Игорь Белодед

Утро было глазом

Редактор: Анастасия Шевченко

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Ассистент редакции: Мария Короченская

Корректоры: Елена Воеводина, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Фоминов

Иллюстрация на обложке: johnwoodcock / iStock / Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© И. Белодед, 2023

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

cамуил

Мыслям не свойственно воскресать – в этом заключалась вся горечь его умирающей жизни. Никакого бессмертия. Наволочка, в которую замотают его труп, вырытая под тепломагистралью яма, недолгое пребывание в неудобном багажнике – и точка – без риска обратиться в многоточие. Его мутило, хотелось пить и вместе с тем плеваться, но он не мог этого сделать, потому волочил свою длинную кровавую слюну по полам всех комнат. Конечно, он осознавал, что доставляет неудобства, сумасшедшая старуха измаялась мыть полы, каждый божий день она приходила в его квартиру, звала его, выговаривая полное имя – бог мой! – он был назван в честь последнего великого судьи, ставила табуретку, которую звала «тубареткой», посреди комнаты и зазывно брала в руки массажную расческу с тучной пластмассовой рукоятью. Она гладила его по лбу, он мурлыкал в ответ, но, когда расческа близилась к бокам, а тем паче к копчику, он валился набок, выпускал когти и колотил по ней ослабевшими лапами. Его шерсть поредела на животе, за ушами, а с неделю назад хозяйка вырвала целый клок с его груди, когда ласкала его и плакала, ласкала и плакала.

Пыльный карандаш, задетый скорой тряпкой, подгоняя серые клубы, угодил ему в бок. Хотелось грызться и хотелось наперекор смерти жить. Он изо всех сил вырвался из-под тахты и побежал к раскрытому шкафу, чтобы затаиться в том самом отделении, где для него постелили полиэтилен. Бабушка стала призывно ксыкать, махнула на него рукой, оперлась о швабру и сказала в распахнутое окно: «Что же нам делать с Германом, а, Самуил?»

Первое имя относилось к сыну хозяйки, которого он нещадно драл в отрочестве: валился набок, кусал что есть мочи, вцеплялся в запястье, а задними лапами бил по руке до беспамятства. Зачастую только задиранием верхней челюсти его принуждали угомониться. Затем Герман брал Самуила за шкирку и метал в соседнюю комнату: ему положительно нравилось то, что он приземлялся исключительно на лапы. Последние годы Герман не притрагивался к своему питомцу, он мрачно углублялся в пыльные книги или в складник – лежа на тахте за спиной своего отца, который нынче всякий вечер тратил на поиск ножей в безбрежной сетевой хмари. Марки сталей, материал для рукоятей в его жизни значили больше, чем благополучие собственных детей. Детей…

А он был ведь оскоплен… знакомым хирургом на кухонном столе в конце века, вспомнил он, устраиваясь в шкафу на шуршащий пакет, с которого на него глядела ломкая надпись о боге и проч.

Бабушка принялась мыть окно: воспользовавшись мнимым одиночеством, она сняла штаны и верхнюю сорочку. Ее наружность ужасала Самуила – короткая стрижка, бордовый цвет крашеных волос, морщины, в которых могло потеряться время, и охровое пятно под правым глазом, которое ее дочь отчего-то шепотом за глаза звала меланомой, толстые короткие ноги и живот – громадный вздувшийся живот, который выдавался вперед далее груди – бессильной взрыхленной груди семидесятилетней женщины. Теплый сентябрьский свет скрадывал уродства старости, стушевывал ее фигуру и, казалось, приближал бело-содалитовое небо к зрачкам, так что те сужались в толстые поперечные линии, плывшие корягами в голубом белке.

За окном, на подоконник которого взгромоздилась старуха, рос боярышник, не тронутый золотым тлением, с мясистыми рыже-приглушенными ягодами. На нем, бывало, собирались наглые сороки и стрекотали, дразня его, впрочем, последние несколько месяцев ничего подобного не происходило. Чуть поодаль росли охровые сосны, а за ними стоял дом бабушки, растрескавшееся асфальтовое пространство перед ним было заставлено машинами, которые заезжали на тротуары своими громадными колесами и жались друг к другу с ведомой отзывчивостью.

Внезапно кто-то под окном мяукнул, бабушка всполошилась и закричала в шкаф: «Выходи, Сэмик, там твои друзья». Уменьшительно-ласкательных имен он на дух не переносил, и сейчас, когда его челюсть распадалась, отдавая метастазы в правое легкое, ему было не до мармеладных помяукиваний с дворовыми кошками, которые жили под кухонным окном. Под опалубкой, неподалеку от боярышника, была вырыта ямка, которая вела напрямую в подвал, там и маялись кошки, хороня каждый помет по нескольку котят, хороня и рождая. Беспрестанность круговорота пугала его: он не помнил своей матери, зато твердо знал, что она была из приличных питомцев. Впрочем, даже сейчас ему было жаль тех напуганных, взлохмаченных, сухощавых созданий, прячущихся в подвалах и лакомящихся крысятиной, а иногда и его сухим кормом, от которого он отказался месяц назад. Шум коробки, ударение сухарей друг о друга вызывали в нем горечь воспоминаний о тех далеких временах, когда его жизнь обещала быть вечной. Так и сейчас – старуха потрясала коробкой над ямой и радовалась обжорству подвальных кошек, как будто бы и ей не предстояло умереть.

Послышался металлический шорох замочной скважины, бабушка всплеснула руками и побежала отворять: пришла дочь хозяйки. Он не любил ее голоса, и комнаты ее он не любил: громадные, уродливые тряпичные создания, призванные заменять им его, – безжизненные куклы, годные лишь на то, чтобы впускать в их мягкие тела когти и драть, драть, драть – упоительно и нещадно. Он ненавидел эту шестнадцатилетнюю кокетку, он с удовольствием бы выцарапал ей глаза за то… за то, что она переживет его на полстолетия. Каков срок! Ее комната, оклеенная звездчатыми обоями, светившимися в темноте, была полна дурными запахами и бесконечными склянками различных форм, в их сосредоточении на сером столе стояла фотокарточка в коричневой недеревянной оправе, а на ней красовались эта пава с накладными ресницами и некий тип, которого он видел лишь однажды, когда никого не было дома. Они заперлись в комнате и, кажется, играли в какую-то игру, которая сводилась к тому, кто громче крикнет.

Из кухни донесся звук льющейся воды, а из большой комнаты – выкатываемого пылесоса. В прежнее время он истово боялся его гудения, но не теперь – нет, пускай его затянет в эту утробу, все лучше, чем терпеть невыносимую боль, будто бы клык животного, которого ты только-только убил, вонзился в нижнюю челюсть, зажегся синим пламенем, и та ноет-ноет-ноет, так что исхода нет, нет никакого исхода к бессмертию.

Только позыв к мочеиспусканию заставил его вылезти из шкафа. Медленно, прижимаясь к стене, лапами натыкаясь на плинтус, размахивая хвостом от раздражения и боли, он направился к туалетной комнате, зацепил дверь лапой – и очутился в темном пространстве, заполненном его запахом, который он никак не мог закопать; после мочеиспускания в коробку для пропарки шприцов, которую пятнадцать лет назад принесла с работы его хозяйка, он обыкновенно скреб с остервенением лапами по лазурному кафелю и старался не думать, что это положительно смешно, потому что, черт подери, что такое вся ваша вера, как не точное следование ритуалам и безумным установкам? Так что молчите и дайте сделать дело. Но вдруг безжизненный свет упал на все, что было расположено в этом пространстве: циклопическую стиральную машину, ощерившуюся корзину для грязного белья, безмятежный унитаз с аутичным сливным бачком, лазурный кафель с белыми щелями, отделявшими один квадрат от другого, и на него, что, раскорячившись, сидел на алюминиевом поддоне для кипячения шприцов.

Вошла Ирина – девочка, которую он ненавидел, – с какою-то коробкою в руке. Он полагал, что она снова начнет его тыкать мордой в кровавую слюну, которую он оставлял по всей квартире, как это бывало раньше, когда дома никого не было, – она лишний раз наказывала его за мишку, которого он разодрал полгода назад – в припадке бешенства и обиды. Но, не обращая внимания на Самуила, Ирина сделала все причитающееся и села на ободок. Он забеспокоился, тотчас же вскочил, затрусил по направлению к двери и принялся царапать по ней изо всех сил. Из коридора доносился гул заведенного пылесоса.

«Да погоди ты, дурень!» – сказала она сдавленным голосом, и тут же послышался звук соединения вод. Самуил вернулся к своему поддону, глянул на хозяйскую дочку и понял, что произошло что-то страшное. Она с брезгливостью смотрела на какую-то колбу, невидящей рукой тянулась к мотку бумаги и еле слышно про себя твердила о каких-то полосках. В конце концов, это было положительно скучно, и, быстро сделав свое дело, благо камней в его мочеиспускательном канале не было, он повернулся хвостом к Ирине и принялся с ожесточением скрябать когтями по кафелю.

Когда она выпустила его, гул пылесоса потух, а старуха копошилась рядом с пыльным мешком. Она сделала из чистоты мелкого божка, а все потому, что нигде, кроме обыденности, не искала богов, а ведь ими все было полно… Череп красивой бесхвостой женщины, походящий на лицо хозяйки, показался на большом экране и принялся о чем-то говорить. Прежде ему нравилось внимать словам о далеких странах, о том, как несчастны умершие и счастливы те, кто наслаждается новыми законами, о том, как бог хранит его страну, но вражьи силы не дремлют, однако теперь это наводило на него скуку. Он даже точно не мог сказать, существует ли показываемый мир в действительности. Он никогда не выезжал за пределы их маленького города, хотя несколько месяцев назад он два раза побывал в ветеринарных клиниках, а тамошние врачи после разъема его пасти качали головой и отказывались брать деньги за осмотр, – но мир тот был узок и пахнул камфарой, собачьим духом и пустотой.

Начала смерти найти было нельзя. Да, было что-то неладное с кормом, да, наверняка наследственность сдала, но что с того? Его пугало то, что ему противостояло нечто, чья голова была отгрызена, но это нечто по-прежнему продолжало жить, двигаться и разить, так что точное обозначение этого нечто ничем не могло помочь, а только еще более запутывало его мозг размером с крупную сливу, его мозг, заполненный мыслью, которая никогда не умрет и не воскреснет.

Когда он был котенком, он рухнул с подоконника вниз, потому что заигрался со шмелем. Поранив передние лапы, он чувствовал свою беспомощность сильнее боли, ему ничего больше не оставалось, как сидеть под окном и жалобно мяукать в ожидании хозяйки, которая, как всегда, запаздывала с работы. Подобное чувство беспомощности, усиленное постоянством разверзания тех язв, которые полагались быть закрытыми на веки вечные, и гнетущую усталость он ощущал и теперь. Сколько ему осталось? Неделя, другая? Но почему эти люди не замечают того, насколько жалка их жизнь по сравнению с его – сознающей свою смерть, отчего они тратят бесчисленные дни свои на такие пустяки?

Домофон разрывало от трезвона, бабушка, уже одетая, поспешила снять трубку. Ее голос был взбалмошен, суров и грустен. В квартиру вошел мужчина, большинство бы зачислило его в тот неопределенный разряд, который носит название «молодые люди», он был лохмат, высок и бессмысленно добро улыбался, когда подавал бабушке буханку хлеба. Та принялась тотчас же причитать и попрекать его отсутствием работы. Поцеловав ее в охровую меланому, Герман вошел в среднюю комнату, лег и принялся читать. Самуил не понимал его: однажды, когда он, комично вывалив язык, сидел на подоконнике и ожидал появления сороки, Герман заговорил с ним, такого не случалось с их общего детства:

«Мне так все опостылело, я не знаю, что со мной сталось (да-да, он употребил именно это выражение, по крайней мере, память его еще ни разу не подводила, как и зрение, даст бог, как и зрение), иногда мне просто не хочется жить. Все оттого, что они не хотят понять меня, они полагают мое созерцание безделием, нежеланием искать работу, что я могу им ответить на это? Мне стыдно, и вместе с тем только вот в этом (он хлопнул по тугому переплету) я могу найти настоящее блаженство, да полноте! Ты не понимаешь меня! Кому я это говорю?» Кажется, под конец его речи на боярышнике показалась сорока, потому Самуил забыл окончание этой тирады, он не понимал, что за жизнь может быть в буквах, разве что адская жизнь, никак иначе.

Любопытства ради он разгрыз обложку одной из его книг, но не ощутил мудрости или истины, а только холостой вкус сухой бумаги. Обрывки фраз: «мовенг но лалыпсов», «ьнед йижоб» и что-то в том же духе – были бессмысленны и дурны, вечером того же дня он изрыгал ковер – грузный наследник прежней эпохи, об который точил свои когти в дневном одиночестве.

Жаль, что хозяйка не следит внимательнее за Германом, того и гляди он что-нибудь сотворит дурное с даром своей жизни, неспроста от него веяло тяжестью больших мыслей и их трупной, желтой наготой. Самуил, сидя в шкафу, видел, как Герман, лежа на тахте ничком головой к окну, проговаривает про себя прочитанное. Его раненый носок обнажал правую пятку, юноша постоянно вонзал пятерню в копны волос и вынимал ее лишь тогда, когда вполне уяснял себе затверженный пассаж. Пожалуй, до гениальности ему не хватало лишь отсутствия здравого смысла. Челюсть зудела и нарывала. Приподнявшись с лежака, Самуил склонил голову набок и принялся бить по затылку задней лапой – выходило затейливо и вместе с тем скорбно. Удивительно, но боль отхлынула вглубь его нутра, почти сразу же Самуил почувствовал могильную усталость, которая не отпускала его ни на миг. Он лег сфинксом, подогнув под себя передние лапы, и смежил веки, из его рта дурно пахло разложением и смертью. Было зябко, в помытое окно билась вялая сентябрьская муха. Где-то обиженно тенором завыла машина. Так хотелось спать, так…

Ему снилось, как он преследует исполинское животное, каждый шаг которого сотрясал землю окрест. Он бежал изо всех сил, а кудлатое чудище, хоть и ступало медленно по мокрой земле, все равно его опережало, так что Самуилу пришлось наддать. Он был молод и не чувствовал больше боли, кровь исполина, обагрившая землю вокруг, возбуждала в нем прирожденную жестокость и буйственное упоение. Еще чуть-чуть и… он высунул язык, запыхавшись, чудовище тоже выматывалось, оно бросилось в сосновый распадок, поросший ягелем и кукушкиным льном, но Самуил окоротил дорогу, вцепился в лапы древнего урода и… Услышал, как допотопное создание говорит ему навязчивым голосом старухи: «Дай зашью носок, дай зашью, не противься». От неожиданности он отпустил добычу, так что та, миновав распадок и повалив несколько сухих тонких сосен, вырвалась на болотину и, чапая, хлюпая, хлипая, обратилась к дальней гари.

В сосняке было тихо, не слышалось ни единой птицы. Самуил почувствовал, что несколько тысячелетий назад он был здесь, да, во сне бывает такая нелепая убежденность в том, что здравый ум наяву способен только обсмеять. Вокруг него был черничник – перезревшие скукоженные ягоды возбуждали дурной аппетит. Вдруг ягель на пригорке задвигался – сперва неуверенно, а затем скоро, он внезапно осознал, что за ним прячутся мыши – громадные, тучные, бессмысленные в своем существовании мыши. Самуил тотчас же напрыгнул на серебристо-зеленоватый ковер, и тот под его весом начал распадаться, отовсюду повыскакивали мыши, они тоненько причитали и пищали: «Ничего не случилось, бабушка, ничего…» Под лапой он ощутил шуршание пакета, а затем, выхватив одну особенно толстую особь палевого оттенка, укусил ее в загривок.

Боль, будто бы скопленная злым божком и в одночасье выпущенная им на волю, пронзила все его существо. Он проснулся и увидел, что лежак залит кровавой слюною, а он кусает край хозяйской фуфайки. Его язык ощупал поведенный правый клык, и он внезапно осознал, что, прежде чем тот вывалится, он умрет. Хотелось забиться в темноту, какой-нибудь склизкий мрак, полный шорохов и небытия. Голос хозяина, принадлежавший заискивающему человеку, которому приходится говорить уверенно лишь среди домочадцев, нудно толковал пустоте:

– Да, сынок, мужчина должен добиться всего в жизни, понимаешь? Социальный статус. Ты меня слушаешь?

В ответ пустота извергла что-то нечленораздельное. Хозяин удовлетворенно продолжал:

– Посмотри на меня, я многого добился. Да, а все почему? Потому что надо уважать начальство, им виднее, понимаешь? Ты у нас любитель дверью громыхать, но к чему это приводит? То-то же, сынок.

И они стали говорить о ноже, который Герман заказал по сети для своего отца, – рукоять из железного дерева, заточка лезвия в двадцать пять градусов и легированная сталь с повышенным содержанием хрома, никеля и молибдена – все честь по чести. Самуилу смутно подумалось, будто красотой резака он отыгрывает свою общественную приниженность. Конечно, людям сложнее: им постоянно приходится доказывать друг другу, что именно они достойны получать больше еды и квадратных метров, – своего рода они куда больше рабы своего общества, чем животные – рабы природы. Челюсть тюкала, и было тяжело дышать, хотелось широко раскрыть глотку и изгнать то, что мешало ему, – крысоподобную саркому.

Из коридора послышался бодрый голос Ирины, которая до неестественности громогласно крикнула: «Папулечка, я пошла в гости к подружкам!» Тот, слушая внимательно Германа, что-то буркнул, стул под ним треснул, а затем Самуил услышал, как железный засов проскрежетал в искомую выемку. Передним лапам было зябко, дело шло к вечеру. Сосна за окном побронзовела, боярышник расхлябанно вытянулся, а по поредевшему числу вязко-багряных ягод было видно, что за то время, пока он предавался сну, птицы прошерстили ветви. Свет приобрел предсумеречную густоту, по-прежнему светлое небо было подернуто белесой дымкой по окраинам – все предвещало холодную ночь с обилием звездных сыпей и гроздьев.

Старуха наверняка ушла до прихода хозяина, она его с трудом переносила и ненавидела, главным образом из-за привычки курить на кухне (в прежнее время она сочувственно внюхивалась в бока Самуила, качала головой и немедленно тянулась к массажной расческе) и за лживость. Она искренне полагала, будто он сделал ее дочь несчастной и что ее Ксана могла рассчитывать на более надежное мужское плечо, грудину, спину. Ее ненависть была небезосновательна, потому что зять вернулся в семью после семилетнего отсутствия только в тот год, когда был рожден Самуил. Что он помнил из того времени? Запах волос своей хозяйки, в которых он любил путаться всю свою жизнь, подобие воспоминания о матери, которая шершавым своим языком вылизывала ему мордочку, и первый день в новой квартире с кричащими детьми, тискавшими его до потери памяти. С тех самых пор он трусливо затихал всякий раз, как слышал доносящийся из подъезда детский альт, а когда, бывало, в его квартиру приходили гости с детьми, тогда он прятался под тахту и отсутствовал вечер напролет, полагая, что прошлое никуда не ушло, а только затаилось в каком-нибудь холодном, всенепременно вечернем сумраке грядущего и ожидает расслабления его бдительности, чтобы предстать перед ним во всей своей ужасающей отчетливости и неизбывности.

Ему захотелось пить, и с вялостью старых кошек он выпрыгнул из шкафа, приблизился к хозяину, который допытывался у Германа о свойствах ножа, держа в правой руке кожаные ножны цвета краплак с вытисненным двуглавым орлом, и призывно произнес что-то, похожее на мяуканье.

– А, Семен Семеныч, старая бестия, пить захотел! – оживился отец Германа.

Они разговаривали с ним разнообразнее, чем меж собой, по крайней мере, это относилось к тем разговорам, которые были слышны ему, а он многому за эти годы успел внять своими черными ушами с затейливыми розовыми выемками у основания. Они говорили с ним как с ребенком, аффектированно, стараясь подбирать самые бессмысленные выражения из их словаря, даже Герман подчас грешил ребячливостью и в прежние времена выставлял на край тахты пятерню с дрыгавшимися пальцами и тем самым приглашал его к игре, на которую – боги! – тот с готовностью отзывался.

Он никогда не пил из миски, даже если домочадцы отсутствовали, он не снисходил до того, чтобы лакать застоявшуюся воду нагнувшись. Самуил вставал задними лапами на кафельный порожек, под которым пролагались трубы, а передними опирался на край ванны и вытягивал голову свою к крану, причем он пил, кривя тугую струю и странно высовывая длинный язык, только теплую воду; так что сейчас хозяин, повернув синий вентиль, принялся понемногу наддавать красный, держа правую руку под ключевой струей.

Пока он пил, хозяин принес салфетки, чтобы, наматывая на них скопившуюся у рта Самуила слюну с красными нитями, хоть как-то избавить его от неудобства, а помытые полы – от загрязнения.

Лишь спустя полминуты удалось вырваться и, не обращая внимания на хозяйские воззвания, он направился к своему лежаку. Его кормили в последнее время исключительно из безыгольного шприца, он не мог прожевывать даже мягкий корм, и потому хозяйка размалывала куски, наполняла жижей шприцы, которые затем укладывала в боковину холодильника.

– Оставь его, мне кажется, не стоит его трогать, отец. Пускай он побудет в одиночестве, это единственное, чем мы можем ему помочь, – сказал Герман и опустил глаза к книге.

Хозяин страдальчески цыкнул, вышел на кухню и закурил, отворив нараспашку форточку, – его гулкий голос донесся до слуха Самуила:

– Алло? Леночка? Да тише ты…

Было мучительно осознавать, что ты проживаешь последние дни, а они, будучи столь полно воспринятыми и выпуклыми, так походят на твое прежнее бытие-бытование. А потом рождалась скорбь от того, что прежнюю свою жизнь ты не рассматривал этим тягостным глубоким взглядом, подмечая в ней глубины, которые мнил в жизни других созданий, не похожих на тебя, – людей, богов; а ведь что такое жизнь этих существ, если не редкие осознанные мгновения, которые едва ли остаются в памяти. Остается их образ, памятование, но не они сами, а потом и они вторично заменяются образом собственно памяти, и выходит, что мы можем вспоминать лишь о воспоминании, а мыслить лишь образом образа? И стоила ли, в конце концов, та грядущая пятидесятилетняя жизнь Ирины хоть одной его большой мысли, которой не дано умереть, видят боги, не дано, или ложь хозяина, набиравшего ежевечерне в своем сотовом, который Самуилу так хотелось искусать, номер «Владимира Николаевича» и каждый раз размягчавшего голос до слащавого «Леночка», хоть единого проблеска его умирающего сознания – да будет! – не сознания даже, а духа.

Он почувствовал, как холодеют лапы, почувствовал осенние сумерки, заползшие в квартиру, но не видел блеклой лампы, которую Герман подвесил на ручку пластикового окна над своей головой. До его слуха доносился шум улицы – подростковый вечерний гомон, гул дальних дорог, рык отпираемых гаражей и шершавый тропот ночного пьяницы, шедшего мимо. Ноги заплетались, мысли заплетались. Тени от лампы, легшие на линолеум, показались ему ворохами мертвых мышей, из глубин этих ворохов к нему поднимался некто. Он закрыл глаза до остервенения, так что от усилия на коже, покрывшей глазные яблоки, показался красный отсвет.

Внезапно дверь в комнату отворилась, на пороге показалась – боже мой! – хозяйка в сером подпоясанном плаще, она держала в одной руке бутылку молока с улыбчивым обреченным мультипликационным котоподобным существом на этикетке, а другой – длинной-длинной, серой-серой – отводила дверь шкафа, в котором лежал Самуил. Кажется, она о чем-то осведомилась у Германа, затем у мужа, крикнула последнему что-то необыкновенно злое и потянулась к Самуилу.

Его боль куда-то отступила, он обнимал свою хозяйку, и сейчас ему казалось, будто его мать и эта женщина – одно и то же лицо, будто дух одной, умерев… Все плыло и путалось. От восторга он кусал ей волосы, окрашенные хною, пачкал кровавой слюной ее чудесный серый плащ и был счастлив, потому что дождался ее. Его взгляд падал на окружающие предметы, но проходил сквозь них, она, подняв его худосочное тело и начав кружить по комнате, что обращалась в большое допотопное чудовище, что-то говорила ему. «Сэм, Сэмушистик, мы все тебя так любим». Сумасшедшая старуха кивала из своего бытия, Герман улыбнулся – впервые за несколько лет, хозяин почтительно замолчал, а Ирина, встав перед ним на колени, принялась вылизывать ему шерсть своим шершавым языком. И он любил всех, а все так любили его и желали ему лишь одного – исцеления, счастливого избавления от саркомы, и он зарывался в ее волосы, мурлыкал и верил, что можно еще все изменить. Он пережил расставание с нею, с его хозяйкою-матерью, с Великою матерью, с кошачьей головой и человеческим телом, а теперь все позади – и мысль – та, глубокая мысль, но какая точно – он забыл, та, которая не умирает и не воскресает, быть может, вовсе стала ему не нужна.

Но вдруг от избытка радости, от кошачьего восторга, от переполнения самим собой ему стало тяжело дышать, он стал надрывно чихать, кружение внезапно прекратилось – и кровь, вернее кровь-мысль, пошла у него из легких через рот; он смотрел, раскрыв удивленно глаза, как будто бы его обманули или как будто он видел за предметами синих богов, манящих его к новому лону, он смотрел на запачканный серый плащ, на ее незабываемые глаза, из которых лились крупные слезы и мочили ему кончики передних лап, и молчал. Он лежал перед ней, обнажив полысевший живот, широко разведя лапы в стороны, и видел, как она, попытавшись уложить его ничком, колотит себя руками по лбу и кладет его в том же положении на линолеум, полный теней, а он – боги! я всегда верил в вас – радостно, тихо и торжественно кончается на нем, захлебываясь кровью, умирая от саркомы нижней челюсти, что дала метастазы в его правое легкое, обрастая вечностью и припоминая ту самую мысль, которую он твердо помнил в последний день своей жизни.

