилась:

- Я думала, вы - американка.

- Так и есть, но я семь лет жила в Канаде по работе.

Бабушка, кажется, была довольна. Содружество. Хорошо, прекрасно.

Двадцать минут спустя бабушка объявила, что ей пора идти. Мой дядя Эндрю, который сидел рядом с ней и держал ее сумочку, провел бабушку к выходу. Ойджи тоже пошла с ней. У дверей бабушка оглянулась, чтобы попрощаться с Джеком и другом Ферги.

Она встретилась взглядами с Мег, помахала и тепло улыбнулась:

- Пока.

- Пока. Я была счастлива с вами познакомиться, Мадам, - Мег снова сделала реверанс.

Когда королева уехала, комнату заполнили люди. Атмосфера изменилась. Ойджи и Джек снова стали собой, кто-то предложил выпить.

Да, пожалуй.

Все хвалили реверансы Мег. Прекрасно! Глубоко!

И тут Мег спросила у меня что-то про помощника королевы.

Я спросил, о ком речь.

- Этот мужчина, который держал сумочку. Который провел ее до дверей.

- Это - не ее помощник.

- А кто это?

- Ее второй сын Эндрю.

Определенно, Мег нас не гуглила.

16.

Следующий - Уилл. Я знал, что он меня убьет, если мы к нему не заглянем. Так что мы с Мег зашли к нему в один прекрасный день, перед тем, как мы с Уиллом должны были отправиться на охоту. Зашли в подъезд 1A, прошли под высокой аркой, пересекли внутренний двор, я нервничал еще сильнее, чем перед встречей с бабушкой.

Спросил себя, почему.

Ответа не нашел.

Мы поднялись по серым каменным ступеням и позвонили.

Никто не ответил.

Мы ждали, вот дверь открылась, перед нами стоял мой старший брат, слишком нарядно одетый. Прекрасные брюки, прекрасная рубашка, открытый воротник. Я представил Мег, она подошла и обняла его, Уилла это поразило.

Он отшатнулся.

Уилл не очень-то обнимался с незнакомцами. А Мег обнималась в основном с незнакомыми людьми. Классическая коллизия столкновения культур, как встреча фонаря и факела, мне это показалось забавным и очаровательным. Но потом, вспоминая об этом, я спросил себя, не кроется ли здесь что-то большее? Может быть, Уилл ждал, что Мег сделает реверанс? Это предусмотрено правилами протокола, если вы впервые встречаетесь с членом королевской семьи, но она ведь об этом не знала, а я ей не сказал. Перед встречей с бабушкой я ей всё объясню, это ведь - королева. Но мой брат - это просто Уилл, который любит сериал «Форс-мажоры».

Как бы то ни было, Уилл смирился. Обменялся с Мег несколькими теплыми словами у дверей, на клетчатом полу их холла. В разговор вмешался спаниэль Люпо, лаял так, словно мы - грабители. Уилл его утихомирил.

- Где Кейт?

- Ушла с детьми.

- А, жаль. В следующий раз.

Пришло время прощаться. Уиллу нужно было упаковать вещи, а нам нужно было идти. Мег поцеловала меня и пожелала нам приятно провести время на охоте, а потом уехала, чтобы провести первую ночь в одиночестве в коттедже «Ноттингем».

Следующие несколько дней я говорил о ней, не переставая. Как она встретилась с бабушкой, как она встретилась с Уиллом, теперь моя семья о ней знает - мне так много нужно было рассказать. Брат внимательно слушал и натянуто улыбался. Понимаю, скучно без конца слушать человека, опьяненного страстью, но я не мог остановиться.

Следует воздать Уиллу должное - он меня не дразнил, не велел мне заткнуться. Наоборот, сказал то, что я надеялся услышать, то, что мне было необходимо услышать:

- Я очень за тебя рад, Гарольд.

17.

Несколько недель спустя мы с Мег въехали в ворота и погрузились в буйные дебри Кларенс-Хауза, Мег просто ахнула от удивления.

- Ты бы видела этот сад весной. Папа сам его лично проектировал.

Я добавил:

- В честь Праба, знаешь. Она жила здесь до него.

Я рассказал Мег о Праба, рассказал, что жил в Кларенс-Хаузе с девятнадцати до двадцати восьми лет. Когда я уехал, Камилла превратила мою спальню в свою гардеробную. Я старался об этом не думать. Но когда я впервые это увидел, расстроился.

Мы остановились возле парадного входа. Пять часов, минута в минуту. Не опоздали.

Мег выглядела потрясающе, и я сказал ей об этом. Она была в черно-белом платье с пышным подолом в цветах, я погладил ее спину и почувствовал, насколько тонок материал. Ее волосы были распущены, это я посоветовал: «Папе нравится, когда у женщин распущенные волосы». Бабушке это тоже нравилось. Она часто говорила о «роскошной гриве Кейт».

Макияж у Мег тоже был неброский, тоже мой совет. Папа не одобрял яркий макияж.

Дверь открылась, нас встретили папин дворецкий-гуркх и Лесли, давно служивший у папы управляющим, он работал еще на Праба. Они провели нас по длинному коридору мимо огромных картин и зеркал в позолоченных рамах, по багровой ковровой дорожке, мимо огромного серванта, заполненного сверкающим фарфором и изысканными фамильными безделушками, мы поднялись по скрипучей лестнице на три ступеньки, потом свернули направо, поднялись еще на двенадцать ступенек, и снова свернули направо. И вот, наконец, на лестничной площадке перед нами стоял папа.

Рядом с ним стояла Камилла.

Мы с Мег несколько раз репетировали эту ситуацию:

- Для папы - реверанс. Обращение: «Ваше Королевское Высочество» или «Сэр». Возможно, поцелуй в обе щеки, если он наклонится, в противном случае - рукопожатие. Камилле делать реверанс не нужно. Нет необходимости. Просто легкий поцелуй или рукопожатие.

- Реверанс не делать? Ты уверен?

Я не считал это уместным.

Мы вошли в большую гостиную. По дороге папа спросил у Мег, правда ли, что она - звезда американской мыльной оперы! Мег улыбнулась. Мне отчаянно хотелось сказать:

- Мыльная опера? Нет, папа, это - наша семья.

Мег сказала, что снимается в драматическом сериале для кабельного телевидения, сериал идет по вечерам. Сериал про юристов. Называется «Форс-мажоры».

- Превосходно, - сказал папа. - Великолепно.

Мы сели за круглый стол, накрытый белой скатертью. Рядом стоял столик на колесиках с чаем, медовиком, овсяными лепешками, сендвичами, горячими сдобными пышками, крекерами со сливочной намазкой и толченым базаликом - папе это нравилось больше всего. Порядок, как в операционной. Папа сидел спиной к открытому окну, как можно дальше от камина. Камилла сидела напротив него, спиной к камину. Мы с Мег сидели между ними, друг напротив друга.

Я уплетал пышку с мармитом, Мег съела два сендвича с копченой семгой. Мы были голодны. Так весь день волновались, что ничего не ели.

Папа предложил Мег овсяные лепешки. Ей они понравились.

Камилла спросила у Мег, какой она предпочитает чай - крепкий или слабый, Мег извинилась и сказала, что не знает: «Я думала, чай - это просто чай». После ее слов возникла шумная дискуссия о чае, вине и других напитках, о британских словах в противовес американизмам, а потом мы перешли к более обширной теме - «Вещи, которые нам всем нравятся», и эта тема привела нас прямиком к собакам. Мег рассказала о своих двоих «меховых малышах», Богарте и Гае, оба - спасатели. У Гая была особенно грустная история. Мег нашла его в приюте в Кентукки, после того как кто-то бросил его в дремучем лесу без еды и воды. Мег объяснила, что в Кентукки гончих бросают намного чаще, чем в любом другом штате, и когда она увидела Гая на сайте приюта, просто влюбилась.

Я заметил, что лицо Камиллы потемнело. Она была патронессой приюта для котов и собак в Баттерси, так что такого рода истории всегда ее ранили. Папу - тоже. Для него было невыносимо думать, что какое-то животное страдает. Несомненно, это ему напомнило те времена, когда его любимый пес Пух потерялся в шотландских вересковых пустошах - возможно, упал в кроличью нору, и больше никто его никогда не видел.

Беседа была непринужденной, мы все четверо говорили одновременно, а потом папа начал о чем-то тихо говорить с Мег, а я повернулся к Камилле, которой, кажется, лучше удавалось подслушивать, чем разговаривать со своим пасынком, но, увы, она сидела рядом со мной.

Вскоре мы поменялись местами. Как странно, думал я, что мы инстинктивно соблюдаем протокол, как на официальном обеде у бабушки.

В конце концов, разговор снова стал общим. Мы говорили об актерстве и искусствах в целом. Папа сказал, что очень много усилий необходимо, чтобы добиться успеха в этой сфере. У него было много вопросов насчет карьеры Мег, и его впечатлили ее ответы. Думаю, ее уверенность и интеллект приятно его удивили.

Но вот наше время истекло. У папы с Камиллой назначена другая встреча. Такова королевская жизнь - четкий регламент, всё - строго по графику.

Я отметил для себя, что нужно потом объяснить это всё Мег.

Мы все встали. Мег наклонилась к папе. Я вздрогнул: как и Уилл, папа не очень-то любил обниматься. К счастью, Мег просто прижалась щекой к его щеке, как обычно делают британцы, и ему это, похоже, понравилось.

Я вывел Мег из Кларенс-Хауза в буйный благоуханный сад, меня переполняло ликование.

Я думал: «Прекрасно, вот оно. Добро пожаловать в семью».

18.

В конце октября 2016 года я полетел в Торонто. Мег была рада показать мне свою жизнь - своих собак, свой домик, который она обожала. А я жаждал всё это увидеть, узнать о ней мельчайшие подробности. (Хотя я уже был до того один раз в Канаде, это будет мой первый настоящий визит). Мы выгуливали собак в больших открытых ущельях и парках. Исследовали малонаселенные уголочки и закоулки в окрестностях. Торонто - это не Лондон, но и не Ботсвана. Так что мы следовали правилам предосторожности. Оберегали личное пространство. Маскировались.

Раз уж речь зашла о маскировке, мы пригласили Ойджи и Джека отпраздновать с нами Хэллоуин. Еще мы пригласили лучшего друга Мег Маркуса. В Сохо-Хаус Торонто намечалась большая вечеринка, тема - «Апокалипсис». Дресс-код - соответствующий.

Я пробурчал Мег, что мне не очень-то везет с костюмированными вечеринками, но всё равно пришлось идти. Перед отъездом домой я обратился за помощью в выборе костюма к другу, актеру Тому Харди. Позвонил ему и спросил, можно ли одолжить его костюм из «Безумного Макса».

- Весь?

- Да, пожалуйста, дружище! Весь костюм.

Он отдал мне костюм, пока я не улетел в Британию, и я примерил его в крошечной ванной Мег. Когда я вышел, она залилась смехом.

Было смешно. И страшновато. Но главное - я был неузнаваем.

А Мег тем временем надела рваные черные шорты, камуфляжный топ и ажурные чулки. Я подумал: «Если таков Апокалипсис, подавайте мне конец света».

На вечеринке было шумно, темно и пьяно - идеальная вечеринка. Несколько гостей оглянулись дважды, когда Мег проходила по комнатам, но никто не взглянул дважды на ее дистопического парня. Жаль, что нельзя так маскироваться каждый день. Я бы надел этот костюм завтра и заявился бы на съемочную площадку «Форс-мажоров».

Впрочем, наверное, нет. Я совершил ошибку - погуглил и посмотрел онлайн некоторые ее любовные сцены. Смотрел, как они с партнером по сериалу лапали друг друга в каком-то офисе или конференц-зале...Чтобы забыть увиденное, мне понадобится шоковая терапия. Мне не нужно видеть такое вживую. Но это - вопрос гипотетический: завтра воскресенье, так что у Мег выходной.

А потом всё стало неактуально, всё изменилось навсегда, потому что на следующий день широкая общественность узнала о наших отношениях.

Мы с тревогой смотрели в свои телефоны и говорили: «Ладно, рано или поздно это должно было произойти».

В общем-то, мы получили сообщение, что это может произойти в тот день. Отправляясь на Апокалипсис Хэллоуина, мы получили намек, что может произойти еще один Апокалипсис. Очередное доказательство того, что у Вселенной - извращенное чувство юмора.

- Мег, ты готова к тому, что нас ждет?

- Вроде да. А ты?

- Да.

Мы сидели на ее диване, через несколько минут мне надо было ехать в аэропорт.

- Ты боишься?

- Да. Нет. Может быть.

- Нас будут преследовать. Без вариантов.

- Я к этому буду относиться так, словно мы находимся в буше.

Она напомнила мне, что я сказал в Ботсване, когда рычали львы.

- Доверься мне. Со мной тебе ничто не угрожает.

Мег сказала, что поверила мне тогда, и верит сейчас.

Пока я приехал в аэропорт Хитроу, скандал...сдулся, не успев разгореться?

Данные не подтверждены, нет фотографий, никакого топлива для скандала.

Короткая передышка? Я подумал: «Может быть, всё будет хорошо».

Нет. Затишье перед грандиозной бурей.

19.

В первые часы и дни ноября 2016 года каждые несколько минут пробивали новое одно. Я был в шоке, и ругал себя за то, что я - в шоке. И за то, что я не готов к этому. Я приготовился к обычному безумию, к стандартной клевете, но не предвидел такой разгул неудержимой лжи.

И главное - я не был готов к расизму. К расизму исподтишка и к ослепительно вульгарному расизму в лицо.

Возглавила кампанию «Daily Mail»: «Девушка Гарри (почти) прямиком из Комптона». Подзаголовок: «Найден дом ее матери со следами пребывания гангстеров - заглянет ли он на чай?».

Другой таблоид ринулся в драку вот с таким офигительным заголовком: «Гарри женится на принцессе гангстеров?».

Мое лицо окаменело. Кровь застыла в жилах. Я был зол, но главное - мне было стыдно. Моя Родина? Поступает вот так? С нею? С нами? Правда?

Словно заголовок «Daily Mail» был еще недостаточно постыден, они написали, что только на прошлой неделе в Комптоне произошло сорок семь преступлений. Представьте, сорок семь. Неважно, что Мег никогда не жила в Комптоне, и даже рядом никогда не жила. Она жила в получасе езды от Комптона, это столько же, как от Букингемского дворца до Виндзорского. Но забудьте: даже если она жила в Комптоне, много лет назад или сейчас, ну и что с того? Какое кому дело, сколько преступлений совершено в Комптоне или где-либо еще, если их совершила не Мег? Спустя день-два «Daily Mail» высказалась снова, на этот раз это было эссе сестры бывшего мэра Лондона Бориса Джонсона, она предсказывала, что Мег...как-то...генетически...навредит королевской семье. «Если что-то получится из их предполагаемого союза с принцем Гарри, Виндзоры добавят к своей водянистой голубой крови, бледной коже и рыжим волосам Спенсеров богатое и экзотическое ДНК».

Далее сестра Джонсона заявляла, что мать Мег Дориа - «из неблагополучного района», и в качестве неопровержимого доказательства приводила дреды Дории. Всю эту грязь вылили на трехмиллионную аудиторию британцев - про Дорию, очаровательную Дорию, которая родилась в Кливленде, Огайо, окончила школу Фэрфакс в районе Лос-Анджелеса, где жили исключительно представители среднего класса.

«The Telegraph» добавил свои пять копеек статьей немного менее омерзительной, но столь же безумной, автор во всех ракурсах изучал животрепещущий вопрос: имею ли я с юридической точки зрения право жениться (ох!) на разведенке.

Боже, они уже покопались в ее прошлом и узнали о ее первом браке.

Никого не волновало, что мой отец, разведенный, сейчас женат на разведенке, или то, что моя тетя, принцесса Анна, развелась и вышла замуж повторно - этот список можно продолжить. В 2016 году британская пресса считала развод «алой буквой».

Потом «The Sun» прочесала социальные сети Мег, нашла ее старую фотографию с другом, профессиональным хоккеистом, и сочинила цветистую историю о том, что у Мег с хоккеистом был бурный роман. Я спросил Мег об этом.

- Нет, он встречался с моей подругой. Я их познакомила.

Так что я попросил юриста Дворца связаться с этой газетой и сказать им, что вся эта история - абсолютная фальшивка и клевета, пусть немедленно ее удалят.

В газете на это пожали плечами и послали нас.

- Вы просто безответственные, - сказал юрист редакторам газеты.

- Ну и что, - зевнули редактора.

Мы уже точно знали, что газеты натравили на Мег и на всех из ее окружения частных детективов - на всех, кто присутствовал в ее жизни, и даже на многих, кто в ней не присутствовал, так что мы были в курсе - газеты знают всю ее поднаготную и всё про ее бойфрендов. Там работали Мегологисты - они знали о Мег больше, чем кто-либо в мире, кроме самой Мег, так что они знали, что всё, что они печатают о Мег и хоккеисте, гроша ломаного не стоит. Но на неоднократные предупреждения юристов Дворца газеты продолжали отвечать всё теми же отписками, звучавшими, как насмешка:

- Нам. Всё. Равно.

Я посовещался с юристом, пытаясь разработать план по защите Мег от этого и всех других нападений. Ежедневно, от пробуждения до полуночи и дольше, я большую часть дня проводил, пытаясь всё это остановить.

Я всё время говорил юристу, чтобы он подал на них в суд. А он объяснял, что иск - именно то, что газетам и нужно. Они жаждали, чтобы я подал на них в суд, потому что это послужит подтверждением моих отношений, и тогда они уж действительно пустятся во все тяжкие.

Я просто обезумел от ярости. И от чувства вины. Я заразил Мег и ее мать своим вирусом, который иначе называется «моя жизнь». Я обещал ее защищать, а вместо этого швырнул в эпицентр опасности.

Когда я не общался с юристом, я общался с пиарщиком Кенсингтонского дворца Джейсоном. Но, по-моему, как-то слишком спокойно относился к разгоревшемуся кризису. Он уговаривал меня ничего не предпринимать:

- Вы просто будете кормить зверя. Молчание - лучший из вариантов.

Но молчание - не вариант. Из всех вариантов молчание было наименее приемлемым и менее всего могло нас защитить. Мы не могли просто позволить прессе продолжать творить всё это с Мег.

Даже после того, как я убедил юриста, что нам нужно что-то дедать, что-то сказать, ну хоть что-то, из Дворца мы получили отрицательный ответ. Придворные нам запретили. Сказали, что ничего нельзя сделать. Следовательно, ничего и не будет сделано.

Я принял это, как окончательное решение, пока не прочел эссе в «Huffington Post». Эссеистка утверждала, что столь спокойная реакция британцев на этот взрыв расизма ожидаема, поскольку они - потомки расистов-колониалистов. Но что на самом деле «непростительно», добавила она, так это - мое молчание.

Мое.

Я показал эссе Джейсону, сказал, что нам нужно немедленно поменять курс. Больше никаких дебатов и дискуссий. Мы должны сделать заявление.

За день мы набросали план. Решительный, точный, злой, честный. Я не думал, что на этом всё закончится, но, может быть, это будет начало конца.

Я перечитал его в последний раз и попросил Джейсона его опубликовать.

20.

За несколько часов до публикации заявления Мег летела ко мне. Она приехала в Международный аэропорт «Пирсон» в Торонто, ее преследовали папарацци, она осторожно прошла сквозь толпу туристов, ее мучила тревога, она чувствовала себя словно обнаженной. Зал ожидания был переполнен, представитель «Канадских авиалиний» сжалился над ней и спрятал в подсобке. Даже принес ей тарелку еды.

Когда Мег приземлилась в Хитроу, мое заявление уже растиражировали. Но это ничего не изменило. Атака продолжалась.

На самом деле мое заявление спровоцировало новую атаку - со стороны моей семьи. Папа и Уилл были в бешенстве. Все уши мне прожужжали. Сказали, что из-за моего заявления они предстают в дурном свете.

Почему, черт возьми?

Потому что они никогда не делали заявления о своих девушках или женах, когда их преследовали.

Так что этот визит был совсем не такой, как предыдущие. Совсем другой. Вместо того, чтобы гулять по парку Фрогмора или сидеть у меня на кухне и мечтательно говорить о будущем, или просто узнать друг друга лучше, мы пережили стресс, встречаясь с адвокатами, изыскивая способы победить это безумие.

Мег обычно не заходила в интернет. Она хотела защитить себя, выбросить из головы этот яд. Мудро. Но это нам не поможет, если мы хотим сражаться за ее репутацию и физическую безопасность. Мне было необходимо точно знать, что - правда, что - ложь, поэтому я каждые несколько часов спрашивал ее о информации, появлявшейся в интернете.

- Это правда? А это - правда? Есть ли в этом хоть толика правды?

Мег часто начинала плакать:

- Почему они это говорят, Гар? Я не понимаю. Они не могли бы просто заткнуться?

- Могли бы И заткнутся.

Несмотря на стресс от перелета и ужасное давление, нам удавалось поддерживать связь, мы ни разу за эти несколько дней не накричали друг на друга. Визит Мег подходил к концу, мы чувствовали себя счастливыми и сплоченными, и Мег объявила, что хочет организовать для меня специальный прощальный обед.

В моем холодильнике, как всегда, было пусто. Но вниз по улице был магазин «Whole Foods». Я ее проинструктировал, сообщил самый безопасный маршрут - мимо охраны Дворца, повернуть направо, пройти к парку Кенсингтонского дворца, по Кенсингтон-Хай-Стрит, там - полицейский пост, повернуть направо, и увидишь «Whole Foods».

- Магазин большой, не пропустишь.

У меня назначена встреча, но я скоро вернусь домой.

- Бейсболка, пиджак, опусти голову, выйди через черный ход. Всё будет хорошо, обещаю.

Два часа спустя, вернувшись домой, я обнаружил Мег в слезах. Она всхлипывала и дрожала.

- Ты что? Что случилось?

Мег с трудом удалось всё рассказать.

Она оделась, как я посоветовал, весело и анонимно бродила вдоль полок супермаркета. Но когда ехала на эскалаторе, подошел мужчина:

- Извините, не подскажете, где выход?

- Да, думаю, наверх и налево.

- О, вы из того шоу - «Форс-мажоры», верно? Моя жена вас обожает.

- О, как мило! Спасибо. Как вас зовут?

- Джефф.

- Приятно познакомиться, Джефф. Пожалуйста, передайте ей мою благодарность за преданность сериалу.

- Я передам. Можно с вами сфотографироваться? Фото для мамы?

- Вы ведь говорили, что это - ваша жена.

- Ой, да. Точно.

- Простите, я сегодня просто пришла за покупками.

Выражение его лица резко изменилось:

- Ну, если я не могу сфотографироваться с вами...ничто не помешает мне сфотографировать вас!

Он выхватил телефон и побежал за ней в гастрономический отдел, фотографировал, пока она рассматривала индейку. Мег поспешила в кассу, думая: «Чертова индейка». Мужчина поспешил за ней.

Она встала в очередь. Перед ней были стеллажи с журналами и газетами, и на всех первых полосах, под самыми шокирующими и отвратительными заголовками...была она. Другие покупатели тоже заметили. Они посмотрели на журналы, потом - на нее, и достали телефоны, как зомби.

Мег заметила, что два кассира обменялись зловещими улыбками. Заплатив за покупки, она вышла из магазина и наткнулась на группу из четырех человек, которые направили на нее камеры своих айфонов. Мег опустила голову и быстро пошла по Кенсингтон-Хай-Стрит. Она была уже почти возле дома, но тут из парка Кенсингтонского дворца выехал конный экипаж. Какой-то парад: ворота Дворца заперты. Мег пришлось вернуться на главную улицу, а там четверо мужчин снова взяли след и преследовали ее всю дорогу до главных ворот, выкрикивая ее имя.

Когда Мег наконец-то вошла в коттедж Ноттингем, она обзвонила лучших подруг, и каждая спросила:

- Он того стоит, Мег? Что-нибудь в мире того стоит?

Я обнял ее и сказал, что мне жаль. Так жаль.

Мы просто сидели, обнявшись, но тут я ощутил вкуснейший из ароматов.

Осмотрелся по сторонам:

- Стой. Хочешь сказать...после всего этого...ты всё равно приготовила обед?

- Я хотела тебя покормить перед отъездом.

21.

Три недели спустя я сдавал тест на ВИЧ в клинике на Барбадосе.

С Рианной.

Королевская жизнь.

Поводом послужило приближение Всемирного дня борьбы со СПИДом, и я в последний момент попросил Рианну ко мне присоединиться, помочь повысить осведомленность на Карибах. Невероятно, но она согласилась.

Ноябрь 2016 года.

Важный день, жизненно важный повод, но мыслями я был не там. Я волновался о Мег. Она не могла вернуться домой, потому что ее дом окружили папарацци. Не могла поехать к матери в Лос-Анджелес, потому что дом матери тоже окружили папарацци. Мег жила уединенно, плыла по течению, у нее был перерыв в съемках, сейчас - День Благодарения. Я обратился к друзьям, у которых пустовал дом в Лос-Анджелесе, и они великодушно предложили его Мег. Проблема решена на какое-то время. Но я всё равно волновался, очень злился на прессу, и теперь меня окружала...пресса.

Всё те же королевские репортеры...

Я смотрел на них и думал: «Соучастники».

Потом я поцарапал палец иголкой. Смотрел на кровь и вспоминал всех людей, друзей и незнакомцев, сослуживцев, журналистов, романистов, однокласников, которые говорили, что у меня и у моих родственников - голубая кровь. Старинный символ аристократии, принадлежности к королевской семье. Инетересно, откуда это выражение. Некоторые утверждали, что кровь у нас голубая, потому что она холоднее, чем у других, но это ведь - неправда, да? Мои родственники всегда говорили, что кровь голубая, потому что мы - особенные, но это тоже не может быть правдой. Я смотрел, как медсестра набирает мою кровь в пробирку, и думал: «Красная, как у всех остальных людей».

Я повернулся к Рианне, и мы болтали, пока я ждал результата. Негативный.

Теперь мне хотелось только одного - поскорее найти вайфай и связаться с Мег. Но это было невозможно. У меня был плотный график встреч и визитов, королевский график, не оставлявший пространства для маневра. А потом мне нужно было поспешить обратно на ржавую посудину торгового флота, на которой я буду плавать вокруг Карибских островов.

На корабль я сел поздно ночью, сигнал на борту был слабый, как пульс. Я мог только писать Мег смски, и только если стоял на скамейке в своей каюте, прижав телефон к иллюминатору. Мы говорили достаточно долго, чтобы я смог узнать, что она в безопасности в доме моих друзей. И еще - ее родители смогли туда проскользнуть и отпраздновать День Благодарения вместе с ней. Но ее отец принес охапку таблоидов, которые почему-то хотел обсудить. С этим не сложилось, и в итоге он ушел рано.

Пока Мег мне всё это рассказывала, вайфай отключился.

Торговое судно отправилось в свой следующий пункт назначения. Я отложил телефон и посмотрел в иллюминатор на тьму морских вод.

22.

Мег ехала домой со съемок и заметила, что за ней едут пять автомобилей.

Потом они начали ее преследовать.

За рулем всех автомобилей были мужчины подозрительного вида, похожие на волков.

Это было зимой в Канаде, так что все дороги заледенели. Кроме того, машины кружились вокруг Мег, подрезали ее, ехали на красный, не соблюдали безопасную дистанцию, водители пытались ее фотографировать - Мег была уверена, что попадет в аварию.

Она велела себе не паниковать и не совершать ошибки в вождении, чтобы не дать преследователям то, что они хотят. Потом она позвонила мне.

Я был в Лондоне, ехал в машине, за рулем был мой телохранитель, Мег всхлипывала, и я вспомнил детство. Вспомнил Балморал. «Она не выжила, мальчик мой». Я умолял Мег сохранять спокойствие и смотреть на дорогу. Использовал навыки, полученные во время учебы на авиадиспетчера. Я разговаривал с ней, пока она не подъехала к ближайшему посту полиции. Когда Мег вышла из машины, я слышал, как папарацци преследуют ее до дверей:

- Ну же, Меган, улыбнись нам!

Щел-щелк-щелк.

Мег рассказала полиции, что происходит, и умоляла помочь. Они ей сочувствовали, во всяком случае, так сказали, но она была публичной личностью, так что полицейские утверждали, что ничего не могут сделать. Она вернулась в машину, папарацци снова начали роиться вокруг нее, я разговаривал с ней до дверей дома, а дома ей стало плохо.

Я тоже был изрядно разбит. Чувствовал свою беспомощность, понимал, что это - моя ахиллесова пята. Я справлялся с большинством проблем, если можно было принять какие-то меры. Но если я ничего не мог сделать...мне хотелось умереть.

Когда Мег попала домой, на самом деле она не получила передышку. Как каждую ночь до того, папарацци и так называемые журналисты постоянно стучали в ее дверь и звонили. Собаки Мег сходили с ума. Они не могли понять, что происходит, почему она не открывает дверь, почему дом подвергается нападению. Собаки выли и ходили кругами, а Мег сжалась на полу в углу кухни. После полуночи, когда воцарялась тишина, она отважилась выглянуть сквозь жалюзи и увидела, что мужчины спят в машинах снаружи, моторы включены.

Соседи сказали Мег, что их тоже преследуют. Эти люди ходили туда-сюда по улице, задавали вопросы, предлагали деньги за любую пикантную подробность о Мег, или за любую сочную ложь. Один из соседей сообщил, что ему пообещали целое состояние, если он установит на своей крыше камеры потокового вещания, направленные на окна Мег. Другой сосед действительно принял предложение, прицепил камеру к своей крыше и направил ее прямо на задний двор Мег. Она снова обратилась в полицию, и полиция снова ничего не сделала. Мег сказали, что законодательством Онтарио это не запрещено. Если сосед не проникает на территорию лично, он может водрузить на свой дом хоть телескоп Хаббла и направить его на задний двор Мег, никаких проблем.

А тем временем в Лос-Анджелесе мать Мег преследовали каждый день, когда она шла домой или выходила из дома, шла на работу или в прачечную. Она стала жертвой клеветы. В одной статье ее назвали «отребьем из трейлера». В другой статье ее назвали «наркоманкой». На самом деле она работала в паллиативной помощи. Ездила по всему Лос-Анджелесу, чтобы помочь людям в конце их жизни.

Папарацци залазили на стены и заборы многих пациентов, которых она навещала. Иными словами, каждый день еще один человек, как мама, слышал свой последний звук на земле - это был щелчок фотоаппарата.

23.

Мы снова вместе. Спокойный вечер в коттедже «Ноттингем», вместе готовим обед.

Декабрь 2016 года.

Мы с Мег выяснили, что у нас общее любимое блюдо - жареный цыпленок.

Я не умел его готовить, в тот вечер она меня учила.

Помню, что на кухне было тепло, очень вкусно пахло. Дольки лимона на кухонной доске, чеснок и розмарин, подливка булькает в кастрюле.

Помню, как втирал соль в кожу птицы, потом открыл бутылку вина.

Мег включила музыку. Она расширяла мои горизонты, рассказывала мне про фолк и соул, Джеймса Тейлора и Нину Симон.

«Вот новый рассвет. Новый день».

Может быть, вино ударило мне в голову. Может быть, недели войны с прессой меня истощили. По какой-то причине, когда беседа приняла непредвиденный оборот, я обиделся.

Потом разозлился. Необоснованно отвратительно разозлился.

Мег сказала что-то, что я истолковал превратно. Частично это были культурные различия, частично - языковой барьер, но в тот вечер я был слишком чувствителен. Я подумал: «Почему она на меня наезжает?».

Я сорвался на Мег, говорил с нею грубо и безжалостно. Когда слова сорвались с моих губ, я почувствовал, что всё в комнате замерло. Перестала булькать подливка, молекулы воздуха прекратили свой полет. Даже Нина Симон, кажется, перестала петь. Мег вышла из комнаты, исчезла на пятнадцать минут.

Я нашел Мег наверху. Она сидела в спальне. Она была спокойна, но тихим и ровным голосом сказала, что не собирается терпеть разговоры в таком тоне.

Я кивнул.

Ей хотелось знать, откуда это.

- Я не знаю.

- Где ты слышал, чтобы мужчина так разговаривал с женщиной? Ты подслушал, что взрослын говорили так, когда был ребенком?

Я прочистил горло и отвел глаза:

- Да.

Мег не собиралась терпеть такого партнера. Или отца своих детей. Такую жизнь. Она не собиралась растить детей в атмосфере гнева или неуважения. Она всё это объяснила, более чем понятно. Мы оба знали, что мой гнев не был связан с нашим разговором. Он проистекал откуда-то из глубин, это нужно было раскапывать, и было очевидно, что здесь мне нужна помощь.