И найдя, нащупав своим кошачьим мозгом размером с крупную сливу эту победоносную мысль, он внезапно услышал, как родной ему голос – голос Великой матери-хозяйки, произнес над ним его имя, которое только теперь он соотнес с самим собой – уяснил – и поразился сказанному:

– Самуил! Самуил умер!

неумирающий

Огромный вал ненависти вывел его из небытия, и с тех пор он пребывает вовеки, война отгремела восемьдесят лет назад, а он, движимый всей той мерзостью, которая есть в нас, перехоронивший всех своих детей, терзающий заживо внуков, горит черным злом, ухмыляется в зеркало, до которого ему без посторонней помощи уже не дотянуться, и перерабатывает душевную гнусность в свою жизнь. Хоть бы хны. Его ничто не берет: ни время, ни лишения. Когда он ослеп, Ната попробовала кормить его всякой дрянью, стала наведываться к нему реже, мысль о том, чтобы заморить его голодом, крутилась в ее голове огненной лисой, но однажды он со злобы вылил приготовленный ею рассольник ей на ноги, колени ошпаренные краснели в ванном зеркале две недели, кожа отходила тонкими белесыми слоями трижды. И тогда она решила подсыпать ему яду: неважно какого… подсыпать вместо лекарства… И пока она убивала своего прадедушку в мыслях, он прозрел.

– На-а-а-а-атка! Поди сюда! – сотрясался мир от его слов. И ей было оскорбительно от того, что он звал ее Наткой, и сразу вспомнилась мать, чье имя он коверкал от обилия внуков, мать, что, умирая, передала ей заботу о нем по наследству, как иные передают долги и болезни. – На-а-а-а-атка! Почему полы грязные, все в разводах? Был бы я на сорок лет младше, я бы тебя, курву, научил мытью полов!

И он стал стучать огромным костылем по стене. Штукатурка сшелушивалась с потолка, а он моргал бессмысленными красными глазами, поворачивая лысую голову из стороны в сторону. Ната отступила на шаг и замерла, подумав: неужели она его убила в мыслях и теперь у него начались предсмертные судороги?

– Ты чего, дура, стоишь? Вызывай скорую, чтобы чудо засвидетельствовать!

И она повиновалась не его словам, не его голосу, а огромной воле, что плескалась в нем, в его непомерном теле – с виду сухом, но на деле – собранно-мускулистом.

Прибывший фельдшер-усач долго светил в зрачки Валериану Викторовичу фонариком размером с мелок и робко улыбался, будто извиняясь за неумелость всей своей врачебной науки.

– Сошла? Ну? Сошла короста с глаз? Прозрел я? – гудел тот.

Фельдшер кивал, словно шарнирный игрушечный пес, поставленный над рулем.

– Наверное, катаракта сошла с глаз.

– Это у вас катаракта на глазах. У всех. А я буду жить вечно, я вас всех переживу! – кричал тот и молотил костылем по стенам. Фельдшер ехидно-успокоительно улыбался, Ната была рада что-нибудь сказать, да боялась, что ее увещевания потонут в брани прадеда, а соседи, почти сжитые им со свету, опозоренные, опасались отвечать ему даже стенным пристуком.

Ната помнила, как прадед несколько лет назад метался из одних присутственных мест в другие, порождая хаос и гнев, порождая бумажный кавардак, множа обращения как сумасшедший, но при попустительстве тогдашнего градоначальника – не плоти от плоти его, даже не гипсового слепка – все сходило ему с рук, и он, огромный, колясочный, добился выселения какого-то пропойцы из подъезда, а затем подчинил своей воле весь дом, потому что он ходил с помощью матери Наты по инстанциям, тряс золотой звездой, швырял ее в небо, говорил: «Господь? Так жри звезды! Ты же ими питаешься!» И огромная государственная махина, поощрявшая героев войны, тем более той войны, где не было людских слабостей, а люди были драконового семени, шла у него на поводу, иначе бы как это выглядело со стороны? Соседи пытаются свести в могилу ветерана, а государство безмолвствует, – пусть ветеран этот и немного буйный? При явлении начальства у него хватало не столько смирения, сколько презрения становиться тихим, потому что он искренне считал, что те, высшие, не стоят ногтей его, состригаемых Натой по воскресеньям.

Фельдшер с жалостью взглянул на Нату, помялся и вышел, захватив с собой сундук уже бесполезных принадлежностей. Нату захлестнула скорбь по мужским рукам, тоска поползнем бегала по ее телу: сверху-вниз, снизу-вверх. Да и будь у нее кто-нибудь кроме безродного кастрированного кота, не попытался бы дед избавиться от него какой-нибудь выходкой, обвинить в надуманном неблагодеянии, как добился он уничтожения детской площадки во дворе, потому что детские крики блуждали в его голове, как рыбы, из которых нельзя было сварить уху, и он, выпрыгивая из своей коляски, хватаясь за вытянутый набалдашник трости, сделанной под заказ, кричал в телевизионную камеру как себе в душу: «Они нацисты, нацисты! Они не понимают, ради чего я воевал! Вы что, хотите, чтобы я умер под возгласы нацистов? Не убила война, так убьют благодарные потомки?» И общество в лице прошлого градоначальника решило: жизнь ветерана сохранить, а площадку снести, завалив покрышками, в которых первое время росли чахлые бархатцы, а на второй год из них вырезали затейливых лебедей с изящно-хищными клювами.

– Н-а-а-а-атка! Звони Петрову! Скажи ему, что я прозрел!

Петров – так звали его куратора, которого ему представил в прошлом году сам губернатор после торжественного открытия мраморной таблички на школе, где прадед учился – учился ли вообще? – или он украл и эти воспоминания, как теперь украл жизнь Наты? – тогда он намеренно наехал колясочным колесом на туфель губернатору, но улыбка того только шире расцвела – он весь состоял из улыбок – и, откашливаясь, уходя прочь от него, вытолкал вперед себя полковника запаса, который знал все о фронтах войны и сколько тридцатьчетверок было выпущено, все знал, кроме ощущения горящего танка, когда ты пытаешься выбраться через нижний люк, а он не поддается, и ты мечешься, как слепой, по узким внутренностям танка со сбитыми гусеницами – и еще секунда, еще вечность – и теперь вы не просто сгорите, а будете гореть до тех пор, пока через восемьдесят лет до вас не дойдет предназначавшийся вам снаряд далекой гаубицы, – и полыхнет боекомплект – и все затихнет, и березовые корни по прошествии года примут вас ближе к себе, и вы станете белеющими скелетами, пока вас не найдет поисковый отряд, который возглавляет чужая правнучка со странным именем Ната. Не найдет и не предаст земле.

– Ну, что он сказал? Что? – спросил прадед, мерцая красными глазами, зарей заливающими мир.

– Что нужно подумать, – ответила обессиленно Ната.

И дедушка стал браниться как не в себя, припоминая военкоматовское прошлое Петрова, и эту власть, которую он переживет, и сотни миллионов людей, которые умерли за время его бытования! – да что там сотни! – и миллиарды куриц, которым свернули шеи и чьи хрящики он обсасывал на обед, и детей, которых он отнял от себя, а потом принял, что испытывал сам Господь Бог, принимая внутрь себя сына-шалопая, и что бог может знать о жизни, не умирая каждое мгновение? Сделал одолжение, дворянчик херов, откинул лыжи однажды, а кто-то умирает по десять тысяч раз, на войне умираешь по десять тысяч раз, да что вы знаете, вы, развалившие страну-вечность, которую он, боясь расплескать, носил внутри себя, словно яйцо, заключавшее в себе желток?

Ната мыла кастрюлю – и со смесью ужаса от его криков и радости от прозрения надеялась на то, что урок памяти все-таки состоится в этом году и ему снова надарят столько цветов, сколько ей не дарили за всю жизнь, и он скажет ей: «На! Любил я твою мать. Единственную любил». И она вспомнит, как та уходила, – вместе с пеной, сходящей с руки, вместе с пригарышами и мелко нарезанными кусками лука – на зарешеченное дно слива, из которого пахло затхлостью и из которого нет дороги назад, как бы кто кого ни любил.

Еще до ухода Наты позвонил Петров и сказал, что согласовал урок памяти в этом году в преддверии вручения ключей от нового дома ее деду, «только не говорите ему ничего» – своим прокуренным голосом он брал по низам так, словно делал Нате предложение. И конечно же, ему нужно ехать на сборы, – голос загремел – и потому тысяча извинений, но он не сможет сопровождать героя войны, – именно так и сказал, хотя речь шла о ее прадеде, который ненавидел эту жизнь до колик и потому собирался жить вечно, так что ей одной придется слушать то, как роды войск, в которых прадед нес службу, меняются с невероятной чехардой, как «мессершмитты» отвратительно погуживают, а «юнкерсы» бухают, но что это не имеет никакого значения, потому что его сослуживец, которого звали Иванов-Петров-Сидоров, которого у него не было, который умер, но попал в плен, а потом воскрес, который, словом, был им самим, сказал перед решающим боем за местность, в которой спустя двадцать лет откроют памятник безымянному солдату, что Родина их не забудет. «Что же, Родина нас не забыла, но помним ли мы сами Родину», – заключал дед, и скучающие лица учеников разражались осмысленностью конца, который означало это предложение – единственное из рассказов о войне, что оставалось неизменным в речах прадеда.

– На-а-атка! Поди-ка сюда!

Ната послушно пришла к нему в комнату, встала перед ним как на духу, не загораживая экран, замерший тьмою, и доложила, что на следующей неделе они пойдут на урок памяти.

– Вот видишь, я говорил, что они все меня боятся, боятся, что я встану со своей коляски! Ну-ка, – сказал он и поманил властным движением к себе Нату. – Помоги подняться!

– Дедушка!

– Фриц тебе дедушка! Давай!

И, придерживая его за рукав истершегося пиджака, она безмолвно стояла рядом с ним и видела, как он, малахольно расправляясь, встает с коляски и, опираясь на дрожащую трость с вытянутым набалдашником, делает несколько шагов. Господи, думает она, неужели все из-за того, что она хотела его отравить? Глазам нет веры, а чему вообще есть вера, если немощные встают со своих постелей и сминают простыни свои, не славя бога?

– Ну, хорошо?

У Наты не нашлось слов подтверждения, тем более – изумления. Как он мог прозреть в один день и подняться со своей коляски, пусть ноги его дрожали, пусть тапки соскочили с его ног, словно ожившие кролики, может быть, все немочи его – это издевка над нею и над целым миром? Что она вообще о нем знает: кого он любил? как ему удалось выбраться из того горящего танка, менявшего прозвания и номера, менявшего окрас по-змеиному, и время года сменялось другим, и человек менялся до неузнаваемости – даже имя его покрывалось мраком, кроме однообразной и могучей ненависти, что собирала его душу из костей?

– Да, – сказал, садясь в коляску, дед, – в этом году я их научу жить, мелких прощелыг, подонков уличных. Ну что ты, Наточка, ну что? Возьми там – на холодильнике, за хлебницей.

И нехотя Ната поцеловала его в щеку, и сказала механическое спасибо и пошла к тем деньгам, которые каждые две недели он оставлял ей – то ли от любви, то ли от стыда за невыносимое свое обращение с нею, – больше он никому из родовы не помогал, наоборот! – надиктовывал ей письма, которые она писала как можно более неразборчивым почерком, чтобы только они, раскиданные от Челябинска до Сахалина, не знали, что это она пишет письма за него, где он клялся подать на них в суд, пойти в самые высокие инстанции, оставить ни с чем, смешать с грязью, – и когда он терял всякую связь с действительностью, она старалась выбирать выражения помягче, здесь на руку ей была библиотечная ее предупредительность, она маялась словом, точно нянька с ребенком, не вынашивала его, но выкармливала. И дед, выслушивая письма, которые она записывала, хвалил ее исправно, хотя помнил, что говорил он в других выражениях, но все равно приговаривал: «Ты наполнять должна библиотеки, а не дурью маяться в них».

Весеннее солнце срывало с нее пальто, держась за хлястики его, словно детвора за фаркоп проходившего мимо грузовика. И ей хотелось скинуть с себя одежду и поцеловать первого попавшегося мужчину – вот так – в наглой наготе чувственности, пусть знают, какая она на деле, но мужчины ей первое время не попадались: всё женщины с исполинскими баулами или колясками или школьники с рюкзаками наперевес, но вот она увидела старшеклассника в распахнутой парке, его крепкий чуб застыл по ветру так, словно рос из земли, – рывком не выдрать – и ей стало стыдно от своего желания, и этот чувственный стыд схлестнулся с рассудочным стыдом от мыслей об отравлении деда.

Ей захотелось сейчас повернуть обратно, взять его за руку, взглянуть ему доверчиво в глаза и сказать, что она верит всем его рассказам, и что ненависть его – это ненависть всего поколения, стекшая в него из могил его однополчан и одноармейцев, и что она принимает его таким, какой он есть, что она ему безмерно благодарна и любит его так, как может любить правнучка старика, который даровал жизнь ее предкам, ибо без любви род не множится, а чахнет на корню, и он скажет: «Как же! Как зачахли все мои дети-подонки? Вычерпали ложками мою кровь!» Ната усмехнулась и решила не идти назад. И в то же мгновение ей снова позвонил Петров.

– Наталья Николаевна, вот ведь какой вопрос: у меня на столе лежит запись с обращением вашего прадеда к министру обороны, и я подумал, не вы ли часом ему помогали? Не вы? Ничего не знаете об обращении? Положим. А как у вашего деда с пищеварением? Может быть, он не переносит какие-нибудь вещества? Лук-латук, допустим? Нет, я потому спрашиваю, что китайцы говорят, будто злоба душевная происходит от расстройств пищеварения…

Разговор тянулся, словно кто-то выудил из души Наты запретную мысль и решил растянуть ее по ветвям деревьев, как пурпурную кассетную пленку, – и теперь она развевается по ветру, неужели его записали в прошлый раз телевизионщики? – думай, Ната, думай, – но как она ни вдумывалась, ни припоминала, перед ее глазами возвышался образ прадеда, посмеивающегося смеховыми очередями, и он становился от своей ненависти все больше, и вот он уже не помещался у себя в квартире, вот его нога пробивала средокония четвертого этажа, а пальцы тянулись к лежащей в ванне соседке с третьего этажа: она верещала, как будто дед хотел ее пожрать, а не напугать: «Фефела! Посконница ты крикливая!» – приговаривал дед и щурился на ее белое дебелое тело, на ее воспаленно-кровавые сосцы, которые она и не думала прикрывать.

Накануне урока памяти Ната спросила прадеда об обращении к министру обороны. Тот пожал плечами, думая о чем-то своем, или не расслышав ее? – он пестовал в себе память, но память не поддавалась ему, вот он помнил, как затягивал подпругу гнедой лошади, которая звалась Чумкой, вот еще раньше мама дала ему лиловое свясло – он никогда не видел прежде такого цвета, – чтобы он перевязал им снопы, вот красный угол, в котором вместо икон стояли образы людей, вырезанные с журнальных страниц, он-то думал, что это снимки его отцов, – и почему ему представлялось, что их должно быть много? – и творожистый запах мокрой земли, которую он загреб в руки и поднес к лицу, – потом этот запах появился лет пятнадцать спустя, когда он полз по ней при отступлении – отступлении? – не было такого! Это, скорее, современники – его недокровь, недосемя его – отступали, но ни он, ни кто из однополчан не мог отступать, это так же верно, как то, что он жив сейчас, а Ната – правнучка его, и дошлый рассвет случится завтра на этой земле, а для мертвецов – его детей – не случится! Жить вопреки всему, жить во имя того, чтобы свернуть шею этой малахольной ненастоящей жизни, которая подкидывает ему карачуна, которая подбрасывает ему явления одного порядка, будь то запах земли при бегстве фрицев, будь то совершенная похожесть Наты на отмершую лет сорок назад прабабку.

Ната наряжала его все утро, грудь прадеда сияла от орденов и дыбилась, солнцезащитные очки скрывали ему лицо целиком, подставляя под чужие глаза изборожденный лоб-океан и тонкие, извивисто-капризные и малокровные губы. Минут пять он суетился перед зеркалом в своей коляске и примеривал кепь, ему не нравилось, как она сидит, – чертова кепь – и пусть он похож на мумию, это они умрут первыми, а потом, когда всех их пожрет смерть, он станет судить правых и виноватых, но больше – виноватых, потому что с правыми пусть разбирается бог.

– Ты у меня красавец, – сказала Ната.

– Ну да, а вот ты рожей не вышла, раз тебя никто замуж не берет. Спускай меня, Натка, – огрызнулся он, и обида слепнем ужалила ее душу, почему, ну почему он всегда такой иглистый, как еж, ему слова ни поперек, ни вдоль сказать нельзя, он так и норовит ее оскорбить, а потом что? – он начнет попрекать ее отсутствием детей, а потом, что они вышли незадачливые? а потом, что и у них нет детей? А потом на ее похоронах он скажет им, какой она была отвратительной правнучкой, скинет гроб вниз, подрезав ремни, и плюнет ей вслед так же, как, по рассказам матери, он плюнул вслед своей жене, которая умерла вместе с четвертым их ребенком? – и что это означало? что она предала его любовь или просто что она не выдержала, слабачка, его противоестественной силы жизни?

В школе их отвели в актовый зал, посередине которого установили коляску прадеда, двое школьников – пухлая девочка лет двенадцати и мальчишка-сморчок с губами, изрытыми простудой, – произнесли приветственное слово и вручили ему связку гвоздик, которые он ненавидел, потому что они напоминали ему цвета фашистского знамени, они бы еще сложили их свастикой! – и он ущипнул за бедро сходившую со сцены девочку так сильно, что она вскрикнула, а прадед, чтобы скрыть произошедшее, стал говорить о том, что вся их история – брехня, что времени не существует, поэтому ничто не повторится, и он точно не воевал за таких придурков, как они, – смешок волнения прошел в среде школьников, – учителя стали шикать на волнующихся детей вместо того, чтобы урезонить говорившего.

– Слышите! Время в вас самих, а вовне нет никакого времени, поняли! Кукиш вам! Это значит, если внутри себя вы убьете время, то вы станете вечными! Слышите? – но на этих словах Ната уже увозила его прочь к ниспавшему занавесу. Случилась свалка. Солнце светило в две сотни школьнических лиц, а учитель истории рухнула на пол – как подстреленный вальдшнеп – грузно и неестественно. И кто-то на голову ей вылил воды из вазы, в которой прежде стояли гвоздики. «Моло-моло-дец дед!» – кричал кто-то, и звонок требушил их слух, не доискиваясь до души, как слова старика, которого они почитали за сумасшедшего. Где-то промелькнуло лицо Петрова, оказавшееся лицом заместителя директора, который стоял рядом с Натой и выговаривал ей:

– Что же вы распустили деда и не смиряете его творческие порывы по поводу истории нашей родины?

Она отмалчивалась и слышала затылком, как дед выкрикивал продолжения своих мыслей, и ей стало стыдно, что они его видят таким, каким раньше он был только с ней.

– Вам, я слышал, сегодня ключи от нового дома вручат, а вы устраиваете скандал!

Из глаз Наты полились слезы.

– Ну что вы, все мы будем в таком возрасте плохи. Извините меня. – И он попытался обнять ее, но тут же отскочил от Наты, глядя на нее квадратными глазами, так что та не успела ничего подумать, а когда повернулась к окну, увидела, как прадед с поднятой тростью молча изготовился нанести еще один удар.

– Геройство геройством, но это, знаете ли, свинство!

И он отскочил от Наты, прикрывая бордовый затылок скрюченной рукой, и, громко охая, примостился на паркет рядом с учителем истории, а разошедшиеся школьники вдруг подняли коляску вместе с дедом и, горланя, неистовствуя, обращаясь в единое многорукое тело, понесли его из актового зала прочь – за ними увязалась Ната и недоуменно смотрела на то, как по мере приближения к выходу школьные тела сперва взрослели, а затем, миновав зарешеченное окно раздевалки, стали стареть, пока, наконец, не обратились в груды грязи и костей и потоком не вынесли радостного прадеда, который был им вместо бога, вовне школы – и тогда, напоенный их жизнями, он гордо вскочил со своей коляски и обтряс ее от крепившихся к ней громких и дряхлых фаланг.

Все растворилось в звенящих солнечных нитях, и они шли по улице вдвоем с прадедом, который вез рядом свою коляску и посмеивался тому, что он устроил в школе, и предвкушал, что, хорошо отобедав на приеме у губернатора, он устроит кунштюк похлеще школьного и губернаторы, как кости домино, станут падать друг за другом, и мир воспылает, как танк, который его не убил, танк, которого, быть может, не было, и он был вовсе не танкистом, а кем он был, он уже не помнил, потому что забвение поглотило его целиком, – и, возможно, вернувшись в коляску, он уже не понимал, что везет его чужая внучка, везет полутруп, который хотел жить вечно, не потому что верил в бога – это все вздор, – а без всяких потому что, так как обусловленное желание – это желание лишь наполовину; а он готов был ради жизни свернуть шеи своим оставшимся в живых детям, как это и было однажды, но детей у него не осталось… и внучка Ната улыбалась улыбкой-острием и думала вслед восторженным мыслям прадеда, что лучше уж лекарственная одурь в последние часы этой жизни, чем эта его ненависть, которую он изливал направо и налево. Теперь все кончится – и так будет лучше для всех, и в первую очередь для него самого, потому что она его почти перестала любить, а жизнь без любви бесполезна.

когда приходит он

Больше всего она скучала по морю и шелковице. Полгода во Фландрии прошли неминуемо скоро, настал декабрь, и созвоны с матерью по вечерам стали щемисто-невыносимыми. Катерина отвечала односложно, говорила, что скучает по дому, но скука эта содержалась более в произнесенном слове, чем в сокрытом ощущении. Матери же думалось, что она хорошо устроилась в огромном – на фламандский лад – городе, что было почти правдой.

Декабрьский город был сумрачно-стыл, неподалеку от их квартала расположились пряничные кирпичные дома, на первых этажах по-рождественски и деловито – как будто для убеждения прохожих в состоятельности владельцев жилья – горели ели. Здесь почти все совершалось деловито: что утреннее соитие до половины десятого, что оставление чаевых, с которых причиталось уплачивать налог. Человеческая отстраненность вначале ее пугала, затем казалась потаенно-глубокой (и если бы не ее частота, она сочла бы всех фламандцев мудрецами), а потом не столько опостылела, сколько стала приметой местной жизни: каналов, уходивших куда-то в море (хотя моря Катерина так и не видела), самого города, разрушенного желанием быть современным и оттого глядящим старомодным уродом, хрущевообразным ликом напоминающим ее родной город. И главное – воздуха, в котором застывали резвые крики утренних чаек, воздуха, из которого были выстланы ее легкие.

Первое время ей было сложно. Если бы не Леопольда – конголезка с широкими бедрами, учившая ее правильному взгляду, который следовало бросать на прохожих, – она бы не протянула здесь и месяца. Леопольда говорила сальности огромным лошадиным ртом и вечерами сидела за прозрачной стеной, уставившись в телефон, зябко поводила оголенными плечами и зевала заоконным мужчинам, когда ее дела шли хорошо. Она была младше Катерины, но провела в этом портовом городе, который обрывался не морем или полями, а бесконечным туманом, на три года дольше. По-голландски она так и не удосужилась выучиться, по-французски же говорила так, будто клала звуки своим размашистым языком на холстяной слух слушателя.

Она расплескивала радость по сторонам щедро, вне всякой связи с мужчинами, проходившими мимо, иногда дразнила их, оголяясь больше положенного, иногда поворачивалась к ним спиной намеренно – спиной цвета вареной сгущенки – и прислонялась бедрами к стеклянной стене.

Катерина первое время только и жила ее одолженной радостью, а потом приучила себя к равнодушию и как будто вросла в этот ленивый фламандский город, стала частью живописного полотна.

Она помнила первое здешнее утро: слезы мешались со струями душа, слив засасывал черно окрашенную воду, и ей было настолько не по себе, что хотелось удавиться, но вдруг сквозь шум воды она услышала смех Леопольды, потом ее свист, подумала: «Денег не будет», – и снова взрывной громоздящийся хохот, как будто в той жило десять Леопольд и всем им хватало ласк на десять мужчин – да что мужчин! – на десять огромных миров.

По зазору кафельных плиток ползла вверх чешуйница, и Катерина смыла ее душевой струей без всякой мысли о смерти и власти. Ей стало легче, на второе утро она уже не плакала, только с тех самых пор внутри нее – от бессонных ночей – зрело остервенение к собственному телу, в особенности к длинным ногтям, которыми она касалась стекла комнатки, облеченной сиреневым свечением, а там, за стеклом, шныряли озиристые мужчины и изредка после восьми часов вечера сбивались в безликие множества школьники или шустрые негры с провалившимися глазницами.

Они смотрели из-за угла на нее по-волчьи, как будто и не желали ее любовно вовсе, а если и желали, то затем, чтобы насытиться ее плотью вдосталь, до рвоты, до выворота кишок. В негритянской близости было что-то вороватое и отчаянное, как будто всякий раз они соединялись с женщиной последний раз. Она знала это по брату Леопольды – Вилли, который учил ее по-голландски, угощал вафлями, что он продавал на рождественской ярмарке, и заботился о ней так, словно между ними было нечто большее, чем деловые отношения, он называл ее «мейд» и робко скалил зубы всякий раз, когда проходил мимо – один или с толпой таких же продавцов рождественских вафель.

Катерина прекрасно знала, что он никакой не брат Леопольде, хотя бы потому что он не понимал по-французски, между собой они говорили на ломаном и горловом английском, но какое это имело значение?

Иногда она доходила до такого самоустранения, что ей казалось, что она отдается каждую ночь одному и тому же мужчине и смотрит на себя глазами проходящих мимо женщин: изредка, но все-таки они появлялись на этих улицах, шли бодро, глядя перед собой на брусчатку, а не по сторонам. «Я не такая, – думала она вместо них, – я не такая, я работаю в музее, я честная, я сплю с мужчинами, которые мне нравятся. Или которые делают мне подарки? А разве не это значит быть честной женщиной? Я курила марихуану трижды в жизни, я принимаю таблетки от беременности. Я честная, как слеза ребенка, которого у меня не будет!»

Катерина страшно гримасничала и стучала по стеклу, и странное дело – неуравновешенность привлекала мужчин. В такие дни стоявшая через дверь от нее в своем застекленном кубе Леопольда, видя пустующую комнатку Катерины, посвистывала что есть сил: то ли от скуки, то ли от зависти.

Однажды Леопольда предложила ей сходить в церковь, Катерина растерялась вопросительными взглядами.

– Да нет! Нет! Я не из таких, конечно! На репетицию бесплатную, они поют и смычками водят, – и она показала, как скрипачи водят смычками, так что Катерина невольно покраснела.

Следующим днем перед работой они отправились в церковь Святого Карла Борромейского, ни Катерина, ни Леопольда не знали, кто это. Зато последняя чувствовала себя в церкви нестеснительно, уверенно припала на одно колено, перекрестилась, потянулась правой рукой к освятительной чаше, но воды не нащупала, затем повернулась к Катерине с уязвленной улыбкой. Та не нашла в себе сил перекреститься ни православным, ни католическим манером.

В церкви было малолюдно. С правой стороны у колонн, отделяющих боковой неф от главного, притулилась резная деревянная кафедра, в основании которой расположился расхлябанный мертвец, над ним – женщина-негритянка, а уже над ней иссохший человеческий остов с косой, что тянул лакированную дубовую руку над пустующими рядами стульев, выставленными перед алтарем, огороженным резными балясинами.

Никому до них не было дела. Полная женщина в куртке разразилась фиоритурами, окинула взглядом трех-четырех божьих старух, замерших в первых рядах, пресеклась и склонилась к уху усатого виолончелиста, что сидел, распластавшись ижицей, обхватив левой рукой деку. Он кивнул ей и расслабил ворот рубашки, потом певица повернулась к органисту и они о чем-то долго переговаривались.

– А кого они будут играть? – спросила Катерина.

– Ба-ба-баха, – ответила Леопольда, заикаясь от боязни что-либо напутать.

– Я тоже училась в музыкальной школе.

– То есть ты не училась в обыкновенной?

– Да нет, просто моя мама считала, что я должна превзойти ее во всем и что у ребенка не должно оставаться времени ни на что лишнее, кроме учебы.

Леопольда вяло кивнула, в нынешнее утро она работала до начала одиннадцатого: Вилли привел к ней ярмарочных друзей.

– У меня будет трое детей, и все мальчики, – уверенно сказала Леопольда, переходя на французский язык.

Только сейчас Катерина подумала, что все по-настоящему важное Леопольда выговаривает по-французски, а английский язык для нее – словно ее собственное тело для мужчин, наведывающихся к ней.

Певица часто сбивалась, не было ни одной арии, которую бы она исполнила без перерыва и обращений то к органисту, то к виолончелисту, который приметил Леопольду и смотрел на нее, когда отпрядывал от виолончели, просительно и с сожалением. Спустя полчаса в церкви остались музыканты, служка, стоявший у правой входной двери, да четверо слушателей. Боковые капеллы сумрачно чернели в арочном пространстве, темные картины были ртами стен, которые что-то безмолвно кричали Катерине, но что они кричали, она не понимала, потому что в мозг вторгались немецкие слова певицы, они казались потаенными, настоятельными, они требовали от нее объяснений, и именно их требовательность говорила о том, что они не божественного корня. В отдалении у алтаря в окружении зеленых еловых лап был устроен вертеп, он освещался лентами сполоховатых огней, но ни Богородицу, ни волхвов в подробностях Катерина не различала.

Из церкви они вышли разочарованные, служка – подслеповатый старик в роговых очках – сказал им по-голландски, чтобы они приходили на следующей неделе, и подмигнул Леопольде. Та щедро улыбнулась ему в ответ.

Небо было низким, чайки в нем были вместо снега, казалось, еще немного – и шпили церквей вспорют небо и декабрьская свинцовость отступит, рассыплется на мелкие мормышки, и, заглотнув их, люди станут подниматься ввысь, нежно несомые неведомой рукой.

Во дворе стоял бюст великого мертвеца, поросший цвелью, вялый фонарь кидал на него отсвет, и Катерина никак не могла отделаться от ощущения, что это голова живого человека, измазанного травой и глиной и стоймя поставленного в гранит – по шутке ли или по злому умыслу.

Когда они проходили мимо бара, все подоконники и полки которого были заставлены деревянными куклами в красных колпаках, Леопольда спросила:

– И чем я хуже той певички? Чем?

Катерина пожала плечами.

В ту ночь она была вялая, неохотно улыбалась прохожим, ее гнела какая-то невыговоренность, оставшаяся после двух близостей с французами, которые, должно быть, выбрали ее накануне, образы разверзшихся черных стен и «певички-невелички» не давали ей покоя, а еще буравящая тяжесть в поджелудочной железе… эти фантомные боли наведывались к ней постоянно с тех пор, как лет пять назад ей вырезали аппендикс, – врач улыбнулся сально, указал на шматок мяса в приглубой чаше и сказал: «Запомните хорошенько, из чего мы состоим!» И выпускные ленты в волосах: синие и желтые, и классики на асфальте школьного двора, и спущенные до голеней гольфы…

В пятом часу утра она приметила мужчину, который смотрел на нее с противоположной стороны улицы: на вид ему было лет сорок, с всклокоченной бородой и изможденными чертами лица он походил на обыкновенного бродягу, на лоб его была надвинута вязанка, и оттого казалось, что его лицо состоит сплошь из немигающих глаз. Катерине стало не по себе. В душе она стала обращаться к пустоте, которую иногда принимала за бога, чтобы он прошел мимо, ей памятен был случай трехмесячной давности: тогда мужчина, раздевшись догола, достал бронзовый полуметровый крест из туристского рюкзака и ударил ее; пришлось звать Вилли.

Катерина села на высокий вертлявый стул и взяла сотовый, чтобы написать Леопольде: ее не было в кубе с полуночи, сейчас в нем стояла Марго – белая женщина лет пятидесяти в чулках в крупную сетку – и беспомощно улыбалась редким мужчинам, но никто не заходил к ней.

Внезапно бродяга двинулся, он шел твердо, глядя на Катерину, так что у нее не осталось никаких надежд на то, что он пройдет мимо. Сиреневый свет захлестнул его, и он остановился как вкопанный, в трех метрах от нее, но в глазах его что-то переменилось, Катерина вдруг поняла, что он плачет. Она отвела от себя сотовый и вгляделась в мужчину с тревожным любопытством, на мгновение ей даже стало жаль его. Потом он так же неожиданно улыбнулся, несколько капель слетели на брусчатку с его лица. Катерина снова уставилась в сотовый. Спустя минуту она подняла голову: он стоял на прежнем месте безо всякой улыбки, без движений и смотрел куда-то поверх Катерины на лиловые, в звездную россыпь шторы, за которыми была лестница на второй этаж, куда она приводила мужчин. Катерина была так заворожена, что не могла отвести глаз от его лица, и как будто узнавала его. Только где она могла его видеть? Где?

Краем глаза она заметила скучающее лицо Марго, и почему она не пытается увести его? – думалось Катерине. – Ведь он стоит между ними? Давай же, улыбайся улыбкой старой лахудры. Ну же! Ну! Он посторонился, чтобы пропустить трех мальчиков-арабов. Катерина перевела глаза на его отсутствующее лицо, он поднес руку к губам, и Катерина увидела, как на кончиках его пальцев выступила кровь. Напряженно глядя на них, что-то приговаривая, он стал тереть тремя перстами друг о друга.

Вдруг прямо перед глазами мелькнула чья-то растопыренная ладонь, раздались залпы смеха, и трое арабских мальчишек, весело маша ей, свернули в переулок. Когда Катерина отошла от испуга, бродяги уже не было на прежнем месте, он стоял на противоположной стороне улицы и глядел на нее так же обреченно, как в первый раз, когда она приметила его.

Так он простоял до самого утра, а потом вместе с опушенными венцами фонарей растворился в ватном тумане, скраденный поздним рассветом.

В тот день ей приснился странный сон, в котором была ее мать, узнавшая, чем дочь занимается во Фландрии, умерший лет десять тому назад отец, внезапно обрадовавшийся этой новости, и еще несколько старых мертвецов, она должна была петь в церкви, которая напоминала больницу, а потом, когда она все-таки вышла к алтарю, кто-то сжал ее руку, впрочем, это была уже не она, а женщина с такими невообразимыми хвойными тенями под глазами, что делали похожим ее лицо на морду ящерицы. Потом был провал. А потом эта женщина развелась с мужем, вышла на панель, получала почему-то оклад в малиновых гривнах, на которых была изображена Леся Украинка, и в отместку бывшему мужу днем заклеивала ими окна своей огромной квартиры.

С Леопольдой она поговорила лишь на следующий день: та, развалившись в кресле, показала ей букет из плюшевых медведей в рождественских колпаках, который казался в ее руках непорочно-белым.

– Так позови Вилли, – посоветовала Леопольда, – или это первый раз, когда на тебя бродяги пялятся? Вилли совсем от рук отбился, зажрался, – и она добавила что-то по-французски, но что – Катерина на разобрала.

Ей хотелось сказать, что хотя он и был похож на клошара, но он не вел себя как бродяга, то есть он вел себя именно так, как в представлении людей ведут себя и двигаются бродяги, но что-то было в этом подозрительное, лицедейское.

– А хочешь поехать на море? Я попрошу Вилли, чтобы он забрал тебя на следующей неделе, развеешься, заодно и подзаработаешь! Они ведь милые? – спросила Леопольда, указывая на медведей и ничуть не любопытствуя ответом Катерины.

Выходные выдались для Катерины тяжелые: мужчины в преддверии Рождества валили к ней валом, и, когда она выходила на улицу днем, ей казалось, что она идет не по ухоженной до оскомины улице, вдоль домов, украшенных венками, вдоль кирпичных учреждений с щипцами, внутренние дворы которых были усажены стрижеными остролистами, а вдоль шевелящихся кусков мужской плоти. Тошнота первых фламандских месяцев подступила к горлу, так что ее постоянно рвало перед дневным сном. Она стояла на коленях перед биде, обхватив его руками, и представляла, что выплевывает свои воспоминания о последних днях, все ощущения своего тела. Близости перестали ей приносить почти всякое удовольствие. Она соединялась с мужчинами так, как в детстве заглатывала рыбий жир или поднималась от сна в половине седьмого, чтобы идти в школу.

Она рассказала Вилли о бродяге, тот напряженно кивнул, а затем, не зная, зачем она это делает, Катерина попросила отвести ее в церковь. Вилли недоуменно оскалился своими мраморно-белыми зубами.

Церковь Святого Иакова была заперта, но в боковых дверях под огромным порталом, утыканным мелкими противоголубиными шипами и страшно блиставшими в световой сырости, виднелась небольшая щель. Вилли, кивнув, сказал Катерине, что не пойдет вместе с ней. Катерина промолчала и подумала, что совсем не понимает этого человека, который теперь для нее вместо старшего брата.

Катерина вошла в темную церковь, сделала несколько шагов по истершимся плитам, и вдруг откуда-то из сакристии выскочила женщина в белом халате и холодно сказала по-голландски:

– Церковь закрыта по будням, приходите в субботу.

– Но я…

Седовласая женщина вместо того, чтобы разозлиться или повторить сказанное, улыбнулась так, что ее лицо превратилось в изжеванный футбольный мяч, – и проявление вежливости, прикрывающей душевную сухость, поразило Катерину. Пристыженно она вышла из церкви. Створки двери бухнули, соединившись за ее спиной.

А чего она хотела от нее? Имя ей никто и звать ее никак. И что ей надо было сказать? Здравствуйте, я шлюха, и мне нужно к богу, чтобы разобраться с собой? Я не уверена, что именно к фламандскому богу, но сейчас ведь любой сгодится? Да, ко мне приходили какие-то женщины из общества помощи женщинам, но они даже своим волосам не могут помочь, не то что мне! Есть ли у меня право находиться здесь? Человеку плохо, женщине плохо, а вы спрашиваете, есть ли у человека вид на жительство? А у кого вообще есть вид на жительство в раю?

– Сука, – процедила сквозь зубы Катерина, а Вилли, не понимая этого слова, своими пухлыми губами неумело повторил вслед за ней.

В следующие ночи бродяга появлялся снова, но, так как работы было невпроворот, Катерина едва замечала его, и лишь спустя пару дней, увидев его посреди улицы, его тело-взгляд, она с остервенением подумала, что вот у нее были мужчины, а он стоит тут и заставляет ее думать, что это дурно. Он зовет ее куда-то в неизреченное время, когда она не была чиста – нет – это все враки о женской чистоте, по крайней мере со времен либо первых месячных, либо мало-мальского желания обратить на себя внимание детсадовского мальчика. Он пожирал ее глазами, корил, и в этом страдальческом его взгляде было что-то оскорбительное для всей ее женственности. Наконец, она написала Вилли. Тот пришел со стороны гавани спустя пять минут, на ходу запахивая пальто, отороченное искусственным мехом, подошел к ее стеклу, как будто не замечая бродягу, и стал улыбаться ей, обнажая мраморные паросские зубы.

Он оглядывался по сторонам, но ничего не видел, а бродяга стоял позади него в двух шагах и смотрел на Катерину с удрученной и сострадательной насмешкой.

Катерина застучала по стеклу. Вилли отпрянул и снова огляделся вокруг, женщины из других сиреневых и красных витрин стали смотреть с нагловатым любопытством в их сторону. Охваченный фиолетово-пятнистыми огнями куб Леопольды снова пустовал. Вилли повернулся к Катерине с перекошенным лицом, и страх пригвоздил Катерину к стулу, она не могла вынести сочетания бычьего, становящегося яростным, взгляда Вилли и жалко-жалеющего взора бродяги.

Она очнулась, услышав, как Вилли набирает замковые числа на двери, быстро вскочила со стула и, в чем была, распахнула дверь, поспешно взяла Вилли за ладонь и указала на бродягу всей рукою. Последовал удар.

В рождественские дни Катерина ходила по городу в солнцезащитных очках и в куртке с башлыком, которую она привезла из дома. Ударили холода, и пепельная скорлупа неба растрескалась, побелела, и из него выступило огромное синюшное тело Того, Кто был над землей. На площадях пахло имбирем и гвоздикой, в окнах домов переливались цветами невротические огни, а Катерине казалось, что городу хорошо от ее несчастий, что он глумится над ней. Вилли она простила скоро и любовно, тому больше досталось от Леопольды, которая, едва узнав, что произошло в ее отсутствие, схватила его за волосы и стала таскать из стороны в сторону, выкрикивая французские ругательства, а на лице Вилли застыл такой испуг, как будто его проклинала ведьма.

Катерина затерялась в толпе, выступившей из бордовых ворот, крепящихся на огромных заклепанных петлях. Ей стало любопытно, что находится внутри: прогулками она пыталась разгулять свою тоску. Она вошла во двор, окруженный кирпичными домами с черепичными крышами, калитка сада, засаженного голыми кривыми вязами и дубками и обрамленного оградой из остролиста, была закрыта на велосипедный замок. Катерина прошла к церкви по мшистой брусчатке мимо покинутых лет пятьдесят назад келий-домов, теперь в них жили вполне мирские люди. К стене одного дома был прислонен велосипед, сидушка его вместе с передним коробом была заставлена горшками с высохшим вереском.

В здешней церкви было пусто, убранство тонуло в полутьме, алтарного образа было не различить, дневной грязный свет падал лишь на боковую капеллу, неподалеку от которой на столике лежала книга благодарностей. Катерина принялась листать ее и увидела надпись на русском, помеченную месяцем ее приезда во Фландрию: «Спасибо Богу за возможность жить и радоваться жизни». Три восклицательных знака. Почерк обильно-довольный, сродни написанному. Могла ли теперь она оставить такую надпись, если бы знала, что произойдет с ней потом?

На выходе напротив книги благодарностей она заметила рождественский вертеп с неумело исполненными фигурами: три волхва были сделаны из папье-маше, Богородица порочно улыбалась подведенным красным ртом, а верблюд, склонившийся над ее плечом, напоминал скорее сенбернара. Ясли пустовали, солома была раскидана как попало, а свечи, початые по верхам, были затушены.

На обратном пути на площади она увидела, как ратуша, увешанная огнями, так что неосвещенными остались только средокрестия окон, в одночасье заполыхала в ранних сумерках. Перед нею под искусственным раскидистым деревом дымил котел с зеленоватой водой, порывом ветра до Катерины донесло запах пахучих масел, она поморщилась и отвернулась к домам, ютящимся к собору. И здесь, подняв глаза, она снова увидела бродягу, но не в человеческом виде, а в виде огромного образа, распластавшегося по укрывке. Он шел, побиваемый камнями и поруганный толпами уродливых людей, и смотрел на нее так же уничижительно-сострадательно, как в тот раз, когда она позвала себе на подмогу Вилли. И в этой сострадательности она различила насмешливость, которая делала его сострадательность человечной, так и мудрости человеческой необходима щепотка вздорности, чтобы навсегда остаться непререкаемой. Губы читали вслух по-голландски: «Осмеяние Христа», какой-то из бесчисленных Брейгелей, и хлопок смеха донесся откуда-то из окрестных рестораций, и Катерина, убежденная, что этот смех относится до нее – до ее солнцезащитных очков, до ее ремесла, потому что она узнана кем-то из этих мужчин, что сидели под навесом в средоточии обогревателей, в которых саламандрами крутились языки пламени, побежала с площади прочь и, поворачивая в переулок, столкнулась с огромным надувным снеговиком, трепетавшим зазывалой. Она механически извинилась и подумала, что она должна сказать обо всем Леопольде, пускай та примет ее за сумасшедшую, но молчание – хуже непонимания.

Леопольда выслушала ее внимательно, без осмеяния.

– То есть он похож на человека с картины? Очень может быть. Клошары часто походят на святых.

Леопольда говорила вяло, будто намазывая на хлеб подтаявшее масло. За окном туман окутал фонарные столбы, так что пустующие напротив витрины подернулись лиловой пеленой.

– Это он и есть.

– Это ты подумала, потому что Вилли не увидел того бродягу за спиной? Так он накурился – и все!

– Не в этом дело.

Голос Катерины звучал убежденно, только она сама еще не знала, в чем именно она убеждена.

– То есть к тебе пришел он? – и Леопольда, усмехнувшись, подняла палец вверх, указывая на комнату, где она принимала мужчин.

– И не к таким, как я, он приходил, – ответила Катерина, потом, повременив, сказала неуверенно, – ведь он приходил? Приходил?

Леопольда пожала плечами: на работу предстояло выходить через час.

В ту ночь Катерина никого не принимала, пользуясь робостью Вилли, который теперь трусил и наблюдать за ней, и заходить к ней, она изредка спускалась к стеклу и минуту-другую напряженно смотрела по сторонам, покажется ли бродяга снова. Но никто не приходил. Катерина была теперь одета в рубашку, заправленную в укороченные лазоревые джинсы, если бы у нее было что-нибудь строже, она бы и оделась по-другому, но как, в каком виде должно принимать его? А что если это не он, а кто-нибудь из его воинства? Что если она вообще сходит с ума? В нетерпении она стала там – на верхнем этаже – на постели, заправленной красными простынями, грызть ногти. Они ломались охотно и весело. Ей было тошно от себя, ей хотелось обратно домой – прочь из города, выстроенного туманом, где все было лживо: от людей, чьи улыбки крошились, как имбирное печенье, до моря, до которого она полгода не могла уже добраться. Да, вначале ей захватывало дух от того, чем она занимается, но потом… она осознала, что умрет точно наверняка не потому, что ей так суждено, а по собственной вине, которая началась с первого, еще черноморского ее мужчины. Гадкая мысль мучила ее: смерть вошла в нее через секс.

Он появился в половине шестого утра. Куб Леопольды как всегда пустовал, а в противоположных стеклах в лиловых светах кое-где стояли полуобнаженные женщины, только он смотрел на нее, невидимый им, без всякой улыбки, сосредоточенный, будто уловив волнение Катерины, ее готовность к полному развоплощению, а потом и преображению – отчего же нет? Он приблизился, тяжело ступая, Катерина бросила взгляд на его стоптанные ботинки и подумала, что она недостойна их отмыть. Он приблизился почти вплотную к стеклу, в его взгляде покоился огромный мир, все его состояния, погруженные в каждое мгновение прошлого и будущего. Она чувствовала, что этот мир – огонь.

Встрепенувшись, Катерина сама потянулась к двери и ее распахнула, вопреки всем правилам, которым наставляла ее Леопольда. Он, не смутившись, перевел на нее взгляд. Катерина вышла к нему на улицу и, горя осознанием собственной никчемности, убежденностью того, что жизнь ее не стоит и гроша и что она все делала вкривь и вкось, упала на колени перед ним на влажную брусчатку. Колени саднили, накрапывал бутафорский дождь, но бродяга скоро поднял ее, ничуть не изменившись в лице, и завел ее в застекленное пространство.

Катерина всхлипывала заливисто, всей грудью и говорила по-русски:

– Я такая плохая, меня нет никого хуже. Я ужасная.

Бродяга посадил ее на высокий барный стул прямиком под застывший потолочный крылевик и стал гладить ее по голове, что-то тихо приговаривая.

– Что мне делать? Что? – спросила Катерина, немного успокоившись.

Он взял ее за руку и повел вверх по лестнице, но Катерина отшатнулась от него, не столько почувствовав, сколько услышав бумажный шорох смятых в руке денег. Бродяга нетерпеливо улыбался и причитал по-голландски ротовой дырой:

– Хватит-хватит, ведь этого хватит?

Катерина рванулась с лестницы и недоуменно-спасительно ощутила под ногами пустоту.