Я сказал Мег, что пробовал психотерапию. Уилл сказал мне туда пойти. Так и не нашел подходящего психотерапевта. Не помогает.

Мег мягко сказала: «Нет, попробуй снова».

24.

Мы выехали из Кенсингтонского дворца в темном автомобиле, которым раньше не пользовались, без опознавательных знаков, прятались на заднем сиденье. Выехали через боковые ворота примерно в 18:30. Телохранитель сказал, что за нами никто не едет, так что, застряв в пробке на Риджент-Стрит, мы выскочили из машины. Мы ехали в театр, и не хотелось привлекать внимание, приехав после начала представления. Мы настолько сосредоточились на том, чтобы не опоздать, смотрели на часы и не увидели «их», они преследовали нас, беззастенчиво нарушая правила сталкинга.

Они сфотографировали нас возле театра. Из автомобиля, через стекло автобусной остановки.

Конечно же, фотографами оказались Пиликальщик Тупой и Пиликальщик Еще Тупее.

Нам не нравилось, когда нас преследовали папарацци, особенно - эти двое. Но нам удавалось избегать их на протяжении пяти месяцев. Мы сказали им: «Счастливого пути».

В следующий раз папарацци засекли нас через несколько недель, мы шли с обеда с Дорией, которая прилетела с Мег. Папарацци засекли нас, но, к счастью, упустили Дорию. Она пошла в отель, а мы с телохранителями пошли к своей машине. Папарацци никогда ее раньше не видели.

Я довольно сильно волновался из-за обеда. Встреча с матерью твоей девушки всегда выматывает нервы, но особенно - если ты превращаешь жизнь ее дочери в ад. В «The Sun» недавно был заголовок на первой полосе «Девушка Гарри на сайте «Pornhub». В статье были фотографии Мег из «Форс-мажоров», которые какие-то извращенцы выложили на порносайте. Конечно же, «The Sun» не сообщила, что эти фотографии использованы незаконно, что Мег ничего о них не знала, что Мег связана с порно не больше, чем моя бабушка. Это был просто трюк, способ заставить читателей купить газету или открыть статью в интернете. Читатели узнают, что ничего там нет, но уже поздно! Деньги за рекламу - в кармане «The Sun».

Мы решили с этим бороться, подали жалобу, но, к счастью, не обсуждали эту тему за обедом. У нас были более приятные темы для разговора. Мег недавно летала в Индию с World Vision, работала там над вопросами менеджмента здравоохранения в сфера менструального здоровья и доступа к образованию для юных девушек, после чего взяла Дорию на йога-ретрит на Гоа - запоздалое празднование шестидесятого дня рождения Дории. Мы праздновали день рождения Дории, праздновали то, что мы - вместе, мы праздновали в своем любимом месте - в Сохо-Хаус на Дин-Стрит, 76. Насчет Индии: мы смеялись над советом, который я дал Мег перед отлетом: «Не фотографируйся на фоне Тадж-Махала». Она спросила, почему. Я ответил: «Так фотографировалась мама».

Объяснил, что мама сфотографировалась там, эта фотография стала культовой, и я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, что Мег пытается подражать моей матери. Мег никогда не слышала об этой фотографии, эта история ее обескуражила, и мне нравилось, что она обескуражена.

Тот обед с Дорией был прекрасен, но, оглядываясь назад, я понимаю, что это было начало конца. На следующий день появились фотографии папарации, новый поток статей, лавина сообщений в социальных сетях. Расизм, мизогиния, преступная тупость - всё только возрасло.

Я не знал, к кому еще обратиться, и позвонил папе.

- Не читай это, мальчик мой.

Я зло ответил, что это - не так-то просто. Я могу потерять эту женщину. Она может решить, что я не стою таких беспокойств, или пресса может так отравить общественность, что какой-нибудь идиот совершит что-то плохое, как-то ей навредит.

Это уже происходило в замедленной съемке. Угрозы смерти. На ее рабочем месте был введен режим повышенной готовности, потому что кто-то отреагировал на прочитанное и посылал ей очень убедительные угрозы. Я сказал, что Мег находится в изоляции, боюсь, она месяцами не поднимает жалюзи в своем доме, а ты говоришь, чтобы я просто это не читал?

Отец сказал, что я реагирую слишком бурно:

- Жаль, но так и есть.

Я воззвал к его личным интересами. Если ничего не делать, о монархии создастся ужасное впечатление.

- Люди в этой стране возмущены тем, что происходит с Мег, папа. Они принимают это на свой счет, тебе необходимо это понять.

Отец был непреклонен.

25.

Адрес - в получасе езды от коттеджа «Ноттингем». Просто быстрая поездка через Темзу, мимо парка...но чувство такое, что съездил на Северный полюс.

Сердце колотится. Я сделал глубокий вдох и постучал в дверь. Женщина открыла дверь и пригласила меня войти. Провела по короткому коридору в свой офис.

Первая дверь слева.

Маленькая комнатка. Окна с жалюзи выходят прямо на оживленную улицу. Шум машин, стук каблуков по тротуару. Люди разговаривают, смеются.

Она на пятнадцать лет старше меня, но моложавая. Напомнила мне Тигги. Поразительно на самом деле. Такой же вайб.

Она указала мне на темно-зеленую кушетку и села на стул в противоположном углу комнаты. День был осенний, но я очень сильно вспотел. Извинился:

- Легко перегреваюсь. Кроме того, немного нервничаю.

- Больше ничего не говорите.

Она вскочила со стула и выбежала из комнаты. Несколько мгновений спустя вернулась с маленьким вентилятором и направила его на меня.

- Чудесно, спасибо.

Она ждала, когда я начну. Но я не знал, с чего начать. Поэтому начал с мамы. Сказал, что боялся ее потерять.

Она посмотрела на меня долгим испытующим взглядом.

Она, конечно, знала, что я уже потерял маму. Что за дичь - встретить психотерапевта, которому уже известна часть твоей жизни, который, наверное, проводит отпуск на пляже за чтением книг о тебе.

- Да, я уже потерял маму, конечно, но я боюсь, что, говоря о ней здесь и сейчас с абсолютно посторонним человеком и, возможно, заглушая боль от потери, я утрачу это чувство ее присутствия, или то, что я всегда ощущал как ее присутствие.

Психотерапевт прищурилась. Я попытался еще раз.

- Понимаете...боль...если это - она...это - всё, что у меня от нее осталось. Боль заставляет меня идти вперед. Бывают дни, когда боль - единственное, что удерживает меня на плаву. Кроме того, я думаю: если боль уйдет, она может подумать...что я ее забыл.

Это звучало глупо. Но так оно и было.

Меня неожиданно охватила боль, я объяснил, что большинство воспоминаний о матери уже ушли. Они - с другой стороны Стены, я рассказал ей о Стене. Рассказал, что поговорил с Уиллом о том, что ничего не помню о нашей матери. Он посоветовал мне полистать фотоальбомы, я сразу же так и сделал. Не помогло.

Значит, моя мама - не образы и не впечатления, она была просто дырой в моем сердце, и если я исцелю эту рану, устраню ее, что останется?

Я спросил, не звучит ли это всё безумно.

- Нет.

Мы молчали.

Долго.

Она спросила, в чем заключается мой запрос.

- Почему вы здесь?

- Послушайте, - ответил я. - Что мне нужно...избавиться от этой тяжести в груди. Мне нужно...мне нужно...

- Да?

- Заплакать. Пожалуйста. Помогите мне заплакать.

26.

На следующем сеансе я спросил, можно ли лечь на кушетку.

Она улыбнулась:

- Мне было интересно, когда вы спросите.

Я развалился на зеленой кушетке, подложил под шею подушку.

Я говорил о физических и эмоциональных страданиях. О тревоге, о панике. О поте.

- Как долго это продолжается?

- Два-три года. Стало намного хуже.

Я рассказал ей о разговоре с Кресс во время каникул на лыжном курорте. Крышечка слетела с бутылки, эмоции затопили всё вокруг. Я тогда немного поплакал...но этого было недостаточно. Мне нужно было поплакать еще. А я не мог.

Я решился рассказать о глубокой ярости, о явном триггере, из-за которого я всегда ищу ее. Рассказал о ссоре с Мег на кухне.

Покачал головой.

Выпустил пар по поводу своей семьи - рассказал о папе и Уилле, о Камилле. Часто я замолкал на полуслове, когда слышал, что за окном идет прохожий. Если бы они только знали. Там принц Гарри брюзжит о своей семье. О своих проблемах. О, у газет был бы прекрасный день.

Тут мы пришли к теме прессы. Более твердая почва. Я вспылил. Сказал, что мои собственные земляки выказывают такое презрение и подлое неуважение к женщине, которую я люблю. Конечно, пресса была ко мне жестока так много лет, но это - другое. Я для этого родился. Иногда я сам нарывался.

- Но эта женщина не сделала ничего, чтобы заслужить такую жестокость.

И когда бы я ни жаловался на это, втайне или открыто, люди просто закатывали глаза. Говорили, что я - нытик, что я просто притворяюсь, что мне нужно право на личное пространство, что Мег тоже притворяется.

- О, ее преследуют, да? Вау-вау, да хватит. С ней всё будет хорошо, она - актриса, она привыкла к папарацци, на самом деле она хочет, чтобы ее фотографировали.

Но никто этого не хотел. Никто даже не мог бы к этому привыкнуть. Все эти люди, закатывавшие глаза, не выдержали бы такое даже десять минут. У Мег впервые в жизни была паническая атака. Она недавно получила смску от незнакомца, который узнал ее адрес в Торонто и пообещал прострелить ей голову.

Психотерапевт сказала, что я, похоже, злюсь.

Черт возьми, да, я злился!

Она сказала, что, независимо от того, насколько справедливы мои жалобы, я еще и в нерешительности. Да, мы с Мег проходили через серьезное испытание, но Гарри, накричавший на Мег - это совсем не тот здравомыслящий Гарри, который лежит на кушетке и излагает свою проблему. Это был двенадцатилетний травмированный Гарри.

- То, через что вы проходите сейчас, напоминает вам 1997 год, Гарри, но я боюсь, что часть вас застряла в 1997 году.

Мне эти слова не понравились. Я слегка обиделся:

- Называете меня ребенком? Звучит немного грубо.

- Вы говорите. что хотите услышать правду, цените правду превыше всего - ну вот, такова правда.

Сеанс превысил отведенное время. Он длился почти два часа. Когда наше время истекло, мы назначили дату новой встречи на ближайшее время. Я спросил, можно ли ее обнять.

- Да, конечно.

Я слегка ее обнял и поблагодарил

На улице я растерялся. Куда ни глянь, повсюду невероятные рестораны и магазины, я мог гулять, заглядывать в витрины, дать себе время осмыслить всё, что я сказал и услышал.

Но это, конечно, невозможно.

Не хотелось вызвать переполох.

27.

Психотерапевт, так получилось, виделась с Тигги. Поразительное совпадение. Самый маленький из всех возможных миров. Так что на следующем сеансе мы говорили о Тигги, о том, как она заменила нам с Уиллом маму, как мы с Уиллом часто видели в женщинах замену маме. Как часто женщины охотно брали на себя эту роль.

Я признал, что благодаря заменяющим матерям чувствовал себя лучше, но и хуже, потому что меня мучило чувство вины:

- Что подумала бы мамочка?

Мы поговорили о чувстве вины.

Я рассказал о мамином опыте психотерапии, как я его понимал. Психотерапия ей не помогла. На самом деле, сделала только хуже. Так много людей охотились за ней, использовали ее, в том числе - и психотерапевты.

Мы говорили о маминых принципах воспитания. Иногда она могла быть сверхзаботливой матерью, а потом исчезала на длительное время. Мне казалось важным это обсудить, но я воспринимал это и как предательство.

Чувство вины усилилось.

Мы говорили о жизни в мыльном пузыре Великобритании, о жизни в мыльном пузыре королевской семьи. Мыльный пузырь внутри мыльного пузыря - это невозможно объяснить никому, кто не пережил такое. Люди просто не понимали: они слышали слово «королевский» или «принц» и переставали рассуждать здраво:

- А, ты ведь принц - у тебя нет проблем.

Они полагали...нет, их научили...что всё это - сказка. Мы не были для них человеческими существами.

Писательница, которой многие британцы восхищались, автор толстых исторических романов, получивших множество премий, написала о моей семье эссе, в котором утверждала, что мы - просто...панды:

«У нашей королевской семьи нет таких проблем с размножением, как у панд, но панд и членов королевской семьи в равной мере дорого содержать, и они плохо приспособлены к современным реалиям. Но разве они не интересны? Разве не приятно за ними наблюдать?».

Никогда не забуду, как очень уважаемый публицист написал в очень уважаемом издании, что «безвременная смерть» моей матери «спасла нас всех от невыносимой скуки». (В этот же эссе он пишет о «свидании Дианы с тоннелем»). Но эта острота про панд меня поражает остротой восприятия и исключительным варварством. Мы действительно жили в зоопарке, но, будучи солдатом, я знал, что превращение людей в животных, их расчеловечивание - первый шаг к угнетению и разрушению. Если даже прославленный интеллектуал сбросил нас со счетов, как животных, чего ждать от мужчины или женщины на улице?

Я рассказал психотерапевту, как это расчеловечивание подействовало на меня в первой половине моей жизни. Но сейчас расчеловечивали Мег - ненависти было еще больше, еще больше колкостей, и расизм. Я рассказал ей о том, что видел и слышал, чему был свидетелем последние несколько месяцев. В какой-то момент я сел на кушетке и наклонил голову, чтобы посмотреть, слушает ли она. У нее рот был открыт от удивления. Она всю жизнь прожила в Великобритании и думала, что всё знает об этой стране.

А на самом деле не знала.

В конце сеанса я спросил, каково ее профессиональное мнение:

- То, что я чувствую, это - нормально?

Она рассмеялась. А что вообще нормально?

Но признала, что одно совершенно очевидно - я оказался в очень необычных обстоятельствах.

- Думаете, я - личность, склонная к зависимостям?

Точнее, я хотел узнать, где я был бы сейчас, если бы был склонен к зависимостям?

- Сложно сказать. Это всё - гипотезы.

Она спросила, принимаю ли я наркотики.

Да.

Я рассказал ей несколько дичайших историй.

- Удивительно, что вы - не наркоман.

Если было в мире что-то, от чего я испытывал безусловную зависимость, это - пресса. У меня непреодолимая тяга - читать прессу и злиться на нее.

Я рассмеялся:

- Это - правда. Но они ведь - такое дерьмо.

Она тоже рассмеялась:

- Так и есть.

28.

Я всегда считал, что Крессида сотворила чудо, раскрыв меня, освободив мои подавляемые эмоции. Но на самом деле она только начала сотворение чуда, а теперь психотерапевт его завершила.

Всю жизнь я говорил людям, что не помню прошлое, не помню маму, но никогда не рассказывал о картине в целом. Моя память была мертва. Теперь, после многих месяцев терапии, моя память начала дергаться, брыкаться, плеваться.

Моя память ожила.

Иногда я открывал утром глаза и видел, что мама...стоит передо мной.

Ко мне вернулась тысяча образов, некоторые - столь яркие, как голограммы.

Я вспомнил утра в маминых апартаментах в Кенсингтонском дворце, вспомнил, как няня будила нас с Уиллом и помогала спуститься в мамину спальню. Вспомнил, что у нее была водяная кровать, мы с Уиллом прыгали на матрасе, кричали, смеялись, волосы дыбом. Вспомнил, как мы завтракали вместе, мама любила грейпфруты и личи, изредка пила кофе или чай. Вспомнил, что после завтрака мы начинали с ней ее рабочий день, сидели рядом, когда она делала первые телефонные звонки, изучала список деловых встреч.

Вспомнил, как мы с Уиллом присутствовали при ее разговоре с Кристи Терлингтон, Клаудией Шиффер и Синди Кроуфорд. Очень обескураживающе. Особенно - для двух застенчивых мальчиков, или для юношей в пубертате.

Я вспомнил время отхода ко сну в Кенсингтонском дворце, вспомнил, как мы желали маме спокойной ночи на лестничной площадке, целовали ее в нежную шею, вдыхали запах ее духов, потом лежали в постели, во тьме, чувствовали себя так далеко, так одиноко, нам так хотелось услышать ее голос хотя бы один только раз. Я вспомнил, что моя спальня находилась дальше всего от ее комнаты, и во тьме, в ужасной тишине я не мог расслабиться, не мог отпустить эти мысли.

Психотерапевт сказала, чтобы я поспешил. Она сказала: «Мы близки к прорыву. Давайте не останавливаться». Я принес ей в офис флакон маминых любимых духов. (Обратился к маминой сестре, узнал название). Духи «First» от «Van Cleef & Arpels». В начале сеанса я снял крышечку и глубоко вдохнул.

Как таблетка LSD.

Я где-то читал, что обоняние - наше древнейшее чувство, и это похоже на правду, учитывая, что я переживал в то мгновение - образы возникали из какой-то наиболее первобытной части моего мозга.

Я вспомнил день в Ладгроуве, когда мама прятала конфеты в мой носок. Приносить конфеты было запрещено, но мама презирала школьные правила, хихикала, нарушая их, и за это я любил ее еще больше. Я вспомнил, как мы вместе смеялись, запихивая конфеты поглубже в носок, я визжал: «О, мамочка, ты такая непослушная!'». Я вспомнил марку этих конфет: «Опаловые фрукты»!

Тяжелые брусочки ярких цветов...вроде этих восстановленных воспоминаний.

Не удивительно, что я так ловко копался в земле.

И любил «Опаловые фрукты».

Я вспомнил, как ездил на уроки тенниса в машине, мама была за рулем, мы с Уиллом - сзади. Без предупреждения она нажала на педаль газа, и мы понеслись по узким переулкам, ехали на красный свет, выскакивали из-за углов. Мы с Уиллом вжались в сиденья, так что не могли выглянуть в заднее окно, но мы знали, кто нас преследует. Папарацци на мотоциклах и мопедах. «Мамочка, они собираются нас убить? Мы умрем?». Мама в черных очках смотрела в зеркало заднего вида. Спустя пятнадцать минут, после нескольких боковых ударов, мама затормозила, съехала на обочину, выскочила из машины и пошла к папарацци: «Оставьте нас в покое! Бога ради, я еду с детьми, неужели вы не можете оставить нас в покое?». Дрожащая и раскрасневшаяся, она вернулась в машину, хлопнула дверью, закрыла окна, положила голову на руль и расплакалась, а папарацци продолжали шелкать и щелкать. Я вспомнил, как слезы капали с ее больших черных очков, вспомнил, что Уилл застыл, словно статуя, а папарацци продолжали фотографировать. Я вспомнил, что так их ненавидел, и испытывал столь глубокую и вечную любовь к тем, кто сидел в машине.

Я вспомнил, что был на каникулах на острове Некер, мы сидели втроем на скале, вдруг приплыла лодка с толпой фотографов, они искали нас. В тот день мы играли с водяными бомбочками, они была разбросаны повсюду. Мама быстро соорудила катапульту и раздала нам бомбочки. На счет «три» мы начали стрелять ими в головы фотографов. Ее смех, который я забыл на много лет, вернулся ко мне. Столь же громкий и четкий, как звук машин за окном психотерапевта.

Я расплакался от радости, когда его услышал.

29.

«The Sun» внесла коррективы в свою порноисторию. Маленькая заметка на второй полосе, где никто ее не заметит.

Что это изменит? Вред уже нанесен.

Кроме того, это стоило Мег десятки тысяч долларов расходов на юристов.

Я снова позвонил папе.

- Не читай это, мальчик мой.

Я его перебил. Я не собирался снова выслушивать эту чушь.

Кроме того, я - уже не мальчик.

Я попробовал новый довод. Напомнил папе, что эти же подлые ублюдки всю жизнь изображали его клоуном, насмехались, что он бьет тревогу из-за изменений климата. Это - мучители, которые подвергали его буллингу, а теперь они мучают и подвергают буллингу его сына с девушкой - разве это не способно вызвать его негодование?

- Почему я должен умолять тебя, папа? Почему тебе это не кажется важным? Почему это не причиняет тебе боль, почему ты не просыпаешься по ночам из-за того, что пресса третирует Мег? Ты сам говорил, что ее обожаешь. Вы подружились на почве общих музыкальных вкусов, ты считаешь ее забавной и остроумной, ты говорил, что у нее - идеальные манеры. Так что же, папа? Почему?

Мне не удавалось получить прямой ответ. Разговор ходил по кругу, и когда я повесил трубку, чувствовал себя брошенным.

Мег тем временем обратилась к Камилле, которая попыталась дать ей совет - сказала, что пресса всегда так поступает с новичками, со временем это всё пройдет, Камилла тоже когда-то была для них плохой девочкой.

В чем намек? Теперь - очередь Мег? Словно это - сопоставимые ситуации.

Кроме того, Камилла посоветовала Мег, чтобы я стал генерал-губернатором Бермуд, это решило бы все наши проблемы, мы смогли бы выбраться из эпицентра скандала. Я подумал: «Ну да- ну да, и еще один бонус от этого плана - от нас избавиться».

В отчаянии я пошел к Уиллу. Воспользовался впервые за много лет появившейся возможностью с ним поговорить - в конце августа 2017 года в Олторпе. Двадцатая годовщина маминой гибели.

Мы направились на маленькой лодочке на остров. (Мост убрали, чтобы мама могла находиться в уединении, сюда не могли добраться незваные гости). У нас было по букету цветов, мы положили их на могилу. Постояли там какое-то время, думая о своем, потом поговорили о жизни. Я вкратце рассказал ему, что сейчас переживаем мы с Мег.

- Не переживай, Гарольд. Никто не верит в это дерьмо.

- Неправда. Верят. Это им - как бальзам на душу изо дня в день, они бы поверили, даже не отдавая себе в этом отчета.

На это у него не нашлось удовлетворительного ответа, поэтому мы замолчали.

Потом Уилл сказал нечто необычное. Сказал, что мама - здесь. В смысле - среди нас.

- Да, Уилл, у меня - такое же чувство.

- Я думаю, она присутствует в моей жизни, Гарольд. Направляет меня. Устраивает мои дела. Думаю, это она помогла мне создать семью. А теперь я чувствую, что она помогает тебе.

Я кивнул:

- Абсолютно согласен. Я чувствую, что она помогла мне найти Мег.

Уилл отошел в сторону. Он был чем-то озабочен. Кажется, всё зашло как-то слишком далеко.

- Нет, Гарольд, я в этом не уверен. Я ЭТОГО не говорил!

30.

Мег прилетела в Лондон. Сентябрь 2017 года. Мы были в коттедже «Ноттингем». Готовили обед на кухне.

Коттедж был наполнен...любовью. Переполнен до краев. Казалось даже, что любовь может политься через дверь в сад, на этот заброшенный клочок земли, который очень долго никому не был нужен, но который мы с Мег потихоньку восстановили. Мы скосили траву и расчистили ее граблями, сажали растения и поливали их, часто по вечерам мы сидели там на покрывале, слушали концерты классической музыки, проходившие в парке. Я рассказал Мег о саде с другой стороны нашей стены - о мамином саде. Мы с Уиллом играли там в детстве. Теперь он был закрыт от нас навсегда.

Так же, как закрыты были от меня прежде мои воспоминания.

- Кому теперь принадлежит этот сад? - спросила Мег.

- Он принадлежит принцессе Майкл Кентской. И ее сиамским котам. Мама этих котов презирала.

Я вдыхал ароматы сада и размышлял об этой новой жизни, трепетно лелеял эту новую жизнь, а Мег сидела в другом углу кухни и пересыпала «Wagamama» из картонных коробок в миски. Не подумав, я вдруг сказал:

- Я не знаю. Я просто...

Я сидел к ней спиной. Замер на полуслове, не решался продолжить, не решался оглянуться.

- Что ты не знаешь, Гар?

- Я просто...

- Что?

- Я люблю тебя.

Я ждал ответа. Ответа не было.

Теперь я слышал и чувствовал, что она идет ко мне.

Я оглянулся, Мег стояла прямо передо мной:

- Гар, я тоже тебя люблю.

Эти слова почти с самого начала нашего знакомства вертелись у меня на языке, так что в каком-то смысле они ничего нового не открывали и даже не были необходимы. Конечно, я любил Мег, и она об этом знала, Мег это видела, весь мир это видел. Я любил ее всем сердцем, как никого никогда не любил. Но когда я это произнес, любовь стала реальной. Когда я это произнес, всё автоматически пришло в движение. Когда я это произнес, это был шаг.

Это значило, что впереди у нас еще несколько очень важных шагов.

Например...поселиться вместе?

Я спросил Мег, не думала ли она о том, чтобы переехать в Британию, переехать ко мне в коттедж «Ноттингем».

Мы обсудили, что это будет значить, и что это принесет, и от чего ей придется отказаться. Обсудили логистику ее переезда из Торонто. Когда, как, и, самое главное...для чего именно?

- Я не могу просто бросить свой сериал и отказаться от работы, полагаясь на удачу. Переезд в Британию будет значить, что мы вместе - навсегда?

Я ответил:

- Да, навсегда.

Мег улыбнулась:

- В таком случае - да.

Мы поцеловались, обнялись и сели ужинать.

Я вздохнул. Подумал:

- Мы - в пути.

Но потом, когда Мег уснула, я начал анализировать свои чувства. Последствия психотерапии, наверное. Понял, что испытываю смесь раздражения и огромного облегчения. Она ответила именно: «Я люблю тебя», и это не было неизбежно, это не была просто формальность. Я не мог отрицать, что где-то в глубине души готовился к худшему: «Гар, мне жаль, но я не знаю, смогу ли...». В глубине души я боялся, что она сбежит. Вернется в Торонто, поменяет номер телефона. Последует советам подружек.

- Можно ли представить что-то хуже этого? В глубине души я считал, что она поступила бы умно.

31.

По чистой случайности в 2017-м году Игры Непобежденных должны были пройти в Торонто. По соседству с Мег. Дворец решил, что это - отличный повод для нашего первого официального выхода.

Мег немного волновалась. Я тоже. Но у нас не было выбора. Мы сказали себе, что это необходимо сделать. Мы прятались от мира достаточно долго. Кроме того, это будет наиболее контролируемая и предсказуемая среда, на которую мы могли бы когда-либо надеяться.

И главное, когда мы начнем встречаться официально, нас просто благословят папарацци, которые уже потратили на слежку за нами почти сотню тысяч фунтов.

Мы попытались выйти на люди без суматохи, насколько это возможно. Смотрели игру теннисистов на колясках, сидя в первом ряду, сосредоточившись на игре и на благом деле, игнорируя жужжание камер. Нам удалось получить удовольствие от игры, обменяться парой шуток с гостями из Новой Зеландии, которые сидели возле нас, и фотографии, опубликованные на следующий день, были очень нежные, хотя несколько представителей британской прессы разгромили Мег за то, что она пришла в рваных джинсах. Никто не упомянул, что всё, что Мег надела, вплоть до туфель без каблуков и рубашки с воротником на пуговицах, предварительно одобрил Дворец.

И когда я говорю «Никто не упомянул», я имею в виду: «Никто во дворце».

Одно заявление на той неделе в защиту Мег..произвело бы огромный эффект.

32.

Я сказала Эльфу и Джейсону, что хочу сделать Мег предложение.

Они меня поздравили.

Но потом Эльф сказал, что ему нужно быстро покопаться в документах и изучить протокол. Существуют строгие правила, которые регулируют такие вещи.

Правила? Серьезно?

Он вернулся через несколько дней и сказал, что, прежде, чем что-либо предпринять, я должен попросить разрешения у бабушки.

Я спросил, настоящее ли это правило, или мы его можем обойти.

- О нет, правило самое что ни на есть настоящее.

Это бессмыслица. Взрослый мужчина должен просить разрешения у бабушки, чтобы жениться? Не помню, чтобы Уилл спрашивал, можно ли ему сделать предложение Кейт. Или чтобы мой кузен Питер спрашивал разрешения, когда хотел сделать предложение своей будущей жене Отемн. Но, подумав еще, я вспомнил, что папа просил разрешения, когда хотел жениться на Камилле. Абсурдность того факта, что пятидесятишестилетний мужчина просит разрешения у матери, тогда от меня ускользнула.

Эльф сказал, что нет смысла задавать вопросы «почему» и «как», это - нерушимое правило. Первая шестерка насладников престола должна просить разрешения. «Закон о Королевских браках» 1772 года, или «Закон о Престолонаследии» 2013 года - он продолжал перечислять законы, я с трудом верил своим ушам. Суть в том, что любовь решительно уступала первенство закону. Действительно, закон не раз побеждал любовь. Довольно близкую родственницу...настоятельно убеждали...отказаться от брака с любовью всей ее жизни.

- Кого?

- Вашу тетю Маргарет.

- Правда?

- Да. Она хотела выйти замуж за разведенного мужчину, и...ладно.

- Развод?

Эльф кивнул.

Я подумал: «Черт, это действительно - не пара пустяков».

Сказал: «Но папа и Камилла были разведены, и получили разрешение. Не значит ли это, что правило больше не применяется?».

Эльф ответил: «Это они, а это - вы».

Не говоря уж о переполохе, который вызвало желание одного короля жениться на американской разведенке, и всё это закончилось отречением короля от престола и изгнанием:

- Герцог Виндзорский? Слышали о нем?

Так вот, ничего не добившись, в разочаровании я взял календарь. С помощью Эльфа выбрал выходные в конце октября. Семейная охота в Сандрингэме. На охоте бабушка всегда была в хорошем расположении духа.

Возможно, она будет более благосклонна к мыслям о любви?

33.

Облачный суматошный день. Я прыгнул в достопочтенный старый лендровер, который когда-то был армейской машиной скорой помощи, но дедушка его переделал для других целей. Папа был за рулем, Уилл - на заднем сидении. Я сел на пассажирское сидение и спросил себя, смогу ли я сказать им то, что намеревался.

Решил, что не надо. Подумал, что папа уже знает, а Уилл предупреждал, чтобы я этого не делал.

Сказал: «Слишком быстро. Слишком рано».

На самом деле он был в унынии уже из-за того, что я встречаюсь с Мег. Однажды мы сидели в его саду, и он предсказывал, как много трудностей у меня возникнет, если буду мутить с «американской актрисой» - это словосочетание он использовал каждый раз, когда хотел, чтобы его слова звучали, как вердикт.

- Ты уверен насчет нее, Гарольд?

- Уверен, Уилл.

- Но ты знаешь, сколько трудностей возникнет?

- Что ты от меня хочешь? Чтобы я ее разлюбил?

Мы были в кепках, зеленых пиджаках и брюках для гольфа, словно играли за одну спортивную команду. (Думаю, в некотором роде так оно и было). Папа вел машину по полям, спросил меня о Мег. Не то чтобы с большим интересом, просто между прочим. Но он нечасто о ней спрашивал, так что мне было приятно.

- У нее всё хорошо, спасибо.

- Она хочет продолжать работать?

- Что, прости?

- Она хочет продолжать актерскую карьеру?

- О, я не знаю. Не думаю. Надеюсь, она захочет быть со мной, выполнять работу, которая исключает съемки в «Форс-мажорах»...их ведь снимают...в Торонто.

- Хм, понимаю. Ну, мальчик мой, не хватает денег, чтобы сойтись.

Я уставился на него. О чем он твердит?

Папа объяснил. Или попытался объяснить:

- Я не могу платить за кого-то еще. Мне уже приходится платить за твоего брата с Кэтрин.

Я вздрогнул. Как-то странно папа произнес имя Кэтрин. Помню времена, когда они с Камиллой хотели, чтобы Кейт изменила написание своего имени, потому что уже было два королевских вензеля с буквой C, увенчанной короной: Чарльз и Камилла. Возникнет путаница, если появится еще один. Они предложили писать ее имя «Katherine» с K.

Теперь мне было интересно, что вышло из этого предложения.

Я повернулся к Уиллу и спросил:

- Ты слушаешь?

Лицо его было непроницаемо.

Папа поддерживал финансово Уилла и меня, и наши семьи, не просто из щедрости.Это была его работа. Сделка. Мы соглашались служить монархии, ехать туда, куда нас посылали, делать то, что нам велели, отказаться от независимости и позволить закрыть себя в золотой клетке на веки вечные, а за это хранители клетки согласились нас кормить и одевать. Неужели папа со всеми его миллионами от невероятно прибыльного герцогства Корнуолл пытается сказать, что наш плен начал стоить ему слишком дорого?

Кроме того, сколько на самом деле может стоить проживание и питание Мег? Мне хотелось крикнуть: «Она мало ест! И я попрошу ее саму покупать одежду, если хочешь».