утро было глазом

Утро было глазом, рот – изодранные облака, вставай, не бойся, алые ногти на пальцах – залог легкого поведения, что если ленту зажует – туда-сюда – сколько вам лет? семнадцать? – рот, белый мел, перед зевотой страха, как будто кто-то боится с самого Эос – казеннокудрая, сказал он, бровь утекла, как гусеница, в душе на зеркале рисовал чибисов, разбирался в птицах, ей казалось, он старше на время. Ночь жаркая, миновала до, как нота, – октавой ниже, и что-то холодное, как прикосновение к сентябрьской батарее, грудь волосатая, кучерявистая, вспоминается сомнительное лето – другой кричал ей: «Туретчина, неродная сторона!» – но тогда все было по-другому, резче, самолет козлил, она впервые узнала это слово. Третий курс, куклы, влачение учебы, что сказал Кант о восприятии, все потонуло во сне, и ей приснился номер билета, двадцать второе – ее день рождения и день смерти дедушки восемью годами прежде, не за что ухватиться, месяцы-дни, они непористые, мазь за четыреста пятьдесят, и на кассе она взглянула на нее, как на шлюху, давно этим занимаетесь? Недоумение, изображение чувств – работала на себя – скорее подарки, исполать тебе, добрый молодец, – из времен филологического флера – мора, захудалая мышь, похудела на десять, в глазницах нарезанные поперек огурцы, старение от соприкосновения с телами, главное, помнить простые правила, никогда не давать в долг даже самым близким подругам, пятерня на душном зеркале, он кричит из-за двери – фен вот здесь – еще бы завтрак в постель, слишком многого – содержанка филологии – подкладывать поролон в бюстгальтер, стремиться к вечности и вот так закончить? Встретимся еще, спрашивает золотонесущий, рожистый, и запах у него отталкивающий, как за птицефабрикой, – далеко-далеко, долго ли, луна-фурункул – это не в моих правилах – дважды против прежнего, только я буду не один, не в моих па, пачка, ноги сдвинуты, неужели тебе не любопытно? время крутится, стрелка-сосуля, выходи скорее! нечего воду лить! – вспоминается дом – как не было приезда в столицы, сразу обе, и расплескалась мысль, вот здесь в переносице вызрела, а потом, как запах, сошла, – и это уподобление – здесь сообщающиеся краны, воды не останется! выходи, я сказал! – и вдруг что-то испугалось в ней, не сама она, страха не было, жуткое предчувствие – сегодня вечером, когда она встретится с ним во второй раз, тушь прокручивалась и ссыхалась, плеск волн, он сказал ей, нечего ждать, что я буду тебя содержать, ты уже взрослая, но папа – никаких пап – принеси мне гель для душа – и заставлял закрывать глаза на то, что было и чего не было, – и Христос пялился, как милиционер, с распятия, может быть, все кончится, и овцы на надгробиях, заклание и жертвы, в музее никого – смотрители-тени, а утро, как гранат, полный плодов-солнц, разгрызай любое, если уподоблять тебя Вселенной, сказала мама, то ты бесконечно состоишь из миров, ушла от них безвременно. Чибис покрылся испариной и исчез, а может быть, свиристель, она не разбиралась в птицах – он стучал в дверь – я дам тебе сам-три, только приди вечером, поцеловать рыбу в рот, потом отца – только поцелуи у него в губы и не только, лучше с чужими, чем с отцом, и надо любить, но как-то недосуг, может быть, она в самом деле бог – в неизвестной ванной на таком-то этаже, бог в каждом ее пальце – и она не продает себя – дурацкое выражение – три, садитесь! – а жертвует своим телом, потому что душой – как-то стыдно, стрельчатые крылья, стрижи-паникеры, запах из самого нутра двигателя – пыхает – пахнет манго, приехали, вылезай! – никаких греческих городов здесь не осталось, все это наваждение, я дам тебе в четыре раза больше, и клянусь без всяких непотребств, ты полюбилась мне – за одну ночь? – завернутая в два полотенца, одно – вафельное – вокруг рыбьего тела, другое – вокруг верха головы, тюрбан чинил им автомобиль и говорил с отцом о небе – необыкновенный автомеханик, черный ночью, не смуглотой, – мушмулой обливались линии жизни на ладонях, звездное небо гроздьями повисло над ними, отец расстегнул бюстгальтер, сказал, доверься мне, и рыдала в кустах цикада, и казалось, что это она все с ней делает, а отец – кожа, нацепленная на нее, и тюрбанный не смотрел на них, гаечным ключом бил по капоту, что с них взять, перламутровые глаза, насекомое заговорило – что теперь делать, папа? – ты, который должен был защищать, – и мать далеко-далеко – как валяние на сене, круглые скатки в поле, и стучит изо всех сил, так что дверь дрожит, выходи давай, нам пора освобождать номер, мне идти на работу, ты-то будешь отсыпаться – как мое имя? – я всего лишь хотела ногтем поднять воспоминание, забился песок, рутинно-рутовый, как сливное отверстие волосами, обмылки радости на углах ванны, сахарницы в туалете, в детстве откармливал меня сахарной ватой, я боялась откусывать и оставлять желтые следы на теле, порок отражается на лице – я говорю, папа, что нам теперь делать, – он гладит межгубную впадину и отвечает – ты хорошая девочка – вон упала звезда, загадай, чтобы мы были тили-тесто, выходи давай, сколько можно там зависать, я вычту из положенного тебе, – мне страшно, посмотрела на небо сквозь сон, как будто не было над головой восьми этажей, и чувство гадливости к самой себе переполняло, неужели для этого меня рожали, волосатые руки – раздавленные дождевые черви, он давил их и насвистывал, а потом спросил: это все, что ты хотела мне рассказать? – ты мне не поможешь, я была с тобой откровенна, – ты изменила мне с отцом, ты слово, которое запрещено употреблять, дважды два разинутых губ, порванной чести, чаинки не хотят оседать на дно, чаинки хотят сказать: беги! – и колотится в дверь, говорит, я сам-пят тебе заплачу, только сделай – и соскользнуло, и вкус того, что делает ребенка – как творог – должно быть, так чувствуют телята, тюрбан надвинут на лоб, тебе сколько лет, девочка? – все зависит от того, какой сейчас год, что же, ты умеешь, значит, разные трюки? – один говорил по-английски, хотя пахло, как от русского, хотел представиться не тем, чем был на деле, – и цикада обняла меня своими богомоловыми лапами-секаторами – никому не говори после нашего возвращения в Россию, ты плоть от плоти, я могу отсечь тебя, как палец, мокрый мох – он долго в нем ворочался, сухость во рту, и не только, молиться богу – не получается, свечи потухают, немые демоны в церкви окрыляют, шепчут – почто тебе, ты испорченная, не хотелось жить, и почти покончила собой, дни разбивались, как арбузы, дороги-нити карабкались низами, с оттягом надеваешь чулки, и верхние резинки отворачиваются, как подруги, а что она действительно этим занимается, только тихо, палец прирастал ко рту, нос удлинялся, тебя не узнать, дочка, – мама, ты давно умерла – и пускай ты тянешь руку с иконы, пускай пожрала барашкового Николая, тебе все равно хуже, чем мне, молюсь, Богородице, Сыне Лукавый, изшед из меня – давай уже скорее! – иначе я выбью эту чертову дверь – не поздоровится, вжалась в сливной бачок, Дево, радуйся, растление-перетление, и сказали, поставим вам тройку при условии, что вы наберетесь ума-разума в сентябре, и гостиница прислала письмо, в котором спрашивала: понравилось ли вам пребывание у нас – не перечет, чет и нечет, – вместе с отцом на двуспальной кровати – я тебя не склонял, белые киты на потолке с утра, фонтан цемента из дыхала, я сказал, сука, открывай! – ты думаешь спрятаться от меня? – если захотеть, можно представить, что этого нет, соскальзывает – полоска трусов, бархатный ошейник, мочалка, исходящая пеной, шпингалет трясущихся рук, дверь насилия, тронешь ручку – заливает свет, меня забрали инопланетяне, разбиваешь с хлюпом лужи, длинные черви корчатся, их дома залило, так же и мы под звездами в Турции – не бойся, страх можно перепутать с любовью, поцелуй-позолота, девушка, просто так зачеты не проставляются, – отопри, я сказал! – иначе я прорублю дыру, поняла! – ты все равно будешь отсыпаться, просто приди сегодня вечером, мне очень нужна же-же, как если бы сотворить молитву или воспоминание в памяти, обрастает плотью, сцеживаются сока, значит, что он имел в виду, говоря единство апперцепции – колет в боку – потом горло переполняет мясной кус, перепелка живет в трахеях, прячется и говорит: девушка! вы забыли карту, оборачиваюсь – спасибо, а вместо этого смех – это вы! – если еще появишься здесь, вина от слова вино – хмелит, совесть от слова возвещать, филенки трясутся, как кожа на локтях старика – и такие у тебя были! – обухом по голове – ай-ай-ай, перестань, я открою, просто дослушай меня, когда ты войдешь сюда, я буду уже в другом времени, еще до того, как случилось все с отцом, до нашего с тобой утра, ты умолял прийти вечером, меня просто не станет, не потому что ты меня пальцем тронешь – я отпираю, но прошу – дослушай до конца – идите, девушка, своим ходом, как кукла, чьи глаза распахиваются и закатываются, рукава по крови, Покрова на Нерли, нерка-поспелка, – я открыла – а это зачем? – он сказал: ты ничего не могла поменять, я полюбил тебя прежде рождения, когда обнимал живот умершей матери – как совладать с этим, вычеркнуть из памяти, на пятках – пемза, не оттереть, вместо волос в подмышках – цветы, и я земля, клумба в колумбарии, мое имя тебе точно неизвестно, удар тыльной стороной руки – шутки со мной вздумала играть! раздевайся – но уже утро! нас услышат, мне без разницы, на колени! – и что-то полное заполоняет ум, и не утро за окном, не турецкая ночь, а что если время живое – а мы нет, что если я падаю сквозь времена, пробивая одну эпоху-другую-третью, что вам всем от меня надо, я хочу просто жить честно, и так, чтобы от зубов отскакивал Кант – окантовка белого корсета – бедристый навар – вкуснота, не трогай меня, я прошу, не замахивайся! ты сама открыла дверь – и крик вырвался из груди и обратился лисой и побежал, сшибая ящики, по комнате, не уловить, мне хочется провалиться под землю – сквозь восемь этажей, когда была жива мама, когда кровь не текла изо лба – тебя нет, время со мной ласково, как отец, я прошу… только оставь меня в живых.

бегство аттиса

Суббота, середина августа, император умер, а он остался. Вообще все слова произошли из имен. Повод к размышлению. Рабочий день выпивал из него всю кровь, а вечером жена с пятилетним сыном довершала дело, так что мысли возникали в нем редко: миганием дальнего света встречному потоку перед участком дороги с притаившимся на обочине патрулем. Ему нравились эти негласные правила на дорогах: то задействуешь дальний свет, то одноразово аварийку в знак благодарности тихоходу, что при расширении дороги понуро уходил вправо. Вся его жизнь устремлялась к простым правилам, но в отношении людей что-то не задавалось: тесть его повесился по весне – и с тех пор в нем что-то надорвалось: не вера в людей, но вера в будущее.

Все мысли произошли из слов, а следовательно, из имен. За неделю до смерти Аркадий Петрович позвал зятя в гараж под предлогом установки новых брызговиков, поставил перед ним бутылку, от которой Антон обыкновенно отказывался, и завел речь о несправедливости истории. А откуда произошли имена? Тучные слова исходили из его неровного рта, подносье покрыла испарина, очки блестели, как блюдца катаракты на глазах древнего кота. Он говорил о несправедливости истории, но на деле за ней скрывались несправедливость жены и неблагодарность дочери. Будь Антону свойственна наблюдательность, он бы разглядел в этой гаражной пошлости попытку тестя проститься с мнимо близким ему человеком, но никто из них не понимал происходившего.

Вот и сегодня день не задался с самого начала: на крышке заливной горловины бака Антон обнаружил едва явственный скол, кто-то пытался слить бензин. Его затошнило, захотелось закурить, первой мыслью было пойти к жене и… это стало же его последней мыслью. Через несколько часов, беспрестанно думая о сколе, он вел машину по трассе. В череде самоуверенных обгонов, когда он стал опережать на повороте нечто большегрузное, на встречной полосе появился внедорожник, если бы тот со скрежетом не затормозил, наддав вправо, то всю семью на том берегу Стикса принял бы синеязыкий тесть. Фура и внедорожник, ставший на обочине, принялись неистово сигналить ему вслед.

– О чем ты думал, ведь ты мог нас убить! – кричала Арина, вцепившись ему в плечо, пятилетний Милослав заголосил, он звал его Славой, стыдясь в глубине души своего неучастия в выборе имени сына. Имени, слова и мысли. Антон сбавил скорость до общепотоковой, пристроился за «Нивой», которую вел старик в белой кепи, и принялся доказывать жене, что больше никогда в жизни не пойдет на обгон на участке дороги с небольшим обзором, а сам, внутри проблесковой души, подмечал, что он так устал, так измаялся… И становилось страшно, и перед глазами снова вставал сине-радостный тесть.

От леса веяло спокойствием, машина шла по песчаной дороге, прорубленной сквозь реликтовый бор. Стекла были опущены, левая рука Антона локтем покоилась на дверце, правая – судорожно переключала передачи: вторая-третья-вторая. Под конец ему надоело играть по правилам внезапно являющегося соснового корня или сука, и он перешел на вторую скорость, отключив ближний свет и заглушив бойкое радио. Арина запротестовала, он попробовал было что-то объяснить, но осекся, и только отстраненно посмотрел на своего сына, который заголосил, чтобы отец остановил автомобиль и выпустил его с мамой к ближней сосне…

Машину оставили на опушке вырубки. Древорубы постарались на славу: десятина соснового бора была вычищена подчистую, лишь по краям пятака жизнь была оставлена двум-трем молодым кедрам, отовсюду из песка торчали вершковые, ржаво-рудные сосенки, одногодовки терялись посреди высокой полыни. Антон прежде часто бывал здесь с отцом, поэтому теперь с тяжелым сердцем смотрел на канареечный песок поблизости и гарь, тянувшуюся к трассе. А прежде, бывало, в этих местах они находили столько моховиков, что его мать ночи напролет перебирала рюкзаки да ведра, наполненные иссиня-черной на надрезах плотью гриба. А что делалось, когда шел шишкопад, какими только словами она не крыла их с отцом! Ранние шишки приходилось варить, зато сентябрьское шишкование непременно оканчивалось засмоленными до черноты ладонями и молочным вкусом спелого ореха во рту, он так любил их, что не брезговал подпорченной бурундуком шишкой, за что получал нагоняй от отца. Именно об этом вспоминал его отец, когда стал совсем плох.

– Папа-папа! Клещ! – кричал метнувшийся из леса Милослав, указывая на левое запястье.

Арина, отскочив от багажника, накинулась на мужа:

– В клещевник привез! Ты же погубишь ребенка! Что я тебе говорила! Ты эгоист-эгоист-эгоист!

После того как насекомое оказалось на поверку внушительным долгоносиком, Антон в дедовской – песку под стать – охровой штормовке взвалил на плечи полупустой рюкзак и запер машину. С каждым пройденным шагом в белом семилитровом ведре спокойно громыхал нож.

Гнус в лесу сплошь состоял из вялых, с тигриным брюшком комаров, они свирепствовали только в низинах – в брусничниках и черничниках. Милослав потянулся к перезревшей костянике, но мать одернула его, вскричав: «Это вороний глаз!»

– Ты еще скажи, что это белена.

– Не лезь не в свое дело, ты ничего в этом не понимаешь!

Антон усмехнулся и хотел было затеять ссору, но Милослав показал ему вывернутую из земли лисичку. Он тотчас забыл об Арине, осмотрелся вокруг и увидел, что опушка пестрит бледно-желтыми, жесткими боровыми лисичками. Рука его потянулась к хвостовику ножа, обмотанному синей изолентой.

Арина сорвала пижму и громко понюхала ее, но, чем дальше они углублялись в бор – к распадку, где, уверял муж, коробами набирают белые, тем меньше ей попадалось цветов для полевого сбора. Зато каково было ступать по мягкой подстилке из кукушкиного льна: под стопой трещали сосновые сучья, иногда среди пожухшей хвои таилась твердая шишка или ягель был чересчур сух, но это только оттеняло мягкость борового ковра. Настроение сменилось, когда ей в лицо угодила паутина крестовика, она стала снимать с русых волос белесые клейкие нити и вдруг поняла, что готова убить своего мужа. Их любовь выродилась незадолго до рождения Милослава, она была несчастна, но не осознавала этого, пожалуй, и сына она полюбила лишь потому, что ей некем было занять свое сердце… А имена произошли от бога.

– Папа-папа, а почему под этой сосной так много шишек? – спросил Милослав.

– Столовая какой-нибудь птицы лесной, а вон, кстати, – добавил Антон, указывая на пеструю птицу, прокричавшую что-то кркшное, – видишь, там на сосне – кедровка?

– Но она же сидит не на кедре! – удивился мальчик и стал бросать на муравьиные тропы растребушенную ножку борового. Когда на требуху набиралось довольное количество красных муравьев, он давил их подошвами кед.

Антон вспомнил, как в его возрасте он ходил по июньскому городу, разыскивая сирени, вокруг которых слонялись боярышницы, и сек их прутьями, а иных, оборвав им белые в черных крапинах крылья, кидал на растерзание черным муравьям. Иногда забавы ради он наполнял стеклянную банку бабочками и тряс ею до одури, с любопытством наблюдая за тем, как они кончаются. После смерти нюхать банку было неприятно: сладковатый, тошный дух исходил из нее, вывести его было невозможно.

Арина закричала в двух сотнях саженей на север: она забыла захватить с собой сотовый. Антон пристально посмотрел на сына, протянул ему ключи с брелоком, показал, куда нужно нажать в случае, если они заплутают, а затем сказал:

– До распадка осталось совсем недалеко, я прошвырнусь и пойду в вашу сторону.

Милослав смотрел на него с недоверием; чтобы поскорее отправить его к матери, Антон пообещал:

– А там, глядишь, поедем на озеро, тебе ведь там нравится?

Милослав усердно закивал и побежал на зов матери, Антон помахал ей издалека и громко повторил все, что сказал сыну. Наступила тишина. Вершины сосен покачивал ветошный ветер, иногда с глухим треском шишки срывались с высоты, занималось захватывающее молчание, и наконец – раздавался звук удара шишки о замшелую поваленную сосну. Антон прислонился к стволу, поднес к глазам руку и смотрел на то, как рыжий комар благоговейно набухает черной кровью, устроившись на его левой кисти. Прошло несколько мгновений. Будто бы набравшись духа, он прихлопнул насекомое: на кисти проступила алая кровь, комар упал на жесткий ягель.

Вот и все. Скорыми шагами Антон направился к распадку, по правую руку сосны редели, раскрывалась болотина, заросшая хмарным багульником, в отдалении послышался звук отпираемой машины. Слух улавливал и мерный гул трассы, до которой было с лихвой три версты. В белом ведре синели моховики, одинокий боровой перекатывался поверх них. В штормовке Антону было жарко, лодыжки ныли от свежих укусов. Наконец он добрел до пади и, не глядя на росшие под ногами боровики, двинулся в противоположную сторону от машины, ребенка, жены.

У него не было определенной мысли о бегстве, он был вообще свободен от любой рефлексии на свое положение, на свою смиренную огрызчивость с Ариной. Внутри собственного пустого существа он был уверен в том, что бежит не от жены или сына, которых при прочих равных любил вполне сносно, он бежал от нечто большего. Ему нечего предъявить богу, в которого он не верил. Не верил, но чувствовал настоятельную потребность доказать пустоте нечто, предъявить свой особенный счет бытию.

Антон запыхался, достал из рюкзака термос, отвинтил чашку, ткнул грязным кровавым пальцем в податливый стержень и налил в нее душистого травяного чая. В изнеможении, словно бы исходя весь бор вдоль и поперек без привалов, он опустился на мох и закрыл глаза. Прошло не более пяти минут. В бору отсутствовали птицы, только кедровка единожды гаркнула что-то пакостное, летя в сторону топи. Его клонило в сон, но тут он услышал, как кто-то сигналит в отдалении. Ему подумалось, что Арина потеряла его, что сотовый не при нем и что еще чуть-чуть и… Он с трудом поднялся, потянулся, хрустнув грудными позвонками, сбросил с гачей пожухшие хвоинки и уверенно, не думая ни о чем, уверовав в пустоту, перед которой ему должно держать ответ, побрел в сторону, противоположную той, куда звал его истеричный гудок…

случай у бара «лето»

По пятницам это была их любимая забава – напиваться в баре «Лето» и угадывать, что представляют собой другие посетители, если же те были скучны, а на улице лето, они выходили к столикам под полосатой маркизой и, пристально рассматривая прохожих, как сегодня, выбирали одного и говорили между собой: «На вид ему сорок лет, лысоват, одет так себе, в руках портфель, на безымянном пальце кольцо. Весь вопрос в том, сын или дочка?» Марат отвечал: «Дочка, бесповоротно, это верно, как то, что я пьян». Василь же медлил и погодя говорил: «Двое!» – часто им не удавалось проверить свою правоту, на вопросы двух мужчин за тридцать, как правило, прохожие недоуменно качали головами, шарахались от них на проезжую часть, переходили на другую сторону переулка, где голосила музыка из другого бара, откуда их выставили после подобной истории: они попытались раскусить двух девушек, а те оказались не одни. В этот же раз все пошло по накатанной. Марат остановил мужчину и путано стал ему объяснять смысл игры, тот обхватил свои плечи в рубашке с короткими рукавами, как будто его морозило, пока наконец не подошел Василь и не разъяснил:

– Простите его, мы бывшие и недоучившиеся психологи, вот и гадаем от скуки о людях. Судя по вашему кольцу, вы женаты, а значит, мы предположили, у вас есть дети. Если оказывается прав Марат, – и Василь слегка кивнул на него, – значит, я покупаю выпивку на троих, если я, значит, проставляется он. Все честь по чести и ничего неприличного.

Мужчина неожиданно улыбнулся сквозь пшеничные усы и сказал:

– Почему бы и нет? У меня двое.

Марат схватился за голову, отрыгнул от досады и пошел внутрь бара за двумя крафтовыми и сидром навынос: пшеничные усы объяснили, что разопьют сидр с женой. Когда Марат вернулся, они познакомились ближе, Василь узнал, что тот работает неподалеку – в фельдъегерской службе, возглавляет отдел и по-своему хороший «мужик», он хотел было спросить о семейном счастье, но взглянул на него, как будто не было этих десяти минут, и осекся.

– Как ты догадался, братишка? Это что, по морщинам считывается? – спросил Марат, когда мужчина блаженно удалился, поставив бутылку сидра в кожаный портфель.

– Не поверишь. По слишком изнуренному виду. И по тому, что он говорил жене по сотовому, когда проходил мимо нас час назад.

– Ах ты говнюк! Мелкий, подлый говнюк!

Василь громко рассмеялся, привлек внимание идущей мимо женщины, заметил это и подмигнул ей, та отвернулась.

– Не твоего пошиба, тебе нравятся помоложе, – мрачно сказал Марат.

– Ты меня как будто попрекаешь, словно я сплю с твоей сестрой, – ответил Василь, пригубив пиво.

– Была бы у меня сестра, я бы забеспокоился, это точно.

И Марат, поднабравшись, приложил подставку под кружку к глазу и стал кричать: «Пир-р-рат! Это же капитан Морган!» – и размахивать кружкой, из которой выплескивалось пиво. Замечание о сестре тронуло в Василе какую-то нежность, и он подумал о своей невесте, которой несколько месяцев назад сделал предложение, свадьба намечена на ноябрь, Марат в свидетелях, старик Марат, с которым они прошли огонь и воду, а подумать только: сдружились только на военных сборах на последнем курсе, и когда он разглядел его повнимательнее, то полюбил его, как никого из своих друзей, нет-нет, ничего такого, они даже в шутку не целовались в губы, просто это был его человек, в котором – тогда, лет десять назад, понял Василь, – грусть так остро переживалась, что по пятничным вечерам взрывалась несносным и неиссякаемым весельем, от его изобретательности на рассвете в субботу мутило, и, казалось, Марат балагурит вечер с ночью лишь затем, чтобы затушевать эту внутреннюю грусть, переломить ей, как птенцу, шею. На деле они подстегивали друг друга: искрометная шутливость Марата против теплой насмешливости Василя, именно последний и располагал к себе людей, когда подходил к ним и спрашивал: «Вы ведь не в первом браке состоите?», «Ваша любимая группа Pink Floyd?», «У вас есть украинские корни?», «Дайте-ка догадаюсь: вы не ходили в церковь по крайней мере месяц?», впрочем, на церковные вопросы им мало кто отвечал.

Когда Василь вернулся с добавкой, Марат внимательно кого-то рассматривал у угла жилого дома, в котором располагался бар: девятый час, а сумерек как не бывало, именно эти летние часы были полностью их, а теперь – после свадьбы Василя – как изменится их жизнь? выдержала же их дружба развод Марата и последующие отношения с замужней женщиной, которые он называл «лебединой песней женскому полу».

– В кого ты там вглядываешься? – спросил Василь.

– Да вон, парень стоит за водосточной трубой, перед будкой охранника, видишь?

– Тот, на которого ощерились девичьи маскароны?

Марат снисходительно усмехнулся.

– Ты золотая голова! Значит, яйца твои тоже должны быть из золота! Ты точно осчастливишь свою женушку!

– Если бы я тебя не знал столько лет, я бы подумал, что ты меня ревнуешь.

– Ревную! Еще как ревную! Как бычье сердце стучит, – Марат взял его за плечи, – в висках, понимаешь! Есть одна еврейская легенда о сбежавшей тени, когда тень сбежала от своего обладателя во время службы – или как это у них называется? – и стала появляться по городу вместо нерадивого раввина, везде и всюду представляясь им, набедокурила в общем, а потом, когда раввин взмолился своему Яхве, вернулась к нему обратно наутро и привела тени его родичей до седьмого колена, и тени повозок, и тени, – он хлопнул ладонью по столешнице, – лошадиного навоза и церковных крестов, и когда он сказал своей тени: «Вернись ко мне!», та ответила: «Пожалуйте», – и присоединилась к нему вместе со своими гостями-подругами, и раввин вначале располнел высотой в дом – обрушил стропила и продырявил крышу, это задокументировано в городском архиве Вильно, а потом провалился в бесконечность теней и, говорят, до сих пор пребывает в ней, не стареет и не говорит, а лишь ждет, когда его вызволит другой такой же человек, который… ну ты понимаешь… случайный грешник, который решит поиграть.

Василь насторожился, он не любил, когда веселость Марата вдруг сдавала назад.

– Это ты к чему?

– Просто у того мужика нет тени.

Василь взглянул вслед пальцу Марата и нахмурился: он ничего не мог сказать определенного про мужчину: возраст – от двадцати семи до тридцати пяти, какая-то малокровность в лице, глаза как будто тушью подведены, но утверждать, что он злоупотребляет… нет, ни травка, ни даже крафтовое, он вообще могильщик – вот-вот, верное замечание – сама сдержанность, пока не примется за копание могилы.

– Это потому, что он прячется за углом. У человека явно не все дома.

– Профессия?

– Давай. Я думаю, что он могильщик.

– Смело. А я думаю, что он потерял свою тень.

Василь задумался.

– Это все, что ты можешь сказать?

– Ладно, пусть будет стюардом. Такие и в чай наплюют, и ребенка в багажную полку затолкают.

Стоило Василю двинуться ему навстречу, представляя прямую белую полосу на асфальте, стол справа, тротуар слева, как парень отделился от стены, подошел к нему и сказал:

– Что, обо мне говорили?

Василь что-то пробормотал, для ясности языка последняя кружка оказалась лишней.

– Я знаю, я всех вас знаю, – завизжал мужчина, – но тебя я знаю больше всех, ты захотел нарушить мой покой, так будь же ты проклят! Проклят!

Кадык трясся, как курица под петухом, глаза расширились, и он поднял две руки над собой и повторял: «Проклят! Проклят!» – Василь думал, что он набросится на него и опять выйдет история, но тот отбегал на тротуар, воздевал руки и беспрестанно верещал; взглянув на свой столик, Василь увидел, как Марат усмехнулся и, чокаясь с самим собой, поднял кружку Василя и выпил ее.

– Vae soli! – промычал Марат.

– Вот ты мудак! – ответил Василь.

Чтобы урезонить мужчину, пришлось звать охранников, которые хмуро отогнали его от заведения, но все равно он стоял на тротуаре дальше по переулку, неподалеку от монастыря, и кричал: «Проклят! Я про тебя все знаю! И про твои игры! Ты никто! Проклят!» – пока на него не прекратили обращать внимание, и он исчез.

Марат толкнул Василя под руку и сказал:

– Мне кажется, твой черед идти за пивом, моя догадка была ближе к истине.

Василь плюнул под стол и прошел под испытующие взгляды охранников внутрь бара.

Наутро он проснулся с ясной головой, вспомнил, как в такси они распевали похабные песни с Маратом, потом играли в игру с таксистом, и он наплел им с три короба, но то, что он был приезжий – и месяца не провел в Москве, – была правда, он как будто первый раз ехал по проездам, а потом по Тверской, притормаживал, делал снимки улиц на сотовый и отвечал на их вопросы невпопад. С кухни доносились звуки готовки, что-то трещало, работала вытяжка, и едва ощутимо тянуло горелостью, и к Василю снова подступил приступ нежности, словно боль в поджелудочной, но приятная боль, как будто внутри что-то обрывалось, и он распадался надвое и из его внутренностей лилась песнь любви, – он усмехнулся – и представил себя переломленным надвое, представил свою жену над собой, без пяти месяцев жену – Лизу, – и это имя он готов был произносить тысячу раз, уткнувшись лицом в подушку, покрытую вздыбленными единорогами, – как ему с ней повезло, и когда она вошла в спальню – в майке, едва прикрывающей пупок, и в шортах, не прикрывающих ягодицы, – он ощутил, как нежность набухает желанием.

Когда все было кончено, Лиза повела носом и воскликнула: «Сейчас подгорит!» – и в чем была, смешно подбирая вещи с пола, побежала на кухню: наверное, он был счастливым человеком, жена младше его на десять лет, работа начальником отдела в банке, кое-какие вложения в акциях – только не российских, бог миловал, – верные друзья, из них самый верный – Марат. Раздался звук вызова, Василь взял телефон с прикроватной тумбы.

– Алло?

– Привет.

– Кто это?

– Помнишь меня? Дай-ка я угадаю, чем ты сейчас занимался? М-м-м… забавлялся с молодой невестой?

– Черт! Да кто это?

– Ты забыл, что я тебе вчера сказал?..

Сорвалось. Василь тут же отправил номер в черный список. Лиза позвала его с кухни – и, не находя тапки с мысками в виде двух львиных голов – ее подарок на февральские праздники, он босым прошел в ванную, и только потом, столкнувшись с ним в прихожей и обняв его, Лиза спросила:

– Кто звонил?

– Да так, ты не поверишь, – и он рассказал ей о вчерашнем случае.

Лиза слушала внимательно, прядь выбилась на лбу, она покраснела от готовки и от близости и вдруг спросила:

– А почему этот сумасшедший проклял тебя? А не Марата, например? Это же он первым его заметил? А, вообще, не бери в голову, мишка.

Кукурузные лепешки были вкусны – как всегда – под малиновое варенье, Лиза без умолку говорила о том, как проведет выпускной вечер, что Василь обязательно должен с ней появиться на теплоходе – и пусть все завидуют ей, – потом отсчитывала своими длинными пальцами, какой это выпускной по счету в ее жизни, оказывалось, после двух школьных и одного университетского – четвертый, – и что она осенью пойдет сдавать экзамены в аспирантуру, – и, когда все кончится, он женится на аспирантке – это ли не здорово, мишка? – и как только Василь пригубил кофе, сотовый вновь зазвонил.

– Не бери, – предупредила Лиза.

Василь поднял ладонь и двинул ею в сторону невесты.

– Да?

– Привет, узнал меня?..

– Узнал, засранец, если ты еще раз попытаешься позвонить мне.

– То что?

– Я пробью тебя по номеру и найду, и выбью из твоей башки всю дурь.

– Дай-ка догадаюсь: она поступит на заочную аспирантуру, только степени ей не видать, как тебя.

– Что?

Сорвалось. Лиза посмотрела на него вопросительно.

– Он знает, что ты поступаешь в аспирантуру, он знает, что… – но об его утренней отгадке говорить не хотелось.

Лиза засмеялась, показывая свои мелкие зубы: неправильный, но такой соблазнительный прикус.

– Об этом знает пол-Москвы. А то, что он узнал твой номер, тоже вполне объяснимо. Ты не думал, что он какой-нибудь обиженный мой сокурсник, который сох по мне и которого исключили, и, может быть, ты его встречал на какой-нибудь тусовке, а, мишка?

Лиза действовала на него успокаивающе, хотелось верить ей, хотелось снова задрать ей майку, но что-то подсказывало ему, что все не так просто, и, поговорив о том, что хочет Василь на обед – да, мясо по-французски, а гарнир – пусть будет булгур, и договорившись, что вечером они отправятся кататься в парк на велосипедах, Василь позвонил Марату, выложил ему все, тот обсмеял его и сказал не париться.

После обеда и обсуждения, какой фильм они посмотрят вечером, – у Лизы было странное убеждение, что до тридцати нужно посмотреть лучшие фильмы мирового кино, и на этот случай она прикупила книгу, что-то вроде «1001 кинолента, которую должен посмотреть каждый», и они пробовали начать с конца позапрошлого века, но Василь откровенно скучал от черно-белого кадра, так что выбор кино стал для них тоже игрой: Василь называл страницу, как правило ближе к концу книги, Лиза – свою, как правило ближе к началу, они вычитали из числа Василя число Лизы и открывали нужную страницу, если же игра не шла, то просто наугад раскрывали книгу, не глядя, и первый раскрывший мог перевернуть книгу вверх тормашками, а мог и не перевернуть, – после обеда снова раздался звонок. Василь решил не отвечать. И только когда увидел, что звонит мама, нехотя взял трубку:

– Да?

– Привет, узнаешь меня?

Скинул. Нет, такого просто быть не могло. А что если… Лиза переодевалась в зале перед зеркалом в другие – велосипедные – шорты. Василь решил перезвонить по номеру матери.

– Испугался? – сказал незнакомый голос. – Да ты не бойся, с матерью все хорошо, а вот Лиза разобьет себе коленку. Левую.

Дрожа всем телом, Василь второй раз набрал по этому же номеру, и теперь ему ответила мать и попросила завтра заехать вместе с Лизой и отвезти ее в строительный ТЦ на юге. Он слушал и отвечал рассеянно, что-то не укладывалось в голове, и даже если он пробьет один номер, то как могло быть, что тот позвонил с номера матери, – вредоносное ПО? – расстройство головы? – так нет же, у него даже похмелья не было, и по воскресеньям и четвергам – спортзал, ладно, по большей части по воскресеньям, но если предположить, хотя бы на минуту, что…

Когда в парке Лиза загляделась на белку, которую кормила старуха у дуба, заехала в канаву и, падая с велосипеда, нестрашно шарканула левой коленкой о край асфальтовой дорожки, Василь понял: что-то не так с его жизнью и так просто от незнакомца он не отделается. Вечером, обрабатывая коленку йодом, дуя на нее, Василь все выложил Лизе, та снова рассмеялась ему в ответ и посоветовала найти на работе ребят, сведущих в пробитии номеров. От нее пахнуло неприятной легкомысленностью, подумалось, что вот ему тридцать два года, мужчины живут меньше на десяток лет – и разница в смертях между ними составит двадцать лет – и будет ли она помнить его все двадцать лет, что проживет без него; и когда они смотрели на экране в искореженные бергмановские лица – большинство их просмотров падали на пятидесятые-семидесятые, – он думал, что впервые ощутил тяжесть жизни как давление света или вес атома, и даже такой ее нажим страшит его, и вечерняя близость между ними оставила в горле неприятный осадок, как будто он занимался любовью с трупом – нет, с Лизой все было в порядке, – с воскресшим трупом, который только восстал из земли и, познав смерть, хотел в новой жизни с лихвой восполнить недостаток жизненности в прошлой – и потому был настоятелен, настолько жаден до нее, как может быть жаден человек, прошедший через смерть или увидевший ее так близко, как он видит Лизу перед собой.

Ночью ему приснился тяжелый сон: комната умершего отца, он осторожно заходит в нее, но ручка двери не поддается, как будто заклинивает, хотя дверь наполовину распахнута, – и в щель он видит, как Лиза занимается любовью с каким-то бородатым мужчиной, он вглядывается в черты лица – внимательно, чтобы изучить его перед тем, как разбить это лицо табуреткой, но вдруг понимает: перед ним Марат, и что-то срывается; ощущение вины Лизы и обрушившейся жизни преследовало его и в последующих снах, которые он помнил не так четко, – уже под утро – с какими-то ссорами и объяснениями, которые он не хотел от них обоих выслушивать, хотя их лица уже обратились в лица подчиненных из его отдела.

На вызовы с чужих номеров в первой половине дня он не отвечал, с матерью и Лизой они съездили в ТЦ – почти без происшествий, только Лиза пролила на себя раф в кафе, а Василь схватил ворох салфеток и стал покрывать ими персиковое платье – и Лиза смеялась и целовала его в макушку, и казалось, что счастье снова вот тут – совсем близко, и это ощущение оставалось в нем, пока вечером он не остановил паркетник на стоянке у спортзала, выстроенного в аляповатом вкусе – портик с коринфскими колоннами из искусственного камня перед стеклянной коробкой, – и не увидел, что ему звонят с номера его умершего отца, – он его удалил несколько лет назад, но помнил твердо.

– Да?

– Осторожнее с Лизой. Может быть, что-то и было в этом сне, как думаешь?

Дрожь прошла по телу Василя.

– Стой, засранец. Кто ты? Кто ты?

– Тебе следует спрашивать, откуда я знаю твои сны и твою жизнь, и прошлое, и будущее, а не «кто я», что за идиотский вопрос, в сущности?

– Почему ты прицепился ко мне?

– Почему люди умирают? Почему один уходит в юности, другой – в счастливой старости? Почему рак находят именно у того, а не этого? Ты же умный человек, Василь, возглавляешь целый отдел, и по-прежнему веришь в карму? Воздаяния нет, возмездия нет, есть только…

Скинул. Так больше не могло продолжаться – почему номер умершего отца? Почему он видит его сны? И почему он прицепился к нему? Потому что тот решил подойти к нему на улице и спросить его, кто он и чем занимается? Это в голове не укладывалось. Должно же здесь быть какое-то объяснение, что, если это случайность, ведь есть одержимые люди, которые не так, как они с Маратом, раскусывают людей, а входят внутрь их и способны представить, что им снилось, о чем они мечтают, словом, всю жизнь до мельчайших подробностей. Это дар, конечно. Но все равно здесь что-то не стыкуется. Левая коленка. И чертов сон… и что-то еще, и номер отца, перед которым он испытывал вину, потому что не смог приехать, когда тот нуждался в нем больше всего, Василю казалось, что он выклянчивает у него любовь и что он проживет еще четверть века, и его одиночество (вторая семья распалась, как и первая), и мучительная смерть в течение нескольких дней в загородном доме – нет, лучше это не вспоминать.

Когда он поднял свою сотню – в три захода, а потом добавил вес и добил себя тренажерами на трицепс и ягодичные мышцы, ему стало лучше, а после хамама и бани – мужчины били себя березовыми вениками, разгоняя горячий воздух, повсюду на скамьях были раскиданы сухие листы, дыбились банные шапки – со звездами, с крестами, кое у кого с петушиными гребнями, лились ушаты холодной воды, – ему вдруг стало снова хорошо и он себе показался дураком за то, что заговаривал с этим ополоумевшим, видел в нем какой-то дар, стоит перестать отвечать на его звонки или вообще использовать на время другой номер, как все кончится. В этот вечер Лиза была с ним особенно нежна, виновато нежна, – подумалось ему, но он тут же исправил себя: нежна, как должна быть жена, – так вернее.

Наутро после совещания с другими начальниками отделов он поднялся на второй этаж, в отдел безопасности, и объяснил, что ему нужно от сидевших там трех парней – его ровесников, они вначале странно переглядывались между собой, а потом, по мере того как сам Василь становился веселее, строили свои догадки: «Это точно кто-то из однокурсников или близких людей», «Расколем, как грецкий орех», «Или родственников, вы сами говорили, что после отца у вас остались единокровные братья», – это сказал заместитель в очках с бородой, конусом опускавшейся с подбородка. «Резонно», – подумал Василь.

Днем он обедал вместе с Маратом на Красной Пресне, тот выглядел обеспокоенным.

– Я почти не сплю, перебрал лишнего в пятницу, а потом в субботу. Вчера проезжал мимо – нагрянул без звонка, а Лиза сказала, что ты в спортзале. Что делать: выпил кофе, развернулся и уехал.

Василь испуганно посмотрел на него.

– Но почему Лиза ничего мне не сказала?

– Чтобы не беспокоить тебя, мелочи, подумаешь, зато она сказала, что ты лезешь на стенку от этих звонков. Расслабься. На этот счет есть одна еврейская легенда…

– Не надо, – сказал Василь и уронил на скатерть нож.

– Да ладно, отличное предание: у молочника Иосифа была жена, которую он любил больше всего на свете, больше дочерей и даже единственного сына, и, когда она умерла при родах, он вместо того, чтобы пойти в синагогу или магистрат, отправился в дремучую чащобу под Ковно – ну ты знаешь, моя бывшая оттуда родом, – поймал какую-то птаху, изрезал ее перед дубом и сказал: так-то, духи леса, если вы воскресите мою жену, я принесу вам любую жертву, – и дуб проскрипел: «Когда ты увидишь солнечного зайчика на лице человека – принеси его нам сюда». Не знаю, как разговаривают деревья, но так оно и было, – Марат все более и более оживлялся, Василь слушал его, уставившись в тарелку со свиным медальоном, – пришел этот молочник к себе домой и видит, что ночью заиграло солнце на голове у родившегося мальчика, он, недолго думая, взял его в охапку и понес в лес, и действительно жена воскресла, а в городе он объявил, что второй его сын умер при родах, но жила его жена недолго. Через неделю она задохнулась во сне, и снова молочник пошел в чащобу, и снова был таков ответ. В общем, это повторялось еще несколько раз, пока не остался у него единственный старший сын, который все понял, и, когда дерево сказало: «Мы воскресим утопленницу (а она в тот раз утонула в реке), если ты принесешь нам сына», – он отправился с тяжелым сердцем домой – дочерей не жалко, – сын накинулся на него на кухне и заколол ножом, и, умирая, он увидел будущее сына и восславил бога – и навсегда воссоединился с оставшейся семьей в шеоле, потому как поступал так от большой к ней любви. А сын его стал великим пророком и всю жизнь покаянием отмывался от отеческой крови.

– Понятно.

– Что тебе понятно, Василь? – рассмеялся Марат. – Ты уяснил смысл легенды?

– Режь, ешь, убивай?

– Нет, в мире все очень тонко настроено, и, хотя в нем действует судьба неумолимо, искупление невозможно без прегрешения.

Василь покачал головой и внимательно посмотрел на Марата.

– Это ты мне звонишь?

– Что?

– Ты?

Марат выпучил глаза, возвысился над столом.

– Ты сбрендил! Просто сбрендил! Василий, ты забыл, кто тебе был друг, лучший друг? Ты забыл, что я собиратель легенд? Василь! – И Марат затряс его за плечи.

Примирение наступило скоро, и все равно он не вполне простил Марата, дело было не в дурацком сказании, все-таки по пятницам Марат и не такое выдавал, а потом думай-гадай, что он имеет в виду, а в том – он боялся в этом признаться, – что они виделись с Лизой в воскресенье без его ведома, но если бы между ними что-то произошло, Марат первым делом не вываливал бы на него то, что можно без труда было сохранить в тайне, – и все-таки Марат знал, что по воскресеньям – почти каждую неделю – Василя не бывает дома, и, конечно же, он ему звонил – или не звонил? Василь посмотрел на пропущенные вызовы и понял, что тот, проклявший его, не отстает – каждый час кто-нибудь звонил ему с незнакомого номера.

Последующие дни прошли спокойно, лишь вечером во вторник, припарковав машину на подземной стоянке, он увидел звонок от Лизы.

– Привет.

– Снова ты…

– Твоя невеста – просто мечта борделя. Так хорошо меня обслужила.

– Я убью тебя, слышишь, убью!

Когда он поднялся на шестой этаж и вошел домой, Лиза лежала на кухонном диване в шортах, перебирая босыми ногами, и вопросительно смотрела на него.

– Что-нибудь случилось?

– Да нет, просто меня выворачивает от этих звонков.

Лиза уставилась на экран перед собой, потом с расстановкой сказала:

– Я думаю, ты должен спросить его, что ему от тебя нужно. Или сходить в церковь.

– Что? Лиза! Что за бред! И это говорит выпускница нефтегазового университета?

Она заразительно захохотала.

– Сам можешь посмотреть в поисковике, как поступают в таких случаях.

Спустя несколько часов, прокручивая в мозгу этот разговор, он был благодарен Лизе за то, что она не воспользовалась его грубостью как поводом начать ссору, а затушила ее, и в очередной раз он почувствовал приступ счастья, но недолгий, – скорее даже спазм, и, пролистывая список принятых и пропущенных вызовов на сотовом, думал: если коленка и сон – это правда, может быть, правда и все остальное, и он просто не знает мира, в котором живет, не знает так близко людей, и все их игры с Маратом поверхностны и неправдивы, и у всех без исключения людей есть другая жизнь, к которой он не может подступиться в силу занятости и неспособности видеть людское?

Утром в среду он зашел в отдел безопасности: бородач, который был на этот раз один в кабинете, как и предполагалось, не смог сказать ничего точного, тер переносицу, поднимая очки, звонки со знакомых номеров объяснить никак не мог, а лишь предложил «понаблюдать» за номером Василя до следующей недели. Василь дал на это добро и пожал его потную руку.

В обед позвонил Марат и, снова пожаловавшись на бессонницу, сказал, чтобы в пятницу он на него не рассчитывал, ему предстоит командировка в Петербург, на своей машине, и, чтобы пресечь все вопросы, признался, что едет туда не один.

– Значит, ты все это время скрывал, что у тебя кто-то есть?

– Ну, это стало понятно только на этих выходных. Ты узнаешь все после моего возвращения.

Обеспокоенность Марата неприятно резанула слух, и Василь вдруг подумал, что сегодня вечером обязательно напьется, – и пускай Лиза обслуживает кого угодно, пускай Марат играет в свои бездарные игры, находит смысл там, где им не пахнет, – и, написав жене – черта с два она мне жена, – он поехал в бар на Красной Пресне и, заказав несколько шотов с причудливыми названиями – «Смерть Абраксаса», «Петушиный вопль», «Абракадабра», медленно напивался, редька вязалась с медом, гортань саднило, – и чем больше он пил, тем больше, казалось, трезвел головой, и события последних дней показались ему какой-то забавой, которую он сам хотел устроить из своей жизни, потому что задыхался от предсказуемости, потому что слишком долго в ней было все хорошо, а если сейчас ненадолго плохо, то ничего страшного – это лучше, чем постоянный, беличий успех, и звонила Лиза, и он не брал трубку, и думал про перстень Поликрата – про легенду, которую ему рассказал Марат весной, в которой правитель Самоса, чтобы прервать слишком долгую белую полосу в жизни и отвести от себя гнев богов, выкинул любимый перстень в море, а спустя некоторое время рыбак выловил огромную рыбину и решил отнести ее царю, и, разрезая внутренности, служки с ужасом узрели вернувшийся из морских глубин перстень. Это был конец. Спасения теперь точно не было. И он сам решил позвонить по незнакомому номеру.

– Привет, говнюк, изобретаешь новые подлости?

– Надо же. А я только хотел сказать, чтобы ты не отпускал Марата…

– Так, с пророчествами обожди. Ты зачем меня мучишь? Для чего?

– Ты не тот, кто ты есть.

– Здорово! Что тебе нужно, балда?

– Ты. Настоящий ты.

– То есть?

– Ты живешь не своей жизнью, Василь, ты не думал, что проживаешь ее как чужой себе человек. Ты хоть раз задумывался, чем ты отличаешься от других, хоть раз тебе было по-настоящему печально и больно? Отчаяние, нет?

– Нет.

И скинул. И ощутил прилив настоящей свободы, потому что он охотник, он настоящий добытчик, а вел себя с этим полоумным как жертва – в этом заключалась его ошибка. Где его мужественность, черт подери? Надо позвонить ему еще раз и назначить встречу, и набить морду – и пусть все эти мистические происшествия идут далеко и лесом, он здесь победитель, понятно, вам всем должно быть понятно? – и он в ярости, наступившей после приступа свободы, стал набирать неизвестные номера, но в этот раз ему никто не отвечал, вот значит, как нужно вести себя, вот чего боятся эти прохиндеи.

Когда, приехав на такси домой в два часа ночи, он попытался овладеть Лизой, она скинула его с постели и сказала, что ей противно, Василь припомнил ей встречу с Маратом. Лиза вгляделась в него, как будто не узнавая:

– Ты что, ревнуешь меня к своему лучшему другу? Ты думаешь, что я способна, способна…

Она расплакалась, и Василь, медленно трезвея, успокаивал ее до четвертого часа утра.

В следующие дни звонки неизвестного прекратились, и Василь вздохнул спокойно, лишь по утрам он замечал, что кто-то пару раз набирал его с незнакомых номеров ночью, но днем все было тихо, это значит: была права Лиза – нужно было просто спросить, что нужно неизвестному – «ты, настоящий ты» – черта с два, – жизнь стала входить в обыкновенную колею, жаль было, впрочем, что они не встретятся с Маратом в пятницу, но, переборов сожаление, он испытал облегчение – и вместо бара сходил вечером на выпускной Лизы, балагурил и читал восхищение в сокурсницах Лизы. Хватив лишнего, он прорвался к микрофону и перед ста – ста пятьюдесятью головами признался в любви к Лизе и сказал, что в ноябре они поженятся и что все ее сокурсницы – он так и сказал: «сокурсницы» – приглашены на свадьбу. Когда он сошел со сцены, он прочитал в глазах Лизы смесь презрения и восхищения, негодования и обожания.

Перед воскресным продолжением выпускного на теплоходе она взяла с него слово много не пить. Ступив с трапа на палубу, он больно ударился мизинцем о кнехт, хотел дать волю своему языку, но, посмотрев на разодетых окружающих и Лизу, долго скакал на одной ноге, прикрывая рот рукой, Лиза усадила его на стул напротив стенной надписи «берегись калышек», подошел кто-то из обслуги и спросил, нужна ли ему помощь. Василь пошевелил мизинцем и сказал, что все в порядке, поднялся и, прихрамывая, пошел вместе с Лизой в зал. После обеда он смог позволить себе один медленный танец, а потом попросил пройти Лизу вместе с ним на открытую верхнюю палубу. Сев за один из столов, Василь сказал:

– Я счастлив, родная, прости меня за свинское поведение в пятницу и раньше – теперь все позади, и у нас все будет хорошо.

Лиза улыбнулась – как всегда будто изнутри себя – и ответила:

– Я люблю тебя, мишка.

– И я. Ладно, а теперь иди – повеселись, а я полюбуюсь видами и расшнурую чертов ботинок. Давай.

Он хлопнул ее чуть ниже спины, а после ее ухода стал смотреть за развевающийся на корме флаг, на свинцовую воду вокруг, заметил несколько чаек в небе, лениво сопровождавших теплоход, потом в отдалении за мостом – теплоход попроще, было душно, деревья спускались с холмов, как будто ряженые, – и не деревья вовсе, а рядовые вражеского войска, опоясанные ветками, и по набережной бежали люди, катились велосипеды с застывшими колесами в раскаленном воздухе, а с другого берега набухала случайная пробка перед разъездом – и бликом исходили аварийные огни вставшей на левой полосе машины – такого же паркетника, как у Василя, и он подумал, что, несмотря на произошедшее, он действительно счастлив – и что, быть может, впервые за последнее время он сказал Лизе то, что чувствует, – не намеками, не молчанием, а словами, – и так глупо было вглядываться в этот понятный мир, в его свинцовую рябь, потому что под водой все равно ничего не разглядишь, только у поверхности, а те, что считают – вроде незнакомца – черт подери, он начал к нему привыкать, – что видят глубже всех, на самом деле видят в чистой воде у берега, они не задумываются отойти чуть дальше от берега, – и работал двигатель на корме, и снизу доносилась музыка, – и сотовый зазвонил – незнакомый номер, – Василь решил ответить.

– Да?

– Василий?

– Да-да.

– Это отец Марата. Ты, наверное, не знаешь…

– Что случилось? – от предчувствия страшного во рту занемело.

– Марат погиб, возвращаясь из Петербурга, – вчера ночью… и… тише ты, – сказал он, к кому-то обращаясь на другом конце, видимо к своей жене, – и это был не несчастный случай.

Василь снова не поверил своим ушам – в который раз за последнюю неделю, – из путаных слов отца Марата он узнал, что тот как будто бы намеренно остановился на трассе и выбежал из машины, оставив там записку, в которой было написано что-то невразумительное, и что из Петербурга его тело доставят прямиком в Марий Эл, где жили его родители, и что если они принимали наркотики, то лучше ему все сейчас же выложить начистоту… Что за бред? И что было в той записке? И почему они не позвали его на похороны? И отец даже подчеркнул, что его тело обезображено – и лучше действительно Василю не приезжать на похороны с закрытым гробом.

Когда Лиза нашла его на верхней палубе, он смотрел в одну точку – и только в такси рассказал ей обо всем. Лиза прикусила губу.

– Он ведь приезжал в воскресенье. Может быть, это была моя вина. Он был сам не свой и…

– И?

– Ничего. Просто этот мир мне казался понятным еще на прошлой неделе, а теперь у меня такое ощущение, что мы, хотя и знакомы, не знаем друг друга.

– Лиза, о чем ты говоришь? И приглушите же эту музыку, – сказал он с заднего сиденья, обращаясь к водителю.

Тот повиновался, но от Лизы больше ничего нельзя было добиться вразумительного – и звонков больше не было. И отец Марата снова ему сказал, чтобы тот даже не думал заявляться на похороны и что он ни в чем не винит Василя. Игра в молчанку просто выводила его из себя: что это вообще? один большой розыгрыш? что, если Марат решил обыграть его по всем фронтам, устроить постановочную смерть после того, как затея с сумасшедшим провалилась, а оговорить Лизу не получилось, – что он вообще знал о дружбе, о ее верности и глубине?