Вдруг я понял, что дело тут не в деньгах. Папа мог бояться роста расходов на наше содержание, но чего он действительно не мог стерпеть - это появления нового человека, который займет главенствующие позиции в королевской семье, отберет у них популярность, блестящая новая личность придет и затмит его с Камиллой. Он уже это пережил раньше, и ему вовсе не хотелось пережить это снова.

С этим я сейчас ничего не мог поделать. У меня не было времени на мелочную зависть и дворцовые интриги. Я всё еще пытался придумать, что именно сказать бабушке, и решающий момент приближался.

Лендровер остановился. Мы высадились, папа выстроил нас вдоль изгороди. Мы ждали, когда появятся птицы. Дул ветер, мыслями я был не здесь, но во время первого выезда вдруг понял, что хорошо стреляю. Я въехал в зону. Возможно, я смог отвлечься на что-то другое, и это стало для меня облегчением. Возможно, я предпочитал сосредоточиться на следующем выстреле, а не на том выстреле из тяжелой артиллерии, который планировал осуществить. Я просто поворачивал ствол, нажимал на спусковой крючок и поражал каждую цель.

Мы сделали перерыв на обед. Я несколько раз пытался, но не смог поговорить с бабушкой наедине. Ее все время окружали и что-то ей говорили. Так что я уткнулся в обед, ожидая подходящего момента.

Классический обед во время королевской охоты. Греем замерзшие ноги у костра, жареная картошка, сочное мясо, крем-суп - персонал предусмотрел каждую деталь. Потом - идеальные пудинги. Потом - немного чая, чашка или две. Потом - снова стрелять птиц.

Во время двух финальных заездов я постоянно бросал украдкой взгляды в сторону бабушки, чтобы узнать, как у нее дела. Выглядела она хорошо. И очень замкнуто.

Неужели она действительно понятия не имела, что грядет?

После финального заезда компания рассеялась. Все заканчивали собирать своих птиц и возвращались в лендроверы. Я заметил, что бабушка села в свой ренджровер поменьше и выехала в центр сжатого поля. Она начала искать мертвых птиц, а ее собаки продолжали травлю.

Рядом с ней не было телохранителей, это, кажется, мой шанс.

Я вышел в центр сжатого поля, встал рядом с ней и начал помогать. Пока мы прочесывали поле в поисках мертвых птиц, я пытался вовлечь бабушку в легкую беседу, чтобы она расслабилась и чтобы расслабились мои голосовые связки. Ветер усилился, бабушкины щеки, кажется, замерзли, несмотря на шарф, туго повязанный у нее на голове.

И мое подсознание мне тут никак не помогало. Оно начало проявлять себя. Я вдруг осознал всю серьезность ситуации. Если бабушка откажет...мне придется расстаться с Мег? Я не представлял себя без нее...но также и не представлял неповиновение бабушке. Моя королева, мой главнокомандующий. Если она не даст разрешение, мое сердце будет разбито, и, конечно, я буду искать новый повод, чтобы спросить ее снова, но обстоятельства были против меня. Бабушка славилась тем, что не меняла свое мнение. Так что в это мгновение решалась моя судьба: жизнь начинается или заканчивается. Всё зависело от того, какие слова я выберу, как их произнесу, и как бабушка их услышит.

Если всего этого было недостаточно, чтобы я лишился дара речи, я видел множество статей, в которых «источники во Дворце» сообщали, что в моей семье кто-то не особо, скажем так, одобряет Мег. Не нравится ее прямота. Смущает ее трудолюбие. Не нравятся даже ее неожиданные вопросы. То, что было здоровой и естественной пытливостью, они считали наглостью.

Также шептались о смутной и растущей тревоге по поводу ее расы. По углам выражали беспокойство, спрашивали, «готова» ли Братания. Что бы это ни значило. Достигал ли этот сор бабушкиных ушей? Если да, не станет ли эта просьба о разрешении безнадежной затеей?

Не обречен ли я стать новой Маргарет?

- О, шариковая ручка. Вау..

Я начал вспоминать другие важные моменты в моей жизни, когда необходимо было получить разрешение. Я запрашивал разрешение у Службы контроля, чтобы стрелять во врагов. Просил разрешения у Королевского фонда, чтобы провести игры Игры Непобежденных. Подумал о летчиках, которые просили у меня разрешение, чтобы пересечь мое воздушное пространство. Я сразу же почувствовал, что вся моя жизнь - бесконечная череда просьб о разрешении, и все они - предисловие к вот этой просьбе о разрешении.

Бабушка пошла обратно к ренджроверу. Я быстро пошел за ней, собаки кружились у моих ног. Я посмотрел на собак, и мысли мои завертелись. Мама любила говорить, что находиться рядом с бабушкой и собаками - всё равно что стоять на движущемся ковре, и я знал большинство этих собак, мертвых и живых, словно они были моими кузенами и кузинами. Дуки, Эмма, Сьюзен, Чиппер - утверждали, что все они были потомками корги, принадлежавших королеве Виктории, чем больше всё вокруг менялось, тем больше корги оставались всё теми же, но это были не корги, это были охотничьи собаки, у них было другое назначение, и я понял, что мне необходимо его понять, больше ни секунды не медля, так что, когда бабушка открыла заднюю дверь и корги бросились в машину, я подумал, что мне нужно их погладить, но потом вспомнил, что у меня в каждой руке - по мертвой птице, их обмякшие шеи расположились между моими пальцами, подернутые пеленой глаза закатились (птицы, я вас понимаю), я до сих пор чувствовал тепло их тушек сквозь перчатки, и вместо того, чтобы погладить собак, я повернулся к бабушке и увидел, что она повернулась ко мне и нахмурилась. (Неужели она поняла, что я боюсь. Боюсь просьбы о разрешении Ее Величества? Поняла ли она, что, несмотря на то, что я очень сильно ее люблю, я всегда волнуюсь в ее присутствии?). Я увидел, что она ждет, когда я начну говорить, и ждет с нетерпением.

Бабушка лучезарно улыбнулась:

- Ну, в чем дело?

Я закашлялся:

- Бабушка, ты ведь знаешь, что я люблю Мег, и я решил, что мне хотелось бы попросить ее руки, и мне сказали, эмм, что я должен попросить твоего разрешения, прежде чем сделать предложение Мег.

- Должен?

- Хм. Ну да, это сказали сотрудники твоей службы протокола, и моей - тоже. Что я должен попросить твоего разрешения.

Я замер, был столь же неподвижен, как птицы в моих руках. Смотрел на бабушкино лицо, но на нем ничего нельзя было прочесть. Наконец, она ответила:

- Ну, тогда, полагаю, мне следует ответить положительно.

Я зажмурился. Ты считаешь, что должна дать согласие? Значит ли это, что ты разрешаешь? Но на самом деле хотела бы отказать?

Я не понял. Это сарказм? Ирония? Умышленный полунамек? Она решила немного поиграть в слова? Я никогда не слышал, чтобы бабушка играла в слова, и было бы очень странно, не говоря уж о том, что очень неудобно, если бы она вдруг начала, но, может быть, она просто увидела возможность обыграть мое злосчастное слово «должен» и не смогла удержаться?

А может быть, за этой игрой в слова таился какой-то скрытый смысл, какое-то послание, которое я не понимал?

Я стоял и жмурился, улыбался и спрашивал себя вновь и вновь: «Что только что сказала мне королева Англии?».

В конце концов, я понял: «Она говорит «да», идиот! Она дает разрешение. Какая разница, как она это сформулировала, просто пойми, что ответ - «да».

Так что я начал захлебываться словами:

- Отлично, бабушка! Прекрасно! Спасибо! Большое тебе спасибо!.

Мне хотелось ее обнять.

Очень хотелось обнять.

Но я этого не сделал.

Посмотрел, как она садится в ренджровер, и пошел обратно к папе и Уиллу.

34.

Я взял кольцо из шкатулки Мег и отдал его дизайнеру, чтобы тот узнал ее размер.

Поскольку у него также хранились мамины браслеты, серьги и ожерелья, я попросил его взять бриллианты из самого красивого маминого браслета и использовать их для создания кольца.

Я заранее обсудил это всё с Уиллом, спросил брата, можно ли получить браслет, и объяснил, для чего это. Не помню, чтобы он хотя бы секунду сомневался, прежде чем отдать браслет мне. Кажется, ему Мег нравилась, несмотря на всю часто высказываемую им обеспокоенность. Кейт она тоже, кажется, нравилась. Во время одного из приездов Мег мы пригласили их на обед, и всё прошло хорошо. Уилл простудился, чихал и кашлял, Мег побежала наверх и принесла ему одну из своих гомеопатических панацей. Масло орегано, куркума. Уилл, кажется, был тронут и очарован, хотя Кейт заявила за столом, что он никогда не принимает такие неконвенциональные лекарства.

В тот вечер мы говорили про Уимблдон, и про «Форс-мажоров», Уиллу и Кейт хватило смелости признаться, что они - суперфанаты сериала. Это было приятно.

Единственный диссонанс, который я смог вспомнить - заметная разница в одежде двух женщин, которую, кажется, они обе заметили.

Мег: рваные джинсы, босая.

Кейт: идеальный наряд.

Я думал, что это неважно.

Я попросил дизайнера добавить к бриллиантам из браслета третий - бриллиант из Ботсваны, в истории которого не было крови.

Он спросил, срочно ли это.

- Ну...теперь, когда вы спросили...

35.

Мег упаковала вещи и отказалась от роли в «Форс-мажорах». После семи сезонов. Тяжелый для нее момент, потому что она любила этот сериал, любила свою героиню, актеров и съемочную группу, любила Канаду. С другой стороны, жизнь там стала невыносимой. Особенно - на съемочной площадке. Сценаристы были всё время раздражены, потому что пиар-отдел Дворца часто советовал им поменять линию диалогов, указывал, что должна делать героиня Мег, как ей следует себя вести.

Кроме того, Мег закрыла свой веб-сайт и забросила все социальные сети, тоже - по требованию пиар-отдела Дворца. Попрощалась с друзьями, с машиной, с одной из своих собак - Богартом. Его так травмировала осада дома Мег и постоянные звонки в дверь, что его нрав начал меняться, когда Мег была рядом. Он превращался в агрессивную сторожевую собаку. Соседи Мег великодушно согласились забрать его к себе.

А вот Гай прилетел. Не мой друг, а еще одна собака Мег, ее маленький покалеченный бигль, который недавно был еще больше покалечен. Конечно, он скучал по Богарту и по своему дому, но, хуже того, он был тяжело ранен. За несколько дней до отлета Мег из Канады Гай сбежал от женщины, которая за ним присматривала. (Мег была на работе). Его нашли за много миль от дома Мег, он не мог идти. Теперь его лапы были в гипсе.

Мне часто приходилось держать его в вертикальном положении, чтобы он мог помочиться.

Я вовсе не возражал. Я любил эту собаку. Постоянно его целовал и гладил. Да, мои бурные чувства к Мег выливались на всех и на всё, что она любила, но, кроме того, я так давно хотел собаку, но никогда не мог ее завести, потому что был кочевником. Однажды вечером, вскоре после приезда Мег в Британию, мы были дома, играли с Гаем, и кухня коттеджа «Ноттингем» была наполнена любовью так же, как любая комната, в которой я появлялся.

Я открыл бутылку шампанского - старый подарок, который приберег для особого случая.

Мег улыбнулась:

- Что за повод?

- Никакого повода.

Я взял Гая на руки, вынес его в обнесенный стеной сад и посадил на покрывало, которое расстелил на траве. Потом поспешил назад и попросил Мег хватать свой бокал с шампанским и идти со мной.

- Что случилось?

- Ничего.

Я вывел ее в сад. Холодный вечер. Мы завернулись в просторные пальто, капюшон ее пальто был оторочен искусственным мехом, обрамлявшим ее лицо, словно камея. Я поставил вокруг покрывала электрические свечи. Хотел, чтобы было, как в Ботсване, в буше, где я впервые подумал о предложении руки и сердца.

И вот я встал на колени на покрывале, рядом со мной сидел Гай. Мы оба вопросительно смотрели на Мег.

В моих глазах уже стояли слёзы, я достал из кармана кольцо и сказал то, что собирался сказать. Я дрожал, мое сердце громко колотилось, голос был нетвердый, но идею она поняла.

- Ты проживешь со мной всю жизнь? Сделаешь меня самым счастливым парнем на планете?

- Да.

Да?

- Да!

Я рассмеялся. Она тоже рассмеялась. Ну а какая еще могла быть реакция? В этом запутанном мире, в жизни, полной боли, мы это сделали. Смогли найти друг друга.

Потом мы плакали и смеялись, гладили Гая, который просто остолбенел.

Мы направились к дому.

- Ой, подожди. Ты не хочешь увидеть кольцо?

Мег об этом даже не подумала.

Мы поспешили в дом и завершили празднование в теплоте кухни.

Было 4 ноября.

Нам удавалось держать всё в тайне почти две недели.

36.

Вообще-то мне следовало сначала пойти к отцу Мег, чтобы получить его благословение. Но Томас Маркл был сложным человеком.

Они с матерью Мег разошлись, когда ей было два года, и потом она делила своей время между ними. С понедельника по пятницу с мамой, выходные - с папой. Потом, в старших классах, она на время переехала к отцу. Настолько они были близки.

После колледжа Мег путешествовала по миру, но всегда поддерживала связь с папочкой. Даже в тридцать с лишком продолжала называть его папочкой. Мег любила его, беспокоилась о нем - о его здоровье, о привычках, и часто полагалась на его помощь. Во время съемок в «Форс-мажорах» Мег консультировалась с отцом каждую неделю по поводу освещения. (Он был режиссером по свету в Голливуде, получил две «Эмми»). Но в последние годы он работал не постоянно, в некотором роде скрывался. Снял домик в городке на мексиканской границе, и не всё у него шло гладко.

Мег понимала, что отец не сможет вынести психологическое давление от преследований прессы, теперь именно это с ним и происходило. Давно открылся сезон охоты на всех близких Мег, и даже на тех, кого она не знала, на бывших работодателей и сотрудников, а когда я сделал ей предложение, началась безумная охота...на ее отца. Его сочли завидным трофеем. Когда в «Daily Mirror» опубликовали его адрес, папарацци съехались к его дому, начали его подначивать, пытаясь обманом или посулами выманить из дома. Ни одна охота на лис или травля медведя никогда не была столь безнравственна. Незнакомые мужчины и женщины предлагали деньги, подарки и дружбу. Когда это не помогло, они арендовали соседний дом и начали день и ночь снимать отца Мег через его окна. В прессе сообщили, что в результате отец Мег забил окна фанерой.

Но это была ложь. Он часто заколачивал окна фанерой, даже когда жил в Лос-Анджелесе, задолго до того, как Мег начала со мной встречаться.

Сложный человек.

Потом папарацци начали преследовать его, когда он ехал в город, шли хвостом, когда он шел по делам, ходили за ним, когда он бродил вдоль стеллажей местных магазинов. Публиковали его фотографии под заголовком: «МЫ ЕГО ПОЙМАЛИ!».

Мег часто звонила отцу и уговаривала его сохранять спокойствие:

- Не разговаривай с ними, папочка. Не обращай на них внимания, они в конце концов уйдут, если не будешь реагировать. Так советует действовать Дворец.

37.

Мы пытались справиться со всем этим, и нам было сложно одновременно сосредоточиться на тысяче и одной детали планирования королевской свадьбы.

Удивительно, но Дворцу тоже было сложно сосредоточиться.

Мы хотели пожениться быстро. Зачем давать газетам и папарацци время сделать свое черное дело? Но Дворец, кажется, всё никак не мог выбрать дату. Или место проведения церемонии.

В ожидании высочайшего повеления с заоблачных высот властной верхушки мы отправились в традицонное «помолвочное путешествие». Англия, Ирландия, Шотландия, Уэльс - мы объехали всю Великобританию, представляя Мег общественности.

Толпы безумствовали при виде нее: «Мег, Диана тебя полюбила бы!». Я слышал, как женщины кричали это снова и снова. По тону и смыслу - совсем не то, что в таблоидах, и напоминание: британская пресса - это не реальность.

Вернувшись из путешествия, я позвонил Уиллу, чтобы выспросить у него, где, по его мнению, мы с Мег могли бы обвенчаться.

Я сказал ему, что мы подумываем о Вестминстерском аббатстве.

- Плохая идея. Мы там венчались.

- Да, точно. Собор Святого Павла?

- Он слишком огромный. Кроме того, папа с мамой там венчались.

- Хм. Да. Точно подметил.

Он предложил Тетбэри.

Я фыркнул:

- Тетбэри? Часовня возле Хайгроува? Уилл, ты серьезно? Сколько там сидячих мест?

- Разве не этого, по твоим словам, ты хотел - маленькая тихая свадьба?

На самом деле, нам хотелось тайно сбежать. Босиком в Ботсване, возможно, друг в роли официанта - вот наша мечта. Но от нас ждали, что мы разделим эти мгновения с другими людьми. Это от нас не зависело.

38.

Я снова обратился во Дворец. Вы как-то определились с датой? С местом проведения церемонии?

Ответ - нет.

Как насчет марта?

Увы, в марте всё занято.

Давайте в июне?

Жаль, но День Ордена Подвязки.

Наконец, нам назвали дату: май 2018-го года.

И согласились с нашей просьбой о месте проведения церемонии: Часовня Святого Георгия.

Всё уладив, мы впервые появились на публике с Уиллом и Кейт.

Форум Королевского фонда. Февраль 2018-го года.

Мы вчетвером сидели на сцене, а женщина задавала нам безобидные вопросы перед довольно большой аудиторией. Фонд существовал почти десять лет, мы говорили о его прошлом и и о будущем, о нашем будущем в Фонде. Зрители слушали с интересом, мы веселились, атмосфера была очень позитивная.

Потом один журналист прозвал нас Великолепной четверкой.

- Понеслось, - с надеждой подумал я.

А через несколько дней - спор. Что-то о том, что Мег выразила поддержку движению #metoo, а Кейт - не выразила, своими нарядами, что ли? Думаю, посыл заключался в этом, но кто может сказать точно? Это всё было не по-настоящему. Всё это заставляло Кейт нервничать, она и все вокруг заметили, что теперь ее начали сравнивать и заставляют конкурировать с Мег.

Всё это произошло после неловкого момента за кулисами. Мег попросила у Кейт блеск для губ. Американский. Мег забыла свой и обратилась к Кейт за помощью. Кейт, застигнутая врасплох, порылась в сумочке и нехотя достала крохотный тюбик. Мег выдавила немного блеска на палец и нанесла на губы. Кейт поморщилась. Может быть, некий конфликт стилей? Что-то, над чем вскоре мы могли бы посмеяться. Но осадочек остался. Потом пресса почувствовала, что что-то происходит, и попыталась это раздуть.

- Понеслось, - подумал я печально.

39.

Бабушка дала официальное разрешение на брак в марте 2018-го года.

Королевским указом.

Тем временем наша с Мег семья росла. Мы принесли домой нового щенка - сестру для малыша Гая. Он так в ней нуждался, бедняга. Так что когда друг из Норфолка сообщил, что у его черной лабрадорихи приплод, и предложил великолепную собачку с глазами янтарного цвета, я просто не смог отказаться.

Мы с Мег назвали ее Пулой. На языке сетсвана это значит «дождь».

И «удача».

Много дней я просыпался и видел вокруг себя тех, кого люблю, кто любит меня и зависит от меня, и думал, что просто не заслуживаю такой удачи. Рабочие задачи отложил прочь, это было счастье. Жизнь была прекрасна.

И, кажется, бежала по предначертанному пути. Оглашение указа о свадьбе сверхъестественным образом совпало с выходом прощального для Мег сезона «Форс-мажоров», в котором ее героиня Рейчел тоже готовится к свадьбе. Искусство и жизнь подражали друг другу.

Какая доброта со стороны «Форс-мажоров», думал я - выдать Мег замуж, а не сбросить в шахту лифта. В реальной жизни хватало людей, пытавшихся это сделать.

Но той весной пресса поутихла. Ее больше интересовали новости о деталях свадьбы, чем изобретение новой клеветы. Каждый день появлялся очередной «мировой эксклюзив» о цветах, музыке, угощениях и торте. Для них не существовало незначительных подробностей, их интересовали даже переносные туалеты. Сообщалось, что у нас будут самые элитные переносные туалеты в мире - фарфоровые резервуары, позолоченные сидения, нас вдохновили туалеты на свадьбе Пиппы Миддлтон. На самом деле на свадьбе Пиппы мы не заметили ничего особенного в плане отправления естественных нужд и вовсе не занимались выбором переносных туалетов для своей свадьбы. Но мы искренне надеялись, что все смогут справлять нужду в комфорте и спокойствии.

Главное, мы надеялись, что королевский корреспонденты будут и дальше писать о фекалиях, вместо того чтобы пытаться их разбрасывать.

Так что, когда Дворец посоветовал нам сообщать этим корреспондентам, известным как «Королевский суд», побольше подробностей, мы последовали этому совету. В то же время, я сказал Дворцу, что в Большой день, самый счастливый день в нашей жизни, я не хочу видеть в часовне ни единого королевского корреспондента, ну разве что сам Мэрдок лично извинится за прослушивание телефонов.

Дворец поднял нас на смех. Придворные предупредили: если не пустить Королевский суд на свадьбу, начнется тотальная война.

- Значит, будем воевать.

Моя война с Королевским судом - с отдельными его представителями и с системой в целом - началась в незапамятные времена. Это началось сорок лет назад - журналистам британской прессы и телевидения позволили впервые сострить по поводу королевской семьи, и вонь поднялась до небес. Исчезла честная конкуренция, развился протекционизм, кучка бракоделов почувствовала свою силу.

После нескольких недель пререканий всё было согласовано: Королевский суд не пустят в часовню, но они могут собраться снаружи.

Маленькая победа, которой я был очень рад.

40.

Папа хотел помочь выбрать музыку для церемонии, так что однажды вечером он пригласил нас в Кларенс-Хауз на обед... и концерт.

Он принес свой беспроводной плеер, и мы начали слушать разные образцы музыки, прекрасную музыку, музыку всех сортов. Он полностью поддержал наше желание пригласить оркестр, а не органиста, и включил подборку выступлений разных оркестров, чтобы у нас создалось сответствующее настроение.

Потом мы перешли к классике, он рассказывал, как любит музыку Бетховена.

Мег говорила о глубоких чувствах к Шопену.

Она сказала, что всегда любила Шопена, но в Канаде у нее буквально развилась зависимость от его музыки, потому что только музыка Шопена могла утихомирить Гая и Богарта.

Так что Мег день и ночь играла им Шопена.

Папа сочувственно улыбнулся.

Когда одно произведение заканчивалось, он быстро перезагружал плеер и начинал напевать или притопывать под новую музыку. Он был весел, остроумен, очарователен, я лишь качал головой от изумления. Я знал, что папа любит музыку, но не знал, что настолько сильно.

Благодаря Мег в нем пробудились качества, которые я видел у него так редко. В ее присутствии папа становился ребячливым. Я это видел, видел, что они становятся ближе друг другу, и это сильнее связывало меня с папой. Столь многие поступали с ней подло, меня переполняла радость, когда я видел, что отец общается с ней, как с принцессой, которой она вскоре станет и которой, возможно, родилась.

41.

Испытав такой стресс в связи с получением разрешения от бабушки на свадьбу с Мег, я думал, что никогда больше не решусь о чем-то ее попросить.

Но тут решился еще на одну просьбу:

- Бабушка, пожалуйста, позволь мне на свадьбу не сбривать бороду?

Просьба вовсе не пустяковая. Некоторые считали бороду явным нарушением протокола и давно устоявшихся правил, особенно учитывая, что я собрался венчаться в военной форме. В британской армии борода запрещена.

Но я больше не служил в армии, и мне отчаянно хотелось оставить что-то свое при себе, что служило явным доказательством моей тревоги.

Нелогично, но правда. Я отрастил бороду во время путешествия на Южный полюс, и сохранил ее, вернувшись домой, она помогала, на ряду с психотерапией, медитацией и еще несколькими средствами, успокаивать мои нервы. Я не мог это объяснить, хотя нашел статьи, объясняющие это явление. Возможно, это было что-то фрейдистское - борода как защитное покрывало. Возможно, что-то юнгианское - борода как маска. Что бы это ни было, это меня успокаивало, а в день своей свадьбы я хотел чувствовать себя как можно спокойнее.

Кроме того, моя будущая жена никогда не видела меня без бороды. Ей нравилась борода, нравилось хватать ее и тащить меня к себе, чтобы поцеловать. Я не хотел, чтобы она подошла к алтарю и увидела перед собой абсолютного незнакомца.

Я объяснил всё это бабушке, она сказала, что поняла. Кроме того, ее собственный муж вечно разбрасывал вокруг щетину. Она сказала: «Да, можешь оставить бороду». Но потом я объяснил всё брату, и он...ощетинился?

Он сказал, что так не положено. Военные правила, все дела.

Я прочел ему краткий урок истории. Упомянул многих королевских особ, у которых была борода и не было военной формы. Король Эдуард VII. Король Георг V. Принц Альберт. Ближе к нашему времени - принц Майкл Кентский.

Подкрепил свои слова фотографиями из гугла.

Уилл сказал, что это вовсе не то же самое.

Когда я сообщил ему, что его мнение на самом деле значения не имеет, поскольку я уже поговорил с бабушкой, и она дала зеленый свет, он взбесился. Повысил голос.

- Ты пошел к ней за разрешением!

- Да.

- И что сказала бабушка?

- Сказала, чтобы я сохранил бороду.

- Ты поставил ее в неловкое положение, Гарольд! Ей не оставалось ничего иного, как ответить тебе согласием.

- Не оставалось ничего иного? Она - королева! Если бы она не хотела, чтобы я оставил бороду, думаю, она смогла бы об этом сказать.

Но Уилл всегда считал, что я - бабушкина слабость, что мне она делает поблажки, а для него устанавливает невозможно высокие стандарты. Потому что...Наследник и Запасной. Это его раздражало.

Наш спор продолжался - лично и по телефону - больше недели. Уилл не собирался это так оставить.

В один прекрасный момент он фактически приказал мне, как Наследник - Запасному, побриться.

- Ты серьёзно?

- Говорю тебе, сбрей бороду.

- Ради всего святого, Уилл, почему для тебя это так важно?

- Потому что мне оставить бороду не разрешили.

Уволившись из войск специального назначения, Уилл носил пышную бороду, и кто-то велел ему быть хорошим мальчиком и бороду сбрить. Ему была ненавистна мысль, что я буду наслаждаться бонусом, который у него отняли.

Кроме того, я подозревал, что история с бородой стала катализатором неприятных воспоминаний о том, что ему запретили венчаться в военной форме, которую он сам выбрал.

Уилл подтвердил мои подозрения. Сказал прямо: во время одного из наших споров он с горечью пожаловался на то, что мне разрешили венчаться в своем мундире королевской конной гвардии, а он хотел надеть этот мундир на свою свадьбу.

Уилл был просто смешон, и я сказал ему об этом. Но он злился всё сильнее и сильнее. В конце концов, я решительно и с вызовом сказал Уиллу, что его бородатый брат женится, а он может в этом участвовать или нет. Выбор - за ним.

42.

Я пришел на мальчишник, готовясь хорошенько повеселиться. Смеяться, развлекаться, отдохнуть от всего этого стресса. Но боялся: если я слишком расслаблюсь, напьюсь и отключусь, Уилл с приятелями схватят меня и побреют.

Вообще, Уилл абсолютно серьезно именно так и сказал мне: таков был его план.

Так что, веселясь, я старался не выпускать старшего брата из поля зрения.

Мальчишник организовали в доме друга в сельской местности Гэмпшира. Не на юге, не в Канаде и не в Африке, хотя репортеры сообщали, что мальчишник будет именно там.

Кроме моего старшего брата, пришли пятнадцать приятелей.

Хозяин дома украсил теннисный корт в доме различными игрушками для мальчиков:

Огромные боксерские перчатки.

Луки и стрелы а-ля «Властелин колец».

Механический бык.

Мы разрисовали лица и буянили, как идиоты. Очень весело.

Через часик-другой я устал, и испытал облегчение, когда кто-то крикнул, что готов ланч.

Мы устроили масштабный пикник в просторном хорошо проветриваемом амбаре, а потом помаршировали на стрельбище.

Пьяные и вооружены до зубов - чертовски опасная идея. Но каким-то чудом никто не пострадал.

Когда всем надоело палить из винтовок, меня одели гигантским желтым цыпленком, поставили на направлении стрельбы, чтобы запускать в меня феерверки. Ну ладно, это я предложил: «Кто попадет ближе всего, выиграет!». Вспомнил далекие выходные в Норфолке, когда уворачивался от феерверков сыновей Хью и Эмили.

Мне стало интересно, будет ли Уилл в этом участвовать.

Почему мы больше не близки так, как тогда?

Но так ли это?

Я думал, что, возможно, мы можем всё вернуть.

Теперь, когда я женюсь.

43.

В кулуарах Дворца разгорелись жаркие споры: может ли - или должна ли - Мег надеть фату. Некоторые говорили, что это невозможно.

Она разведена, так что фата даже не обсуждается.

Но сильные мира сего вдруг проявили неожиданную гибкость в этом вопросе.

Дальше - вопрос диадемы. Мои тетушки спросили, не хочет ли Мег надеть диадему моей матери. Мы с Мег были тронуты этим предложением. Мег провела много часов со своим модельером, подгоняя фату под диадему, делая волнистую кромку.

Но незадолго до свадьбы бабушка вышла на связь. Она предложила нам доступ к своей коллекции диадем. Даже пригласила нас в Букингемский дворец, чтобы Мег их примерила. Помню, она сказала: «Приезжайте».

Невероятное утро. Мы зашли в бабушкину частную гардеробную прямо возле спальни, я там никогда не был. С бабушкой там был эксперт по драгоценностям, выдающийся историк, который знал родословную каждого камня в королевской коллекции. Также присутствовала бабушкина костюмерша и наперсница Анжела. На столе лежали пять диадем, бабушка сказала Мег примерить каждую перед зеркалом в полный рост. Я стоял сзади и наблюдал.

Одна диадема была полностью из изумрудов. Другая - из аквамаринов. Каждая - ослепительней предыдущей. От каждой у меня перехватывало дыхание.

И не у меня одного. Бабушка нежно сказала Мег:

- Тебе идут диадемы.

Мег растаяла:

- Спасибо, мадам.

Но одна из пяти диадем выделялась. Все с этим согласились. Она была прекрасна, кажется, просто создана для Мег. Бабушка сказала, что диадему спрячут в сейф, и она с нетерпением ждет возможности увидеть украшение на голове Мег в Великий день.

И добавила:

- Обязательно потренируйся носить диадему. Со своим парикмахером. Это непросто, так что смотри, чтобы тебе не пришлось впервые ее надевать в день свадьбы.

Мы покинули Дворец, исполненные трепета, любви и благодарности.

Неделю спустя мы обратились к Анжеле с просьбой прислать нам выбранную диадему, чтобы мы могли потренироваться ее надевать. Мы провели исследования, обсудили с Кейт ее опыт и поняли, что бабушка предупредила нас не зря. Надевание диадемы было хитроумной процедурой. Сначала ее пришьют к фате, а потом парикмахер Мег должен закрепить диадему маленькой косичкой на голове Мег. Много усилий и времени - нам нужна минимум одна генеральная репетиция.

Но Анжела почему-то не отвечала на наши сообщения.

Мы пытались снова.

Нет ответа.

Когда нам наконец удалось с ней связаться, она ответила, что диадема может покинуть Дворец только в сопровождении специального персонала и полицейской охраны.

Это звучало...как-то слишком. Но я сказал: «Ладно, если этого требует протокол, давайте найдем сопровождающий персонал и офицера полиции, и запустим процесс. Время истекает».

Непостежимо, но она ответила:

- Это невозможно.

- Почему?

У нее слишком плотный график.

Очевидно, Анжела чинила нам препятствия, но зачем? Мы даже не осмеливались предположить. Я подумывал пойти к бабушке, но это могло стать причиной тотального столкновения, и я точно не знал, на чью сторону встанет бабушка.

Кроме того, по-моему, Анжела любила создавать людям проблемы, и я не хотел видеть ее своим врагом.

И главное - диадема по-прежнему была у Анжелы.

Все козыри - у нее.

44.