Во вторник он решил с работы заглянуть в новоотстроенную церковь неподалеку от дома – поставить свечу за упокой Марата и поговорить со священником, которому он исповедовался перед тем, как стать крестным дочери одного из своих сотрудников. В церкви пахло хлоркой, несмотря на предслужебное время в ней было много людей, и, приобретя у блаженного вида старухи свечу, он спросил, где ставят за упокой, та указала своим маленьким благочестивым пальцем прямиком сквозь толпу, и только сейчас Василь понял, что происходит отпевание, и попросил еще одну свечу, старуха едва улыбнулась ему, как будто разгадав, что он хочет поставить ее за почившего и ныне отпеваемого, – и лился басок священника, огромные слова, как замерзшая рыба, бились о его замерший слух, и когда он взглянул в гроб, человек, лежавший в нем, показался знакомым. Рыдала женщина – почти беззвучно, прикладывая платок к губам, дочь – младше Лизы года на три – склонилась над гробом, ей до вульгарности шел черный цвет, младший сын тенью стоял в ногах усопшего. Пшеничные усы, залысины на голове трупа… Василь узнал его и, поспешно опаляя свечи, поставил их перед иконой, на которую даже не взглянул, перекрестился, отворачиваясь, и быстро вышел из церкви.

Дома он обнаружил записку от Лизы, где говорилось, что ей срочно нужно было поехать на дачу к родителям, что она вернется послезавтра, и что если он хочет, то пусть приезжает к ней, но лучше не стоит: ужин на несколько дней вперед стоит на нижней полке холодильника.

В тот вечер Василь снова страшно напился – на этот раз дома, просматривая какой-то сериал, где события силились повторить его жизнь, но он ни во что не верил, потому что он человек, черт подери, человек! И около полуночи раздался звонок: звонил Марат.

– Ага, ты все-таки живой!

– Не совсем. Узнаешь меня?

– Я думал, что ты решил отвязаться от меня.

– Ты знаешь, куда направилась твоя суженая, хочешь, я позову ее к телефону?

– Что-что-что?

Сорвалось. Он стал набирать Лизу – и когда она все-таки ответила ему, сказала полусонно:

– Что такое, мишка?

– Где ты? Где ты?

– Я сплю, милый, если хочешь, забери меня завтра отсюда, я под Дмитровом, ты же знаешь…

С утра он зашел в отдел безопасности, оживленный разговор при нем тут же пресекся, слово за слово, он снова захотел всех их троих разговорить, но они как-то смущенно переглядывались между собой, и, когда он спросил, удалось ли что-нибудь выяснить, бородач пожал плечами и ответил: «Ничего», – но Василь что-то провидел, какое-то затаенное смущение, и прошла еще пара минут, прежде чем бородач выложил ему: «Вам никто не звонил. Это вы набирали все эти чужие номера». Василь попробовал что-то объяснить, но бородач ответил: «Хороший розыгрыш, Василий Павлович, если что-то понадобится впредь, вы, пожалуйста, обращайтесь к начальнику с письменным заявлением. Извините».

Обедал Василь в одиночестве, голова трещала, он едва удержался от того, чтобы не заказать что-нибудь крепкое. Воспоминания, как камни, ложились на него: вот здесь они балагурили с Маратом, неподалеку отсюда, если раздвинуть красные занавески и взглянуть на улицу, можно увидеть заведение, где они встретились с Лизой, и та поцеловала его в первый же день, и Марат тронул его за локоть и сказал: «Чувак, тебе тридцатник, и моложе ты не будешь становиться», – и играл саксофон, – и жизнь казалась не столько понятной, сколько таинственной, по-доброму таинственной, как будто входишь в освещенный солнцем бор, в котором стволы сосен загораются то оранжевым, то красным, – и с тобой происходит что-то непроизносимое, а теперь все обрушилось. Да, Лиза ему писала, что вынуждена поехать к родителям, потому что «они разводятся, мишка», а он знал, что развестись они не могут с начала года, – и если бы Лиза сейчас к ним не поехала, то они бы действительно развелись, но все-таки она бросила его одного – наедине со страхом смерти. И Марат, который убил себя, – бездарно потратил собственную жизнь, пролистывая входящие письма, он нашел последнее от него с очередной легендой под названием «Неверная Сара». В ней говорилось, что у держателя лавки Якова была прекрасная жена, и однажды, чтобы испытать ее верность, он подговорил лучшего друга остаться у них в доме на ночь и искусить ее, и наутро он нашел от него записку, написанную красными чернилами, что искусить ее не удалось, как он ни старался, и что теперь ему пора в Белосток утренним поездом, поэтому он прощается с ним, покорнейше ваш и проч., и все равно что-то смущало сердце Якова последующие месяцы, и он подговорил брата искусить свою жену, и когда повторилось подобное, он снова крепко задумался, а потом решил найти самого красивого мужчину в округе и, найдя кузнеца Михала, объяснил ему дело: ночью тот должен войти к его жене Саре и искусить ее, Яков ручается за его безопасность и не преминет щедро оплатить его услуги, – и кузнец Михал поступил по договоренности, и, когда вошел ночью в покои жены и коснулся спящей под одеялом, с ужасом увидел, что это Яков лежит в чепце своей жены и под халатом у него нож, – истекая кровью, в околотке он рассказал о произошедшем – и когда полиция нагрянула в дом Якова, то обнаружила три трупа: его жены, брата и лучшего друга. Якова и след простыл, а кузнец Михал умер на следующий день и был отпет в костеле, и похоронен, и на его могиле выросла верба, которая единственная не пушилась в округе на праздник Входа Господня в Иерусалим…

На глазах Василя выступили слезы, и он не мог сказать, что послужило поводом: то ли легенда, то ли тоска от потери друга, то ли то, что Лиза не была с ним рядом именно сейчас.

Когда он приехал вечером домой, то с удивлением обнаружил там Лизу, она как ни в чем не бывало что-то готовила на кухне, с порога пахнуло оладьями или блинами.

– Представляешь, меня отвез обратно отец. Как ты?

– Плохо.

– Может быть, нужно как-нибудь помочь его родителям?

Василь вдруг все понял.

– Ты ездила на его похороны? Да? В Йошкар-Олу?

– Что с тобой, Василь… мишка?

– А то, что ты спала с ним за моей спиной – и, не сказав мне ни слова, полетела на его похороны, так?

– Прекрати-прекрати!

Но Василь не переставал и, не совладав с собой, вцепился ей в волосы, что-то треснуло, он со всей силы ударил ее лицом об угол стены, Лиза заголосила, оттолкнула его, Василь отступил, в руках у него остался клок ее мягких русых волос. Лиза заперлась в зале, но Василь принялся ломать дверь плечом, в третий удар он сделал себе так больно, что в глазах потемнело, и он сел на пол рядом с дверью, за которой плакала Лиза и что-то говорила в трубку; когда он успокоился и стал звать ее, называя попеременно то мишкой, то котиком, то зайцем, Лиза все-таки открыла дверь – Василь увидел, что у нее рассечена бровь – и кровь была на щеке, Лиза прикладывала ватные круги к виску, со страхом смотрела на Василя, и, когда он попытался к ней прикоснуться, та вздрогнула и отступила на шаг, и, поскользнувшись на разбросанных тапках, упала.

– Пожалуйста, не трогай меня. Просто не трогай.

Лиза вернулась на кухню, доготовила оладьи, а потом, сказав, что ей нужно в больницу, вызвала такси.

– Я отвезу тебя.

– Послушай. Я не хочу, чтобы на тебя смотрели и думали: он бьет свою жену. Мне просто наложат швы, и я вернусь домой.

Но домой она так и не вернулась. Весь следующий день он пытался дозвониться до нее, но добился лишь того, что она прислала ему сообщение: «Мне нужно все обдумать, я по-прежнему тебя люблю, но мне страшно».

В пятницу он взял отгул и с самого утра стал напиваться запасами виски, которые ему дарили подчиненные на Новый год. Днем раздался звонок, он подумал, что ему звонит Лиза, но с удивлением увидел, что он звонит себе с собственного номера.

– Понятно. Можешь даже ничего не говорить.

– Паршиво?

– Давай начинай свое бла-бла-бла. И то, что я живу чужую жизнь, и еще какой-нибудь бред, и что я выдумал тебя.

– Хочешь все исправить?

– Вот как? То есть проклятия у нас откатываются назад?

– Я скажу как. Просто приходи к бару «Лето» – там, где ты меня увидел две недели назад.

– Две недели? А я думал, что прошла целая вечность, – и знаешь, что самое бредовое? Это то, что ты теперь самый близкий мне человек.

– Не человек.

И скинул, на этот раз он.

Василь надел свое лучшее поло, которое они выбирали вместе с Лизой, – приглушенно-лилового цвета, натянул хлопковые штаны и кеды – под цвет поло. В такси играла музыка из девяностых, и Василю подумалось, что он уже так стар, что ощущает старость того времени по единому звуку, по единому слову. Он попросил высадить его у монастыря, вылез из машины и пошел к бару, оглядываясь по сторонам, всматриваясь в лица прохожих, остановился у жестяной отвесной трубы, где Марат заметил того – неизвестного, стал наблюдать за столами, у которых стояли посетители одних с ним лет, и не поверил себе, когда увидел живого Марата за литровой кружкой эля, а рядом с ним незнакомца, они весело что-то обсуждали, улыбка сновала по их лицам, как уток, какое сейчас было время, – подумалось Василю, – и был ли он действительно самим собой? неужели за две недели можно было потерять собственное лицо, и чувства прыгали от него, как кузнечики, и он валился на стену – что он вообще понимал в дружбе, что видел дальше своего носа? И, увидев, что незнакомец подался ему навстречу, Василь выскочил из-за стены и закричал:

– Что, меня обсуждали?

Незнакомец что-то дружелюбно пробормотал.

– Я знаю, я вас всех знаю, и все ваши дьявольские игры – и тебя, и его! Ты проклят! Понял, я тебя проклинаю!

Взрыв смеха раздался у него за спиной. Незнакомец, нахмурившись, подался к нему. А Василь, чтобы избежать удара, выскочил на проезжую часть и что-то ощутил с правой стороны – не удар, а прикосновение легкого птичьего крыла, – в глазах помутилось, и Марат поднимал кружку перед собой и говорил: «Vae soli», – и незнакомец, так похожий на Василя, оборачивался к нему и что-то отвечал, но что именно, он уже не мог расслышать.

непроницаемость

Кажется, те же самые огромные руки-лапы, забирающие в охапку и несущие ее сквозь разворошенное прошлое на сбитую простыню, та же самая картавость в голосе, медоточиво-методичная, так не идущая его погонам, – и все не то. Внешне он почти не изменился, разве что глаза поутихли, он стал реже говорить, а когда она подходила к нему сзади и клала на плечи руки, пока он сидел на кухне под валом весеннего солнца и по-кошачьи щурился на подоконник, он вздрагивал и произносил: «Тихой сапой лишь враги подбираются». Ужас перемен был в их безотчетности, почти неразличимой инаковости: пока он смотрел в зеркало, как будто на разводы, оставленные тряпкой, или на отражения солнечных зайчиков в углу у плинтуса, она скользила по его спине глазами и думала: «Неужели это он?» А потом сама мысль эта казалась ей кощунственной – конечно он, кто же это еще мог быть? – и она шла к нему по скрипящему паркету и обнимала его, словно лишенное коры дерево, объятием хотела раствориться в нем и страшилась заглянуть в зеркало, которое она когда-то обложила раковинами и гальками, – а вдруг у него нет отражения? Вдруг его отражение – это отражение чужака?

Она не спрашивала, что он пережил за три месяца своего отсутствия, она знала, что расспросы разбередят то, что он натвердо решил забыть, но любопытство жгло ее больше любви, так что в пятый день возвращения за обедом она взглянула на него так, словно делала ему предложение, и спросила:

– Что, там было очень тяжело?

Он вздохнул и ничего не ответил, только сжал челюсти, – и тогда она поняла, насколько лицо его геометрично и простота лицевых линий – как будто обманка, за которой колотится огромный мозг, испытывая радость и ужас, которые ей неведомы, испытывая те чувства, которым она даже названия не знает, – и снова ей представлялось: что, если перед ней сидит не муж, а человек, смертельно на него похожий, человек, который убил ее мужа, а перед убийством выведал все о его жене, чтобы подмена прошла гладко и она ни о чем не догадалась.

Огромные руки сжимали черенки столовых приборов, как ее шею в ночь возвращения: еще чуть-чуть – и придушит насмерть, и ей не будут казаться всякие глупости, и так соблазнительно было представлять, что он темнее тьмы возвышается над ней и хрипит, а она лежит под ним и думает свою последнюю мысль, она точно знает, что мысль последняя, – и это заставляет ее жить дальше, – потому что невозможно уснуть, когда ощущаешь черту, разграничивающую сон и явь, равно и умереть невозможно, когда мысль бьется, как сердце, и вытесняет смерть за край всякого бытования.

Он поднялся со скрипом, подошел к окну – состоящий сплошь из света – и стал цокать зажигалкой, а она, закрывшись от него рукой, как от солнца, попросила его выйти на балкон; тяжело переставляя ноги, словно на них были подбитые железом сапоги, он прошел по желтому треугольнику света гостиной, даже не взглянув на нее, точно она была приставленной к нему горничной, и тогда она поняла, что с ним что-то неладно и эта неладность теперь распространится по их дому, точно пепелица по листьям тополя, что едва уловимое неудовольствие, отобразившееся на его простом лице, относится не к ней, а к кому-то большему. И она снова стала мучительно его ревновать – не к женщине, нет, – а к тем событиям, свидетельницей которых ей не привелось быть и которые изменили его навсегда, наполнили их дом повторяющимся фортепианным аккордом, режущим слух, неумело и неожиданно взятым, но непременно громким, как вот сейчас.

В тот вечер приехали его родители, напуганные его возвращением, робевшие спросить о том, каково ему было там, а он их не слушал, не слушал, пока отец, постаревший на несколько веков за эти три месяца, распавшийся до костей, говорил, что его сын – герой, что он горд, что воспитал такого человека, и прочую дребедень, которую он привык выслушивать на собрании с политруками, и мать – поникшую, подавленную и терявшуюся перед ней, бывало, она не раз лезла в их дом с пухлой тетрадью бабкиных рецептов, измусоленной, доведенной временем до желтизны, скидывала какие-то пошлые поющие открытки, а теперь она показалась ей хоть моложе свекра, но все равно бесконечно старой, и ей стало жаль ее, потому как сын был далек от матери даже больше, чем от жены, и счастье ее кончилось, и до смерти она больше никого не родит, ей остается только смотреть на сына умаленными глазами прошлого и в упор не замечать ни рек-морщин на его лбу, ни зрело наметившихся линий под носом.

Когда отец с оттяжкой и нелепо-молодецки пожал ему руку, обнял и стал водить костлявыми руками по спине, а мать перед раскрытой дверью желтого такси стала прилагать к быстро мигающим глазам клетчатый платок, она вдруг поняла, что они тоже почувствовали перемену в сыне, и вместо того, чтобы всем им сплотиться и собраться сообща на кухне, чтобы решить, что делать дальше, они с немой враждебностью прощались с ней, как будто ее не существовало вовсе, как будто сын их стал вдовцом, – и до тех пор, пока вечером в постели он не сказал ей: «Лучше бы не приезжали», – она носила в себе настоящий гнев, сменившийся недоумением, и, обнимая его, она невольно повторяла движения рук его отца по спине, виденные днем, – и действительность его тела глушила плохие чувства, подступающие к ней, как потолочные тени от проезжающих мимо машин – подступающие и шершаво минующие.

Она пыталась забыться в работе последующие дни, в делании свадебных букетов на поток – лилии ложились на белые розы, мятая колючая трава к сухому физалису, завязки к завязкам, срезанные стебли – к оборванным листьям, но она не получала удовольствия от дела, как прежде: ручная работа не могла заглушить нарастающей в ней тревоги. Хотя, казалось бы, – чего ей тревожиться? – он все-таки вернулся, в целости и сохранности, она знала в городе нескольких женщин, которые лишились своих мужей, так на что ей жаловаться? Не была ли это тщетная обида на бога, по-женски неудобная, какая-то даже капризная, не просила ли она слишком многого, чтобы он вернулся таким, каким уходил, хотя такого, верно, и не бывает? И она представляла обгоревшие тела, которые он видел подле себя, и дымящуюся землю, и по сукам развешанные туши кошек, и опрокинутый котел, от которого тихо-мирно шел пар, пока руки прилагали одни цветы к другим, пальцы ощупывали комолые розы – и изрытую снарядами землю, землю, по которой она никогда не ходила, разве что в детстве на стройке, куда ее привела подруга, отогнув заборную доску и сказав: «Я тебе такое покажу», и такое оказалось безразмерной булькающей грязевой лужей, которая говорила словно чревовещатель, а потом послышался резкий свисток за спиной, и они побежали – и она не видела штырей арматуры и сиротливых свай, росших из-под земли, точно исполинские грибы, а только лиловые облака над головой и спину подруги впереди, которая даже не обернулась, когда она плюхнулась в грязь, и ей пришлось выбираться самой, потому что, разумеется, сторож не побежал за ними, она запачкала гольфы и длинную сатиновую юбку, перешитую из дачного платья бабушки, – так и сейчас ей казалось, что к ней никто не оборачивается, а вместо подруги – муж с геометрическим лицом, который не приходит к ней на обед, против прежнего их обыкновения.

Но самое неприятное произошло в пятницу, когда он пришел домой около девяти, тихо и неумело ворочал в скважине ключом, точно вор, миновал прихожую, хотел было пробраться в гостиную, но вот она уже возвышалась глиняным ликом над ним, взглянула ему в лицо и все поняла, точнее, сделала вид, что поняла; на деле его исцарапанное лицо привело ее в недоумение, в ноздре облаком застряла вата, глаз был полузакрыт, и он ответил на ее недоуменно-настырный взгляд: «Мы были с Артемом». Артем – так звали его лучшего друга, с которым они вечно ходили в гараж и меняли то масло, то тормозные колодки, а то просто открывали по банке пива и говорили о новостях и о вечности, но больше о новостях, – а теперь без объяснений он прошел в ванную, даже не обняв ее, хотя она протянула к нему руки-ветви, он предпочел этого не замечать, он настолько закрылся от нее, что, казалось, теперь он вообще всегда будет молчать, – и в субботнюю ночь он лежал в постели тихо, словно мертвец, он даже не сопел, а когда на подушке она увидела косой след крови из носу, ей стало не по себе: а что если он действительно убивал? – ей стало страшно от этого предположения, и одновременно в ней зашевелилось желание, и она взяла его холодную руку и положила себе на раскрытую грудь.

На следующий день он оживился, но было слышно, как шарниры его души скрипят нехотя, и он рассказывал, как они поссорились с Артемом из-за глупости, потому что тот назвал страну дурой, он решил спустить разговор на тормозах, но Артем бесновался, и пришлось ткнуть его кулаком в плечо – вот и завязалось. Он сидел на кухне желтоликий и ложкой вычерпывал из судна суп, принесенный родителями, и казалось, он дикий божок, который пробует на вкус дары, и что его жизнь – целиком деревянная, а когда они вышли на улицу, он вдруг как-то потускнел и она увидела в нем сухой остаток усталости последних месяцев, такую самопогруженность, о которой нельзя было сказать: вот она, глубина человеческой души, нет, в провалах его глаз терялась не одна человеческая душа, – и ей стало страшно оттого, что она не выдержит, что ее любовь исчезнет во внутренней его бездне, и вообще все чувства, которые она способна была испытывать к нему, исчезнут и не вернутся на свет божий, хотя он безжизненно улыбался и одет был в футболку с оттиском спартанского шлема, которую она купила ему на Родосе в те далекие времена, когда они ездили по Европе, а теперь он ездил по военным командировкам, а она ждала его дома. Ссадины зажили на его лице за ночь, только нос был опухшим, и ей казалось, это конец, он пожрет не просто ее душу, он сожрет ее кости и тело, и они шли по парку, минуя людские трафареты, и она вдруг вскрикнула, когда увидела распластанного по асфальту голубя с вытекшими внутренностями, будто изукрашенными фломастерами. Он рассмеялся, отыскал где-то под тополем ветку, отодвинул жену и, улыбаясь, выкинул труп птицы вместе с веткой в кусты, и сказал ей самодовольно: «Вот видишь?» Тогда она поняла несомненно, что это не ее муж.

Они возвращались домой, разочарованные друг в друге, воздух города был по-весеннему прежним, все было на своих местах, но прикосновения его пальцев были холодными, будто что-то прежде незамечаемое – сущий карлик – влез в ее мужа и после возвращения оттуда разросся до размеров его тела, – ей стало страшно, и потому, обнимая его вечером на кровати под старомодным пологом, который они никогда не спускали: шепот шелка и тяжесть тканевого таинства, – она сказала ему, что сегодня будет ночевать в гостиной. Он отрешенно принял ее слова, как будто она сказала что-то малозначащее. Его спокойствие взбесило ее, если так, если действительно так, то чего ради ей быть с ним вместе? – но разъяренная мысль преобразилась не в скандальность, а в порыв страсти, и потом, уходя от него, пролезая, как жук, через тени деревьев на паркете – никогда, они никогда не закрывали штор, – она, собрав решимость в кулак, повернулась к нему, застыла полипропиленовым солдатиком навытяжку и высказала:

– У меня такое чувство, что ты чужой. Это все из-за того, что ты пережил?

Вместо ответа он блаженно усмехнулся, как тогда на прогулке, выкинув голубиный труп в кусты, и она подумала: «Неужели он не воспринимает меня всерьез? Не может даже подумать, что я способна понять его боль?» Ночь, проведенная как на иголках, завершилась ранним, молочным рассветом, в котором предметы были как не свои, ей казалось, что она очнулась в сон своего мужа и вот сейчас движется по его мозгу, и стоит заглянуть за теплящиеся шторы, как оттуда выпрыгнут воспоминания о войне, и, поймав одно за ноги, она поймет, что так переменило ее мужа, раз он стал ей чужим.

С тех пор она ночевала в гостиной – на тахте рядом со столиком, на котором наряжала мертвые цветы, а ее муж по-прежнему пропадал где-то целыми днями, пока спустя несколько дней она не проснулась в такой же молочный рассвет и не ощутила, что теперь она точно не в его сне, потому что он, исполинский и улыбчивый, возвышался над нею в чем мать родила, – но в его теле была такая пустота и окостенение, и никакой страстности, что одно это способно было ее испугать, но спросонья испуг не состоялся, и лишь когда она протерла глаза и с минуту смотрела на его застывшую фигуру: на легкую лепнину жира по бокам, на темноту промежности, на мерцающие во тьме глаза, которые не мигали, – она почуяла неладное и вскочила с кровати, и подумала, что сейчас состоится развязка двухнедельного фарса и наследник ее мужа прикончит ее, потому что она обо всем догадалась. В страхе ее было какое-то торжество, признание превосходства женского чувства над действительностью; пускай все окончится плохо, но любовь в ней была вместо мысли – и она подсказала ей правильный ответ, – но вместо того, чтобы броситься вслед за ней, он стоял так же недвижимо, даже не повернувшись, и когда белесые предметы обрели утреннюю четкость, она снова заглянула в гостиную, надев на голое тело короткий халат с цаплями, недоуменно произнесла его имя, и только тогда он захлопал глазами и рухнул на тахту и стал бороться с пустыми простынями. Она кричала во все горло, подушка отлетела в край с вазами, одна затряслась, упала и бутылочно покатилась по паркету, а ее муж все неистовствовал, и тогда она поняла, как глупа была, и бросилась к нему на постель, и стала гладить его по горячей голове, а когда он окончательно притих в ее объятьях, спросила его, что произошло, котик? И тогда, открыв свой большой рот, он признался, что убил ее там два месяца назад и что он не знает, как ему дальше жить с этим грехом на душе, а она, продолжив гладить мужа по больной голове, пока его горячие слезы щекотно стекали по ее бедрам, отвечала, внешне успокоенная, а внутри вдруг переставшая существовать: «Уже простила, уже…»

возвращение

В здании, в котором работал Хлопонин, были долгие переходы с полосными светильниками, тянувшимися вдоль стен: стоило вечером приостановиться и заглянуть в сотовый, как свет последовательно выключался со стороны поворота, из-за которого Хлопонин полминуты назад показался. Свет неуклонно и несправедливо гас, ничто не помогало: ни хлопки потных глухих ладоней, ни английские присказки, ни даже потрясание скрещенных рук во внимательно-красные окуляры. Наступала тьма – и камеры болотными огоньками мерцали по углам потолка, пока Хлопонин выбирался к застекленному выходу: там по шершавой бетонной стене урывками лилась вода – за спинами охранников, стоявших у гранитных стоек в коротких отутюженных белых рубашках, а в выложенном мраморной крошкой садке плавали карпы с розовыми подпалинами на боках. Его приятель из отдела продаж – Марк – как-то раз накормил их хлебным мякишем, неделю спустя ему объявили выговор.

В ту пятницу день напролет лил дождь. Хлопонин смотрел в стекло на огромный город, исчезнувший за белой пеленой, и думал о том, как он несчастлив с женой и как будущее, которое четко еще проступало перед его глазами лет пять назад, теперь тоже заплыло пеленой. Небо опустилось низко, так что казалось: поднимись Хлопонин до самого верха небоскреба и открой застекленное окно вовнутрь, туча, располнев, ввалится в здание – и будет скандал, как тогда с карпами. Покорные рты. Исполнительно-выпученные глаза. Хлопонин испытывал к ним сочувствие, смешанное с ужасом.

Он покинул кабинет в половине девятого. На выходе охранник-балагур с огромной клоуновской челюстью на лишенном растительности лице и холодными, жестокими глазами спросил его:

– Что, заработались? А как же дом, хорошо ведь? Гренки, ленивцы и зразы! Жена позаботится!

Хлопонин кивнул, ответно улыбнулся и пожал ему руку, кольцо Хлопонина стукнулось о кольцо на безымянном пальце охранника.

Дождь перестал, хотя асфальт стоянки влажно блестел в стылом, напитанном влагой воздухе. Хлопонин вынул из кармана сотовый, нажал пальцем на квадрат приложения – и тут же выбрал находившуюся вблизи проходной машину: свою собственную он часто оставлял жене, да она уже и перестала быть его собственной. Он внимательно осмотрел росистую крышу, доверительно пнул колеса, провел пальцем по сиденьям и даже проверил бардачок: все было на месте. Последние недели Марк в разговорах с ним гадал о том, что еще станет вещью совместного пользования. Хлопонин пожимал плечами, он не любил разговоры о чужом будущем, а свое будущее пугало его с тех пор, как ему исполнилось тридцать четыре года и он заметил первые признаки смерти на лице: морщины у краев глаз, тонзуру на макушке и огромные залысины, врезающиеся в море сухих, поникших волос. Спустя год началась седина, и именно она заставила его чаще задумываться о смерти, но усеченно и только по утрам, когда он поднимал полипропиленовую крышку с кофейного стакана и говорил в жар кофе: «Ты умрешь, умрешь!» Черно-бурая жижа с редкими пузырями на глади отмалчивалась, он приделывал крышку обратно на стакан и медленно допивал кофе, думая об отчетах и предстоящем выступлении на планерке. Так было легче, входить в мысль о смерти и упорствовать в ней он не любил.

Движение замерло, Хлопонин ожидал, что дачники, испуганные дождем, хлынут за город после пресекновения ливня, но, видимо, они решили дождаться субботнего утра, либо же обложной дождь их вовсе не испугал. Голос из радио вкрадчиво утверждал: «Стиль – это вообще какая-то ошибка, стиль – это, говорят, человек, но на самом деле стиль – это помочи, которые человек использует, чтобы казаться не собой…» Хлопонин остановился перед россыпью огневого светофора, дворники нежно касались стекла, нешумно работала печь, Хлопонин не имел взгляда на понятие стиля, он был человек, и он хотел всегда оставаться самим собой.

На разъезде перед поворотом на проспект он увидел машину, исходившую голубым сиянием. Стоявший перед ней постовой поднял палку, размытую в переднем стекле до огромной стирательной резинки, – дождь хоть и прекратился, но с кленов капал свой древесный дождь.

Хлопонин остановился и наблюдал в зеркале вальяжно шедшего к нему постового, обтянутого светоотражательными лентами, словно патронташами, наконец тот встал у опущенного стекла с водительской стороны, приложил небрежную руку к сдвинутой кепке и представился:

– Старший сержант Максимов. Будьте добры, предъявите водительские права.

Хлопонин всякий раз испытывал замешанный на страхе трепет, когда видел перед собой военного или милицейского человека: наверняка он решительнее Хлопонина, наверняка он не боится сказать жене, как она опостылела ему, а развязно бьет кулаком по деревянному столу – и приборы вскидываются на нем наряду с опилками и дрожит, хлюпая, в бутыли мутно-посеребренный самогон.

– Да нет, страховое свидетельство мне не нужно. Что вы копаетесь так долго?

Хлопонин бил себя по карманам, высвободился от ремня безопасности, обращался к портфелю, стоявшему на сидении справа.

– Бо-же-же! Ну хоть в приложении покажите, что это вы взяли машину, а не кто-нибудь другой!

Хлопонин оробел и поднес к светлым глазам сержанта сотовый.

– Отлично, Александр Петрович, пока вы ищете права, давайте осмотрим, что ли, багажник.

Постовой лениво отошел от Хлопонина и скучно уставился на багажник, в зеркале заднего вида он махнул рукой. Хлопонин наклонился к педалям и нажал на рычаг открытия. Он был липкий, Хлопонин тут же потянулся к портфелю за салфетками, его слух различил какие-то крики, а выпрямившись, он увидел, как к машине подбегает другой постовой, механически махая руками. Внезапно кто-то дернул за дверь с противоположной стороны, первый постовой с голубино-пьяными глазами встал над Хлопониным, словно из-под земли явившись.

– Дверь открой! Немедленно!

Хлопонин опешил.

– Стрелять буду!

Рука постового потянулась к белой кобуре.

– Да что такое! – возмутился Хлопонин.

– Серега, вали его на землю, вали его! – прохрипел незнакомый постовой, и тут Хлопонина пробрала мысль, что он нарвался на преступников, которые выдавали себя за сотрудников ДПС.

– Вы меня ограбить хотите? Так у меня ничего нет! И машина не моя!

Первый постовой, названный Серегой, вдруг перестал тянуть дверь, как-то обмяк, а потом снова собрался.

– Значит, машина не ваша? Это вот правда. А тогда чей труп в багажнике?

– Тр-р-руп?

Если бы кто-нибудь из тех двоих выстрелил, то звук выстрела показался бы Хлопонину глуше, чем слово «труп», произнесенное на выдохе со взрывной буквой «р». Хлопонин недоверчиво ответил:

– А откуда я знаю, что вы меня не водите за нос?

– Слышишь, Костя! У человека труп в багажнике, а мы, оказывается, должны ему это еще доказать! Так выйди из машины и сам взгляни!

Второй постовой покачал головой, Хлопонин наконец открыл двери и поднялся со своего сидения, приговаривая:

– Но такого быть не может! Не может быть!

– Слышишь, Серега, он думает, что мы каждый день фуры тормозим, нашпигованные трупами?

Первый постовой взглянул на него с сожалением, которое любопытство в глазах и фуражка, опущенная до самых бровей, делали похожим на сочувствие.

На ладонях Хлопонина выступила испарина, он уже было приготовился к удару по затылку, но его не последовало, вместо этого второй постовой – рыжеусый и бравый – манил его волнообразными движениями рук к багажнику. На несгибающихся ногах Хлопонин подошел к нему – и тут же потерял образ видения, и смешался, как будто клены, возвышавшиеся над ним, перевернулись кувырком и вместо ветвей корнями полосовали сумрачное, в тучных подтеках небо. Он зажал нос рукой, потом услышал вскрик и уронил руку себе на рот, второй постовой подхватил его за локти.

– Ну чего ты, чего ты, нам бояться нужно, а не тебе. Может, ты его и убил.

Лица у сложенного в багажнике тела Хлопонин не разглядел: он увидел на его освещенной щеке синяк и почуял запах, который по воображению разогнал до невозможного. Сержант Максимов с фонарем, зажатым во рту, шарил внутри машины, содержимое портфеля Хлопонина оказалось на заднем сидении.

– А вот и водительское удостоверение! – воскликнул он, показавшись из салона.

Второй постовой довел Хлопонина до переднего сиденья и усадил его, оставив дверь открытой нараспашку, руки у него были нежные, и Хлопонину стало жаль, что вначале он ему показался мужланом.

Двое постовых стояли позади машины и резко переговаривались между собой, шумно клацала рация, ветер выбивал из кленов влагу, так что ветровое стекло вновь покрылось каплями дождя. Хлопонин говорил про себя, что ничего страшного не произошло, что машина взята напрокат и настоящего убийцу наверняка найдут, но чем дольше он это говорил, тем меньше убеждался в своей невиновности.

Вдруг послышалось елозанье в багажнике, Хлопонин подумал, что постовые до прибытия наряда решили вынуть труп оттуда, кто-то вскричал, шум проносящегося мимо грузовика приглушил всякий звук, но по его затухании послышался хлопок. Хлопонин поднял голову: в зеркале заднего вида мерцали светоотражательные жилеты двух лежавших на асфальте людей, в отдалении голубо-мертвенно блистала патрульная машина. Настала тишина.

Водительская дверь распахнулась, и кто-то сел рядом с Хлопониным. Ему страшно было поднять глаза.

– Дверь закрой, – сказал кто-то, и Хлопонин увидел перед собой огромное пистолетное дуло размером с чугунный котел.

Хлопонин повиновался. Кто-то нашарил ключ зажигания под рулем и шмыгнул носом, поднял голову к зеркалу заднего вида и улыбнулся: зубов во рту трупа недоставало. Он слишком резко нажал педаль газа, и машина дернулась, труп выругался, посмотрел желтыми глазами на Хлопонина и сказал:

– Садись за руль, только без фокусов.

Хлопонин вышел из машины одновременно с трупом, тот смотрел на него меланхолично, прочувствованно. Хлопонину стало жутко на водительском месте, кресла отдавали холодом, человек, оглушивший двух постовых, вяло наблюдал его черными зрачками, окутанными треснувшими кровеносными сосудами.

– Повернешь на проспект и потом на Новинский, с него свернешь на Сосновую улицу, – он еле ворочал языком.

Хлопонину казалось невероятным, что этот человек мог выпрыгнуть из багажника и скоро повалить на асфальт двух полицейских, тот попеременно тер лоб, на котором не было ни царапины, гладил подбородок, а потом, надувая щеки, удостоверялся языком, каких зубов во рту недоставало, удостоверялся натвердо, но поверить не мог. На руках у него были кровоподтеки и ссадины, на шее красная, по краям синюшная, полоса, как будто он был повешенный, запах от него шел моховой и стойкий, во всяком случае Хлопонин улавливал прелость леса, а не избыточную полноту гнилостного духа, обыкновенную для морга и залов прощания.

Разумеется, рядом с ним сидел живой человек, правдоподобно загримированный под мертвеца, его накачали какими-то веществами и заперли в багажнике, но зачем он разыгрывает из себя настоящий труп, вместо того чтобы рассказать, что с ним произошло? Кто довел его до такой жизни и обрек на полусмерть? Хлопонин набрался смелости и перед поворотом на Новинский, встав в затихший левый ряд, спросил:

– С вами все хорошо?

Труп недоуменно на него посмотрел, как будто видел его впервые.

– Может быть, отвезти вас в больницу?

Труп странно улыбнулся, так что в этот раз Хлопонин увидел во рту не только пустоты от выбитых зубов, но и что-то желеобразное на синем языке, будто слизняк пристал к нему, а труп не мог его выплюнуть.

– Поздно уже. – Послышался истошный взвизг позадистоявших машин. – За дорогой следи.

«А если выпрыгнуть из машины на медленном ходу?» – подумал Хлопонин, потом снова искоса взглянул на труп: тот был одет по легкой осенней погоде, в замызганный грязью клетчатый свитер, а между большим и указательным пальцами на тыльной стороне его руки зияла огромная язва, сочившаяся сукровицей: наверное, ему было тяжело держать ствол, пусть и лежавший теперь на коленях.

Было что-то знакомое во всем облике этого синюшного человека, который раз в полторы минуты, когда колеса попадали на выбоины, еле слышно стонал: где же он мог его видеть? Хлопонин подумал о смерти тестя – вскоре после свадьбы с Лидой, потом о пропаже шурина в тайге, так что по завершении поисков не было обнаружено ни вертолета, на котором тот полетел на газовое месторождение, ни даже гари в бору, спасатели утверждали, что вертолет упал в реку. Лида ждала его вымученно и тягостно, потом случился выкидыш, и как-то во время ссоры он упрекнул ее в том, что это она виновата, что молитвой и самокопанием делу не помочь, что ее брат наверняка мертв – и мертвые не должны портить жизнь живым, а если так происходит, то тем самым – ведь ты же христианка, Лида? – ты лишь обременяешь ушедшую душу и отягощаешь себя двойным грехом. С тех пор между ними почти не случалось близости, а когда это происходило, перед выходом семени Лида отталкивала его от себя – еще год назад это казалось ему женским проявлением страсти.

Город за окном истрачивался, свет в домах предместья слабел и утешительно гас, по обочине попадались люди в дождевиках с откинутыми капюшонами, люди с опущенными к земле зонтами. Хлопонин вдруг почувствовал правильность происходящего с ним: искупление не за грехи, а за напрасно проживаемую жизнь. Никогда прежде он не чувствовал себя настолько одиноким, как в последние годы. Братья уехали работать в Кантон, отношения с родителями из соседней области испортились, они то и дело задавали вопросы о внуках в гулкость сбоившей связи, а ему нечего было ответить: не было любви, не было детей, был только труп, от которого пахло мхом и медом.

Труп внезапно выкрутил включатель радио, из него донеслось: «…если бог за вас, то кто против вас? А если вы за бога, тогда почему боитесь умереть?» Труп выключил радио и довольно хмыкнул.

Вдруг сознание Хлопонина полоснула мысль: вот сейчас, сейчас вывалиться из автомобиля и направить его в кювет – и убить этот малахольный больной труп во второй раз, но он услышал в правое ухо:

– Мимо забора направо, а потом держи меньше сорока, можем проскочить.

Хлопонин не стал спрашивать, что они могут пропустить: вместо этого он стал смотреть вместе с трупом на забор. Он был высокий, местами узорно-чугунный, затем шли высокие профильные листы, крашенные под хвою, а потом начинались столетней давности искрошенные известковые столпы, между которыми была натянута рабица. Когда фары выхватили в длинных тенях отворот сетки, труп сипло сказал:

– Глуши мотор.

Хлопонин повиновался, он взглянул перед собой и увидел освещенную ближним светом в недалекую тьму улицу и два сцепившихся под стеклоочистителями жухлых листка. Они яростно трепетали на ветру, хотя движение пресеклось, – и было видно, как над ними торопилось, кажется на запад, ватно-клочковатое небо. Хлопонин с трупом одновременно вышли из машины, было зябко, изо рта Хлопонина вырывались клубы воздуха, напитанного страхом, унижением и любопытством. Пока труп ворочался у багажника, Хлопонину представилась возможность броситься в близлежащую канаву, миновать высокие пожухшие трубки борщевика и скрыться в лесу: труп наверняка бы не нагнал его, да и не стал бы преследовать, но Хлопонин не бежал, он не верил, что этот больной, едва двигавшийся человек мог причинить ему вред, чем дольше он находился с ним, тем вернее чувствовал, что угрозы его происходят от отчаяния и боли, а не от ненависти.

Труп вытащил из багажника мешковатую черную сумку и закинул себе на плечо, Хлопонин, увидев ее, нелепо подумал, что тот собрался в спортивный зал. Труп резко закрыл багажник, посмотрел вымученно на Хлопонина и безвольно сказал:

– Идем. Времени и вечности у нас нет.

Они пролезли в дыру, образовавшуюся в заборе от отогнутой рабицы, и вдруг из-под земли перед Хлопониным вырос огромный каменный человек с крыльями, послышался вскрик, потом слух уловил:

– Бояться надо не мертвых, а живых.

Труп пробирался мимо надгробий, волоча ногу, и теперь Хлопонин уловил, что от того пахнет испорченной курятиной.

– Мне снова вынуть ствол? Идем, – сказал труп и низом подбородка неопределенно указал в гущу кладбища.

Хлопонин прежде здесь не был, но по встречающимся на надгробиях ятям и ерам, по загробному красивословию и надписям вроде «Здесь лежит вдова статского советника Одинцова» понял, что они оказались на старом Покровском кладбище за рекой. Он знал, что надгробия сюда свозили со всех разровненных кладбищ города и что под ними уже нет мертвечины, только земля с дождевыми червями, и все-таки ему было жутко, в голове мелькнула мысль: «А как бы они поступили, окажись на моем месте?» – потом другая: «Как красиво обставлена их смерть: урны, эпитафии, глиняные венки и ангелы с гранитными крестами».

Земля хлюпала под ногами, впереди идущий человек не дышал, впотьмах Хлопонин заметил оставленные на опалубках леденцы в шумных обертках, ему остро захотелось взять один из них в рот, ощущалось отсутствие ужина, а там далеко, в Заречье, должно быть, жена, которая его ненавидит, приготовила ему заливное и ждет его, впрочем, скорее по привычке, чем по любви, а он все не приходит, – и она опускает взгляд с огромных настенных часов на зазывно зажегшийся перед ней сотовый.

– А вот и позднезахороненные.

Действительно, надгробия переменились, и теперь стали попадаться цинковые пирамиды с навершиями в виде звезд, кое-где с них глядели отмытые дождями добела люди: достойно, не устрашая. Нога нащупала плитку, Хлопонин посмотрел вниз и покачал головой на залепленный глиной бок подошвы. Труп обернулся и оскалился.

Образов, смотревших с гранитных плит, прибавилось: кто-то даже улыбался с них, завиднелись косые надгробия из мраморной крошки, у краев их умостились путти, крашенные охрой и бронзой. Если раньше надгробия были каменные и замшелые, то сейчас стали попадаться провалившиеся могилы, скупые надписи вроде «помним-любим-скорбим», искусственные цветы в пластмассовых выцветших вазах, огороженные участки, заросшие бурьяном. В них было не разглядеть ни креста, ни цинковой пирамиды, хотя под ночь распогодилось и луна светила въедливо и властно, палево выжигая воспоминания о солнце. Изредка ее застилали скорые тучи-оборвыши.

Хлопонин старался не вглядываться в маленькие лица людей, смотревших на него с намогильных образов, больше внимания он обращал на годы жизни. Особенно его печалили ранние смерти – лет в тридцать пять, к младенцам же, чьи имена были написаны уменьшительно-ласкательно, он расположения не чувствовал. Трупу становилось отчетливо хуже: он кое-как ковылял, в сумерках его щеки впали и было видно, что у левого края рта выступил огромный кровоподтек. Теперь уже Хлопонин шел впереди него и первым ступил на землю нового кладбища, которое приветило его высоким мраморным барельефом целой семьи, позади которой застыла вырезанная в камне береза: день смерти их был един.

И снова огромный человек с крыльями чуть было не налетел на него, но в этот раз Хлопонин узрел его издалека: он был аляповат, толст и нес огромный крест, который перекладиной врезался ему в спину. А вот могила без образа, на его месте – тонкое, извившееся пламенем лицо Богородицы, а под ней, на цементной приставке, разбросаны разбитые лампады, в которых давно не зажигали огонь.

Труп хрипел: «Дальше, дальше!» – и Хлопонин покорно, удивляясь своему послушанию, шел впереди голоса. Наконец они вышли к совсем свежим захоронениям, где на крестах блистали черно-зеленые венки, а пожухшие живые цветы были сложены скопом. Хлопонин оступился и чуть было не угодил ногой в разверстую яму.

– Осторожно, человек! У нас нет времени, понимаешь?

Труп стал совсем плох, он остановился на краю ямы, в которую было не угодил Хлопонин, и зашатался, качая руками, будто готовясь к прыжку. Слух улавливал треск близких сосен, брех предместных собак, но дальность звуков прервал внезапный всплеск на дне ямы.

– Эй, вы! – вскрикнул Хлопонин.

Темнота могилы молчала, трупа нигде не было.

– Вы там?

Из тьмы открывшейся земли прилетела сумка и хлюпнулась рядом с Хлопониным. Его задела подобная необходительность.

– Достань лопату и закапывай. Времчности нет, – погодя добавил труп.

Хлопонин взялся за язык застежки и потянул его на себя, показалось матово-блестящее налопатие.

– Понятно. Я мог бы догадаться, к чему идет дело. Я умываю руки, если вы, – Хлопонин даже в раздражении не забывал о вежливости, – если вы хотите подхватить воспаление легких, пожалуйста. Вообще, вас следовало посадить, но если вы хотите умирать, то…

– Возьми лопату в руки.

– А если не возьму?

Что-то захлюпало внутри могилы, послышался щелчок взвода.

– Да быть не может! Этого просто не может быть! С чего я должен делать все, что вы от меня требуете? Кто вы вообще такой! Объяснитесь, наконец!

– Копай, – проскрипел голос, и Хлопонину показалось, что это сама пустота влажной земли говорит с ним.

– Не буду! До тех пор, пока не скажете зачем!

Прежде громкого звука, будто разошлась прореха на рукаве плаща, Хлопонин заметил кривящуюся улыбку трупа на дне ямы, потом на его грудине загорелся зеленовато-яростный огонь. Труп теперь не был скрыт тьмой, его свитер и расклокоченные брюки серели в ней. Хлопонин зашатался, хотел было что-то сказать, но ему не хватило дыхания, потом отказал язык, Хлопонин упал на колени, загреб руками комья земли и нащупал черенок лопаты – поднял глаза: перед ним лежал целый холм вышедших из употребления венков. Хлопонин упал ничком, почувствовал прелый вкус земли и вдруг понял, что он переместился в детство, когда впервые пробовал землю на вкус и она показалась ему радостной и сладкой, как черный творог.

Он не помнил, как возвратился к дороге, в любом случае он вышел не в том месте, где оставил машину, сотовый его не имел заряда, по ощущениям света и тьмы была глубокая ночь. Хлопонин держал руку на липком затылке и изредка отводил ее, чтобы взглянуть, сколько на ней осталось крови. С третьей попытки включился сотовый, он показывал половину четвертого ночи, Хлопонин заказал такси и спустя час был дома. В прихожей его никто не встретил. Жены не было даже в спальне. Потом, уже в ванной, отмываясь от налипшей к нему грязи, он снова заглянул в сотовый, лежавший на краю подзеркальной полки, под хромированной дугой, и увидел, что от жены пришло сообщение. Рука дернулась, голова трещала: «Я ухожу от тебя. Василий (это был их персидский кот – до миловидности неумный) со мной. Если хочешь встретиться, то давай через месяц. Мне нужно время, чтобы прийти в себя. И тебе нужно время, Хлопонин». Последние полгода она называла его исключительно по фамилии – оказалось, это была подготовка к разъезду. Мысли путались, лейка душа протекала веселыми брызгами у самого основания шланга: Хлопонин почувствовал облегчение от того, что ему теперь не придется ее чинить. Он ослабел, стал осматривать свои руки под струями воды, они казались заключенными в кварц, на них были ссадины и кровоподтеки – один из них – желейно-фиолетовый – привлек его внимание, никогда прежде увечья тела ему не казались такими прекрасными, так что от восторга у него перехватило в груди, и Хлопонин подумал: «Так вот зачем случилась эта чертовщина: без нее никто бы из нас и год, и два не решился бы на разъезд! А тут раз – и все разрешилось! Ничего не стало!» И от восторга он даже забыл девичью фамилию жены.

В субботу он проснулся далеко заполдень от звонка, свербевшего сон нотной дрелью. Пересохшими губами он ответил «алло» с бетонно звучавшим «о».

Голос в трубке был обходительный, но неотступный, он долго ходил вокруг да около, выспрашивал, где накануне был Хлопонин, так что от нетерпения тот спросил:

– Вы от трупа, что ли?

Голос замер, потом принялся объяснять, что его превратно поняли и что Хлопонин за нарушение правил проката должен заплатить пеню – около восьми тысяч рублей.

– Но я ведь оставил машину рядом с Покровским кладбищем?

– Если бы, – ответил молодой задорный голос, – если бы так! В точности до наоборот – далеко за городом, у поселка Куприяново.

Это было странно: если память его подводила далеко не в мелочах, как он мог верить другим воспоминаниям вчерашнего дня? Новостная лента молчала о нападении на патруль неподалеку от места его работы. И самое необыкновенное: Хлопонин не помнил, что было между вспышкой выстрела из могилы и пробуждением, когда он почувствовал, что его затылок рассечен, и затем пошел мимо могил без оглядки. Голова раскалывалась и трещала, как будто в нее были накиданы шурупы и саморезы из ремонтного короба. Вспомнив об удалении жены, Хлопонин успокоился: уход ее стоил явления мертвеца.

Субботу он провел, медленно напиваясь в одиночестве, он дошел до состояния, когда провалы в памяти казались скорее желанными, чем недоуменными. Между прочим он откупорил две бутылки виски, оставшиеся после свадьбы, когда тамада объявил, что одну следует выпить, когда родится девочка, другую – когда мальчик. Самое забавное, что пойло из них было одинаково гадким на вкус. Под вечер он попробовал набрать жене, чтобы поблагодарить ее за уход: в его фонтанирующей голове это показалось чрезвычайно остроумным. Память плыла, заключенная, как желток, в прозрачную клейковину втородневного восторга. Сотовый Лиды предусмотрительно упорно не отвечал.

В воскресенье ему стало гадко от себя: ему не нравилось похмелье не потому, что оно раскраивало на день череп, а потому, что всем телом он чувствовал проявления слабости воли. Возмездие случалось слишком скоро, чтобы он мог испытать облегчение от справедливости карающего мира. Сон, приключившийся с ним, картофельными отростками дырявил сознание, так что припоминание отдавалось в его голове ощутимой болью. Простыни были смяты и имели желтые разводы вокруг ног Хлопонина. Ему стало от себя брезгливо: надо было забить труп лопатой, а жену наказать битьем до хруста костей. В мозгу соединился треск от подпития с раскаянием за то, что все эти годы он любил Лиду в ущерб миру и себе, и чем больше он был достоин ее ответной любви, тем дальше она отдалялась от него. В сущности, они поженились слишком рано, чтобы жить счастливо: Лида училась в университете, он только-только сменил первую работу. Отчуждение росло, как новые могилы, куда ни глянь, Хлопонин плутал и проваливался ногой в ямы, и чем чаще он проваливался, тем больше досадовал на Лиду, а спохватившись, строил образ ее неприступней и беломраморней, чем он был до того. А потом случился выкидыш: и Хлопонин, глядя на жену, лежавшую на диване, перетянутом дубленой кожей на их отпускные деньги, думал, что это его окровавленное сердце выходит из чрева тягостно любимой им жены.

После принятия душа Хлопонин снова позвонил жене: она предсказуемо не откликалась. Почти бездумно, тыкая пальцем в уютный сотовый, Хлопонин набрал Марка, тот бодро отозвался и спустя полчаса был у Хлопонина – в его огромном краснокирпичном доме с аркой, выходившей на заросший полынью пустырь.