Хотя пресса в основном оставила Мег в покое и сосредоточилась на предстоящей свадьбе, вред был уже нанесен. Восемнадцать месяцев ее поливали грязью, эти статьи разбудили троллей, которые повылазили теперь из своих подвалов и логов. Как только мы объявили себя парой, мы стали объектами расистских подколок и угроз смерти в социальных сетях. («Скоро увидимся, предатель своей расы!»). Но теперь официальный уровень угрозы, которые устанавливает служба безопасности Дворца для предоставления персонала и оружия, достиг просто заоблачных высот. Перед свадьбой мы разговаривали с полицей, нам сказали, что мы - призовая мишень для террористов и экстремистов. Помню, генерал Деннат сказал, что я - магнит для пуль, и все, кто будет стоять рядом со мной, подвергаются опасности. Ладно, я снова стал магнитом для пуль, но рядом со мной будет стоять женщина, которую я люблю больше всего на свете.

Сообщалось, что Дворец принял решение проинструктировать Мег относительно правил ведения партизанской войны и тактик выживания в случае попытки похищения. В одном бестселлере описан день, когда войска специального назначения прибыли в наш дом, военные схватили Мег и несколько дней ее тренировали, заталкивали ее на задние сидения и в багажники автомобилей, мчались на явочные квартиры, всё это - полнейшая чушь. Мег не прошла ни одной минуты тренировок. Наоборот, Дворец носился с идеей вообще не предоставлять ей телохранителей, поскольку я уже был шестым в списке престолонаследия. Как бы мне хотелось, чтобы в сообщениях о войсках особого назначения была хоть доля правды! Как мне хотелось позвонить друзьям из войск особого назначения, попросить, чтобы они приехали, потренировали Мег и снова потренировали меня. Или, еще лучше, пусть бы они энергично взялись за дело и защитили нас. Если уж на то пошло, как мне хотелось послать войска особого назначения, чтобы они схватили это диадему.

Анжела до сих пор ее не доставила.

Парикмахерша Мег прилетела из Франции на репетицию, а диадемы еще не было. Так что она улетела обратно.

Мы снова позвонили Анжеле, и снова - ничего.

В конце концов, Анжела появилась из ниоткуда в Кенсингтонском дворце. Я встретил ее в зале для приемов.

Она вручила мне документ о передаче, я подписал его, и она передала мне диадему.

Я поблагодарил Анжелу, но добавил, что она очень облегчила бы нам жизнь, если бы сделала это раньше.

В глазах Анжелы вспыхнуло пламя гнева. Сейчас будет скандал.

- Анжела, ты правда хочешь устроить скандал сейчас? Правда? Сейчас?

Она посмотрела на меня так, что мурашки пробежали по спине. На ее лице я прочел четкое предупреждение:

- Я этого так не оставлю.

45.

Мег много месяцев пыталась успокоить отца. Он постоянно читал о себе что-то новое, что-то оскорбительное, и принимал это близко к сердцу. Его гордость постоянно ранили. Каждый день - новое унизительное фото в газетах. Томас Маркл покупает новый унитаз. Томас Маркл покупает упаковку из шести банок пива. Живот Томаса Маркла свисает из-за пояса.

Мы всё понимали. Мег сказала ему, что мы знаем, что он чувствует. Пресса и папарацци - ужасны. Невозможно полностью игнорировать то, что пишут - Мег это признавала. Но, пожалуйста, пусть он игнорирует их лично. Игнорируй всех, кто к тебе приближается, папочка. Будь настороже, если кто-то притворяется твоим лучшим другом. Кажется, он прислушался. Судя по его словам, его психологическое состояние улучшилось.

Но в субботу перед свадьбой нам позвонил Джейсон:

- У нас проблема.

- Что случилось?

- В воскресном выпуске «The Mail» собираются опубликовать статью о том, что отец Мег сотрудничал с папарацци и за деньги позировал для постановочных фотографий.

Мы сразу же позвонили отцу Мег и рассказали, что надвигается. Спросили, правда ли это. Позировал ли он для постановочных фотографий за деньги?

- Нет.

Мег сказала:

- Папочка, мы могли бы зарубить эту историю, но если окажется, что ты лжешь, мы никогда больше не сможем зарубить фейковую историю о нас или о наших детях. Так что это серьезно. Ты должен сказать нам правду.

Он поклялся, что никогда не позировал ни для каких постановочных фотографий, никогда не участвовал в такой шараде и вообще не знает этого папарацци, о котором речь.

Мег прошептала мне:

- Я ему верю.

Мы сказали отцу Мег, что в таком случае ему следует немедленно уехать из Мексики: «Преследования перейдут на абсолютно новый уровень, так что прилетай в Британию. Сейчас. Мы найдем квартиру, в которой ты сможешь в безопасности подождать вылета».

«Авиалинии Новой Зеландии», первый класс, забронировала и оплатила Мег.

Мы сразу же прислали за ним машину с личным водителем.

Он сказал, что у него еще остались дела.

Мег изменилась в лице. Что-то здесь не так.

Она повернулась ко мне и сказала:

- Отец лжет.

Скандал разразился следующим утром, всё оказалось еще хуже, чем мы думали. Появилась видеозапись встречи отца Мег с папарацци в интернет-кафе. Они сняли серию курьезных постановочных фотографий, на одной из которых отец Мег читает книгу о Британии, словно учится перед свадьбой Мег. В статье сообщалось, что фотографии стоили сотни тысяч фунтов, кажется, они вне всяких сомнений доказывали, что отец Мег лжет. Он участвовал в этом обмане, возможно, чтобы заработать денег, или, может быть, его использовали. Мы не знали.

Заголовки гласили: «Отец Мег Маркл - прохиндей! Постановочные фотографии за деньги!».

Вот это действительно скандал - за неделю до свадьбы.

Хотя фотографии сняли за несколько недель до того, их хранили в резерве, чтобы произвести наиболее катастрофический эффект.

Вскоре после того, как разразился скандал, Томас Маркл прислал нам смску:

«Мне очень стыдно».

Мы звонили ему.

Писали смски.

Снова звонили.

«Мы не сердимся, пожалуйста, возьми трубку».

Он не отвечал.

Потом мы вместе со всем миром узнали, что у отца Мег сердечный приступ и он не придет на свадьбу.

46.

На следующий день Мег получила смску от Кейт.

Кажется, возникла проблема с платьями для подружек невесты. Их нужно было перешить. Платья были от французского модельера, пошили их вручную просто по мерке. Так что не удивительно, что их нужно теперь перешивать.

Мег не ответила Кейт сразу. Да, ей присылали бесконечные тексты по поводу свадьбы, но в основном она пыталась урегулировать хаос, окружавший ее отца. И вот на следующее утро она отправила Кейт смску с сообщением, что наш портной готов приступить к работе. Во Дворце. Его зовут Аджай.

Этого оказалось недостаточно.

Они условились о времени, чтобы обсудить этот вопрос днем.

- Платье Шарлотты слишком большое, слишком длинное и слишком мешковатое. Она плакала, когда примеряла его дома, - сказала Кейт.

- Да, и я сказала тебе, что портной готов приступить к работе в восемь часов утра. Здесь, в Кенсингтонском дворце. Можешь привезти Шарлотту на подгонку платья, как другие мамы?

- Нет, все платья нужно перешить.

Кейт добавила, что модельер ее свадебного платья согласился.

Мег спросила, знает ли Кейт о том, что сейчас творится. С ее отцом.

Кейт сказала, что прекрасно знает, но платья...

- Свадьба - через четыре дня!

- Да, Кейт, я знаю...

И Кейт не устраивало еще что-то в плане Мег относительно свадьбы. Что-то насчет вечеринки для пажей?

- Пажи? Половина детей на свадьбе - из Северной Америки. Они еще даже не прилетели.

Такой вот разговор - шаг вперед, два шага назад.

- Да, я уже не знаю, что сказать. Если платье не подходит, пожалуйста, возьми Шарлотту на встречу с Аджаем. Он будет ждать весь день.

- Прекрасно.

Вскоре я приехал домой и нашел Мег на полу. В слезах.

Я был в ужасе от того, что Мег так расстроена, но не считал произошедшее катастрофой. Конечно, эмоции зашкаливали после всего этого стресса прошедшей недели, прошедшего месяца, прошедшего дня. Это было невыносимо, но временно. Я сказал Мег, что Кейт вовсе не хотела причинить ей вред.

И действительно, следующим утром Кейт пришла с цветами и открыткой с извинениями. Линдси, лучшая подруга Мег, была на кухне, когда явилась Кейт.

Я сказал себе, что всё это - просто недоразумение.

47.

Накануне свадьбы я остановился в отеле «Коворт-Парк». Выпивал с приятелями. Один из них заметил, что я кажусь рассеянным.

- Да, много всякого происходит.

Мне не хотелось вдаваться в подробности. Скандал с отцом Мег. Кейт и платье, постоянное волнение из-за того, что кто-нибудь в толпе сотворит что-то безумное - лучше обо всем этом не рассказывать.

Кто-то спросил о моем брате:

- Где Уилл?

Я снова не ответил. Еще одна больная тема.

Планировалось, что он присоединится к нам в тот вечер. Но, как и отец Мег, Уилл отменил встречу в последнюю минуту.

Перед посещением чаепития с бабушкой он сказал мне:

- Не смогу прийти, Гарольд. Кейт и дети...

Я напомнил ему, что это - наша традиция, что мы обедали вместе перед его свадьбой, ходили вместе и общались с народом.

Уилл оставался непоколебим:

- Не могу.

Я начал давить:

- Почему ты так поступаешь, Уилл? Я был с тобой всю ночь накануне вашей с Кейт свадьбы. Почему ты так со мной поступаешь?

Я спросил себя, что происходит на самом деле. Он обиделся, что я не назначил его шафером? Расстроился, что я попросил стать шафером моего старого приятеля Чарли? (Дворец хотел, чтобы Уилла пригласили стать шафером, как меня на их свадьбе с Кейт). Может ли это быть как-то связано?

Или это - отголоски «Бородогейта»?

Или он чувствует себя виноватым из-за ссоры Кейт с Мег?

От Уилла я не получил никаких намеков. Он просто продолжал говорить «нет». И спросил, почему для меня это так важно.

- Зачем тебе здороваться с толпами народу, Гарольд?

- Потому что пресс-служба мне сказала. Так же мы делали и на твоей свадьбе.

- Тебе вовсе не обязательно их слушать.

- С каких, черт возьми, пор?

Меня просто начало тошнить от всего этого. Я всегда верил, что, несмотря на все наши проблемы, наша кровная связь крепка. Я думал, что братство всегда будет важнее, чем платье подружки невесты или борода. По-видимому, нет.

Уехав от бабушки примерно в шесть часов вечера, Уилл прислал мне смску. Он передумал. Приедет.

Может быть, бабушка вмешалась?

Как бы то ни было, я поблагодарил его радостно и от всего сердца.

Несколько мгновений спустя мы встретились снаружи и сели в машину, которая отвезла нас к Воротам короля Эдуарда. Там мы выскочили из машины и пошли вдоль толпы народу, благодаря людей за то, что они пришли.

Люди желали нам счастья и посылали воздушные поцелуи.

Мы помахали им на прощание и вернулись в машину.

Когда мы отъехали, я попросил Уилла пообедать со мной. Сказал, что, может быть, он останется на всю ночь, как я накануне его свадьбы.

Он сказал, что придет на обед, но остаться не сможет.

- Ну же, Уилл, пожалуйста.

- Прости, Гарольд. Не могу. Дети.

48.

Я стоял у алтаря, разглаживал свою форму гвардейца Королевской конной гвардии и смотрел, как Мег плывет ко мне. Я долго подбирал подходящую к этому случаю музыку, и в конце концов остановился на «Вечном источнике света Божественного».

Сейчас, когда звонкий голос певца раздался над нашими головами, я подумал, что сделал правильный выбор.

Да, по мере того, как Мег подходила всё ближе, я возносил хвалу за все свои выборы.

Удивительно, как я вообще слышал музыку - так громко колотилось мое сердце, когда Мег подошла и взяла меня за руку. Настоящее растворилось, прошлое отхлынуло. Наши первые робкие сообщения в Инстаграме. Наша первая встреча в Сохо-Хаус. Наше первое путешествие в Ботсвану. Наша первая взволнованная переписка после падения моего телефона в реку. Наш первый жареный цыпленок. Наши первые перелеты туда и обратно через Атлантику. Первый раз, когда я сказал ей: «Я тебя люблю». И услышал, как она сказала мне то же самое. Парень с медицинской шиной. Разъяренный лебедь Стив. Жестокая битва за то, чтобы оградить Мег от нападок прессы. И вот теперь мы здесь, на финишной прямой. На старте.

Последние несколько месяцев многое шло не по плану. Но я напомнил себе, что всё происходившее вообще не было запланировано. А вот это был план. Это. Любовь.

Я бросил беглый взгляд на папу, который вел Мег мимо последнего придела. Это не ее отец, но для нее столь же значим, и Мег была тронута. Это не компенсировало вред от поведения ее отца, которым воспользовалась пресса, но очень помогло.

Тетя Джейн встала и прочла в память мамы «Песнь песней Соломона».

Ее выбрали мы с Мег.

«Положи меня печатью на сердце,

Печатью на руку.

Ибо сильна, как смерть, любовь,

Люта, как преисподняя, страсть».

Сильна, как смерть. Люта, как преисподняя. Да, думал я. Да.

Я увидел, что руки архиепископа дрожали, когда он вручал нам кольца. Я забыл, а вот он, очевидно, нет: на нас были направлены двенадцать камер, два миллиарда человек следили за церемонией по телевизору, фотографы на стропилах, огромные толпы снаружи шумели и веселились.

Мы обменялись кольцами, кольцо Мег было из того же слитка уэльского золота, что и у Кейт.

Бабушка сказала, что это были чуть ли не последние крупицы.

Крупица золота. Вот какие чувства вызывала у меня Мег.

Архиепископ перешел к официальной части, произнес слова, которые превратили нас в герцога и герцогиню Сассекских - эти титулы даровала нам бабушка, и соединил нас, пока смерть не разлучит, но несколькими днями ранее он уже провел в нашем саду аналогичную церемонию только для нас двоих, Гай и Пула были единственными свидетелями. Неофициально, ни к чему не обязывающе, связь наших душ. Мы были благодарны всем в Соборе святого Георга и за его пределами. всем, кто следил за церемонией по телевизору, но наша любовь зародилась без посторонних глаз, и пребывание на публике приносило нам в основном только боль, поэтому мы хотели, чтобы наша любовь была впервые освящена, чтобы первые клятвы были принесены тоже с глазу на глаз. Сколь ни была волшебной официальная церемония, нас обоих слегка пугали...толпы народу.

Мы недооценивали это чувство: первое, что мы увидели, пройдя по приделу и выйдя из церкви, оказалось вовсе не морем улыбающихся лиц. Первым делом мы увидели снайперов. На крышах, среди флагов, за водопадами транспарантов. Полицейские мне сказали, что это необычно, но необходимо. Из-за беспрецедентного количества угроз, о которых им стало известно.

49.

Подробности нашего медового месяца держали в строжайшей тайне. Мы уехали из Лондона на машине, замаскированной под фургон для перевозки мебели, и на десять дней поехали на Средиземное море. Как восхитительно - уехать к морю и солнцу. Но была и усталость. Подготовка к свадьбе нас вымотала.

Вернулись мы как раз вовремя - успели к официальному празднованию дня рождения бабушки в июне. Торжественный вынос знамени перед строем, одно из наших первых появлений на публике в качестве молодоженов. У всех присутствующих было хорошее приподнятое настроение. Но потом:

Кейт спросила у Мег, как ей ее первый вынос знамени.

И Мег пошутила: «Знаменательно яркий».

Воцарившаяся тишина угрожала поглотить нас всех.

Через несколько дней Мег отправилась в свое первое королевское турне с бабушкой. Она волновалась, но они с бабушкой отлично поладили. Подружились на почве любви к собакам.

Вернувшись из турне, Мег сияла. «Мы подружились, - сказала она мне. - Мы с королевой на самом деле подружились! Мы говорили о том, как мне хочется стать мамой, и она сказала, что самый лучший способ вызвать роды - проехаться в машине по ухабам! Я ответила, что запомню это до поры, когда придет время рожать».

Мы сказали друг другу: «Теперь дела пойдут».

А вот в прессе турне назвали полной катастрофой. Мег изобразили чванливой хабалкой, понятия не имеющей о королевском протоколе, потому что она совершила немыслимую ошибку - залезла в машину перед бабушкой.

На самом деле она делала именно то, что ей говорила бабушка. Бабушка сказала садиться в машину, она и села.

Не важно. Долго мусолили истории о том, как Мег нарушила этикет, о полнейшем отсутствии у нее чувства стиля, о том, что Мег осмелилась появиться в присутствии бабушки без шляпы. Дворец специально проинструктировал Мег, чтобы она не носила шляпу. Бабушка оделась в зеленое, чтобы почтить память жертв пожара в Гренфелл-Тауэр, а Мег никто не сказал надеть зеленое, поэтому в прессе объявили, что она не почтила память жертв.

Я сказал:

- Дворец позвонит им. Они исправятся.

Но нет.

50.

Уилл и Кейт пригласили нас на чай, чтобы разрядить обстановку.

Июнь 2018-го года.

Мы пришли вечером. Я заметил, что глаза Мег расширились, когда мы зашли в парадную дверь, прошли мимо гостиной по коридору в кабинет.

Мег несколько раз сказала: «Вау».

Обои, лепные короны, книжные полки из орехового дерева, книги на которых расставлены по цвету, бесценные произведения искусства. Поразительно. Как в музее. Мы им так и сказали. Расхваливали их ремонт, застенчиво вспоминая свои лампы из «ИКЕИ», диван, который недавно купили со скидкой на распродаже сайта sofa.com, заплатив кредиткой Мег.

В кабинете мы с Мег сели на диванчик, а Кейт - напротив нас возле обитой кожей каминной решетки. Уилл - в кресле слева от нее. Принесли поднос с чаем и бисквитами. Десять минут мы поддерживали классическую светсткую беседу: «Как дети? Как ваш медовый месяц?».

Мег заметила, что в нашей компании из четырех человек существует напряжение, и решила, что мы возвращаемся к временам ее появления в нашей семье, к тому непониманию, которое исчезло почти бесследно. Кейт думает, что Мег нужны контакты ее модельеров. Но у Мег есть свои модельеры. Или, может быть, вы не с той ноги встали? Потом Мег добавила, что всё это усугубила история со свадьбой и адскими платьями подружек невесты.

Но оказалось, что дело в другом...о чем мы и не подозревали.

Оказывается, Уилл и Кейт расстроились из-за того, что мы не подарили им подарки на Пасху.

Подарки на Пасху? В этом проблема? Мы с Уиллом никогда не обменивались подарками на Пасху. Папа действительно придавал Пасхе большое значение, но это ведь - папа.

Но раз Уилл и Кейт расстроены, мы извинились.

Мы, со своей стороны, сказали, что нам не очень-то понравилось, что Уилл и Кейт переложили карточки с именами и пересели на нашей свадьбе. Мы следовали американской традиции и посадили пары рядом, а Уиллу и Кейт эта традиция не нравилась, так что только за их столом пары оказались разделены.

Они настаивали, что они тут ни при чем, карточки переложил кто-то другой.

И сказали, что мы сделали то же самое на свадьбе Пиппы.

Мы такого не делали. Как бы нам того ни хотелось. Нас разделяла огромная цветочная композиция, и, хотя нам оточаянно хотелось сидеть рядом, мы ничего для этого не сделали.

Но я чувстовал, что нет никакого толку от этих жалоб. Мы ни к чему не пришли.

Кейт посмотрела на сад, сжала кожаную кромку так, что пальцы побелели, и сказала, что ждет извинений.

Мег спросила:

- За что?

- Ты ранила мои чувства, Меган.

- Когда? Можешь сказать?

- Я сказала, что не могу что-то вспомнить, а ты сказала, что это у меня из-за гормонов.

- Ты о чем?

Кейт припомнила телефонный разговор, во время которого они обсуждали график свадебных репетиций.

Мег сказала:

- О да, я вспомнила. Ты не могла что-то вспомнить, а я сказала, что это неважно, мозг младенца. Потому что у тебя младенец. Это гормоны.

Кейт широко открыла глаза:

- Да. Ты говорила о моих гормонах. Мы не настолько близки с тобой, чтобы ты рассуждала о моих гормонах!

Мег тоже широко открыла глаза. Она была абсолютно сбита с толку:

- Извини, что я говорила о твоих гормонах. Я обычно так разговариваю с подружками.

Уилл ткнул пальцем в Мег:

- Это грубо, Меган. В Британии так не принято.

- Пожалуйста, убери палец с моего лица.

Что вообще происходит? Как до такого дошло? Неужели мы действительно кричим друг на друга из-за карточек с именами и гормонов?

Мег сказала, что никогда не пыталась намеренно ранить чувства Кейт, и если она когда-либо это сделает, пусть Кейт об этом скажет, чтобы это никогда больше не повторилось.

Потом мы все обнялись. Вроде как.

И я сказал, что нам лучше уйти.

51.

Наш персонал чувствовал эти трения, они читали газеты и потом спорили на работе. Становились на одну из сторон. Команда Кембриджа против команды Сассекса. Соперничество, зависть, конкуренция повесток - всё это отравляло атмосферу.

И вовсе не помогало то, что народ работал круглые сутки. Было очень много запросов от прессы, постоянный поток ошибок, которые нужно было разъяснить, нам не хватало людей и ресурсов. Мы могли предоставить в лучшем случае 10 процентов от необходимого количества. Нервы расшатаны, люди язвят. В таком климате не существовало никакой конструктивной критики. Любой фидбек воспринимали как оскорбление.

Часто какой-нибудь сотрудник падал головой на стол и начинал рыдать.

Во всем этом целиком и полностью Уилл обвинял одного человека. Мег. Он несколько раз мне об этом говорил, и злился, когда я отвечал, что он не прав. Он просто повторял нарративы прессы, фонтанировал прочитанными или услышанными историями из фейковых статей. Я сказал ему, что великая ирония заключается в том, что истинные злодеи - те, кого он впустил в свой офис, люди из правительства, которые просто обожают сеять раздор. Это - мастера вероломства, талантливые интриганы, они постоянно натравливали две группы наших сотрудников друг на друга.

А Мег в гуще всех этих событий умудрялась сохранять спокойствие. Несмотря на то, что некоторые о ней судачили, я ни разу не слышал, чтобы Мег сказала хоть одно плохое слово кому-то или о ком-то. Наоборот, я видел, что она удвоила усилия, чтобы достучаться до людей, распространять в мире добро. Отправляла написанные от руки благодарственные открытки, проведывала заболевших сотрудников, отправляла корзины с продуктами, цветами или сладостями всем, кто находился в тяжелом положении, был угнетен или болен. В офисе часто было темно и холодно, так что Мег оплатила своей кредиткой новые лампы и обогреватели. Она покупала пиццу и бисквиты, устраивала чаепития и приемы с мороженым. Делилась всем, что получала в подарок, одеждой, духами и парфюмерией с женщинами в офисе.

У меня вызывала благоговейный трепет ее способность и решимость всегда видеть в людях хорошее. Однажды я оценил степень ее великодушия. Я узнал, что у мистера Р., моего бывшего соседа сверху, трагедия. Его взрослый сын умер.

Мег не была знакома ни с мистером Р., ни с его сыном. Но она знала, что эта семья - мои соседи, часто видела, как они выгуливают собак. Ей стало ужасно их жаль, она написала отцу письмо с соболезнованиями, написала, что ей хотелось бы его обнять, но она не знает, уместно ли это. К письму Мег приложила гардению, чтобы ее посадили в память о сыне.

Неделю спустя мистер Р. появился у дверей нашего коттеджа «Ноттингем». Он вручил Мег благодарственную открытку и крепко ее обнял.

Я так ею гордился, мне было так жаль, что я не ладил с мистером Р.

Еще сильнее мне было жаль, что мои родственники не ладят с моей женой.

52.

Мы не хотели ждать. Хотели сразу окунуться в семейную жизнь. Мы работали, как сумасшедшие, работа у нас была напряженная, график вовсе не идеальный. А нашим главным приоритетом всегда была семья.

Мы беспокоились, что из-за ежедневного стресса не сможем завести ребенка. Стресс начал сказываться на Мег: за последний год она очень похудела, несмотря на все пастушьи запеканки. Она говорила, что ест больше, чем когда-либо, но всё равно продолжала терять вес.

Друзья посоветовали специалистку по аюрведе, которая помогла им зачать. Насколько я понял, аюрведическая медицина распределяет людей по категориям. Не помню, в какую из категорий доктор определила Мег, но она подтвердила наши опасения по поводу того, что потеря веса может помешать зачатию.

Пообещала, что, набрав пять фунтов, Мег забеременеет.

Так что Мег ела и ела, и вскоре набрала рекомендованные пять фунтов, и мы начали с надеждой смотреть на календарь.

В конце лета 2018-го года мы поехали в Шотландию, в замок Мей, чтобы провести несколько дней с папой. Дружба Мег с папой всегда была крепка, а за этот уик-энд еше больше окрепла. Однажды вечером, на коктейльной вечеринке перед обедом, где фоном шло кино с Фредом Астером, выяснилось, что Мег родилась в тот же день, что и самый дорогой для папы человек - Праба.

4 августа.

- Невероятно, - улыбнулся папа.

Вспомнив о Праба и выяснив о том, что ее связывает с моей невестой, папа вдруг развеселился и начал сыпать историями, которые я никогда не слышал, по большей части он просто играл и красовался перед Мег.

Одна история нас особенно восхитила, захватила наше воображение. Это была история про Шелки.

- Про что, папа?

Папа объяснил, что это - шотландские русалки. Они принимают облик тюленей и плавают вдоль берега неподалеку от замка, в котором мы сидим.

- Так что, когда увидите тюленя, - сказал папа, - никогда нельзя сказать точно...Спойте тюленю. Шелки всегда поют в ответ.

- Ой, да ладно. Не рассказывай сказки, папа!

- Нет, это - абсолютная правда!

Это я вообразил, или папа пообещал, что шелки могут еще и выполнить желание?

За обедом мы немного поговорили о давлении, под которым находимся. Если бы нам удалось просто убедить прессу, чтобы от нас отстали...хоть немного.

Папа кивнул. Но он чувствовал, что очень важно напомнить нам...

- Да-да, папа. Мы знаем. Не читать прессу.

На следующий день мы устроили чаепитие, атмосфера благодушия сохранялась. Мы смеялись, говорили о разных вещах, но тут в комнату ворвался папин дворецкий с телефонным аппаратом.

- Ваше Королевское Высочество, Ее Величество на связи.

Папа напрягся.

- Да-да.

Протянул руку к телефону.

- Простите, сэр, но она звонит герцогине.

- О.

Мы остолбенели. Мег нерешительно протянула руку к телефону.

Кажется, бабушка позвонила, чтобы поговорить об отце Мег. Это была реакция на письмо, которое ей написала Мег с просьбой о совете и помощи. Мег писала, что не знает, как заставить журналистов перестать брать у него интервью и обманом заставлять говорить ужасные вещи. Бабушка посоветовала Мег забыть про журналистов, проведать отца и попытаться вправить ему мозги.

Мег объяснила, что он живет в городке на мексиканской границе, и она не знает, как выбраться незаметно из аэропорта и пробраться мимо журналистов, окруживших его дом, потом - по городку, а потом - обратно. Как пробраться рнезаметно и безопасно.

Бабушка признала, что этот план повлечет за собой много проблем.

- В таком случае, может быть, написать ему письмо?

Папа согласился. Прекрасная идея.

53.

Мы с Мег пошли на пляж перед замком. Прохладный день, но солнце светило ярко.

Мы стояли на скалах и смотрели на море. Посреди шелковистых островов морских водорослей мы увидели...нечто.

Голова.

Пара проникновенных глаз.

- Смотри! Тюлень!

Голова то появлялась, то исчезала. Глаза определенно смотрели на нас.

- Смотри! Еще один!

Следуя папиному совету, я побежал к кромке воды и начал им петь. Исполнил для них серенаду.

- Аруууу.

Никакого ответа.

Мег присоединилась ко мне, спела для них, и, конечно же, они спели в ответ.

Я подумал: «Она действительно волшебная. Даже тюлени ее знают».

Вдруг из воды высунулось множество голов, они пели для нее.

- Аруууу.

Тюленья опера.

Возможно, глупое суеверие, но мне было всё равно. Я счел это благим знамением. Разделся, прыгнул в воду и поплыл к ним.

Потом папин начальник охраны-австралиец пришел в ужас. Он сказал нам, что это крайне плохая идея, еще более неблагоразумно, чем плавать сломя голову в самых темных водах Окаванго. Эта часть побережья Шотландии кишит косатками, и петь тюленям - всё равно что вызывать их на кровавую погибель.

Я покачал головой.

Подумал, что это была столь очаровательная сказка.

Как она так быстро стала такой мрачной?

54.

У Мег задержка.

Мы купили два теста на беременность, один - запасной, она взяла их в ванную коттеджа «Ноттингем».

Я лежал на нашей кровати, ждал, когда она выйдет, и...уснул.

Когда проснулся, Мег лежала рядом со мной.

- Что там? Это...?

Она ответила, что не смотрела. Ждала, пока я проснусь.

Тесты лежали на прикроватной тумбочке. Я там хранил лишь несколько вещей, среди них - голубая шкатулка с волосами матери. Подумал: «Да, отлично. Посмотрим, что мама может сделать в этой ситуации».

Я взял тесты и заглянул в их оконца.

Голубой.

Голубой, ярко-голубой. Оба.

Голубой значит...младенец.

- О, вау.

- Прекрасно.

- Да, прекрасно.

Мы обнялись и поцеловались.

Я положил тесты обратно на прикроватную тумбочку.

Подумал: «Спасибо, Шелки».

Подумал: «Спасибо, мамочка».

55.

Ойджи собралась выйти замуж за Джека, мы были безумно счастливы за нее и за себя, эгоистично счастливы, потому что Джек был одним из наших самых любимых людей. Мы с Мег должны были отправиться в свое первое официальное зарубежное турне в качестве женатой пары, но отложили отъезд на несколько дней, чтобы прийти на свадьбу.

Кроме того, на официальных приемах по случаю свадьбы мы могли лично поговорить со всеми родственниками и сообщить им радостную новость.

На фуршете в честь жениха и невесты в Виндзорском дворце мы поймали папу в его кабинете. Он сидел за большим столом, перед ним открывался любимый вид на Большую тропу. Все окна открыли, чтобы проветрить комнату, ветерок ворошил его бумаги, сложенные приземистыми стопками и увенчанные пресс-папье. Он был счастлив узнать, что станет отцом в четвертый раз: его широкая улыбка меня воодушевила.

После фуршета в Сент-Джордж-Холле мы с Мег отвели в сторонку Уилла. Мы находились в большой комнате, стены которой были увешаны доспехами. Странная комната, странный момент. Мы шепотом сообщили новость, Уилл улыбнулся и сказал, что мы должны рассказать об этом Кейт. Она была в другом конце комнаты, разговаривала с Пиппой. Я ответил, что мы можем рассказать позже, но он настаивал. Так что мы пошли и рассказали Кейт, она тоже широко улыбнулась и от всей души нас поздравила.

Они оба отреагировали так, как я надеялся и мечтал.

56.

Через несколько дней о беременности объявили официально. В газетах сообщили, что Мег борется с усталостью и приступами головокружения, никакая еда не задерживается в ее желудке, особенно - по утрам, но всё это была ложь. Мег уставала, но была полна энгергии. Ей повезло, что не было сильных приступов тошноты по утрам - ведь мы отправлялись в турне, требовавшее много сил.

Всюду, куда мы приезжали, нас встречали толпы народа, и Мег не хотелось их разочаровывать. Австралия, Тонга, Фиджи, Новая Зеландия - везде Мег блистала. Однажды после особо воодушевляющей речи ее благодарили бурными овациями стоя.

Мег была столь блистательна, что в разгар турне я счел необходимым...предупредить ее.

- Ты слишком хороша, любовь моя. Слишком чертовски хороша. Кажется, что тебе всё это слишком легко дается. Вот так всё начиналось...у моей матери.

Возможно, я казался безумным параноиком. Но все знали, что мамино положение становилось всё хуже и хуже с тех пор, как она показала миру и семье, что она лучше проводит турне и общается с людьми, ей лучше удается быть «особой королевских кровей», а она не имеет на это права.

Вот когда всё изменилось.

Мы вернулись домой, нас ждало ликование приветствий и восторженные заголовки. Мег - будущая мать и идеальная представительница Короны.

Ни одного плохого слова о ней не написали.

Мы сказали: «Всё изменилось. Наконец-то всё изменилось».

Но потом всё изменилось снова. О, как всё изменилось.

Истории накатывали, как буруны на пляже. Сначала - гнусная заказуха поденщика - автора папиной биографии, заявившего, что у меня был приступ гнева перед свадьбой. Потом - художественная выдумка о Мег, в которой ее сотрудников изобразили униженными и оскорбленными, утверждая, что их эксплуатируют, Мег совершает непростительный грех - шлет людям электронные письма ранним утром. (Так уж случилось - Мег не спала в ранний час, пытаясь оставаться на связи с друзьями-совами, живущими в Америке, она и не ждала, что ей немедленно ответят). Кроме того, утверждалось, что Мег заставила нашу помощницу уволиться. На самом деле эту помощницу попросил уволиться отдел кадров Дворца, после того как мы предоставили доказательства того, что помощница устроилась на эту должность к Мег, чтобы получать подарки. Но поскольку мы не могли открыто говорить о причинах ухода помощницы, начали ходить слухи. Во многом это и послужило катализатором неприятностей. Вскоре статьи о «Герцогине Проблеме» появились во всех газетах.

Потом в одном таблоиде появился рассказец про диадему. В статье утверждалось, что Мег требовала определенную диадему, принадлежавшую когда-то маме, а когда Королева отказалась, я устроил сцену: «Меган всегда получает то, что хочет!».

Несколько дней спустя последовал смертельный удар - научная фантастика от королевской корреспондентки, описывающая «растущую холодность» (Господь милосердный) между Кейт и Мег, и со ссылкой на «два источника» утверждающая, что Мег довела Кейт до слёз историей с платьями подружек невесты.

Эта королевская корреспондентка всегда вызывала у меня головную боль. Она всегда, абсолютно всегда искажала факты. Но это уже было нечто большее, чем просто искажение фактов.

Я прочитал статью с недоумением. Мег читать не стала. Она по-прежнему ничего не читала. Но о статье она слышала, поскольку в течение следующих суток в Британии обсуждали только эту статью, и я никогда не забуду тон, которым Мег спросила, глядя мне в глаза:

- Гар, я заставила ее плакать? Я заставила ЕЕ плакать?

57.

Мы организовали вторую встречу с Уиллом и Кейт.

На этот раз - на нашей территории.

10 декабря 2018 года. Ранний вечер.

Мы собрались в маленьком флигеле, на этот раз не было светских бесед - Кейт сразу перешла к сути дела и признала, что все эти статьи в газетах о том, что Мег довела ее до слёз, были абсолютной ложью:

- Я знаю, Мег, это я довела тебя слёз.

Я вздохнул с облегчением и подумал, что начало - прекрасное.

Мег приняла извенения, но поинтересовалась, почему в газетах такое печатали и что было сделано для исправления ситуации? Иными словами:

- Почему твой офис не вступается за меня? Почему они не позвонили этой ужасной женщине, сочинившей статью, и не потребовали опровержения?

Взволнованная Кейт не отвечала, а Уилл попытался поддержать ее какими-то отговорками, но я уже знал правду. Никто из Дворца не мог бы позвонить журналистке, потому что такой звонок неизбежно вызвал бы вопрос: «Ладно, если эта история - неправда, какова тогда правда? Что произошло между двумя герцогинями?». А эту дверь нельзя открывать - это будет конфуз для будущей королевы.

Монархию необходимо защищать всегда и любой ценой.

Разговор переключился с вопроса, что делать, на вопрос, откуда взялась эта газетная утка. Кто мог ее запустить? Кто впервые слил прессе эту информацию? Кто?

Мы перебрали всех. Список подозреваемых уменьшался.

И вот, наконец, Уилл облокотился на спинку кресла и признался, что, кх-кх, когда мы уехали в турне по Австралии, они с Кейт пошли на обед к папе и Камилле...и, увы, - смущенно произнес Уилл, - у него там могло сорваться с языка, что пары враждуют...

Я закрыл лицо руками. Мег оцепенела. Воцарилась тяжелая тишина.

Теперь мы узнали.

Я сказал Уиллу:

- Ты...из всех людей...должен был знать...

Он кивнул. Он знал.

Снова тишина.

Им пора было уходить.

58.

Это не прекращалось. Одна статья за другой. Иногда я думал о мистере Марстоне, непрестянно звоняшем в свой безумный колокол.

Разве возможно забыть лавину статей на первой полосе, в которых Мег объявили единолично виновной в наступлении Последних времен? Например, ее «застукали» - она ела тост с авокадо, и множество статей с придыханием повествовало о том, что сбор авокадо способствует уничтожению тропических лесов, дестабилизации в развивающихся странах и финансированию государственного терроризма. Конечно, эти же газеты недавно воспевали любовь Кейт к авокадо. («О, как сияет кожа Кейт благодаря этим фруктам!»).

Примечательно, что примерно в это же время начал меняться основной нарратив этих статей. Теперь статьи были не о вражде двух женщин, не о раздорах двух герцогинь и даже не о двух семьях. Теперь главная тема: одна женщина - ведьма, она заставляет всех бежать от нее прочь, и эта женщина - моя жена. И, очевидно, продвигать в прессе этот нарратив помогал какой-то человек или группа людей во Дворце.

Кто-то, у кого зуб на Мег.

Сегодня: Фу - видна лямка бюстгалтера Мег. (Позорная Меган).

Завтра: Фу - она надела это платье? (Вульгарная Меган).

Послезавтра: Боже правый, она покрасила ногти в черный цвет! (Меган-готка).

Через несколько дней: О боже, она до сих пор не умеет правильно делать реверансы. (Меган-американка).

Еще через несколько дней: Боже, она снова захлопнула дверь своей машины! (Высокомерная Меган).

59.

Мы арендовали дом в Оксфордшире. Просто чтобы сбегать иногда не только из этого водоворота, но и из коттеджа «Ноттингем» - очаровательного, но слишком маленького. Кроме того, коттедж грозил развалиться и упасть нам на голову.

Дела обстояли так плохо, что в один прекрасный день мне пришлось позвонить бабушке. Я сказал ей, что нам нужен новый дом. Объяснил, что Уилл и Кейт не просто переросли коттедж «Ноттингем» - они сбежали оттуда, потому что дом требовал ремонта, там было тесно, а мы теперь оказались в той же лодке. А у нас два неугомонных пса...и скоро появится младенец...

Я сказал бабушке, что мы обсудили с Дворцом ситуацию с жильем, и нам предложили несколько поместий, но нам они казались слишком огромными. Слишком пышными. И их было слишком дорого раставрировать.

Бабушка всё обдумала, и мы поговорили снова через несколько дней.

Она сказала:

- Фрогмор.

- Фрогмор, бабушка?

- Да. Фрогмор.

- Фрогмор-Хауз?

Я прекрасно знал это поместье. Там мы делали фотографии со своей помолвки.

- Нет-нет, Фрогмор-Коттедж. Возле Фрогмор-Хауза.

Бабушка сказала, что коттедж находится несколько в стороне. В уединении. Изначально там жила королева Шарлотта с дочерьми, потом - один из адъютантов королевы Виктории, а позже поместье разделили на более мелкие земельные участки. Но их можно собрать заново. Очаровательное место, по словам бабушки. Кроме того, историческое. Часть Королевского поместья. Премиленькое местечко.

Я сказал бабушке, что нам с Мег нравятся сады Фрогмора, мы часто там гуляли, и если это рядом, что может быть лучше?

Бабушка предупредила:

- Там стройка. Каркас здания. Пойди посмотри, подойдет ли вам это.

Мы пошли в тот же день, бабушка оказалась права. Дом приглянулся нам обоим. Очаровательный, с большим потенциалом. Рядом - Королевское кладбище, ну и что? Нас с Мег это не беспокоило. Мы не побеспокоим покойников, если они не будут беспокоить нас.

Я позвонил бабушке и сказал, что коттедж Фрогмор - воплощение нашей мечты. Горячо ее поблагодарил. С бабушкиного разрешения мы начали совещаться со строителями, планировали минимальный ремонт, чтобы в коттедже можно было жить - трубы, отопление, вода.

Мы решили, что на время проведения ремонта можем переехать в Оксфордшир. Нам там нравилось. Свежий воздух, зеленые поля и никаких папарацци. И главное - мы сможем воспользоваться талантами давнего папиного дворецкого, Кевина. Он хорошо знал дом в Оксфордшире и знал, как быстро превратить его в удобное для жизни место. И главное - он знал меня, младенцем держал меня на руках, подружился с моей матерью, когда она блуждала по Виндзорскому замку в поисках отзывчивого взгляда. Он сказал мне, что мама была единственной из нашей семьи, кто решался приходить «под лестницу» поболтать с персоналом. Она часто спускалась и сидела с Кевином на кухне с выпивкой и снеками, они вместе смотрели телевизор. Именно Кевину выпало в день маминых похорон приветствовать нас с Уиллом после нашего возвращения в Хайгроув. Он вспоминал, что стоял на парадном крыльце, ожидая наш автомобиль, и репетировал, что скажет. Но когда мы подъехали и он открыл дверь машины, я спросил:

- Как ты, Кевин?

Он ответил учтиво.

Я подумал, что он подавлен.

Мег обожала Кевина, и он ее - тоже, так что я подумал, что это может стать началом хорошей истории. Столь необходимая нам смена обстановки и союзник в нашем уединении. Но в один прекрасный день я получил смску: сообщение от нашей команды, меня предупреждали о лавине статей в «The Sun» и «Daily Mail» с подробными фотографиями Оксфордшира с высоты птичьего полета.

Вертолет парил над поместьем, папарацци высунулся из двери и направил длиннофокусный объектив на каждое окно, включая окно нашей спальни.

Так закончилась мечта об Оксфордшире.

60.

Я пришел домой из офиса и увидел, что Мег сидит на лестнице.

Она рыдала навзрыд.

- Любимая, что случилось?

Я был уверен, что мы потеряли ребенка.

Я встал перед ней на колени. Она просипела, что больше не хочет это делать?

- Делать что?

- Жить.

Сначала я не разобрал, что она говорит. Я не понимал, возможно, не хотел понимать. Мой разум просто не хотел воспринимать слова.

Она сказала, что это всё - так больно.

- Что - всё?

- Когда тебя так ненавидят... За что?

Она спросила: «Что я сделала?». Ей действительно хотелось знать. Что за грех она совершила, чтобы заслужить такое отношение?

Мег сказала, что просто хочет, чтобы боль прекратилась. Не только для нее, для всех. Для меня, для ее матери. Но она не может сделать так, чтобы боль прекратилась, поэтому она решила исчезнуть.

- Исчезнуть?

Мег сказала, что после ее исчезновения пресса от нас отстанет, и мне больше не придется так жить. Нашему нерожденному ребенку никогда не придется так жить.

- Это очевидно, - повторяла Мег. - Просто перестать дышать. Перестать существовать. Это существует, потому что существую я.

Я умолял ее не говорить так. Пообещал, что мы с этим справимся, найдем выход. А пока поищем помощь, в которой она нуждается.

Я просил ее быть сильной, держаться.

Невероятно, но, переубеждая Мег и обнимая ее, я не мог полностью перестать думать как чертов королевский отпрыск. Сегодня вечером в королевском «Альберт-Холле» у нас мероприятие фонда «Сентебейл», и я не переставал думать: «Мы не можем опоздать. Нам нельзя опаздывать. Они с нас шкуру сдерут живьем! Упрекать будут ее».

Не сразу я понял, что опоздание - наименьшая из наших проблем.

Я сказал Мег, что она, конечно же, может пропустить мероприятие. Мне нужно поехать, появиться там ненадолго, но я быстро вернусь.

Мег настаивала, что не доверяет себе, не может даже на час остаться дома наедине с такими мрачными мыслями.

Так что мы надели свою лучшую одежду, Мег накрасилась темной-темной помадой, чтобы отвлечь внимание от воспаленных глаз, и мы вышли из дома.

Автомобиль подъехал к королевскому «Альберт-Холлу», когда мы вошли в океан голубых ламп-вспышек полицейской охраны и белый свет фотовспышек прессы, Мег схватила мою руку. Крепко ее сжала. Когда мы зашли в здание, она сжала мою руку еще крепче. Ее крепкое пожатие меня вдохновило. Я подумал, что она держится. Это лучше, чем сорваться.

Но когда мы расположились в королевской ложе и свет погас, Мег дала волю эмоциям. Она не могла сдержать слёзы. Тихо плакала.

Грянула музыка, мы повернулись к сцене. В течение всего представления (Цирк дю Солей) мы сжимали руки друг друга, я шепотом обещал ей:

- Верь мне. Со мной ты в безопасности.

61.

Проснувшись, я прочел смску от Джейсона.

- Плохие новости.

- Что на этот раз?

В воскресном выпуске «The Mail» опубликовали личное письмо Мег к отцу. Письмо, которое ее заставили написать бабушка и папа.

Февраль 2019-го года.

Я лежал в кровати, Мег лежала рядом, она еще спала.

Я немного подождал, а потом осторожно сообщил ей новость.

- Твой отец передал письмо в «Mail».

- Нет.

- Мег, не знаю, что и сказать, он отдал им твое письмо.

Этот момент стал для меня решающим. Я многое понял о мистере Маркле, но - и о прессе. Таких эпизодов было очень много, но этот для меня - «Тот самый». Я больше не хотел ничего слышать о протоколе, традиции и стратегии. Я решил для себя: «Довольно».

Довольно.

Пресса знала, что публиковать это письмо - незаконно, они прекрасно это знали, но всё равно опубликовали. Почему? Потому что они знали, что Мег - беззащитна. Знали, что Мег не пользуется твердой поддержкой нашей семьи, а откуда журналисты могли об этом узнать, если не от человека, приближенного к семье? Или от кого-то из членов семьи? Журналисты знали: единственное, что могла бы сделать Мег - это подать иск, а она этого сделать не может, поскольку с нашей семьей сотрудничает только один юрист, и он - под контролем Дворца, и Дворец никогда не разрешит ему действовать от имени Мег.

В этом письме не было ничего, чего можно было бы стыдиться. Дочь умоляет отца вести себя прилично? Мег подписалась под каждым словом. Она всегда знала, что письмо могут перехватить, что кто-нибудь из соседей отца или папарацци, из-за которых его дом ходуном ходил, могут красть его корреспонденцию. Всё было возможно. Но у нее никогда не возникло сомнений насчет того, что же случилось на самом деле: отец предложил журналистам письмо, или они его забрали и опубликовали.

И отредактировали. Да, вот что раздражало больше всего - то, как редактора копипастили слова Мег, чтобы они звучали менее нежно.

Мы смотрели, как столь личное послание смакуют на первых полосах, и британцы поглощают его с утренними тостами, намазанными мармеладом. Наблюдать за этим было тяжело. Но боль стала еще в десять раз сильнее - тут же последовали интервью с людьми, которые называли себя специалистами по почеркам. Они анализировали письмо Мег и на основании того, как она перечеркивала букву «Т»' или изгибала «Р», делали вывод, что Мег - ужасный человек.

Наклон вправо? Слишком эмоциональна.

Буквы слишком стилизованы? Непревзойденная притворщица.

Неровная нижняя линия? Она не контролирует свои импульсы.

Я смотрел в лицо Мег и рассказывал ей о распространении этой клеветы... Я хлебнул горя сполна, и тут ошибиться невозможно - у Мег было чистейшее горе. Она оплакивала потерю отца, но, кроме того, и потерю собственной чистоты. Мег напомнила мне - шепотом, на случай, если нас подслушивают, - что в старших классах она прошла курс каллиграфии, так что с тех пор у нее идеальный почерк. Ее за это хвалили. В университете она даже использовала это умение, чтобы подзаработать. По ночам и в выходные она подписывала приглашения на свадьбы и на дни рождений, чтобы оплачивать аренду. А теперь ей говорят, что почерк - это некое зеркало души? И это зеркало - грязное?

«Травля Меган Маркл превратилась в наш национальный вид спорта, нам должно быть стыдно» - гласил заголовок в «The Guardian».

Это точно. Но никому не было стыдно - вот в чем проблема. Ни у кого никаких мук совести. Замучает ли их, наконец, совесть, если это всё вызовет наш развод? Или станет причиной еще одной смерти?

Куда подевался весь тот стыд, который они испытывали в конце 1990-х?

Мег хотела обратиться в суд. Я - тоже. Скорее, мы оба чувствовали, что у нас нет выбора. Если мы сейчас не подадим иск, что это будет за сигнал для прессы и для мира? Так что мы еще раз посоветовались с юристом Дворца.

Нашли крайних.

Я обратился к папе и Уиллу. Они оба уже подавали иски против прессы за вторжение в частную жизнь и клевету. Папа подал иск из-за так называемых «Писем Черного паука» - публикации его записок государственным чиновникам. Уилл судился из-за публикации фотографий Кейт топлесс.

Но оба они резко воспротивились идее нашего с Мег судебного иска.

Я спросил, почему.

Они мямлили и хихикали. Единственный ответ, которого я смог от них добиться - это просто неразумно. Нарушение приличий, все дела.

Я сказал Мег:

- Такое чувство, словно мы собираемся подать иск против их близкого друга.

62.

Уилл попросил о встрече. Хотел обсудить всю эту надвигающуюся катастрофу.

Сказал, что мы обсудим всё наедине.

Мег как раз не было в городе, она поехала проведать подружек, так что момент он выбрал идеальный. Я пригласил его в гости.

Через час Уилл вошел в коттедж «Ноттингем», в котором не был с тех пор, как сюда переехала Мег. Он раскраснелся.

Был ранний вечер. Я предложил ему выпить, спросил о семье.

Всё хорошо.

Он не спросил о моей семье, перешел сразу к делу. Выложил карты на стол.

- Мег создает проблемы, - сказал он.

- Да неужели?

- Она грубая. Нетерпимая. Разругалась с половиной персонала.

Не впервые Уилл, как попугай, повторял нарративы прессы. «Герцогиня Проблема» и всё это дерьмо. Сплетни, ложь его сотрудников, чушь из таблоидов, я снова сказал ему об этом. Сказал, что от своего старшего брата ожидал чего-то получше. Меня поразило, что мои слова просто вывели его из себя. А он пришел сюда, ожидая услышать что-то другое? Думал, я соглашусь, что моя невестра - чудовище?

Я посоветовал Уиллу успокоиться, сделать вдох и задать себе вопрос: «Разве Мег - не его невестка? Разве эта институция не токсична для любого новичка?». Наихудший сценарий: если его невестке сложно адаптироваться в новом офисе, в новой семье, в новой стране и в новой культуре, разве не логично, чтобы Уилл ей помог? «Ты не можешь просто поддержать ее? Помочь?».

Уилл не желал спорить. Не допускал никаких возражений. Он хотел, чтобы я согласился, что Мег неправа, а потом согласился что-то с этим сделать.

Что, например? Поругаться с ней? Прогнать? Развестись? Я не знал. Но Уилл тоже не знал, он руководствовался не разумом. Всякий раз, когда я пытался его успокоить и указать на нелогичность его слов, он только начинал кричать громче. Вскоре мы просто пытались перекричать друг друга.

Среди всех этих необузданных эмоций, которые бурлили в душе моего брата в тот день, одна мне действительно бросилась в глаза. Он казался обиженным. Выглядел обманутым в своих ожиданиях - я не стал ходить перед ним по струнке, мне хватило наглости отказаться выполнять его требования, я бросил ему вызов, опроверг сведения, полученные от доверенных помощников. Существовал сценарий, а я посмел не следовать сценарию. Уилл включил режим «Наследник» на полную, и не понимал, почему я отказываюсь играть роль Запасного, как подобает.

Я сидел на диване, Уилл возвышался надо мною. Помню, как я сказал:

- Выслушай меня, Уилл.

Нет. Он просто не хотел слушать.

Честно говоря, у него были те же чувства по отношению ко мне.

Он называл мне имена. Разные имена. Говорил, что я отказываюсь отвечать за происходящее. Не забочусь о своем офисе и о людях, которые работают на меня.

- Уилл, назови мне хоть один случай...

Он перебил меня, сказал, что пытается мне помочь.

- Ты серьезно? Помочь мне? Прости - вот как ты это называешь? Это помощь мне?

Почему-то это его взбесило. Он кинулся на меня с проклятиями.

До сих пор я чувствовал себя некомфортно, а тут немного испугался. Я встал, прошмыгнул мимо него на кухню к раковине. Уилл преследовал меня по пятам и осыпал ругательствами.

Я налил стакан воды для себя, и стакан - для него. Вручил ему стакан. Кажется, он не сделал ни глотка.

- Уилл, я не могу с тобой разговаривать, когда ты ведешь себя таким образом.

Он поставил стакан на стол, назвал еще одно имя и подошел ко мне. Всё произошло очень быстро. Слишком быстро. Он схватил меня за воротник, разорвал мои бусы и швырнул меня на пол. Я приземлился в собачью миску, которая треснула подо мной, осколки впились в мою кожу. Мгновение я лежал так, изумленный, потом встал и сказал Уиллу, чтобы он убирался.

- Ну же, ударь меня! Тебе станет лучше, если ты меня ударишь!

- Что?

- Ну же, мы ведь всегда дрались. Тебе станет лучше, если ты меня ударишь.

- Нет, разве что тебе станет лучше, если я тебя ударю. Пожалуйста...просто уйди.

Он вышел из кухни, но не покинул коттедж «Ноттингем». Я понял, что он - в гостиной. Я остался на кухне. Прошло две минуты, две длинных минуты. Он вернулся, полный раскаяния и с просьбой о прощении.

Он подошел к входной двери. На этот раз я последовал за ним. Прежде чем выйти, он оглянулся и сказал:

- Не нужно говорить Мег об этом.

- О том, что ты на меня напал?

- Я не нападал на тебя, Гарольд.

- Прекрасно. Я не буду ей говорить.

- Хорошо, спасибо.

Он ушел.

Я посмотрел на телефон. Подумал, что обещание есть обещание, так что я не могу позвонить жене, сколь бы мне этого ни хотелось.

Но мне необходимо было с кем-нибудь поговорить. Так что я позвонил своему психотерапевту.

Слава богу, она ответила.

Я извинился за вторжение, сказал, что не знаю, кому еще позвонить. Рассказал, что подрался с Уиллом, он швырнул меня на пол. Посмотре вниз и сказал, что моя рубашка разорвана, бусы разорваны.

Я сказал ей, что в жизни мы дрались миллион раз. В детстве мы ничего другого не делали - только дрались. Но здесь - другой случай.

Психотерапевт сказала, чтобы я сделал глубокий вдох. Попросила несколько раз описать эту сцену. Каждый раз, когда я описывал ситуацию, она казалась кошмарным сном.

А я постепенно успокаивался.

Я сказал ей:

- Я горжусь собой.

- Гордишься, Гарри. Почему?

- Я не ударил его в ответ.

Я сдержал слово, не рассказал Мег.

Но вскоре она вернулась из путешествия, увидела, как я выхожу из душа, и ахнула:

- Гар, что это за царапины и синяки у тебя на спине?

Я не мог ей солгать.

Ее это не удивило, и она вовсе не разозлилась. Ей стало ужасно грустно..

63.

Вскоре после этого было объявлено, что два королевских двора - Кембридж и Сассекс - больше не будут управляться общим офисом. Мы больше не работали вместе в каком-либо качестве. Великолепная четверка...распалась.

Реакция была примерно такая, как мы ожидали. Общественность охала, журналисты изрекали глупости. А вот реакция моих родственников была более обескураживающей. Молчание. Они ничего открыто не комментировали и ничего не сказали мне лично. Я ничего не услышал ни от папы, ни от бабушки. Это заставило меня по-настоящему задуматься о молчании, которым они отвечали на всё, происходившее со мной и Мег. Я всегда говорил себе, что отсутствие явного осуждения журналистских нападений со стороны моих родственникоа не значит, что они их оправдывают. Но теперь я спросил себя: «Так ли это? Откуда я знаю? Если они никогда ничего не говорят, почему я так часто думаю, что знаю, что они чувствуют?».

И что они - безоговорочно на нашей стороне?

Всё, чему меня учили, всё, во что я привык верить о семье и о монархии, о ее фундаментальной справедливости, о том, что ее задача - объединять, а не разделять, было подорвано, подвержено сомнению. Это всё - фальшивка? Просто шоу? Потому что если мы не можем заступиться друг за друга, не можем сплотиться вокруг самого нового члена нашей семьи, женщины из межрасовой семьи, тогда кто мы на самом деле? Это - настоящая конституционная монархия? Это - настоящая семья?

Разве «защищать друг друга» - не первое правило каждой семьи?

64.

Мы с Мег перенесли свой офис в Букингемский дворец.

И переехали в новый дом.

Фрогмор был готов.

Мы полюбили этот дом с первого мгновения. Такое чувство, словно жить здесь - наша судьба. Мы не могли дождаться, чтобы проснуться утром, долго гулять по парку, зачекиниться с лебедями. А особенно - ворчливый Стив.

Мы встретились с королевскими садовниками, узнали их имена и названия всех растений. Они были поражены, что мы так ценим и хвалим их мастерство.

Посреди всех этих изменений мы пообщались с новой главой нашего отдела по связям с общественностью, Сарой. Разработали вместе с ней новую стратегию, ключевым пунктом которой было не иметь ничего общего с «Королевским судом», и надеялись, что скоро сможем начать всё с чистого листа.

В конце апреля 2019-го года, за несколько дней до того, как Мег должна была родить, позвонил Уилл.

Я ответил на звонок в нашем новом саду.

Что-то произошло между ним, папой и Камиллой. Я не понял все подробности истории, он говорил слишком быстро и был очень расстроен. Буквально кипел. Я понял, что сотрудники папы и Камиллы запустили в прессе историю или серию историй о нем, Кейт и детях, и он больше не собирается это терпеть. Сказал:

- Дай папе и Камилле палец, они и руку откусят.

- Они поступили так со мной в последний раз.

Я его понимал. Со мной и Мег они поступили так же.

Но формально историю запустили не они, это самый фанатичный член команды папиных пиарщиков, их ярый приверженец разработал и запустил кампанию, чтобы получить хорошую прессу для папы и Камиллы за счет плохой прессы для нас. В течение некоторого времени этот человек распространял нелицеприятные фейковые сплетни про Наследника и Запасного во всех изданиях. Я подозревал, что этот человек - единственный источник историй о моей поездке на охоту в Германию в 2017-м году, в которых меня представили каким-то толстозадым бароном семнадцатого века, жаждущим крови и трофеев, а на самом деле я помогал немецким фермерам уничтожить вепря и спасти их урожай. Я считал, что историю предложили в обмен на получение большего доступа к папе и в качестве компенсации за подавление публикаций о сыне Камиллы, который шатался по Лондону и распространял грязные сплетни. Мне было неприятно, что меня использовали таким образом, но то, что они так постуиили с Мег, меня просто взбесило. Всё же мне пришлось признать, что с Уиллом в последнее время такое происходит намного чаще, и его злость оправданна.

Он уже однажды схлестнулся с папой из-за этой женщины лицом к лицу. Я пришел, чтобы оказать ему моральную поддержку. Сцена разыгралась в Кларенс-Хаузе, в папином кабинете. Помню, окна были распахнуты настежь, белые шторы шевелились от ветра, так что, должно быть, была теплая ночь. Уилл заявил папе:

- Как ты можешь позволять чужой женщине поспупать так с твоими сыновьями?

Папа сразу же расстроился. Начал кричать, что Уилл - параноик. Мы оба - параноики. То, что он нас с Уиллом журналисты пишут плохое, а о нем - хорошее, не значит, что за всем этим стоит офис папы.

Но у нас было доказательство. Журналисты в ньюсрумах заверили нас, что эта женщина нас продала.

Папа отказывался слушать. Отвечал грубо, жалко:

- У бабушки есть свой человек, а почему у меня не может быть?

Говоря о человеке бабушки, он имел в виду Анжелу. Поговоривали, что среди множества услуг, выполняемых ею для бабушки, было умелое распространение фейковых историй.

Уилл сказал: «Что за отвратительное сравнение. Никто в здравом уме не позволил бы взрослому человеку, чтобы у него была своя Анжела».

Но папа продолжал повторять: «У бабушки есть свой человек, у бабушки есть свой человек». Давно пора было ему тоже получить такого человека.

Я был рад, что Уилл чувствует, что по-прежнему может обратиться ко мне по поводу папы и Камиллы, даже несмотря на то, через что мы прошли за последнее время. Я увидел шанс разрешить наши недавние разногласия, и попытался связать то, как с ним поступили папа и Камилла, с тем, как пресса поступает с Мег.

Уилл огрызнулся:

- К вам двоим у меня другие претензии!

В мгновение ока весь его гнев переключился на меня. Не помню точные его слова, потому что я невероятно устал от нашей войны, к этому добавим недавний переезд в Фрогмор и в два новых офиса, а я сосредоточился на том, что скоро у нас должен родиться первый ребенок. Но я помню каждую физическую подробность этой сцены. Распускаются нарциссы, растет молодая трава, самолет взлетает из Хитроу и направляется на запад, необычайно низко, из-за двигателей я ощущаю вибрации в груди. Помню, я подумал, как чудесно, что я всё равно слышу слова Уилла поверх шума этого реактивного самолета. Я даже не подозревал, что в нем осталось столько ярости после столкновения в коттедже «Ноттингем».

Уилл говорил и говорил, я потерял нить. Ничего не понимал и перестал пытаться понять. Я молча ждал, когда он умолкнет.

Потом я оглянулся. Мег шла из дома прямо ко мне. Я быстро выключил микрофон в телефоне, но она уже услышала. И Уилл говорил так громко, даже с выключенным микрофоном, что она всё равно слышала.

Слёзы на ее глазах блестели на весеннем солнце. Я начал что-то говорить, но она остановилась и покачала головой.

Держась за живот, Мег повернулась и пошла обратно в дом.

65.

Дориа остановилась у нас в ожидании появления младенца. Ни она, ни Мег никогда не забредали далеко. Мы все просто сидели и ждали, иногда ходили гулять, посмотреть на коров.

Когда у Мег прошла неделя после ожидаемой даты, пиар-отдел и Дворец начали давить на меня. Когда родится ребенок? Пресса не может ждать вечно, ты ведь знаешь.

О, пресса начинает сердиться? Боже упаси!

Врач Мег попробовала несколько гомеопатических средств, чтобы вызвать роды, но наш маленький гость был полон решимости оставаться внутри. (Не помню, пытались ли мы последовать бабушкиному совету насчет поездки в машине по ухабам). В конце концов, мы решили: «Надо просто пойти и убедиться, что всё нормально. И быть готовыми к тому, что врач скажет - пора».

Мы сели в неприметный автомобиль и поползли из Фрогмора, не предупредив никого из журналистов, расположившихся у ворот. Никто не заподозрил бы, что мы можем ехать в этой машине. Вскоре мы прибыли в больницу «Портленд», нас незаметно отвели в тайный лифт, потом - в частную палату. Пришла наша врач, обсудила с нами ситуацию и сказала, что пора стимулировать роды.

Мег была спокойна. Я тоже был спокоен. Но у меня было два средства, которые помогли стать еще спокойнее. Первое: цыпленок «Нандо». (Которого принес один из моих телохранителей). Второе: канистра закиси азота за кроватью Мег. Я медленно вдохнул его несколько раз. Мег подпрыгивала на огромном пурпурном мяче - провереренном средстве подтолкнуть Природу, смеялась и закатывала глаза.

Я сделал еще несколько вдохов и тоже начал подскакивать.

Когда схватки ускорились и стали глубже, пришла медсестра и попыталась дать Мег веселящий газ. Его не осталось. Медсестра посмотрела на канистру, потом - на меня, и я видел, как она начинает понимать: «Боже милостивый, муж весь газ вдохнул».

- Извините, - кротко сказал я.

Мег рассмеялась, медсестре тоже не оставалось ничего иного, кроме как рассмеяться и быстро заменить канистру.

Мег забралась в ванну, я включил успокаивающую музыку. Дева Премал: она делает ремиксы мантр на санскрите и создает душевные гимны. (Премал утверждает, что первую свою мантру услышала в утробе матери, пел ее отец, а когда он умер, она спела ту же самую мантру для него). Мощная музыка.

В чемоданчике у нас были те же электрические свечи, которые я расставил в саду в ту ночь, когда сделал предложение Мег. Теперь я расставил их в больничной палате. Поставил на столик мамину фотографию в рамке. Это была идея Мег.

Время шло. Час за часом. Минимальное расширение.

Мег часто и глубоко дышала, чтобы уменьшить боль. Потом глубокое дыхание перестало помогать. Ей было так больно, что понадобилось эпидуральное обезболивание.

Прибежал анестезиолог. Выключили музыку, включили свет.

Совсем другой вайб.

Он сделал ей укол у основания позвоночника.

Боль не отпускала. По-видимому, лекарство не поступало туда, куда было необходимо.

Он вернулся и сделал еще один укол.

Теперь боль утихла, всё ускорилось.

Ее врач пришла два часа спустя и надела резиновые перчатки. «Вот оно, началось». Я встал у изголовья кровати, взял Мег за руку и подбадривал ее: «Тужься, любимая. Дыши». Врач дала Мег зеркальце. Я пытался не смотреть, но должен был. Я увидел отражение появляющейся головки младенца. В пуповине. «О нет, пожалуйста, нет». Врач посмотрела, губы ее скривились. Дело серьезное.

Я сказал Мег:

- Любимая, мне нужно, чтобы ты тужилась.

Я не сказал ей, почему. Не сказал ей о пуповине, о вероятности неотложного кесарева сечения. Я просто сказал:

- Постарайся изо всех сил.

И она постаралась.

Я увидел маленькое личико, крохотную шейку, тельце и ручки, ручки сгибаются и двигаются. Жизнь, жизнь - невероятно! Я подумал: «Вау, действительно, всё начинается с борьбы за свободу».

Медсестра завернула ребенка в полотенце и положила на грудь Мег, мы расплакались, когда увидели его, встретились с ним. Здоровой маленький мальчик, и он был здесь.

Наш доктор аюрведы сказала нам, что в первую минуту жизни младенец впитывает всё, что ему говорят.

- Так что говорите ребенку шепотом, чего вы желаете для него, говорите о своей любви. Говорите. .

Мы говорили.

Я не помню, чтобы звонил кому-то или писал смски. Помню, что медсестры осмотрели моего сына, которому был всего час от роду, а потом мы вышли из палаты. Зашли в лифт, вышли на подземную парковку, сели в автомобиль и уехали. Когда нашему сыну было два часа от роду, мы уже вернулись в Фрогмор. Солнце встало, мы сидели за закрытой дверью, пока не было сделано официальное заявление...

В котором сказано, что Мег рожает?

Я поссорился из-за этого с Сарой. Сказал:

- Ты ведь знаешь, что она уже не рожает.

Она объяснила, что прессе нужно дать драматичную, полную напряженного ожидания историю, которой она жаждет.

Я возразил:

- Но ведь это неправда.

О. правда не имеет значения. Нужно настроить людей на шоу - вот в чем суть.

Через несколько часов я стоял возле конюшен в Виндзоре и говорил миру:

- Это мальчик.

Несколько дней спустя мы объявили миру имя: Арчи.

Газеты были возмущены. Писали, что мы их надули.

Действительно, мы так и сделали.

Они чувствуют, что, поступая так, мы...отказываемся с ними сотрудничать?

Поразительно. Они до сих пор думают, что мы будем с ними сотрудничать? Действительно ждут особого внимания, режима преференций, учитывая, как они обращались с нами последние три года?

А потом они показали миру, что они за «партнеры» на самом деле. Ведущий радио ВВС выложил на своей странице в социальных сетях фотографию, на которой мужчина и женщина держат за руки шимпанзе.

Подпись под фотографией гласила:

«Королевский младенец покидает госпиталь».

66.

Я долго пил чай с бабушкой, как раз перед ее отъездом в Балморал. Рассказал ей все последние новости. Кое-что она знала, но я заполнил важные пробелы.

Бабушка выглядела шокированной.

Она сказала:

- Ужасно.

Пообещала прислать Пчелу с нами поговорить.

Я всю жизнь общался с придворными, со множеством придворных, но сейчас я имел дело главным образом с тремя белыми мужчинами средних лет, которым удалось сосредоточить в своих руках власть благодаря интригам, достойным Макиавелли. У них были человеческие имена, очень британские имена, но их проще было отнести к зоологическим видам. Пчела. Муха. И Оса.

У Пчелы было продолговато-круглое лицо, он был расплывчат и склонен скользить вокруг бесстрастно и хладнокровно, словно его присутствие - благо для всех живых существ. Он был так бесстрастен, что люди его не боялись. Большая ошибка. Иногда - их последняя ошибка.

Муха провел большую часть своей карьеры рядом с дерьмом и действительно был к нему привязан. Отбросы правительства и прессы, изъеденные червями внутренености - он любил всё это, жирел на этом, весело потирал руки над всем этим, хотя делал вид, что его это всё не интересует. Он старался казаться беззаботным, делал вид, что пребывает над схваткой, беспечно эффективный и всегда готовый помочь.

Оса был долговязый, очаровательный, надменный - комок энергии. Ему прекрасно удавалось притворяться вежливым, даже раболепным. Вы утверждаете что-нибудь, кажется, неоспоримое, например: «Я считаю, что солнце встает по утрам», а он начинал бормотать, так что у вас на мгновение могла возникнуть мысль, что вас, быть может, неправильно проинформировали: «Ну, хм-хм, мне об этом не известно. Ваше Королевское Высочество, понимаете, всё зависит от того, что вы подразумеваете под словом «утро».

И-за того, что он такой тощий и непритязательный, у вас возникал соблазн дать отпор, настоять на своей точке зрения, и вот тогда он включал вас в свой черный список. Вскоре без предупреждения он так колол вас своим огромным жалом, что вы кричали от неожиданности: «Откуда, черт возьми, это взялось?».

Я не любил этих людей, а им от меня не было никакой пользы. В лучшем случае они считали меня не имеющим особого значения, в худшем - тупым. И главное, они знали, как я их воспринимаю - как узурпаторов. В глубине души я боялся что каждый из этих мужчин считал себя Единственным Истинным Монархом, пользовался преимуществами своего влияния на королеву, которой было за девяносто, наслаждался своим влиянием, которое лишь казалось службой.

Я пришел к такому выводу на основании солидного тяжелого опыта. Например, мы с Мег советовались с Осой по поводу прессы, и он согласился, что ситуация - омерзительная, это нужно прекратить, пока никто не пострадал. «Да! У нас нет к вам никаких претензий по этому поводу!». Он предложил вот что: Дворец созовет редакторов всех крупных изданий, а мы изложим им свою точку зрения.

Я сказал Мег:

- Наконец-то кто-то понимает.

Больше от него вестей никогда не было.

Так что, когда бабушка предложила прислать к нам Пчелу, я отнесся к этому скептически. Но сказал себе, что не нужно делать поспешных выводов. Может быть, на этот раз будет по-другому, потому что на этот раз бабушка пришлет его лично.

Несколько дней спустя мы с Мег принимали Пчелу в Фрогморе, в нашей новой гостиной, предложили ему бокал розе, представили подробную презентацию. Он тщательно делал заметки, часто закрывал рукой рот и качал головой. Сказал, что видел заголовки, но не понимал, как сильно это может повлиять на молодую пару.

Он сказал, что этот поток ненависти и лжи беспрецедентен в истории Британии.

- Несоразмерен всему, что я когда-либо видел,

Мы сказали:

- Спасибо. Спасибо вам за то, что вы это понимаете.

Он пообещал, что обсудит этот вопрос со всеми сторонами конфликта и вскоре предоставит нам план действий, набор конкретных решений.

Больше от него никогда не было никаких вестей.

67.

Мы с Мег говорили по телефону с Элтоном Джоном и его мужем Дэвидом, и признались, что нам нужна помощь.

- Парни, ситуация тут вышла из-под контроля.

- Приезжайте к нам, - сказал Элтон.

Он имел в виду их дом во Франции.

Лето 2019-го года.

Мы так и сделали. Несколько дней мы сидели на их террасе и наслаждались солнцем. Для исцеления мы долго смотрели на лазурное море, это было так по-декадентски, не только из-за роскоши вокруг. Свобода - любая и в любых количествах - теперь воспринималась, как скандальная роскошь. Побег из аквариума хотя бы на день - всё равно что освобождение на день из тюрьмы.

Однажды мы прокатились с Дэвидом на скутере по побережью вокруг местной бухты. Я вел скутер, Мег сидела сзади, она развела руки и кричала от радости, когда мы с шумом проносились через маленькие городки, вдыхали запах обедов из открытых окон, махали рукой детям, игравшим в своем саду. Все они махали нам в ответ и улыбались. Они нас не знали.

Самое приятное в нашем визите - наблюдать, как Элтон с Дэвидом и двое их сыновей просто влюбились в Арчи. Я часто замечал, как Элтон изучает лицо Арчи, и знал, о чем он думает - о моей маме. Я знал, потому что со мной часто происходило то же самое. Не раз я видел ее выражение на лице Арчи, и меня это заставало врасплох. Я чуть не сказал Элтону, как сильно мне хотелось бы, чтобы мама могла подержать на руках внука, как часто, обнимая Арчи, я чувствовал, что обнимаю ее, или хочу обнять. В каждом объятии - оттенок ностальгии, в каждом укрытии одеяльцем - примесь горя.

- Способно ли что-то настолько поставить вас лицом к лицу с вашим прошлым, как отцовство?

В последний вечер на нас накатила эта знакомая тоска окончания отпуска: «Почему так не может быть всегда?». Мы перемещались с террасы к бассейну и обратно, Элтон готовил коктейли, мы с Дэвидом болтали о новостях. И о плачевном состоянии прессы. И о том, что это значит для состояния Британии.

Потом мы переключились на книги. Дэвид упомянул о мемуарах Элтона, над которыми тот корпел много лет. Наконец-то они закончены, и Элтон может ими гордиться, скоро они будут опубликованы.

- Браво, Элтон!

Элтон сказал, что мемуары будут выходить по частям.

- Да?

- Да. В «Daily Mail».

Он увидел выражение моего лица и быстро отвел глаза.

- Элтон, что за полнейшее...?

- Я хочу, чтобы люди их читали!

- Но, Элтон...? Те самые люди, которые превратили твою жизнь в ад?

- Именно. Кто лучше поймет эти отрывки? Где лучше их публиковать, как не в газете, которая всю жизнь поливала меня ядом?

- Кто лучше поймет? Я просто...я не понимаю.

Ночь была теплая, так что я уже начал потеть. Но теперь с моего лба просто градом катился пот. Я напомнил ему о лжи, которую. как известно, печатала о нем «Mail». Черт - он ведь с ними судился немногим более десяти лет назад, когда они заявили, что он запрещал людям на благотворительном мероприятии с ним разговаривать.

В конце концов, они выписали ему чек на сто тысяч фунтов.

Я напомнил ему, что он зажигательно заявил в одном интервью: «Они могут говорить, что я толстый старый п.... Они могут говорить, что я - бесталанный ублюдок. Могут называть меня гомиком. Но они не должны обо мне лгать».

Ему нечего было ответить.

Но я и не настаивал.

Я его любил. Я всегда его любил.

И не хотел испортить отпуск.

68.

Это невероятно - наблюдать, как вся страна влюбилась в мою жену.

Это было в Южной Африке.

Сентябрь 2019-го года.

Снова иностранное турне от имени королевы, и очередной триумф. От Кейптауна до Йоханнесбурга люди не могли налюбоваться на Мег. Мы почуствовали себя немного увереннее в себе, стали немного смелее, через несколько дней мы вернулись домой и объявили, что подали судебные иски против трех из четырех британских таблоидов (включая таблоид, опубликовавший письмо Мег к отцу) за недостойное поведение и давнюю практику прослушивания телефонов.

Частично мы возложили эту обязанность на Элтона и Дэвида. В конце нашего недавнего визита они представили нас своему знакомому адвокату, милейшему парню - я не встречал людей, которые знали бы о прослушке телефонных разговоров больше, чем он. Он поделился со мной своими знаниями, рассказал о множестве доказательств, фигурировавших в суде, а когда я сказал ему, что мне очень жаль - хотелось бы что-то с этим сделать, но, увы, Дворец блокирует каждый наш шаг, он предложил умопомрачительно изящный выход:

- Почему бы вам не нанять собственного адвоката?

Я пробормотал, запинаясь:

- Вы хотите сказать..., что мы могли бы просто...?

Вот так идея. Мне это никогда не приходило в голову.

Я был полон решимости последовать совету юриста.

69.

Я позвонил бабушке, чтобы предупредить ее заранее. Папе - тоже. А Уиллу отправил смску.

Кроме того, я предупредил Пчелу - послал ему предварительное уведомление об иске, сообщил, что мы уже готовы дать ход заявлению, и попросил перенаправлять в наш офис все журналистские запросы, которые неизбежно последуют за подачей иска. Он пожелал нам удачи! Так что я очень удивился, когда они с Осой потом заявили, что никакое предварительное уведомление я им не посылал.

Объявив о подаче иска, я изложил миру суть своего дела:

«Моя жена стала одной из новых жертв британской желтой прессы, которая начинает кампании против людей, не думая о последствиях. Это была жестокая кампания, набравшая обороты за прошедший год, когда она была беременна, а потом ухаживала за нашим новорожденным сыном...Я не в силах описать, насколько болезненно это было....Хотя подача иска может оказаться небезопасной, это - единственно правильное решение. Я больше всего боюсь, что история может повториться...я потерял мать, и теперь на моих глазах моя жена становится жертвой тех же могущественных сил».

Наш судебный иск освещался в прессе не столь широко, как тот факт, что Мег посмела захлопнуть дверь своей машины. Фактически, он вообще почти не освещался. Тем не менее, друзья о нем узнали. Многие писали сообщения: «Почему сейчас?».

Очень просто. Через несколько дней британское законодательство о неприкосновенности личной жизни должно было измениться в пользу таблоидов. Мы хотели, чтобы наше дело рассмотрели до того, как в игру введут кривую биту.

Кроме того, друзья спрашивали: «Зачем вообще подавать иск, если тебя так превозносят в прессе? Турне по Южной Африке стало триумфом, о нем писали очень положительно».

Я объяснил: «В том-то и дело. Дело не в том, что мы хотим или нуждаемся в хорошей прессе. Мы не хотим, чтобы им сошли с рук оскорбления. И ложь. Особенно, ложь, которая может уничтожить невинных людей».

Возможно, ответ мой звучал несколько по-фарисейски. Возможно, это было белое пальто. Но вскоре после объявления о подаче иска мне придала сил действовать энергичнее ужасающая статья в «Express».

«Как цветы Меган Маркл могли угрожать жизни принцессы Шарлотты».

Этот новый «скандал» был связан с цветочными коронами наших подружек невесты, это было больше года назад. В коронах оказалось несколько ландышей, они могут быть ядовиты для детей. При условии, что дети их съедят.

Даже в таком случае это вызовет дискомфорт, родителям придется побеспокоиться, но лишь в очень редких случаях возможен летальный исход.

Ничего, что эти короны составил королевский флорист. Ничего, что это «опасное решение» приняла не Мег. Ничего, что другие невесты королевского дома, включая Кейт и мою маму, тоже использовали ландыши.

Это всё неважно. История Меган-Убийцы просто слишком хороша.

Статья сопровождалась фотографией моей бедной маленькой племянницы в цветочной короне, лицо искажено пароксизмом страдания, или она просто чихает. Рядом - фотография Мег, которую, похоже, совсем не волнует близящаяся смерть этого ангельского ребенка.

70.

Меня пригласили в Букингемский дворец. Обед с бабушкой и папой. Приглашение содержалось в лаконичном электронном письме от Пчелы, и тон письма был вовсе не «Вы не против заглянуть на обед?».

Скорее: «Притащи свою задницу сюда».

Я надел костюм и прыгнул в машину.

Первыми, кого я увидел, войдя в комнату, были Пчела и Оса. Западня. Я думал, это будет семейный обед. Оказывается, нет.

Один, без сотрудников, без Мег, я подвергся нападкам из-за своего иска. Отец сказал, что это очень вредит репутации семьи.

- Как это?

- Усложняет наши связи со средствами массовой информации.

Усложняет. Именно. .

Что бы ты ни делал, это повлияет на всю семью.

- То же самое можно сказать и о ваших действиях и решениях. Они влияют и на нас. Когда, например, вы обедаете и пьете вино с журналистами и редакторами, которые нападают на меня и на мою жену...

Пчела или Оса подскочили, чтобы напомнить:

- Связи с прессой необходимы...Сэр, мы ведь это обсуждали раньше!

- Связи - да, необходимы. Но - не порочащие связи.

Я попробовал применить новую тактику:

- Все в этой семье подавали иски против прессы, даже бабушка. Почему сейчас - другое дело?

Стрекот сверчков. Молчание.

Потом мы еще поспорили, и я сказал:

- У нас не было другого выхода. И нам не пришлось бы подавать иск, если бы вы нас защищали. А заодно - и монархию. Не защитив мою жену, вы оказали себе медвежью услугу.

Я посмотрел на сидящих за столом. Каменные лица. Это - непонимание? Когнитивный диссонанс? Долгосрочная миссия в игре? Или...они действительно не знают? Неужели они находятся так глубоко в пузыре внутри пузыря, что действительно не понимают, насколько всё плохо?

Например, журнал «Tatler» процитировал слова старого выпускника Итона, заявившего. что я женился на Мег, потому что «иностранки» вроде нее «проще», чем девушки «с правильным просихождением».

А в «Daily Mail» написали, что Мег «движется наверх», потому что за последние 150 лет поднялась «из рабов в члены королевской семьи».

А в социальных сетях Мег постоянно называли «девушкой для яхт», эскортницей, охотницей за деньгами, шлюхой и черномазой лахудрой. Иногда - в комментариях на всех трех страницах Дворца в социальных сетях, и никто их не удалял.

Или такой твит: «Дорогая герцогиня, не могу сказать, что я вас ненавижу, но надеюсь, что в ближайшем будущем вы окажетесь в бассейне с акулами».

А девушка Джо Марни, лидера Партии независимости Соединенного Королевства, публиковала расистские посты, в одном из них утверждалось, что моя «черная американская» невеста «запятнала» королевскую семью, готовя почву для появления «черного короля», в другом мисс Марни заявляла, что никогда не переспит с «негром».

«Это - Британия, а не Африка».

«Mail» жаловалась, что Мег никак не может убрать руки от пузика, всё время трет его и трет, словно она - суккуб.

Ситуация настолько вышла из-под контроля, что семьдесят две представительницы двух главных партий в Парламенте осудили «колониальный оттенок» статей о герцогине Сассекской в прессе.

Но всё это не заслуживало ни одного публичного или частного комментария от моих родственников.

Своему поведению они искали рациональное объяснение - говорили, что Камилле достается то же самое. И Кейт. Но это - другое. В рамках одного исследования изучили четыреста подлых твитов о Мег. Команда исследователей данных и компьютерных аналитиков выяснила, что лавина ненависти вовсе не была похожа на то, с чем сталкивались Камилла или Кейт. Твит, в котором Мег назвали «Королевой Острова Обезьян», не имел исторических прецедентов или аналогов.

И дело тут вовсе не в оскорбленных чувствах или задетом самолюбии. Ненависть оказывает физическое воздействие. Сотни научных исследователей доказывают, как вредна для человека открытая ненависть и осмеяние. А более широкий социальный эффект даже еще более ужасающ. Люди определенного типа более склонны к такой ненависти, она их заводит. Отсюда - упаковка омерзительного белого порошка, которую прислали в наш офис с омерзительной расистской запиской.

Я посмотел на бабушку, посмотрел на всех, присутствующих в комнате, и напомнил им, что мы с Мег справляемся с абсолютно уникальной ситуацией, и делаем всё сами. Наших преданных сотрудников слишком мало, они слишком молоды и им не хватает финансирования.

Пчела и Оса хмыкнули и сказали, что нам следует знать вот что: у нас недостаточно средств.

Следует знать? Я ответил, что постоянно их просил, их всех, и один из наших главных помощников тоже много раз посылал запросы.

Бабушка посмотрела на Пчелу и Осу:

- Это правда?

Пчела посмотрел бабушке в глаза и ответил, пока Оса утвердительно кивал головой:

- Ваше Величество, мы не получали никаких просьб о помощи.

71.

Мы с Мег пришли на «WellChild Awards», ежегодное мероприятие в честь детей, страдающих от серьезных заболеваний. Октябрь 2019-го года.

Я посещал это мероприятие много лет, поскольку являлся королевским покровителем организации с 2007-го года, и меня это всегда опустошало. Дети были такими храбрыми, родители так ими гордились и так были измучены. В тот вечер вручали награды за вдохновение и стойкость, а я вручал награду особо стойкому ребенку дошкольного возраста.

Я вышел на сцену, начал свою краткую речь, и тут увидел лицо Мег. Вспомнил о том, как год назад мы с ней пришли на такое мероприятие через несколько недель после того, как узнали результаты теста на беременность. Мы были полны надежд и волновались, как все будущие родители, а теперь нас дома ждет здоровый маленький мальчик. Мое сердце переполняла благодарность и симпатия, и я растерялся. Не в состоянии вымолвить ни слова, я схватил пюпитр и подался вперед. Ведущий, который дружил с моей матерью, подошел и похлопал меня по плечу. Это помогло - зал разразился аплодисментами, и у меня была минута, чтобы перенастроить голосовые связки. Вскоре после этого я получил смску от Уилла. Он был в турне в Пакистане. Написал, что я, очевидно, в бедственном положении, и это его беспокоит.

Я поблагодарил его за беспокойство и заверил, что у меня всё хорошо. Я разволновался перед полным залом больных детей и их родственников, потому что сам недавно стал отцом - в этом нет ничего необычного.

Уилл повторил, что у меня всё плохо. Снова сказал, что мне нужна помощь.

Я напомнил ему, что прохожу курс психотерапии. На самом деле он сам недавно говорил, что хочет пойти со мной на сеанс, потому что подозревает, что мне там «промывают мозги».

- Ну вот и пойдем, - сказал я. - Тебе это будет полезно. Нам обоим будет полезно.

Он так и не пошел..

Стратегия Уилла была абсолютно понятной: я нездоров, следовательно, делаю глупости. И всё, что я делаю, можно поставить под сомнение.

Я с трудом сдерживался, чтобы не нагрубить ему в смсках. Тем не менее, наш разговор перерос в спор, длившийся трое суток. Дискуссия продолжалась до поздней ночи - никогда прежде не было у нас такой перепалки в смсках. Мы злились, но настолько не понимали друг друга, словно говорили на разных языках. Сейчас я понял, что мой наихудший страх стал реальностью: после месяцев терапии, после тяжелой работы над собой с целью стать более осознанным и независимым я оказался чужим для собственного старщего брата. Он больше не воспринимает меня, как родственника, не может меня терпеть.

Или, возможно, это - просто стресс последних нескольких лет, последних нескольких десятилетий наконец вылился наружу.

Я сохранил сообщения Уилла. Они до сих пор у меня. Я иногда их перечитываю с грустью и недоумением, спрашивая себя: «Как мы вообще до такого дошли?».

В последних сообщениях Уилл писал, что любит меня. Очень обо мне беспокоится. Сделает всё необходимое, чтобы мне помочь.

Написал, чтобы я никогда в этом не сомневался.

72.

Мы с Мег обсуждали отъезд, но на этот раз речь шла не о том, чтобы провести денек в Умблдоне или уик-энд с Элтоном.

Мы говорили о побеге.

Наш друг знал кого-то, кто может сдать нам дом на острове Ванкувер. Тихий, зеленый, кажется, вдали от цивилизации. Друг сказал, что добраться туда можно только на пароме или на самолете.

Ноябрь 2019-го года.

Мы прибыли туда с Арчи, Гаем, Пулой и няней под покровом тьмы, в грозовую ночь, и несколько дней пытались прийти в себя. Это было несложно. Нам больше не нужно было с утра до вечера думать, что на нас могут напасть из засады. Дом находился на краю искрящегося зеленью леса, здесь был огромный сад, где Арчи мог играть с собаками, почти рядом - чистое холодное море. У меня была возможность плавать по утрам для укрепления здоровья. И главное - никто не знал, где мы находимся. Мы мирно ходили в походы, плавали на каяках, играли в игры.

Через несколько дней нам понадобились запасы. Мы робко высунулись из дома, поехали в ближайшую деревню, пошли по тротуару, как люди в фильме ужасов. Откуда последует нападение? С какой стороны?

Но ничего не произошло. Никто не был в шоке. На нас никто не смотрел. Никто не доставал айфоны. Все знали или чувствовали, что с нами что-то происходит. Нас пропускали, давая понять, что нам здесь рады, нам дружелюбно улыбались и махали. Нам дали понять, что мы - часть сообщества. Благодаря местным жителям мы почувствовали себя нормальными.

На шесть недель.

А потом «Daily Mail» опубликовала наш адрес.

Через несколько часов приплыли лодки. Вторжение с моря. Каждая из лодок ощетинилась длиннофокусными телеобъективами, словно пушками на борту, и все телеобъективы были направлены на наши окна. На нашего сына.

С играми в саду покончено.

Мы схватили Арчи и потащили его в дом.

Они фотографировали через окна кухни, как он ест.

Мы задернули шторы.

Когда мы в следующий раз поехали в город, по маршруту нас встречали сорок папарацци. Сорок. Мы посчитали. Некоторые отправились за нами в погоню. В нашем любимом маленьком универмаге повесили печальное объявление «Журналистам вход воспрещен».

Мы поспешно вернулись домой, еще плотнее задернули шторы, в доме снова воцарились вечные сумерки.

Мег сказала, что круг замкнулся. Она вернулась в Канаду и боится открыть шторы.

Но штор оказалось недостаточно. Камеры слежения на заборе заднего двора вскоре зафиксировали мужчину, худого, как скелет: он ходил вокруг, вынюхивал, искал способ пробраться внутрь. И фотографировал через забор. Одет он был в замызганную дутую безрукавку, грязные брюки едва скрывали поношенные туфли, выглядел он так, словно способен на любую низость. На любую. Звали его Стив Деннетт. Он был папарацци-фрилансером, уже шпионил за нами раньше по заказу «Splash!».

Он был насекомым-вредителем. Но, возможно, скоро пришлют еще кого-то похуже.

Мы решили, что больше здесь оставаться нельзя.

И что дальше...?

Сколь бы недолгой ни была наша свобода, ее вкус заставил нас задуматься. Что, если жизнь может быть такой...всегда? Что, если бы мы могли хотя бы часть года проводить где-то далеко, продолжая работать на королеву, но вне досягаемости журналистов?

Свободны. Свободны от британской прессы, свободны от драмы, свободны от лжи. Но также свободны и от мнимого «интереса общественности», которым оправдывали оголтелые репортажи о нас.

Вопрос только,...где?

Мы обсуждали Новую Зеландию. Южную Африку. Может быть, проводить полгода в Кейптауне? Это могло бы сработать. Подальше от нервотрепки, но поближе к моим консервационным работам и к восемнадцати другим странам Содружества.

Я уже высказывал эту идею бабушке. Она даже ее одобрила. Потом я рассказал о своей идее папе в Кларенс-Хаузе в присутствии Осы. Папа сказал, чтобы я изложил свою идею в письменной форме, я немедленно так и сделал. Через несколько дней идея была изложена на бумаге и вызвала большой скандал. Так что сейчас, в конце декабря 2019-го года, когда я, болтая с папой по телефонгу, сказал, что мы еще более серьезно настроены проводить часть года за пределами Британии, я вовсе не удивился, когда он сказал, что мне следует изложить свою идею в письменной форме.

- Да, хм, я это уже делал. Наш план сразу же слили и уничтожили.

- Мальчик мой, я не смогу тебе помочь, если ты не изложишь свой план в письменной форме. Такие вещи утверждает правительство.

О боже...

Так что в первые дни января 2020-го года я отправил отцу письмо с водяными знаками, в котором в развернутой форме изложил свою идею, перечислили ключевые моменты и подробности. В последовавшей за этим переписке под грифом «Совершенно секретно» я развивал важную тему: мы готовы принести любые жертвы, необходимые для обретения мира и безопасности, готовы даже отказаться от своих титулов герцогов Сассекских.

Я позвонил папе, чтобы узнать, что он об этом думает.

Он не подошел к телефону.

Вскоре я получил от него длинное электронное письмо, он писал, что нам нужно сесть и всё это обсудить лично. Он хочет, чтобы мы как можно скорее вернулись.

- Папа, тебе повезло! Мы возвращаемся в Британию через несколько дней, чтобы повидаться с бабушкой. Так что...когда мы с тобой встретимся?

- Не раньше, чем в конце января.

- Что? Это больше месяца.

- Я в Шотландии. Не смогу вернуться раньше.

Я написал:

- Я действительно надеюсь, что в ходе нашего дальнейшего общения наша переписка не станет достоянием общественности и всё это не превратится в цирк.

Папин ответ прозвучал, как серьезная угроза:

- Если ты будешь упорно действовать в этом направлении до того, как мы встретимся и всё обсудим, это будет считаться неповиновением перед королевой и мной.

73.

Третьего января я позвонил бабушке.

Сказал, что мы возвращаемся в Британию, и хотелось бы с нею повидаться.

Сказал ей без обиняков, что мы надеемся обсудить с ней свой план по разработке нового рабочего мехзанизма.

Бабушка не обрадовалась, но и не была шокирована. Она знала, как мы несчастны, и понимала, что этот день скоро настанет.

Я чувствовал, что нужно просто поговорить с бабушкой, и нашим суровым испытаниям придет конец.

Я спросил:

- Бабушка, ты свободна?

- Да, конечно! Я свободна всю неделю. Ежедневник пуст.

- Прекрасно. Мы с Мег придем на чай, а потом поедем обратно в Лондон. На следующий день у нас мероприятие в Канадском доме.

- Вы устанете после путешествия. Хотите остаться здесь?

Под словом «здесь» бабушка подразумевала Сандрингэм. Да, так будет проще, о чем я ей и сказал.

- Это было бы чудесно, спасибо.

- Ты планируешь повидаться и с отцом?

- Я спрашивал, но он сказал, что это невозможно. Он в Шотландии, и не сможет приехать до конца месяца.

В трубке раздался какой-то тихий звук - вздох или понимающее ворчание. Мне пришлось рассмеяться.

Бабушка сказала:

- Только одно могу сказать по этому поводу.

- Что именно?

- Твой отец всегда делает то, что хочет.

Несколько дней спустя, пятого января, когда мы с Мег сели в самолет в Ванкувере, я получил истерическое сообщение от сотрудника, который, в свою очередь, получил истерическое сообщение от Пчелы. Бабушка не сможет со мной встретиться. «Сначала Ее Величество думала, что это возможно, но оказалось, что нет...Герцог Сассекский не может приехать завтра в Норфолк. Ее Величество может назначить другую встречу в этом месяце. Никакие заявления о чем-либо не могут быть сделаны до проведения такой встречи».

Я сказал Мег:

- Они не дают мне встретиться с моей собственной бабушкой.

Когда мы приземлились, я решил всё равно поехать в Сандрингэм. К черту Пчелу. Кто он такой, чтобы помешать мне встретиться с бабушкой? Я представлял, как нашу машину останавливает у ворот охрана Дворца. Представлял, как мы прорываемся мимо охраны, разбиваем ворота капотом. Веселая фантазия, приятный способ скоротать время поездки из аэропорта, но нет. Не надо торопить события.

Когда мы приехали в Фрогмор, я снова позвонил бабушке. Я представлял, как телефон звонит на ее столе. Я буквально слышал этот звонок: «Дзенннь», словно звонок красного телефона в палатке повышенной боевой готовности.

- Войска в соприкосновении с противником!

Потом я услышал ее голос.

- Алло.

- Привет, бабушка, это Гарри. Должно быть, я неправильно тебя понял на днях, когда ты сказала, что на сегодня у тебя ничего не запланировано.

- Появилось кое-что, о чем я не знала.

Голос у нее был странный.

- Бабушка, можно я заскочу к тебе завтра?

- Хм. Ну. Я занята всю неделю.

И добавила, что, во всяком случае, так ей сказал Пчела...

- Бабушка, он там рядом с тобой в комнате?

Бабушка ничего не ответила.

74.

Сара сообщила нам, что «The Sun» собирается опубликовать статью, в которой говорится, что герцог и герцогиня Сассекские отказываются от своих королевских обязанностей, чтобы проводить больше времени в Канаде. Нам сказали, что главный автор статьи - маленький грустный человечек, редактор рубрики «Шоу-бизнес» этой газеты.

Почему - он? Почему из всех людей именно парень, занимающийся шоу-бизнесом?

Потому что потом он переквалифицировался в кого-то вроде квазикоролевского корреспондента, в основном - благодаря силе своих тайных связей с очень близким другом секретаря Уилла по связям с общественностью, который скармливал журналисту банальные (и в основном - фейковые) сплетни.

Он определенно получил неверную информацию, точно так же, как во время предыдущего своего большого «эксклюзива» - Диадемагейта. И он столь же уверенно как можно быстрее скормил эту историю газете, потому что, похоже, работал по согласованию с Дворцом, а придворные были полны решимости опередить нас и раскрутить эту историю. Мы этого не хотели. Мы не хотели. чтобы кто-то еще сообщил нашу новость и начал ее раскручивать.

Нам нужно сделать срочное заявление.

Я снова позвонил бабушке, рассказал ей о «The Sun», сказал, что нам нужно поторопиться с заявлением. Она поняла. Разрешила сделать заявление, «пока спекуляции на этой теме не достигли широких масштибов».

Я не рассказал бабушке, о чем именно будет речь в нашем заявлении. Она не спросила. Но я и сам пока не знал. Сообщил ей суть и некоторые основные подробности, изложенные мной в докладной записке, которую от меня требовал папа и которую она видела.

Формулировку нужно уточнить. Заявление должно быть вежливо спокойным. Мы не хотим никого обвинять, не хотим добавлять масло в огонь. Наше заявление не должно стать темой для новых спекуляций.

Написать такое заявление - огромная проблема.

Вскоре мы поняли, что это невозможно: мы не успеем написать свое заявление первыми.

Мы открыли бутылку вина. Маленький человечек повторял: «Продолжаем, продолжаем».

Он продолжал. «The Sun» опубликовала статью поздно ночью, и вот - на первой полосе утреннего выпуска.

Заголовок: «СНИМАЕМ ШЛЯПУ!».

Как и ожидалось, в статье наш отъезд был изображен как беззаботное, бесшабашное и гедонистическое прожигание жизни, а не осторожное отступление и попытка спасти себя. Кроме того, статья содержала показательную подробность о том, что мы предлагаем отказаться от своих титулов герцогов Сассекских. В мире существовал только один документ, в котором упоминалась эта подробность - мое частное и конфиденциальное письмо отцу.

Шокирующе, убийственно мало людей имело доступ к этому письму. Мы не сообщали о нем даже нашим самым близким друзьям.

Седьмое января, мы еще поработали над проектом заявления, выступили перед публикой, встретились со своими сотрудниками. Наконец, зная, что готовится утечка еще большего количества подробностей, восьмого января мы спрятались в недрах Букингемского дворца, в одной из главных парадных комнат, с двумя нашими самыми высокопоставленными сотрудниками.

Мне всегда нравилась эта парадная комната. Ее бледные стены, сияние хрустальной люстры. Но сейчас эта люстра показалась мне особенно очаровательной, и я подумал: «Неужели так было всегда? Неужели она всегда выглядела...так по-королевски?».

В углу парадной комнаты стоял огромный деревянный стол. Мы использовали его для работы. Сидели за столом по очереди и печатали на ноутбуке. Пробовали подставить разные фразы. Мы хотели сказать, что уменьшаем свою роль, отступаем, но не спускаемся вниз. Тяжело найти точную формулировку, верный тон. Серьезный, но уважительный.

Время от времени мы по очереди располагались в стоящем рядом кресле, или давали отдых глазам - смотрели в одно из огромных окон, выходящих в сад. Когда мне нужен был более длительный перерыв, я растягивался на ковре цвета волн океана. Маленькая дверца в дальнем левом углу комнаты вела в Бельгийский кабинет, где мы с Мег однажды провели ночь. В ближнем углу было две высокие двери, именно такие двери люди представляют себе, когда слышат слово «дворец». Эти двери вели в комнату, в которой я присутствовал на множестве коктейльных вечеринок. Я вспомнил эти собрания, все те прекрасные моменты, которые пережил в этом дворце.

Вспомнил: в комнате за следующей дверью семья всегда собиралась, чтобы выпить перед рождественским обедом.

Я вышел в холл. Здесь стояла высокая красивая рождественская ель, ярко освещенная. Я стоял перед ней и предавался воспоминаниям. Снял два украшения - мягких маленьких корги, и отнес сотрудникам. Каждому - по корги. Сказал им, что это - сувенир на память об этой странной миссии.

Они были тронуты. Но чувствовали себя немного неловко.

Я заверил их:

- Никто по ним скучать не будет.

Мои слова прозвучали двусмысленно.

В конце дня, когда мы приближались к окончательной версии заявления, наши сотрудники начали волноваться. Вслух выражали обеспокоенность, не станет ли известно об их участии во всем этом? А если станет известно, не повлияет ли это на их карьеру? Но в основном они были воодушевлены. Чувствовали, что они - на правильной стороне, оба читали все эти оскорбления в прессе и социальных сетях, появлявшиеся много месяцев.

В шесть часов вечера всё было готово. Мы собрались вокруг ноутбука и в последний раз прочитали проект заявления. Наш сотрудник написал сообщения личным секретарям бабушки, папы и Уилла, рассказал, что скоро произойдет. Секретарь Уилла ответил сразу:

- Это будет взрыв ядерной бомбы.

Конечно, я знал, что многие британцы будут шокированы и расстроены, меня подташнивало от волнения. Но им пора узнать правду, я был уверен, что они поймут.

Один из сотрудников спросил:

- Мы это сделаем?

Мы с Мег ответили хором:

- Да. У нас нет выбора.

Мы отправили заявление своему сммщику. Через минуту оно появилось на нашей странице в Инстаграме, на единственной платформе, которая была нам доступна. Мы обнялись, вытерли слёзы и быстро собрали свои вещи.

Мы с Мег вышли из Дворца и прыгнули в машину. Когда мы мчались в Фрогмор, новость уже сообщали по радио. На всех радиостанциях. Мы включили одну станцию. «Меджик ФМ». Любимая станция Мег. Слушали, как радиоведущий разводил типично британскую злобную мыльную пену. Мы пожали друг другу руки и улыбнулись телохранителю на переднем сиденье. Потом все мы молча смотрели в окно.

75.

Через несколько дней была назначена встреча в Сандрингэме. Не помню, кто назвал это «Сандрингэмским саммитом». Подозреваю, что кто-то из журналистов.

По дороге туда я получил от Марко сообщение о статье в «The Times».

Уилл заявил, что мы с ним теперь - «самостоятельные единицы».

- Я всю жизнь поддерживал брата, но больше не могу это делать, - сказал Уилл.

Мег вернулась в Канаду, чтобы быть рядом с Арчи, так что на этот саммит я приехал один. Я приехал заранее, надеясь быстро переговорить с бабушкой. Она сидела на скамье у камина, я сел рядом. Увидел, что Оса всполошился. Он выскользнул из комнаты и несколько секунд спустя вернулся с папой, который сел рядом со мной. Сразу после него пришел Уилл, который посмотрел на меня так, словно собрался убить: «Привет, Гарольд». Он сел напротив меня. Вот уж действительно, самостоятельные единицы.

Когда все участники прибыли, мы пересели за длинный стол для заседаний, бабушка села во главе. Перед каждым участником лежал блокнот с королевским гербом и карандаш.

Пчела и Оса вкратце изложили ситуацию. Тема прессы возникла довольно быстро. Я сослался на их жестокое и преступное поведение, сказал, что журналистам очень помогли. Эта семья попустительствовала газетам или даже обхаживала их, некоторые сотрудники прямо работали с прессой, инструктировали, предоставляли истории, иногда вознаграждали и чествовали. Во многом из-за прессы мы оказались в этой кризисной ситуации - бизнес-модель журналистов требовала, чтобы мы пребывали в постоянном конфликте, но журналисты не были единственными виновниками ситуации.

Я посмотрел на Уилла. Вот подходящий для него момент вскочить, поддержать мои слова, рассказать о своем досадном опыте взаимодействия с папой и Камиллой. Вместо этого он пожаловался на статьи в утренних газетах, в которых высказывалось предположение, что мы уходим из-за него.

- Теперь меня обвиняют в том, что это я довел вас с Мег и выгнал из семьи!

Мне хотелось сказать: «Мы тут ни при чем...но представь, что бы ты чувствовал, если бы мы действительно слили эту информацию. Тогда ты понял бы, что мы с Мег чувствовали на протяжении последних трех лет».

Личные секретари обратились к бабушке по поводу «Пяти вариантов».

- Ваше Величество, вы видели «Пять вариантов».

Бабушка ответила утвердительно.

Мы все их видели. Их нам прислали по электронной почте, пять разных способов действовать. Вариант 1 предлагал сохранить статус-кво: мы с Мег не уезжаем, все пытаются вернуться в нормальное русло. Вариант 5 предусматривал полное увольнение - никакого королевского статуса, никакой работы на бабушку и никакой безопасности.

Вариант 3 - какой-то промежуточный. Копромис. Наиболее близкий к тому, что мы предлагали первоначально.

Я сказал всем собравшимся, что для меня главное - сохранить безопасность. Вот что волновало меня больше всего - физическая безопасность моей семьи. Я хотел предотвратить повторение истории, еще одну безвременную гибель вроде той, которая до основания потрясла эту семью двадцать три года назад и от которой мы до сих пор пытались оправиться.

Я проконсультировался с несколькими старожилами Дворца, с людьми, которые были знакомы с внутренними механизмами функционирования монархии и ее историей, все они сказали, что Вариант 3 - оптимальный для всех сторон. Мы с Мег будем жить где-то часть года, будем продолжать свою работу и поддерживать свою безопасность, будем прилетать в Британию для благотворительности, церемоний и мероприятий. Разумное решение, по словам старожилов Дворца. И наиболее выполнимое.

Из-за родственников мне, конечно, придется принять Вариант 1. А сами они склонялись к Варианту 5.

Мы обсуждали «Пять вариантов» почти час. Наконец, Пчела встал и обошел всех сидящих за столом, вручив каждому проект заявления, которое вскоре сделает Дворец. Там сообщалось о реализации Варианта 5.

- Подождите. Я запутался. У вас уже был проект заявления? До начала обсуждения? С сообщением о реализации Варианта 5? То есть, вы всё решили заранее? Это собрание - просто для видимости?

Никакого ответа.

Я спросил, были ли у них проекты других заявлений. С сообщениями о реализации других вариантов.

Пчела заверил меня, что да, конечно. Можно мне их посмотреть?

Он сказал, что, к сожалению, в принтере закончились чернила. Невероятно! Именно тогда, когда он собирался распечатать другие проекты!

Я рассмеялся:

- Это какая-то шутка?

Все отвернулись или опустили глаза на свои туфли.

Я повернулся к бабушке:

- Можно я выйду на минутку, пойду пройдусь?

- Конечно!

Я вышел из комнаты. Зашел в большой зал и побежал к леди Сьюзен, которая много лет работала на бабушку, и к мистеру Р., моему бывшему соседу сверху по барсучьей норе. Они увидели, что я расстроен, и спросили, могут ли они что-то для меня сделать? Я улыбнулся и ответил:

- Нет, спасибо.

Потом вернулся в комнату.

Там как раз обсуждали Вариант 3. Или это был Вариант 2? У меня от всего этого разболелась голова. Они меня просто замучили. Мне было абсолютно всё равно, какой мы примем вариант, главное, чтобы он обеспечил нам безопасность. Я попросил, чтобы нам оставили вооруженных полицейских охранников, которые охраняли меня и чья охрана была мне нужна с самого рождения. Мне никуда не разрешалось пойти без трех вооруженных телохранителей, даже когда я считался самым популярным в нашей семье, а сейчас я вместе с женой и сыном превратился в мишень беспрецедентной ненависти, а они здесь обсуждают главное предложение - забрать у меня охрану?

Безумие.

Я предложил компенсировать расходы на охрану из своего кармана. Я точно не знал, как это сделаю, но найду способ.

Я пытался сделать последнее предложение:

- Пожалуйста, послушайте. Мы с Мег не беспокоимся о привилегиях, мы хотим работать, служить стране - и оставаться в живых.

Мои слова звучали просто и убедительно. Все сидящие за столом кивали в знак согласия.

Встреча приближалась к концу, мы заключили базовое генеральное соглашение. Множество мельчайших подробностей этого гибридного соглашения будут улаживать в течение годового переходного периода, и в это время у нас будет охрана.

Бабушка встала. Мы все встали. Она вышла из комнаты.

У меня оставалось еще одно незаконченное дело. Я пошел искать офис Пчелы. К счастью, нактнулся на добрейшего бабушкиного пажа, который всегда меня любил. Спросил у него, где офис, он ответил, что сам меня отведет. Провел меня через кухню, по боковой лестнице и по узкому коридору.

- Вот сюда, - указал паж.

Я сделал еще несколько шагов и наткнулся на огромный принтер, из которого сыпались документы. Появился помощник Пчелы.

- Привет!

Я указал на принтер и спросил:

- Кажется, он отлично работает?

- Да, Ваше Королевское Высочество!

- Не сломан?

- Это он-то? Сэр, эта штуковина никогда не ломается!

Я спросил о принтере в офисе Пчелы:

- А там принтер работает?

- Конечно, сэр! Вам нужно что-то распечатать?

- Нет, спасибо.

Я пошел дальше по коридору. Всё вдруг показалось мне знакомым. Потом я вспомнил. В этом коридоре я спал на Рождество после возвращения с Южного полюса. Вот по коридору идет Пчела. Вперед. Видит меня и очень робеет...как для пчелы. Пчела знает, зачем я пришел. Он слышал жужжание принтера. Знал, что разбит:

- О, сэр, пожалуйста, сэр, не волнуйтесь об этом, это на самом деле не важно.

- Неужели?

Я прошел мимо Пчелы и спустился по лестнице. Кто-то предложил мне перед отъездом выйти с Уиллом на улицу. Освежиться.

- Хорошо.

Мы ходили туда-сюда вдоль тисовой изгороди. День был морозный. На мне была легкая куртка, Уилл был в джемпере, так что мы оба дрожали.

Меня снова поразила окружающая красота. Как и в парадной зале, я почувствовал, что никогда на самом деле не видел прежде этот дворец. Я подумал, что эти сады - Рай. Почему мы просто не можем ими наслаждаться?

Я приготовился, что мне будут читать нотации. Но этого не произошло. Уилл был подавлен. Он хотел слушать. Впервые за долгое время мой брат меня выслушал, и я был так ему благодарен.

Я рассказал Уиллу об одном бывшем сотруднике, который вредил Мег. Плел против нее заговоры. Рассказал о нынешнем сотруднике, чей близкий друг брал деньги за слив прессе личной информации обо мне и Мег. Я получил эти данные из источников, заслуживающих наивысшего доверия - от нескольких журналистов и адвокатов. Кроме того, я посетил Новый Скотланд-Ярд.

Уилл нахмурился. У них с Кейт были свои собственные подозрения. Он изучит этот вопрос.

Мы договорились продолжить разговор.

76.

Я прыгнул в машину, и мне сразу же сообщили, что Дворец категорически отрицает достоверность истории о буллинге. Отказ от обвинений подписан никем иным, как...мной. И Уиллом. Безымянные «другие» прикрепили мое имя к словам, которые я даже никогда не видел - и что, я это так оставлю? Я остолбенел.

Я вернулся в Фрогмор. Следующие несколько дней я участвовал оттуда дистанционно в составлении окончательной версии заявления, которое было обнародовано 18-го января 2020-го года.

Дворец объявил, что герцог и герцогиня Сассекские согласились «отстраниться», что мы больше не представляем «официально» королеву, наши титулы «Королевских Высочеств» будут «временно отменены» в течение переходного года, и нам предложено вернуть Суверенный грант на восстановительный ремонт Фрогмор-Коттеджа.

Твердое «без комментариев» на вопрос о статусе нашей охраны.

Я полетел в Ванкувер. Дивное воссоединение с Мег, Арчи и собаками. Но даже через несколько дней я не чувствовал, что вернулся полностью. Часть меня еще оставалась в Британии. В Сандрингэме. Я часами был прикован к телефону и сидел в интернете, мониторя последствия. Раздражение прессы и троллей в наш адрес внушало тревогу.

«Никаких сомнений, это - оскорбление», - кричала «Daily Mail», созвавшая «суд присяжных английской прессы», чтобы рассмотреть наши «преступления». В состав жюри присяжных входил бывший пресс-секретарь королевы, который со своими коллегами по жюри присяжных постановил, что отныне нам «не следует надеяться на милосердие».

Я покачал головой. Никакого милосердия. Язык войны?

Очевидно, это был не просто гнев. Эти мужчины и женщины воспринимали меня как экзистенциальную угрозу. Если наше существование представляло угрозу для монархии, как утверждали некоторые, следовательно, мы создавали угрозу для всех, кто прикрывал монархию ради заработка.

Следовательно, нас нужно уничтожить.

Одна представительница этого сброда, которая написала обо мне книгу, что якобы доказывало, что я оплачиваю ее содержание, пошла на стриминговое телевидение и с уверенность начала там объяснять, что мы с Мег улетели из Британии, не спросив разрешения у бабушки. Она утверждала, что мы ни с кем это не обсудили, даже с папой. Она лгала так уверенно, что даже мне захотелось ей поверить, ее версия событий быстро превратилась во многих кругах в «правду». «Решение Гарри застало королеву врасплох!». Таков был распространенный нарратив. Я чувствовал, что это просочится в учебники истории, и представлял, как десятилетия спустя мальчикам и девочкам в Ладгроуве будут забивать в голову этот вздор.

Я не спал допоздна - размышлял над всем этим, изучал развитие событий и спрашивал себя: «Что не так с этими людьми? Почему они - такие?».

Это всё - просто из-за денег?

Разве не всегда было так? Всю свою жизнь я слышал, что люди называли монархию дорогим анахронизмом, а теперь мы с Мег послужили тому доказательством. На нашу свадьбу ссылались как на наглядную демонстрацию. Она стоила миллионы, а потом мы взяли и улетели. Неблагодарные.

Но на самом деле свадьбу оплатила семья, а огромная часть остальных расходов ушла на обеспечение безопасности, во многом охрана нам была нужна потому, что пресса провоцировала всплеск расизма и классовой ненависти. Эксперты по безопасности сказали нам, что снайперы и розыскные собаки - не просто для нас: они - для того, чтобы помешать снайперу расстрелять толпу на Большом променаде или террористу-смертнику - взорвать парадный маршрут.

Возможно, вопрос денег лежит в основе любого спора о монархии. Британии давно сложно определиться на этот счет. Многие поддерживают Корону, но и расходы беспокоят многих. Это беспокойство усиливается тем фактом, что сумма расходов неизвестна. Зависит от того, кто проводит подсчеты. Стоит ли что-то Корона налогоплательщикам? Да. Платит ли она целое состояние в казну? Тоже да. Способствует ли монархия развитию туризма, от которого получают выгоду все? Конечно. Владеет ли монархия землями, которые были захвачены и присвоены в те времена, когда система была несправедливой и богатство получали с помощью эксплуатации рабочих и бандитизма, аннексий и порабощения людей?

Кто смог бы это отрицать?

По результатам новейшего исследования, которое я нашел, монархия стоит среднему налогоплательщику пинту пива в год. Учитывая, как много хорошего делает монархия, инвестиция кажется довольно разумной. Но никто не хочет слушать аргументы принца в защиту монархии, так же, как никто не хочет слушать аргументы принца против монархии. Анализ затрат и выгод пусть проводят другие.

Естественно, эмоции в связи с этим вопросом у меня сложные, но моя окончательная позиция проста. Я всегда буду поддерживать свою королеву, своего главнокомандующего, свою бабушку. Даже когда ее не станет. Моя проблема никогда не была связана с монархией или концепцией монархии. Моя проблема связана с прессой и с теми нездоровыми отношениями, которые установились между журналистами и Дворцом. Я люблю Родину, люблю свою семью, и всегда буду любить. Мне просто жаль, что моя Родина и моя семья не поддержали меня во второй темнейший момент моей жизни.

И я верю, что однажды они оглянутся назад, и им тоже станет жаль, что они меня не поддержали.

77.

У нас возник вопрос: «Где жить?».

Мы рассматривали Канаду. В целом она нам подходила. Мы там уже чувствовали себя, как дома. Мы могли представить, что проведем там всю оставшуюся жизнь. Если бы нам только удалось найти место, о котором не узнают журналисты, Канада могла бы стать ответом на вопрос.

Мег обратилась к другу в Ванкувере, который связал нас с агентом по недвижимости, и мы начали осматривать дома. Мы делали первые шаги, пытались мыслить позитивно. Говорили себе: «Неважно, где мы живем, пока Дворец выполняет свое обязательство, которое я воспринимал, как само собой разумеющееся обещание, поддерживать нашу безопасность».

Однажды вечером Мег спросила:

- Ты ведь не думаешь, что они когда-нибудь заберут у нас охрану?

- Никогда. Не при таком накале ненависти. Не после того, что случилось с моей матерью.

И не в свете того, что случилось с моим дядей Эндрю. Он впутался в постыдный скандал, его обвиняли в изнасиловании молодой женщины, а никто даже не заикался, что у него нужно забрать охрану. Какие бы претензии люди нам ни выдвигали, половых преступлений в списке не было. Февраль 2020 года.

Я разбудил Арчи после полуденного сна и пошел погулять с ним на лужайке. Было солнечно, холодно, и мы смотрели на воду, ворошили сухие листья, собирали камушки и веточки. Я целовал его круглые щечки, щекотал его, а потом посмотрел на экран телефона и увидел сообщение от начальника нашей службы охраны Ллойда.

Ему необходимо со мной встретиться.

Я отнес Арчи через сад и передал Мег, потом пошел по сырой траве в коттедж, в котором остановился Ллойд с другими охранниками. Мы сели на лавочку, оба мы были в пуховиках. За спиной мягко перекатывался прибой, Ллойд сказал, что у нас забрали охрану. Ему приказали уехать со всей командой.

- Нет, они не могли.

- Я склонен с вами согласиться. Но они смогли.

А как же переходной год.

Ллойд сказал, что уровень угрозы для нас по-прежнему остается выше, чем практически для всех членов королевской семьи, работающих на королеву. Но указ принят, и никто спорить не будет.

Я сказал: «Ну вот, приехали. Самый страшный кошмар стал явью. Худший из худших вариант развития событый. Любой злодей в мире теперь сможет нас найти, и остановить его теперь смогу только я с пистолетом».

- Ой, погодите. У меня нет пистолета. Я в Канаде.

Я позвонил папе. Он не ответил.

Потом я получил смску от Уилла: «Можешь разговаривать?».

Прекрасно. Я был уверен, что после нашей недавней прогулки в саду Сандрингэма старший брат проникся ко мне сочувствием. Что это будет шаг вперед.

Уилл сказал, что это - решение правительства. Ничего нельзя было сделать.

78.

Ллойд упрашивал свое начальство в Британии хотя бы перенести срок отозвания его и его команды на другую дату. Он показывал мне электронные письма. Он писал: «Мы не можем просто...оставить их там!».

Адресат отвечал: «Решение принято. С 31-го марта они предоставлены сами себе».

Я пытался найти новую охрану. Советовался с консультантами, готовил смету. Заполнил блокнот результатами исследований. Дворец дал мне конакты фирмы, где мне назвали цену. Шесть миллионов в год.

Я медленно повесил трубку.

Посреди всей этой тьмы пришла ужасная новость о том, что моя давняя подруга Кэролайн Флэк покончила с собой. По-видимому, больше не могла выдержать всё это. Год за годом ее постоянно оскорбляли в прессе, и ее это, в конце концов, сломало. Я чувствовал, какой это ужас для ее семьи. Помню, как они страдали из-за того, что она совершила смертный грех - встречалась со мной.

Она была такой светлой и веселой в вечер нашей встречи. Воплощение беззаботности.

Тогда было просто невозможно представить, что всё закончится вот так.

Я сказал себе, что это - важное напоминание. Я вовсе не драматизировал, не предупреждал о том, что никогда не случится. То, с чем столкнулись мы с Мег, было действительно вопросом жизни и смерти.

А время истекало.

В марте 2020-го года ВОЗ объявила о начале мировой пандемии, и Канада начала обсуждать возможность закрытия границ.

Мег ни минуты не сомневалась:

- Они точно собираются закрыть границы, так что нам нужно найти какую-то другую страну, в которую можно поехать...и туда добраться.

79.

Мы поговорили с Тайлером Перри, актером, режиссером и сценаристом. Совершенно неожиданно он прислал Мег письмо перед свадьбой, написал ей, что она не одна, что он видел, что происходит. Сейчас мы общались с ним по FaceTimе, мы с Мег пытались храбриться, но в душе был раздрай.

Тайлер заметил. Спросил, в чем дело.

Мы изложили ему основные факты, рассказали, что у нас забирают охрану, закрывают границы. Некуда вернуться.

- Ой. Да, это как-то много. Но...просто дышите. Дышите.

Вот в чем проблема. Мы задыхались.

- Послушайте...переезжайте в мой дом.

- Что?

- В мой дом в Лос-Анджелесе. Там закрываются ворота, дом охраняется - вы там будете в безонасности. Я обеспечу вам безопасность.

Он объяснил, что путешествует, работает над проектом, так что дом пустует, ждет нас.

Это слишком. Слишком щедро.

Но мы приняли предложение. С радостью.

Я спросил, почему он это делает.

- Моя мама.

- Ваша...?

- Моя мама очень любила вашу маму.

Меня это полностью застало врасплох. Он сказал:

- После того как ваша мама посетила Гарлем, это и началось. В книге Максин Перри говорится о том, что ваша мама была просто неспособна совершить плохой поступок.

Потом он сказал, что его мать умерла десять лет назад, но он до сих пор горюет.

Я хотел сказать, что потом станет легче.

Но не сказал.

80.

Дом был настоящим Ксанаду. Высокие потолки, бесценные произведения искусства, красивый бассейн. Роскошно, но, главное, сверхбезопасно. К дому прилагается охрана, которую оплачивает Тайлер.

Последние дни марта 2020-го года мы провели, изучая дом и распаковывая вещи. Пытаясь соринтероваться. Залы, гардеробы, спальни - кажется, никогда здесь не закончатся помещения, которые нужно исследовать, ниши, в которых будет прятаться Арчи.

Мег познакомила Арчи с домом. Посмотри на эту статую! Посмотри на этот фонтан! Посмотри на этих колибри в саду!

В парадном зале висела картина, показавшаяся ему особенно интересной. Он начал каждый день подолгу ее рассматривать. Сцена из истории Древнего Рима. Мы спрашивали друг друга, почему.

Мы понятия не имели.

Через неделю мы уже чувствовали себя в особняке Тайлера как дома. Через несколько месяцев Арчи сделал свои первые шаги в саду, это было на пике мирового локдауна из-за пандемии. Мы аплодировали, обнимали его, подбадривали. На мгновение я подумал, как было бы здорово сообшить эту новость его дедушке или дяде Уиллу.

Сделав первые шаги, Арчи вскоре помаршировал к своей любимой картине в парадном зале. Уставился на картину и начал узнавающе гугукать.

Мег наклонилась, чтобы посмотреть поближе.

Впервые заметила табличку с названием на раме.

Богиня охоты. Диана.

Когда мы сказали об этом Тайлеру, он сказал, что не знал об этом. Даже забыл, что картина там висит.

Он сказал:

- У меня от этого мурашки по коже.

- У нас - тоже.

81.

Поздно ночью, когда все засыпали, я шел по дому, проверяя двери и окна. Потом сидел на балконе или на краю сада и забивал косяк.

Окна дома выходили в долину, на склоне холма было много лягушек, я слушал поздней ночью их песни, вдыхал аромат цветов. Лягушки, ароматы, деревья, большое звездное небо - всё это напоминало Ботсвану.

Но я подумал, что, может быть, это - не просто флора и фауна.

Может быть, это больше - чувство безопасности. Или - жизни.

Мы были способны делать очень многое. И у нас было много работы. Мы основали фонд, я восстановил контакты в сфере консервации. Мы снова начали контролировать ситуацию...а потом журналисты как-то узнали, что мы - в доме Тайлера. Им понадобилось на это ровно шесть недель, как и с Канадой. Вдруг над головой начали летать дроны, через дорогу от нас появились папарацци. На противоположном краю долины появились папарацци.

Они прорубили дырку в заборе.

Мы залатали дырку в заборе.

Мы больше не решались выйти из дома. Сад был у папарацци как на ладони.

Потом появились вертолеты.

Очень жаль, но нам нужно улететь. Нужно найти что-то новое, и побыстрей, а это значит, что нам придется платить за охрану. Я снова взялся за свои записные книжки, снова начал обращаться в охранные фирмы. Мы с Мег решили подсчитать, сколько охраны мы можем себе позволить и какой дом можем арендовать. Именно когда мы проводили ревизию своего бюджета, пришло сообщение: папа перестает оплачивать мое содержание.

Я осознавал абсурдность ситуации: мужчине давно за тридцать, а папа перестанет его содержать. Но папа был не просто моим папой, он был моим боссом, моим банкиром, главным бухгалтером, хранителем моего кошелька всю мою взрослую жизнь. Забрать мое содержание - значит уволить меня без компенсации и толкнуть в пропасть без страховки. Я всю жизнь получал содержание и стал просто нетрудоспособен.

Я чувствовал себя так, словно меня открамливали на убой. Кормили молоком, как молочного теленка. Я никогда не хотел зависеть от папы финансово. Меня против воли поставили в это абсурдное положение, поместили в это бесконечное «Шоу Трумана», в котором я почти никогда не держал в руках деньги, никогда у меня не было своей машины, я никогда не держал в руках ключ от дома, ни разу ничего не заказал в интернете, не получил ни одной посылки с «Амазона», почти никогда не ездил в метро. (Один раз в Итоне, когда ехал в театр). В газетах меня называли Нахлебником. Но между тем, чтобы быть нахлебником, и запретом учиться независимости - большая разница. Десятилетиями мне жестко и планомерно не позволяли взрослеть, а теперь вдруг бросили, и высмеивают за незрелость? За то, что я не стою на ногах самостоятельно?

Вопрос, как платить за дом и охрану, не давал нам с Мег спать по ночам. Мы говорили, что я всегда могу потратить часть наследства, полученного от мамы, но это была крайняя мера. Мы считали, что эти деньги принадлежат Арчи. И его брату или сестре.

Именно тогда мы узнали, что Мег беременна.

82.

Мы нашли дом. С большой скидкой. Прямо на побережье, в пригороде Санта-Барбары. Много комнат, большой сад, лазалки, даже пруд с карпами кои.

Агент по недвижимости предупрндил, что у карпов кои - стресс.

У нас - тоже. Так что мы с ними отлично поладим.

Агент объяснил:

- Нет, карпам кои необходим особый уход. Вы должны нанять для этого специального человека.

- Хм. А где найти такого человека?

Агент точно не знал.

Мы рассмеялись. Проблемы первого мира. Мы совершили экскурсию. Дом - мечта. Мы попросили Тайлера тоже посмотреть, он сказал: «Покупайте». Так что мы собрали деньги на первый взнос, взяли ипотеку и в июле 2020-го года переехали.

Сам переезд занял всего несколько часов. Все наши пожитки уместились в тринадцать чемоданов. В первый свой вечер в новом доме мы тихо выпили, чтобы отметить переезд, зажарили цыпленка и рано легли спать.

Мы сказали себе, что всё хорошо.

Но Мег всё равно испытывала огромный стресс.

Она не могла не думать о своем судебном процессе против таблоидов. «The Mail» использовала свои старые трюки. Их первые саркастические заметки в свою защиту были просто смехотворны, так что теперь они попытались внедрить новую линию защиты, еще более смехотворную. Аргумент у них был следующий: они опубликовали письмо Мег к отцу из-за статьи в журнале «People», в котором цитировались анонимные высказывания множества друзей Мег. Таблоиды утверждали, что Мег инспирировала эти цитаты, фактически, использовала своих друзей в качестве спикеров, так что «The Mail» имеет полное право опубликовать ее письмо к отцу.

Более того, таблоиды хотели, чтобы имена прежде анонимных друзей Мег приобщили к делу, чтобы просто их уничтожить. Мег была полна решимости сделать всё, что в ее силах, чтобы этому помешать. Она не ложилась допоздна, ночь за ночью, пытаясь разработать план спасения этих людей, и вот теперь, в первое наше утро в новом доме, Мег пожаловалась на боль в животе.

Началось кровотечение.

Потом она упала на пол.

Мы поехали в местную больницу. Когда врач вошла в комнату, я ее не слушал. Я просто смотрел на ее лицо, на жесты. Я уже знал. Мы оба знали. Так много крови.

Но ее слова всё равно произвели эффект разорвавшейся бомбы.

Мег схватила меня за руку. Я поддерживал ее. Мы оба плакали.

Лишь четыре раза в жизни я чувствовал себя абсолютно беспомощным.

На заднем сиденьи автомобиля, когда нас с мамой и Уиллом преследовали папарацци.

В вертолете «Апач» в небе над Афганистаном, когда я не мог получить разрешение выполнить свой долг.

В коттедже «Ноттингем», когда моя беременная жена хотела покончить с собой.

И сейчас.

Мы уехали из больницы с нашим нерожденным ребенком. Крохотный пакетик. Мы пошли в тайное место, о котором никто, кроме нас, не знал.

Мег плакала, я вырыл яму под ветвистым баньяном и с нежностью положил крохотный пакетик в землю.

83.

Пять месяцев спустя. Рождество 2020-го года.

Мы взяли с собой Арчи на поиски новогодней елки. Стихийный рынок в Санта-Барбаре.

Купили одну из самых больших елей, которая там была.

Привезли ее домой, поставили в гостиной. Великолепно. Мы отошли полюбоваться, подсчитали дары судьбы. Новый дом. Здоровый сын. Кроме того, мы подписали несколько договоров с компаниями, благодаря которым у нас появится возможность вернуться к работе, уделять больше внимания факторам, которые для нас важны, рассказывать истории, которые, как мы чувствовали, жизненно необходимы. И платить за свою охрану.

Был Сочельник. Мы общались в FaceTimе с друзьями, из них несколько человек жили в Британии. Смотрели, как Арчи бегает вокруг елки.

Открыли подарки. Следуя старинной традиции семьи Виндзоров.

Среди подарков оказалась маленькая елочная игрушка в виде...королевы!

Я расхохотался:

- Что за...?

Мег нашла ее в местном магазинчике и подумала, что мне может понравиться.

Я поднес игрушку ближе к свету. На меня смотрело бабушкино лицо. Повесил ее на елку на уровне глаз. Я был счастлив видеть ее на елке. Мы с Мег улыбались. Но Арчи играл возле елки, толкнул подставку, дерево закачалось, и бабушка упала.

Я услышал грохот и оглянулся.

По всему полу валялись осколки.

Арчи побежал и схватил аэрозольную бутылочку. Он почему-то думал, что разбрызгивание воды могло бы склеить осколки.

Мег сказала:

- Нет, Арчи, нет, не брызгай водой на Ба-ба!

Я схватил совок и подмел осколки, при этом думая: «Жуть какая-то».

84.

Дворец объявил, что наши роли и соглашение, заключенное в Сандрингэме, будет пересмотрено.

С этого момента у нас отняли всё, кроме нескольких благотворительных проектов.

Февраль 2021-го года.

Я думал: «Отняли всё, даже мои военные звания. Я больше - не генерал-капитан военной пехоты Великобритании, а мне это звание вручил дедушка. Теперь мне запрещено носить свою парадную форму».

Я убеждал себя, что у меня никогда не смогут отнять мою настоящую форму и мое истинное воинское звание. Но всё же...

Далее в заявлении было сказано, что мы больше не работаем на королеву.

Звучало так, словно между нами был заключен какой-то договор. Ничего подобного.

В тот же день мы сделали свое собственное заявление, мы сказали, что никогда не перестанем служить королеве.

Этот новый удар со стороны Дворца - словно бензин в костер. С момента нашего отъезда нас не прекращали атаковать таблоиды, но этот официальный разрыв связей вызвал новую волну атак, мы чувствовали, что это - что-то другое. В социальных сетях нас поносили каждый день и каждый час, мы читали о себе грубую ложь в газетах, в статьях всегда ссылались на «королевских консультантов», «королевских инсайдеров» или «источники во Дворце», очевидно, эти истории придумывал персонал Дворца, и мы предполагали, что их распространение санкционировано моей семьей.

Я их не читал, даже редко о них слышал. Теперь я избегал интернета так же, как когда-то избегал центра Гармсира. Поставил телефон на беззвучный режим. Даже никакой вибрации. Иногда кто-то из близких друзей присылал сообщение: «Черт, мне так жаль из-за того-то и того-то». Нам приходилось просить этих друзей и вообще всех друзей не сообщать нам о том, что они прочитали.

Честно говоря, я совсем не удивился, когда Дворец разорвал все связи. Несколькими месяцами ранее я получил первый звоночек. Накануне Дня памяти погибших в войнах я спросил у Дворца, может ли кто-то возложить от моего имени венок на Кенотаф, потому что я, конечно, не смогу там присутствовать.

Запрос отклонен.

Я спросил: «В таком случае, может ли кто-то возложить от моего имени венок где-то еще в Британии?».

Запрос отклонен.

Я спросил: «В таком случае, может ли кто-то возложить от моего имени венок в какой-то из стран Содружества, всё равно, где?».

Запрос отклонен.

Мне сказали, что нигде в мире ни одному доверенному лицу не разрешено возложить какой-либо венок на какую-либо военную могилу от имени принца Гарри.

Я взмолился, что впервые в День памяти погибших в войнах я не воздам дань уважения павшим, среди которых - мои близкие друзья.

Запрос отклонен.

В итоге я позвонил одному из своих старых инструкторов в Сандхэрст и попросил возложить венок от моего имени. Он предложил Мемориал Ирака и Афганистана в Лондоне, который открыли несколько лет назад.

Мемориал открыла бабушка.

- Да. Отлично. Спасибо.

Он сказал, что для него это - честь.

Потом добавил:

- Кстати, капитан Уэлс. Что за хрень. Это всё чертовски неправильно.

85.

Я точно не знал, о чем ее просить и что именно она делает. Я знал только, что, по ее словам, у нее есть «сила».

Я понимал, что велика вероятность мошенничества. Но женщина пришла с надежными рекомендациями друзей, которым я доверял, так что я спросил себя:

«Какой от нее вред?».

Посидев минуту рядом с ней, я ощутил окутывающую ее энергию.

Подумал: «О, вау. Тут что-то есть».

Она сказала, что тоже ощущает окутывающую меня энергию:

- Ваша мама с вами.

- Я знаю. Чувствую это в последнее время.

Она сказала:

- Нет. Она с вами. Прямо сейчас.

Я почувствовал, что моя шея становится горячей. На глаза наворачиваются слёзы.

- Ваша мама знает, что вы ищете ясности. Она чувствует, что вы запутались. Знает, что у вас очень много вопросов.

- Да, так и есть.

- Ответы придут со временем. Однажды в будущем. Наберитесь терпения.

Терпения? Слова застряли у меня в горле.

Женщина сказала, что сейчас моя мама очень мною гордиться. И полностью поддерживает. Она знает, что это всё непросто.

Что непросто?

- Ваша мама говорит, что вы живете той жизнью, которой она жить не смогла. Вы живете той жизнью, которую она хотела для вас.

Я поверил. Хотел верить. Я хотел, чтобы каждое слово этой женщины оказалось правдой. Но мне нужны доказательства. Знак. Что-нибудь.

- Ваша мама говорит...украшение?

- Украшение?

- Оно было здесь.

- Где?

- Ваша мама говорит...что-то насчет рождественского украшения? Мама? Или бабушка? Оно упало? Разбилось?

- Арчи пытался его склеить.

- Ваша мама говорит, что в связи с этим было много смеху.

86.

Сад Фрогмора.

Несколько часов спустя после дедушкиных похорон.

Я гулял с папой и Уиллом примерно полчаса, но ощущение было такое, словно я прошел один из маршей-бросков, которые в армии мне приказывали пройти новобранцем. Чувствовал себя полностью разбитым.

Мы дошли до тупика. Дошли до готических руин. Окольным путем вернулись туда, откуда вышли.

Папа и Уилл по-прежнему утверждали, что не знают, почему я покинул Британию, по-прежнему утверждали, что не знают вообще ничего, и я уже собирался уйти.

Потом кто-то из них достал газету. Они спросили о моем несанкционированном судебном процессе.

До сих пор так и не спросили о Мег, но им очень хочется узнать, как там мой судебный процесс, потому что он непосредственно влияет на них.

- Процесс продолжается.

- Миссия самоубийственная, - проворчал папа.

- Возможно. Но оно того стоит.

Я сказал, что скоро докажу: журналисты - не просто лжецы. Они нарушают закон. Я хочу увидеть их за решеткой. Вот почему они атакуют меня с такой злостью: они знают, что у меня есть твердые доказательства.

Тут не во мне дело, это затрагивает интересы общественности.

Папа покачал головой и сказал, что журналисты - подонки общества. Так и сказал. Но...

Я хмыкнул. У папы всегда есть какое-то «но», когда дело касается прессы, потому что он ненавидит их ненависть, но как же он любит их любовь. Можно сказать, здесь и таится зерно проблемы, вообще всех проблем, существующих уже много десятилетий. В детстве его не любили, он столкнулся с травлей со стороны одноклассников, поэтому испытывал опасную компульсивную тягу к элексиру, который предлагала ему пресса.

Папа сослался на дедушку как на превосходный пример того, что не нужно слишком расстраиваться из-за прессы. Бедного дедушку пресса оскорбляла большую часть его жизни, а теперь - посмотри. Он - национальное достояние! О нем пишут самое прекрасное, что можно представить опубликованным о человеке в прессе.

Так что же? Просто подождать, пока мы умрем, и тогда нас отсортируют?

- Мальчик мой, если бы ты немножко потерпел, как ни странно, они начали бы тебя уважать.

Я рассмеялся.

- Я только лишь хочу сказать, что тебе не следует принимать это всё на свой счет.

Раз уж речь зашла о том, чтобы не принимать всё это на свой счет, я сказал им, что мог бы научиться терпеть нападки прессы, и даже простил бы оскорбления. Я мог бы, но в этом участвует моя семья, и на это невозможно больше закрывать глаза. Папин офис, офис Уилла потакает этим злодеям, или вообще сотрудничает с ними?

Мег изобразили хулиганкой - это была новейшая агрессивная кампания, которую они помогли организовать. Это было так скандально, так вопиюще, что даже после того, как мы с Мег опровергли их ложь, предоставив в Отдел управления персоналом отчет на двадцать пять страниц, содержащий все необходимые доказательства, я приготовился к тому, что этот отчет попросту проигнорируют.

Папа отшатнулся. Уилл покачал головой. Они начали говорить, перебивая друг друга. Сказали:

- Мы это сто раз проходили. Гарри, ты пребываешь в мире иллюзий.

Но это они пребывали в мире иллюзий.

Даже если бы, чисто теоретически, я согласился с утверждением, что папа с Уиллом и их сотрудники никогда не вредили мне или моей жене открыто, их молчание было неоспоримым фактом. Их молчание было убийственным. Бесконечным. И разрывало сердце.

Папа сказал:

- Мальчик мой, тебе следует понять, что Учреждение не может просто указывать средствам массовой информации, что им делать!

Я снова рассмеялся. Это как если бы папа сказал, что не может просто сказать своему камердинеру, что ему делать.

Уилл сказал, что чья бы корова мычала насчет сотрудничества с прессой. Что насчет моего разговора с Опрой?

За месяц до описываемых событий мы с Мег давали интервью Опре Уинфри. (За несколько дней до выхода интервью в эфир эти истории про хулиганку Мег начали появляться в прессе - вот так совпадение!). Когда мы покинули Британию, количество нападений на нас выросло в геометрической прогрессии. Мы должны были попытаться как-то это прекратить. Молчание не помогало. Из-за молчания становилось только хуже. Мы чувствовали, что у нас нет выбора.

Несколько близких друзей и горячо любимых мною людей, в том числе - один из сыновей Хью и Эмили, и даже Тигги отчитала меня за интервью Опре. Как ты мог рассказывать такое? О своей семье? Я ответил, что не вижу разницы между тем, что я рассказал Опре, и тем, как мои родственники и их персонал вели себя со мной десятилетиями, тайком сливая прессе сплетни. А как насчет бесконечных книг, в создании которых они принимали участие, начиная с папиной тайной автобиографии 1994-го года, написанной в соавторстве с Джонатаном Димблби? Или творений Камиллы, сочиненных при помощи редактора Джорди Грэга? Единственное отличие состояло в том, что мы с Мег действовали открыто. Мы выбрали интервьюера с безукоризненной репутацией и не прятались за фразами вроде «источники во Дворце», мы говорили открыто на глазах у зрителей.

Я посмотрел на готические руины. В чем дело? Я задумался. Папа и Уилл не слышат меня, а я не слышу их. У них никогда не было удовлетворительного объяснения для своих действий или бездействия, и никогда не будет, потому что объяснения этому нет. Я начал прощаться, пожелал им удачи, пожелал беречь себя, но Уилл просто кипел от ярости, кричал, что если всё настолько плохо, как я утверждаю, это моя вина, потому что я никогда не просил их о помощи.

- Ты ни разу не пришел за помощью к нам! Ни разу не пришел ко мне!

С детства такова была позиция Уилла по любому вопросу. Я должен идти к нему. Прямо, незамедлительно, официально - упасть перед ним на колени. Иначе не получу никакой помощи от Наследника. Я поинтересовался, почему я должен был просить своего брата о помощи, когда нам с женой грозила опасность.

Если бы на нас напал медведь, а он это увидел бы, неужели стал бы ждать, пока мы попросим о помощи?

Я упомянул Сандрингэмское соглашение. Я ведь просил его о помощи, когда соглашение нарушили, разорвали в клочья, когда у нас отняли всё, а он и пальцем не пошевелил, чтобы нам помочь.

- Это всё бабушка! Все вопросы - к бабушке!

Я с отвращением помахал Уиллу рукой, но он бросился за мной и схватил меня за рубашку.

- Послашай меня, Гарольд.

Я вырвался, стараясь не смотреть ему в глаза. Он заставил меня посмотреть.

- Послушай меня, Гарольд, послушай! Я тебя люблю, Гарольд! Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Слова сорвались с моего языка:

- Я тоже тебя люблю...но твое упрямство...просто необычайно!

- А твое - нет?

Я снова вырвался.

Он снова схватил меня за рубашку и повернул, чтобы поддерживать зрительный контакт.

- Гарольд, ты обязан меня выслушать! Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, Гарольд. Клянусь...клянусь жизнью мамы.

Он замер. Я замер. Папа замер.

Уилл переступил черту.

Он использовал тайный код, универсальный пароль. Со времен нашего детства эти три слова использовались только в крайне кризисных ситуациях. «Клянусь жизнью мамы». Почти двадцать пять лет мы хранили эту душераздирающую клятву для тех случаев, когда одному из нас было необходимо, чтобы его выслушали, чтобы ему поверили немедленно. Для случаев, когда ничто иное не помогало.

У меня подкосились колени, собственно, для этого Уилл и применил клятву. Но колени подкосились не из-за произнесенной клятвы, а из-за того, что клятва не сработала. Я просто ему не поверил, я не доверял ему полностью. И наоборот. Уилл тоже это понял. Он понял, что наши души полны боли и сомнений, так что даже эти священные слова не могут нас освободить.

Я подумал о том, как мы потеряны. Как заблудились. Какой вред нанесли нашей любви, нашей связи, и зачем? Всё - из-за ужасной толпы безумцев и старух, низкопробных преступников и садистов с очевидным диагнозом с Флит-Стрит, которым хотелось получить удовольствие и прибыль, и решить свои личные проблемы, мучая одну очень большую, очень старинную и очень неблагополучную семью.

Уилл был не готов признать поражение:

- Я был абсолютно разбит после всего произошедшего, и, и...клянусь жизнью мамы, я всегда хотел, чтобы ты был счастлив.

Мой голос дрогнул, когда я нежно сказал ему:

- На самом деле я тебе не верю.

На меня вдруг нахлынули воспоминания о наших отношениях. Но одно воспоминание было особенно четким. Несколько лет назад мы с Уиллом были в Испании. Воздух сияет необычайно прозрачным светом Средиземноморья, мы вдвоем стоим на коленях за зеленой стеной, раздается первый сигнал охотничьих горнов. Опустили кепки, когда на нас полетели первые куропатки, бах-бах, несколько птиц упало, мы отдали ружья заряжающим, они вручили нам новые, бах-бах, еще несколько птиц упало, отдали ружья, наши рубашки потемнели от пота, землю усеяли тушки птиц, которые много недель кормились возле деревень, бах, один последний выстрел, никто из нас не может промахнуться, потом, наконец, встаем - взмокшие, голодные, счастливые, потому что мы молоды и мы вместе, это - наше место, наше настоящее пространство, вдали от Них и ближе к Природе. Это было такое чудесное мгновение, что мы повернулись друг к другу и сделали редчайшую вещь - мы обнялись. На самом деле обнялись.

Но теперь я понял, что даже в самых прекрасных мгновениях нашей жизни и в моих самых лучших воспоминаниях каким-то образом присутствовала смерть. Наши жизни были построены на смерти, самые яркие наши дни проходили в ее тени. Оглядываясь назад, я видел не отрезки времени, а танцы со смертью. Я увидел, как мы окунались в нее. Нас крестили и короновали, мы оканчивали университет и женились, теряли сознание и умирали над костьми наших любимых. Виндзорский замок как таковой был могилой, его стены были заполнены нашими предками. Лондонский Тауэр держался на крови животных, тысячу лет назад первые строители использовали эту кровь для укрепления раствора между кирпичами. Посторонние говорили, что мы сформировали культ, но не был ли это культ смерти, или что-то еще похуже? Отправив дедушку в место последнего упокоения, не напитались ли мы энергией? Почему мы здесь, почему крадемся по кромке «неведомой страны, из которой не вернулся ни один путник»?

Хотя, возможно, это - более точное описание Америки.

Уилл продолжал говорить, папа его перебивал, а я больше не слышал ни слова из того, что они говорили. Я уже улетел, я уже был на пути в Калифорнию, голос в моей голове говорил:

- Хватит смертей, хватит.

Когда кто-нибудь в этой семье освободится и начнет жить?

87.

На этот раз было немного легче. Может быть, потому, что океан отделял нас от старого хаоса и стресса.

Когда настал великий день, мы были более уверены в себе, спокойны и непоколебимы. Мы сказали: «Как прекрасно, что больше не нужно беспокоиться о расписании, протоколах, журналистах у парадных ворот».

Мы спокойно и благоразумно поехали в больницу, где наши телохранители кормили нас, как раньше. На этот раз они принесли бургеры и картошку фри из «In-N-Out». И фахитас из местного мексиканского ресторана для Мег. Мы ели и ели, а потом станцевали танец «Мама младенца» в палате.

В палате царила радость и любовь.

Прошло много часов, и Мег спросила у врача:

- Когда?

- Скоро. Мы уже близко.

На этот раз я не трогал веселящий газ. (Потому что его там не было). Я полностью присутствовал в моменте. Я был рядом с Мег при каждой схватке.

Когда врач сказал, что всё решится через несколько минут, я сказал Мег, что хочу, чтобы первое лицо, которое наша маленькая девочка увидит в этом мире, было моим.

Мы знали, что у нас будет девочка.

Мег кивнула и сжала мою руку.

Я подошел к врачу и встал рядом. Мы оба наклонились. Словно собрались молиться.

Врач воскликнул:

- Головка прорезалась.

Я подумал: «Прорезалась. Невероятно».

Кожа была синяя. Я волновался, что младенцу поступает недостаточно кислорода. Не задыхается ли она? Я посмотрел на Мег:

- Любимая, еще один рывок! Мы так близко.

Врач сказал: «Вот-вот, вот сейчас», направляя мои руки.

Крик, потом - мгновение прозрачной тишины. Иногда бывает, что прошлое и будущее вдруг сливаются воедино, но здесь было другое. Сейчас прошлое не имело значения, а будущее не существовало. Было только это напряженное настояшее, а потом врач повернулся ко мне и закричал:

- Сейчас!

Я засунул руки под крохотную спинку и шейку. Мягко, но решительно, как видел в фильмах, я вытащил нашу драгоценную доченьку из того мира в этот и мгновение качал ее на руках, пытаясь улыбаться ей, видеть ее, но, честно говоря, я ничего не видел. Мне хотелось сказать: «Привет». Мне хотелось спросить: «Откуда ты пришла?». Мне хотелось спросить: «Там - лучше? Там - мир? Ты испугана?».

Не бойся, не бойся, всё будет хорошо.

Я буду тебя оберегать.

Я передал девочку Мег. Медсестра сказала, что они с девочкой должны соприкасаться кожей.

Потом, когда мы привезли ее домой, когда мы привыкли к совершенно новому ритму жизни семьи из четырех человек, мы с Мег обнялись, и она сказала:

- Я никогда не была влюблена в тебя сильнее, чем в то мгновение.

- Правда?

- Правда.

Она записывала мысли, вела нечто вроде дневника. И делилась мыслями со мной.

Я читал ее записи, как любовное стихотворение.

Я читал ее записи, как завет, как возобновление наших клятв.

Я читал ее записи, как цитату, воспоминание, манифест.

Я читал ее записи, как закон.

Она сказала: «Это стало для меня всем».

Она сказала: «Это - тот самый мужчина». Любовь моя. Она сказала: «Это - не Запасной».

Эпилог

Я помог Мег сесть в лодку. Лодку качало, но я быстро встал посередине, вовремя исправив эту проблему.

Мег нашла место на корме, я взялся за весла. Они не работали.

- Они застряли.

Густая грязь на мелководье стала для нас ловушкой.

Доктор Чарльз подошел к кромке воды и слегка нас подтолкнул. Мы помахали ему и двум нашим тетушкам:

- Пока. До скорого.

Лодка скользила по глади пруда, я смотрел по сторонам на широкие поля и вековые деревья Олторпа, зеленые гектары, на которых росла моя мама, хотя дела обстояли не идеально, здесь она жила почти в мире и спокойствии.

Через несколько минут мы подплыли к острову и робко ступили на берег. Я провел Мег по тропинке вдоль изгороди, через лабиринт. Вот он - сероватый белый овальный камень.

Посещения никогда не были легкими, но это...

Двадцатипятилетняя годовщина.

А Мег здесь впервые.

Наконец я привез девушку своей мечты домой, чтобы она встретилась с моей мамой.

Мы остановились в нерешительности, обнялись, я пошел первым, положил цветы на могилу. Мег дала мне минуту, и мысленно я поговорил с мамой, сказал ей, что скучаю, попросил о руководстве и ясности.

Чувствуя, что Мег тоже может понадобиться минута для общения, я обошел изгородь, посмотрел на пруд. Когда я вернулся, Мег стояла на коленях, закрыв глаза и положив ладони на камень.

Когда мы возвращались к лодке, я спросил, о чем она молилась.

Мег ответила: «О ясности. И о руководстве».

—

Несколько следующих дней мы посвятили стремительной рабочей поездке. Манчестер, Дюссельдорф, потом возвращение в Лондон на вручение премии «WellChild Awards». Но в тот день, 8-го сентября 2022-го года, примерно во время ланча прозвучал звонок.

Неизвестный номер.

Алло?

Звонил папа. Бабушкино здоровье ухудшилось.

Конечно, она была в Балморале. Эти прекрасные меланхоличные дни поздней осени. Папа повесил трубку - ему нужно было сделать еще много звонков, а я сразу же послал смску Уиллу, прилетят ли они с Кейт? И если да, то когда? И как?

Никакого ответа. Мы с Мег начали искать рейсы.

Начали звонить журналисты, мы больше не могли откладывать решение. Сказали своим сотрудникам, чтобы они подтвердили: «Мы не пойдем на церемонию вручения премии «WellChild Awards» и поспешим в Шотландию».

Потом снова позвонил папа.

Он сказал, что я - желанный гость в Балморале, но он не хочет видеть...ее. Начал излагать свои мотивы, бессмысленные и неуважительные, я их не принял:

- Никогда не говори о моей жене в таком тоне.

Он начал извиняться, заикаясь, говорил, что просто не хочет, чтобы вокруг было много людей. Никакие другие жены не приедут, Кейт не приедет, так что, по словам папы, и Мег приезжать не должна.

- Значит, только это ты и должен был сказать.

Уже вторая половина дня, больше никаких коммерческих рейсов в Эбердин. А я до сих пор не получил ответа от Уилла. Значит, мой единственный вариант - чартер из Лутона.

Два часа спустя я был на борту.

Во время полета я в основном смотрел на облака, прокручивая в памяти последний раз, когда разговаривал с бабушкой. Четыре дня назад мы долго болтали по телефону. Обсудили много тем. Ее здоровье, конечно. Беспорядки 10-го ноября. «Игры Брэмар» - ей было очень жаль, что она чувствовала себя не очень хорошо и не смогла их посетить. Кроме того, мы говорили о библейской засухе. Лужайка в Фрогморе, где жили мы с Мег, была просто в ужасном состоянии.

- Бабушка, лужайка похожа на мою макушку! Лысеет, есть коричневые участки.

Бабушка рассмеялась.

Я сказал ей, чтобы она берегла себя. Сказал, что с нетерпением жду нашей скорой встречи.

Когда самолет начал снижаться, зажегся экран моего телефона. Сообщение от Мег.

- Позвони мне сразу же, как только получишь это сообщение.

Я зашел на сайт BBC.

Бабушка умерла.

Папа стал королем.

Я надел черный галстук, вышел из самолета в густой туман и помчался на арендованной машине в Балморал. Когда я въезжал в парадные ворота, было еще более сыро и темным-темно, из-за чего белые вспышки десятков камер слепили еще сильней.

Ёжась от холода, я поспешил в вестибюль. Там меня встретила тетя Анна.

Я обнял ее:

- Где папа и Уилл? И Камилла?

Она ответила, что все они уехали в Беркхилл.

Спросила, хочу ли я увидеть бабушку.

- Да...Хочу.

Она провела меня наверх, в бабушкину спальню. Я собрался с силами и вошел в комнату. Тусклый свет, незнакомая комната - я был здесь лишь однажды в жизни. Я неуверенно пошел вперед, бабушка лежала здесь. Я замер и смотрел на нее. Было тяжело, но я держался, думая о том, как я жалел, что не видел маму в конце. Годами я сетовал на отсутствие доказательств, откладывал свое горе на потом, потому что доказательств ее смерти не было. Теперь я подумал: «Вот доказательство. Будь осторожен в своих желаниях».

Я шептал бабушке, что, надеюсь, она счастлива, надеюсь, что теперь она с дедушкой. Сказал, что мне внушает благоговейный трепет тот факт, что она до последнего дня выполняла свои обязанности. Юбилей, приветствие нового премьер-министра. На бабушкино девяностолетие мой отец прочел ей трогательное посвящение, процитировав стихотворение Шекспира о Елизавете I:

«...ни дня без деяния, увенчивающего его».

Истинная правда.

Я вышел из комнаты, пошел обратно по коридору, по ковру в шотландскую клетку, мимо статуи королевы Виктории. «Ваше Величество». Позвонил Мег, сказал, что сделал это, что я держался хорошо, потом пошел в гостиную и поужинал со своими родственниками, были почти все, но не было папы, Уилла и Камиллы.

В конце трапезы я приготовился услышать звук волынок. Но из уважения к бабушке музыки не было. Пугающая тишина.

Через час все, кроме меня, разошлись по своим комнатам. Я пошел бродить по замку - поднимался и спускался по лестницам, ходил по залам, в конце концов пришел в детскую. Старомодные ванны, лохань - всё осталось так же, как было двадцать пять лет назад. Большую часть ночи я провел, мысленно путешествуя во времени и в то же время пытаясь организовать по телефону путешествие.

Самый быстрый способ вернуться обратно - поехать с папой или Уиллом... Кроме того, на рассвете можно улететь рейсом «Британских авиалиний». Я купил билет и попал на борт одним из первых.

Сев в первом ряду, я почувствовал, что справа от меня кто-то стоит. «Примите мои глубочайшие соболезнования», - сказал пассажир, прежде чем пройти на свое место.

- Спасибо.

Через несколько мгновений - еще один пассажир:

- Мои соболезнования, Гарри.

- Спасибо...большое.

Большинство пассажиров останавливались, чтобы сказать теплое слово, и я ощущал глубокое родство с ними всеми.

Я думал: «Наша страна.

Наша Королева».

* * *

Мег встретила меня у парадной двери Фрогмора долгими объятиями, в которых я отчаянно нуждался. Мы сели за стол со стаканом воды и календарем. Наша быстрая поездка теперь превратится в одиссею. Минимум еще десять дней. И тяжелых десять дней. Хуже того, мы будем вдали от детей дольше, чем планировали, дольше, чем когда-либо.

Когда начались похороны, мы с Уиллом, едва ли перемолвившись словом, заняли знакомые места и пустились в знакомое путешествие за новым гробом - он был накрыт королевским штандартом и установлен на лафет, который везли лошади. Тот же маршрут, те же виды, но на этот раз - не так, как было на предыдущих похоронах, сейчас мы шли плечом к плечу. И играла музыка.

Когда мы пришли в Церковь святого Георгия, посреди рева десятков волынок я думал о всех важных событиях, которые пережил под этими сводами. Похороны дедушки, моя свадьба. Даже ординарные случаи, обычные Пасхальные воскресенья, ощущались особенно остро - все родственники живы и собрались вместе. Я вдруг начал вытирать слёзы.

Я спросил себя: «Почему сейчас? Почему?».

На следующий день мы с Мег улетели в Америку.

* * *

Много дней мы не могли перестать обнимать детей, не могли отпустить их из своего поля зрения, я не мог перестать представлять их рядом с бабушкой. Наш последний визит. Арчи делает глубокие рыцарственные поклоны, его сестренка Лилибет обнимает колени королевы. Бабушка сказала: «Милые детки», в ее голосе звучало удивление. Она ожидала, что дети будут немного более...американскими, наверное? В ее понимании это значило - более шумными.

Я был очень рад, что вернулся домой, отдыхал, читал книгу «Жирафы не могут танцевать», и не мог прекратить...вспоминать. День и ночь образы роились в моем мозгу.

Вот я стою перед бабушкой на строевом параде, плечи назад, ловлю ее полуулыбку. Вот я стою за ней на балконе, говорю что-то, что застает ее врасплох и, несмотря на торжественность момента, заставляет громко рассмеяться. Так много раз я наклонялся к ее уху, вдыхал аромат ее духов, когда шептал на ухо шутку. Поцеловал в обе щеки на одном публичном мероприятии, легко положил руку на ее плечо и почувствовал, какой хрупкой она стала. Вот мы снимаем глупое видео для первых Игр Непобежденных, оказывается, бабушка - прирожденная комедиантка. Люди по всему миру ржали и говорили, что просто не подозревали, что у нее такое классное чувство юмора. Но это правда, у нее всегда было чувство юмора! Это был один из наших маленьких секретов. На самом деле на всех наших фотографиях, где мы смотрим друг другу в глаза, очевидно: у нас есть секреты.

Говорили, что между мной и бабушкой существует особая связь, и теперь я не мог перестать думать об этой особой связи, которой больше не существует. Больше я никогда к ней не приеду.

Я говорил себе: «Ничего не поделать, правда? Такова жизнь».

Но, как часто бывало при расставаниях, я просто жалел, что не было...последнего «прощай».

Вскоре после нашего возвращения в дом влетела колибри. Мне пришлось чертовски попотеть, чтобы выгнать птичку, и пришла в голову мысль, что, может быть, нам нужно закрывать двери, несмотря на этот божественный океанский бриз.

Потом друг сказал мне: «Знаешь, это ведь может быть знак».

Он сказал, что в некоторых культурах колибри считают духами. Некими гостями. Ацтеки считали их реинкарнацией воинов. Испанские завоеватели называли колибри «птицами воскресения».

Неужели?

Я кое-что почитал и узнал, что колибри - не только посланники, но и путешественники. Это самые легкие и самые быстрые птицы на планете, они путешествуют на огромные расстояния - из своего зимнего дома в Мексике в район гнездования на Аляске. Когда вы видите колибри, на самом деле вы видите крошечного сияющего Одиссея.

Так что, естественно, когда эта колибри прилетела и начала кружиться под потолком нашей кухни, пролетала над священным пространством, которое мы назвали «Лилиленд» и где установили манеж для крошки, положили все ее игрушки и плюшевых зверей, я подумал с надеждой, алчно и глупо:

«Наш дом - перевалочный пункт или пункт назначения?».

Долю секунды я боролся с соблазном позволить колибри остаться.

Но нет.

Я взял рыболовную сеть Арчи, осторожно снял колибри с потолка и вынес на улицу.

Лапки колибри были - словно ресницы, крылья - словно лепестки цветов.

В сложенных ладонях я осторожно посадил колибри на залитую солнечным светом стену.

Прощай, мой друг.

Но птичка оставалась на месте.

Неподвижная.

Я подумал: «Нет, только не это.

Ну же, лети.

Ты свободна.

Улетай».

А потом, наперекор всем обстоятельствам и ожиданиям, это волшебное маленькое создание встряхнулось и взлетело.

Посвящается Мег, Арчи и Лили...и, конечно, маме.

Content

Запасной / Spare

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Эпилог