Длиннополый плащ сидел на Марке необязательно, но он так щегольски затянул пояс, что старомодность его облика сразу сделалась нарочито обдуманной, как будто манифестной. Голос его был тих и рассудительно въедлив.

– То есть ты хочешь сказать, что тебя похитил мертвый человек?

– Я не знаю, Марк, не знаю, – Хлопонин разводил руками, а сам шарил по шкафам в поисках недопитой бутылки виски. – То есть постовые, остановившие меня, приняли его за мертвеца. А он им вовсе не оказался. Цирковой актер? – Хлопонин вновь пожал плечами. – А может быть, татуировщик? Да мало ли кто? Что мы вообще знаем о чужих людях, если сами неспособны жить в согласии со своими желаниями?

– И в новостях о постовых ничего не было?

Хлопонин покачал головой, ему было неприятно недоверие Марка, хотя отдаленной частью ума он понимал, что по-другому быть не может.

– И машина, значит, была прокатная?

Хлопонин кивнул, дверцы от шкафов вхолостую хлопали, в горле жгло.

– А как ты объяснишь, что твоя машина – напрочь замызганная – стоит во дворе дома?

– Ею пользовалась исключительно Лида: почему она не помыла машину в мойке перед тем, как уйти, и воском ее не покрыла – это вопрос к ее совести.

Марк осклабился, по его виду было ясно, что не случилось ничего, о чем бы следовало беспокоиться: услышав об уходе Лиды, Марк хлопнул Хлопонина по плечу и сказал: «Не расстраивайся, она и ногтя твоего мизинца не стоила». Добрый Марк, знал бы он, что Лида против него никогда злого слова не произнесла.

– Знаешь что? А давай-ка проделаем вчерашний путь до Покровского кладбища вместе? Съездим за город и насладимся последними днями бабьего лета, удостоверимся, что это было, скажем, обыкновенное наваждение. Жена ушла от тебя. Вот ты и скис головой. А мы не будем киснуть, разопьем безалкогольного пива на природе и будем таковы, а?

Было решено ехать на паркетнике Марка. Когда они вышли из подъезда, солнечные лучи, словно струями сдавленного воздуха, ударили Хлопонину в глаза: ему тотчас стало жарко, и перемена, произошедшая с погодой за последние два дня, показалась ему едва ли не удивительней, чем случай с трупом.

В машине Марка пахло парным молоком и имбирным печеньем, на заднем сидении, поваленное, лежало детское кресло. Хлопонин задумчиво смотрел в улицу, пронзенную солнцем и им же разоблаченную.

– Знаешь, Марк, а я уже скучаю по Лиде: такое ощущение, что я был слеп, когда жил с ней, а сейчас прозрел, и мир, который я представлял, оказался совсем-совсем другим.

Марк уютно усмехнулся.

– Лучше?

– Красивее, но проще.

До Новинского они следовали согласно указаниям женского отрешенного голоса, который запаздывал с поворотами и метражом, после поворота на проспект Хлопонин чуть было не выхватил у Марка руль.

– Да что с тобой?

– Я тебе говорю, что в обратном направлении, на светофоре нужно развернуться!

– Так Покровское кладбище в том направлении!

Хлопонин не унимался.

– Там было темно, и кто знает, может быть, это вообще было какое-нибудь сельское кладбище?

Марк не стал упорствовать: он лишь улыбнулся слабее прежнего и согласился следовать указаниям Хлопонина, который неукоснительно вел его из города в сторону Куприяново. По краю дороги лежали размазанные шинами груши и яблоки, листва, залитая солнцем, как будто вновь воззеленела. Вдруг Хлопонин сказал, что им следует остановиться у карьера.

– Слушай, ты путаешься в показаниях, мне это не нравится. Тем более нет здесь никакого кладбища, – в голосе Марка сквозь неудовольствие проклевывался страх.

– Я вспомнил: прежде чем мы поехали на Покровское кладбище, мы остановились здесь: лил дождь… и вот он, забор!

Забор оказался блочным и бетонным, ромбовидную половину его занимали неумелые граффити, с двумя искусными исключениями: глубоководной рыбой с огоньком в виде человеческого глаза и рыжим котом, тремя лапами разрывавшим книгу с пустыми листами. Они влезли в дыру, так что Марку пришлось согнуться, полы его черного плаща забелелись. Против ожиданий, за забором не оказалось никакого котлована, не было даже свайных столбов, не говоря об остовах строений: вообще ничего – лишь лентой извившаяся дорога с двумя ухабистыми колеями и опушка леса. Марк развел руками.

– Починок. Этого ты хотел, Александр?

– Идем вон к тому дереву.

Они подошли к желтушной извивистой березе, стоявшей посреди убранного ржаного поля. По стерне подошвы пружинили, пахло холодным солнцем, Марк то и дело оборачивался к трассе, на обочине которой стояла машина, с нее доносились долгие и бешеные звуки мимо следовавших автомобилей.

– Доволен? Здесь ничего нет! Теперь ты убедился? – Марк был вынужден приподнять полы пальто руками, сунутыми в карманы. – Это наваждение! Слышишь? Ты же современный человек, чуть было меня не испугал. Александр?

Когда Марк обернулся, он увидел, как Хлопонин из-за ствола березы достает черную безразмерную сумку. Хлопонин бросил ее на землю перед Марком, в ней что-то металлически отозвалось на удар.

– Я же говорил. Мы были сначала здесь.

Марк с ужасом наблюдал, как Хлопонин шагами отмеряет расстояние от березы и всматривается в голубое небо, очерченное в зените двумя коршунами. Основательно отойдя в поле, он махнул Марку.

– Та-ащи сюда!

Марк, только давший себе зарок не участвовать в этом представлении, покорно взял сумку и пошел с ней по стерне к Хлопонину. Место, где тот стоял, было тщательно вытоптано: в грязи сохранилось два вида подошв: одна, видимо, от хлопонинских туфель, другая? Разве это имело какое-либо значение? Марк любопытства ради ступил в замерший след ботинком – очертания совпали – Марку стало не по себе. За его спиной Хлопонин уже раскапывал растоптанное место, первым желанием Марка было броситься восвояси – к обочине, он с ужасом наблюдал перемену, произошедшую в облике друга, какая-то одержимость охватила его, Хлопонин копал без продыха, будто раскапывал не бытовую свалку (что это еще могло быть?), а клад с золотыми червонцами. Удар за ударом. Страх сковывал всякое движение Марка, но вдруг ветер донес до его ноздрей запах натопленной бани, и от сердца Марка ужас отлег, потому что встроился в обыкновение жизни. Хлопонин самозабвенно выкапывал пустоту в земле, потом, остановившись, повернулся и с прищуром взглянул на Марка:

– А что же ты мне не помогаешь? Вторая лопата в сумке лежит.

Марк не нашелся, что ответить. Это был какой-то новый человек в Хлопонине – так сквозь поваленный сосновый ствол прорастает кустообразный молодняк. Щека Хлопонина почернела, лоб запачкался, Марк снова услышал с метровой глубины:

– А вот отсюда муравейник виден. Он показался мне холмом из выброшенных венков.

Марк боялся подойти к краю могилы. Марк боялся, что труп встанет в третий раз. Хлопонин победно вскрикнул: «Нашел! Нашел!» – заработал лопатой медленнее, чтобы не повредить мягкие ткани, подумалось Марку, и чем выше становилась насыпь рядом с могилой, тем отчетливей в Марке зрело желание хотя бы мимолетно взглянуть на явленное из-под земли лицо чужого человека. Хлопонин был безумен, Хлопонина давно не было, – мысли крутились зверьками, заключенными в тесную клетку, может быть, мыслям в иных головах так тесно, хорошим мыслям, что они начинают меж собой драку, – и люди перестают думать не по глупости душевной, а затем, чтобы защитить близких от склочности своих мыслей? Хлопонин сопел и кряхтел, внезапно под ногами в идущей от березы рослой траве – в череде чертополоха с отжившим луговником – Марк увидел огромный, выеденный личинками гриб: желтый до ядовитости масленок истлел изнутри, и в истлении своем успел засохнуть.

– Нашел! На-шел! Марк, смотри!

Нужно было найти в себе силы, чтобы подойти ближе. Господи, просто подойти ближе. Марк сделал шаг, другой, полы пальто задевали высохшее разнотравье. Марк вспомнил, что когда-то в университетские годы захотел выучить названия всех трав на свете – усидчивости хватило лишь на десяток: клевер – четырехпалый, черто-полох, львиный зев. Раз-два-три.

– Марк!

Он подошел к краю вырытой могилы и глянул вниз. Сердце оборвалось. Хлопонин с закрытыми глазами лежал в окружении двух синих обнаженных женщин, выступавших вполовину из земли, в первой из них – по правую руку – Марк сразу узнал жену Хлопонина, вторую он не узнал, хотя она показалась ему оглушающе знакомой. Кто же? Кто она была? И отчего он думает о ней, вместо того чтобы броситься прочь? С несуществующего кладбища? С поля, огороженного бесконечной, изукрашенной стеной?

Хлопонин внезапно открыл глаза и, казалось, ими же произнес:

– Чего ты ждешь, Марк? Закапывай меня! Ну же!

Марк отшатнулся от могилы и осознал, что это была за женщина, и в ушах его, как обрушившаяся на землю туча, загрохотал полевой ветер.

показания

1

С Карлицким И. И., будучи в добром здравии и полном уме, я познакомился в декабре 201… года. Числа не помню. Год указан в точности как был. На меня смотрела одним глазом обваленная в муке и поджаренная в масле дорада. Музыка пыталась протиснуться в голову, как пьяный владетель, забывши ключ, пытается попасть к себе домой: громко, нагловато, смешливо-торжественно. Это ведь приключение, и притом пикантное. Дома мы все выглядим как последние свиньи. Я не отвлекаюсь от показаний. А вот Карлицкий наверняка не выглядел. Он производил такое впечатление, что о нем вообще можно было не задумываться. Первая мысль, посетившая меня при взгляде на него, была: вот человек, который совершенно нелюбопытен, у дорады была история смерти и запекания, а у него вообще ничего за пазухой нет.

Чтобы разговорить первого, нужно спросить о его родных местах, чтобы расположить к себе второго, нужно завести речь о фондовом рынке, третьего – о дневниках Блока, а здесь голяк. Пустота. Вы положили передо мной его снимки, и я вспомнил его внешность, уберете их и спросите через мгновение, как он выглядел, я ничего определенного вам не скажу. Цвет волос? От пепельно-серого до темно-каштанового, с рыжетцой, цвет глаз – серым по серому и кобальтом разведенный; цвет кожи? – раньше о таком говорили «геморроидальный», а может быть, ближе к бледному?

И все-таки мы разговорились. Полагаю, от скуки, больше не от чего. Я устроился в соседний с Карлицким И. И. отдел месяц назад, толком так и не сумел завести знакомств. Действительно, от природы я застенчивый человек, а там, где застенчивость, там либо неумеренная гордость, либо неуемное самоуничижение. В моем случае? (Пауза) Скорее, первое. Но знаете, а ведь гордости без испытанного хотя бы раз унижения и не бывает вовсе. Я к тому, что у Карлицкого И. И. что-то подобное тоже могло случиться в детстве или уже в полнотелой юности. Нет, об этом мы с ним не говорили. Он подошел к моему столу, уставился на дораду и спросил, знаю ли я, сколько пластика ежегодно выбрасывается в океан. Я назвал одно число, оказалось совсем иное. И тогда он мне показался любопытным, что ли. Вторая моя мысль: в таком скучнейшем приминистерском месте работает борец за природу, настоящий подрывной системы. Я заблуждался. Он стал сыпать не связанными между собой вопросами, какова средняя продолжительность жизни в России, сколько крови за жизнь прокачивает сердце человеческое. Оказалось, четыреста тысяч тонн, четыреста тысяч тонн. Вы только вдумайтесь! А потом он внезапно погас, нас захватило какое-то новогоднее действо и пришлось угадывать строки из известных песен, а потом самим их напевать. Не люблю попсу – не потому, что она плоха сама по себе, а потому, что отодвигает человека от того, что по-настоящему ценно. Не обязательно Толстой, может быть, пятнадцатиминутка Евангелия перед сном, может быть, нечто большее.

Да, я не сбиваюсь. В следующем году мы имели два разговора: оба – перед Пасхой. Первый – незначительный, о рабочих делах, об уровнях зарплаты и о справедливости наемного труда как такового. Солнце било в десять тысяч окон. Исход марта. Я уже было забыл, как выглядит Карлицкий И. И., но вот он встал передо мной, словно сотканный из солнечных лучей бес. Ангельская оплошность. Такой не пал вместе с Сатаной, потому что долго колебался, и тем заслужил презрение обеих воинствующих сторон. Вид из столовой открывался на поля для гольфа, над ними возвышалась церковь семнадцатого века – узорочье с сиятельными куполами, словно золотом там было намазано. Я доканчивал курицу вилкой, разрезав ее предварительно ножом. Каюсь, воспитание у меня обыкновенное. Ничего сверх. Карлицкий И. И. спросил меня, играл ли я хоть раз в жизни в гольф. Я ответил, что не приходилось. Вот и ему не пришлось, – ответил он, – и он тогда сыграет в него, когда это сделает ровно половина жителей страны в возрасте от восемнадцати лет. Я выразил недоумение. Он толком ничего не объяснил. Было томно – словно солнце всходило от церковных куполов, а поля – искусственно-зеленые – догорали в его свете до пала.

Третья встреча произошла с Карлицким И. И. на Страстной. Мы столкнулись на проходной в начале седьмого. Он выглядел так же, как всегда: неопределенно, что ли; приложил свой пропуск к турникету и помахал им. Пришлось к нему присоединиться по дороге к остановке. Вы не подумайте, что это было в тягость. В конце концов, я чувствовал, находясь с ним, что нахожусь вблизи своей порченой копии. Не знаю, с чего начальство решило, что я был самым близким ему сотрудником. Это неправда. Нет. Всего три встречи. Я полагаю, что это было сделано, чтобы насолить мне. Всякая странность кажется обществу наказуемой. Странным созданием был Карлицкий И. И., странным созданием я, видимо, представился начальству, когда отказался от руководства отделом. На то были свои причины. Можно сказать, житейские. Можно сказать, бытийные.

В тот раз он снова завел свою любимую шарманку: какова продолжительность жизни в России, какова частота рака желудка, сердечно-сосудистых заболеваний. Говоря начистоту, я было подумал, что он подался в окружные депутаты. Но он заговорил вдруг о смерти, о том, что не умрет раньше положенных семидесяти трех лет и что знает это наверняка, как то, что асфальт состоит из гудрона, а форзиции желтым-желты – не так, как желток, – бледнее, но что он, Карлицкий И. И., просто не способен умереть в ближайшие тридцать лет – кто бы его ни убивал, он восстанет из мертвых, соберется из разрозненных тканей, он тот, кто был всегда и кто пребудет навечно до своих семидесяти трех лет, это непреложно так же, как закон Кулона, как итоговое разрушение Уральских гор, и, если я ему не верю, что же, извольте вытолкать его на проезжую часть под тысячи ревущих грузовиков, под проносящиеся кареты скорой помощи, мириады вышагивающих пешеходов, под ток и трепет планет – маетных и разрозненных, оскал тысяч волков, терзающих в лесах его огромное тело, но для него это пощипывания, потому что он в средоточии всех человеческих созданий – не как душа, а как середина души – не как середина души, а как середина всех середин. И потому его не извлечь из человечества раньше срока, положенного и завещанного.

Закурить можно? Ах да, ну тогда во дворе – слева от дежурного. Вот так. Больше встреч с ним не было, я уволился спустя месяц, и только от вас узнал, что Карлицкий И. И. совершил то, о чем вы говорите, хотя веры в том у меня и немного.

2

С Илюшечкой (зачеркнуто, сверху выведено: со своим сожителем Карлицким И. И.) я познакомилась давным-давно, еще до его развода. В близких отношениях не состояла, нет, как вы могли подумать такое? Я ведь не разрушительница семей, за то бог наказывает! Нравственность пала, и с этой недовенчанной они не будут на небесах. Никаких оскорблений. Просто это она ему плешь выедала. Я не говорю, что у него была плешь, может быть, не копна волос, но все равно он был представительным и нежным. Нет, волосы у него были гуще, чем у вас. Послушайте, никаких пререканий, мне наплевать, что говорит его бывшая жена. Она из него все нитки вила, а волосы могли и отрасти: дела житейские.

Главная его черта – это великодушие. Он мать тянул на своих плечах до последнего, вы бы видели, как она уходила. Мучительно. Утки утками, но он гладил ее по руке каждое утро и приговаривал: «Мама, не борись, не боись…» – в смысле «не мучайся», на небесах тебя ждет отец, это доподлинно я тебе говорю. Чего вы смеетесь? Мне показалось? Он был не только великодушным, но и справедливым. Вообще, эти качества порознь ходят. Я-то жизнь пожила.

Помню, как однажды мы шли по Воздвиженскому мосту и видим: с краю него, опершись на перила, стоит человек лет сорока и курит, и смотрит в гладь весенней реки, а за ним свален рюкзак, – и вдруг этот рюкзак начинает елозиться и, переминаясь, катиться! Я чуть не сиганула вниз с этого моста, Илюшечка поддержал меня за локоть и подошел к тому человеку, оказалось, он собрался котят топить – чужих, разумеется. Он охранник, а тут кошка на проходной окотилась пятью здоровыми котятами, ни один не помер, и начальник охраны вызвал его и дал указание избавиться от котят в тот же день. А он пригорюнился, стоит и курит четь за четью. И знаете, что мой Илюшечка сделал? Подробно расспросил о родах кошки, а потом предложил отдать трех котят ему, он обещался их пристроить, а оставшихся двоих утопить. У того от великодушия Илюшечки челюсть отвисла. Разумеется, он не хотел топить котят. Двадцать первый век на дворе! А почему Илюшечка сказал ему утопить тех котят, я не подумала, хоть это и показалось мне странным. Почему бы действительно всех не взять в дом? Мало-помалу ведь всех пристроим? Но такой он ведь был – не странный, нет, причудливый и манкий. Да, я потом его спросила, когда мы котят пристроили, почему, говорю, он не взял тех двоих с собой, неужели он был так уверен, что охранник их раздаст по назначению, а не утопит в реке? Он пожал плечами – мой Илюшечка – и говорит, что не подумал об этом, он действовал «как природа». Так и сказал, эти слова меня смутили тогда, но виду я не подала. Потому что он мой, родная кровь, хоть детей у нас не было, да и не могло быть.

Разница в годах, молодой человек, одиннадцать деревянных лет. Была замужем дважды: первый брак с детьми – они распорхались по городам и весям, вам точно нужно знать каким? Дюссельдорф и Владивосток. Да, странный выбор. Сын и дочь. Допрос с пристрастием. Слово-то какое, а вы точно со мной не заигрываете? Так, на чем я остановилась? Не могло быть детей. Он как-то и сказал мне в том смысле, что выбрал меня из-за того, что я старше его на столько-то лет, значит, у нас есть уверенность, что мы умрем в один день на нашей даче какой-нибудь золототканой весной. Его хватит удар, пока он будет в чулане расставлять заготовки по углам, а я, услышав шум, подбегу к нему, запричитаю, подхвачу за локти – родненький, что же такое! я первая должна уйти, я, бесценный ты мой! – и смерть, огромная, гривастая, вцепится в затылок, и я упаду на пол с широко раскрытыми глазами и в то же мгновение почувствую красоту этого мира, симфонию старых половиц, воздух, сотканный солнцем из ничего, увижу облупленный подоконник, на котором год назад умер выводок ос, а в межоконии расположились сухие трупы мух постарше, и от переполновения чувств, от избытка благодарности за необычайную проясненность я возблагодарю смерть и приму ее как единственно возможную плату за то мгновение, когда он будет лежать рядом со мной, слушать скрипящие подо мной половицы и медленно кончаться.

Молчите? На меня это тоже производило огромное впечатление. Я от природы впечатлительная, когда смотрю в голубой экран, то всему верю, какую бы лапшу на уши мне ни вешали. Илюшечка другой был… хотя отчего ведь был? Есть и будет со мной до самой смерти! Вот вы спрашиваете, почему я сразу не заявила о пропаже, так он прошлый год мне все уши продудел о том, что уйдет на месяц, брат его плох, и если такое случится, то я не должна расстраиваться – через два месяца он явится в сиянии громов, что ли. Брата у него нет? Так я и без вас знала, что нет. Даже двоюродных? Все мы, грешчатые, на этой земле кому-нибудь братья да сестры.

Не ревновала, не было поводов. Все вечера он проводил подле меня. Смотрим в экран, бывало, а он вскакивает с дивана и говорит: «Время вышло». Я поначалу смущалась, думала, не хочет он со мной коновать оперы да мыло, а потом смирилась, привыкла, что на все действия он отводит себе строго отпущенное количество времени. Он же страшный пе-пе… (щелк пальцев) педант был. Да что я это все о нем в прошлом времени говорю? Зубы чистил столько-то минут – и ни мгновением больше. Он даже, стыдно говорить… да совестно мне! Ну, перед ровесником не стыдно, да все равно! Так вот, он даже регламент разработал, по которому нам в постель ложиться. Да нет, спали-то мы вместе каждый день на одной постели. Я горю, как редиска, а вам радостно (нрзб).

Ушел он в прошлом месяце, оставил записку под бутылкой кагора, написал дословно: «Мы обязательно встретимся, Ленусик, мир большой, миров – много. Ты мой зайчик и кролик». Звучит нерадужно, это правда, я так разревелась, что не вышла в следующий день на смену. Весь пол на кухне был в пятнах от туши. Куда же ты, мой Илюшечка, собрался, куда же ты, мой родненький? А одна из кошек спасенных – одну ведь мы оставили себе – так внимательно на меня смотрела, как будто понимала все мои внутренности, и внюхивалась осторожно в слезы, застывшие на полу. Как будто запах от них шел, что ли. Не то слово, подкосило. А потом он позвонил спустя неделю. И голос его был звонок, как будто бутоном розы по губам бил. Я, говорит, все еще здесь. Так и сказал, ты на меня не серчай, в полицию с заявлением не иди, даже если я не буду выходить на связь. Пускай хоть целый год. Потом смешок пошел. А я испугалась, все ли с ним хорошо. А потом он посерьезнел и вдруг выдал, что если и есть что на земле для него нечто стоящее, так это я – Ленусик, его зайчик, кролик и прочее.

Нет, местоположение свое он не открыл, да мне от радости все мозги вышибло. Как я могла на него думать плохое, когда вот он стоял где-то в ином мире – и звонил мне через смерть. Это я подумала тогда, не обращайте внимания. Нет, с сотовой связью он никогда не дружил, терял телефоны раз за разом, потому я и не удивилась, что он позвонил мне прямиком домой.

Я говорю вам: ни малейшего понятия о том, где он находится. Неревнивая я, если суждено тебе быть с человеком, ты все простишь и в прощении его своем поселишь. Вы видели моих сверстников? Они либо в морге лежат, либо в подворотне, либо костями к дивану приросли. Ждала и буду ждать, и попервоначалу думала, что вы меня вызываете потому, что кто иной заявление о пропаже подал! Мало ли кто. И я встану перед вами, думала я, и прикажу свертывать дело, а вы, оказывается, убийства на человека в пропаже начинаете вешать? Конечно, я слышала о том, что произошло. Но Илюшечку подозревать? – Да я скорее поверю, что тот старик сам себя освежевал, умер, потом воскрес и снова принялся за свежевание тела своего. Тем более, что они могли не поделить? Ведь они не были даже знакомы?

Это невозможно, невозможно. И не надо мне протягивать стакан, может быть, вы опоить меня хотите? Он святой, слышите, он святой, святой, святой!..

3

Бывают закоренелые в своем грехе люди. В семинарии про таких говорили: это аггел их низринул в горло ада. К таким и Божье милосердие выборочно отправлять надобно. Ибо нахождением своим в пастве они эту паству сбивают хуже лукавого, хотя допускаю, что в диавола не верят и служить ему не служат.

Раб Божий Илия (зачеркнуто, прихожанин Церкви Сергия и Вакха, что на Ополье, Карлицкий И. И.) и относился к числу такой вот попорченной паствы, что блазнил не только священника-настоятеля, ниже самого Господа Бога. Вы спрашивали в начале нашей беседы, не является ли нарушением тайны исповеди дача показаний, а я бы с чистотой помыслов своих сказал, что нарушением гораздо большим является то, что я, по малоумию своему и избыточной любви ко всякому, даже столь заблудшему прихожанину, сразу на него не донес. Конечно, он убил, в том у меня не возникает никаких сомнений. И скварами своих жертв мерзких он наверняка похвалялся, и самому Ваалу эту людскую жертву посвятил, ибо был язычник, между нами говоря – погань, в своей душе сделал он кумирню Перуну и уверовал в свою безгрешность. Как папист-западник, только те еретики лобызают туфлю епископу Рима, самозваному папе города вечного, а этот норовил преклоняться перед собственной исполненной нечистот, по заблуждениям своим, душой.

Впервые он подошел ко мне после вечерней службы, мы отчитали акафист святой Софии, в храме было малолюдно, но я сразу в кругу прихожан приметил новое лицо, сперва принял его за послуха, за любопытствующего, потом, когда он подошед, я признал в нем раскаявшегося в грехах современности человека, который, по сути, человек ветхий, хотя мнит себя выше Христа возрастом и опытом ни много ни мало, как на двадцать один век. Наружность он имел рядовую: ростом не вышел, саврасом эдаким казался, был чернявенький, как агарянин, из его бровей, подумалось мне тогда – каюсь, водится за мной грех скоромыслия, – еропии могут гнезда основательно свить. Но вот он отворил уста, и я понял суетность всякого поклепа на род человеческий – и возвеселилась во мне душа, и я сказал в себе, что русская земля не потеряна, коли еще есть в народе такие прихожане, что не имеют ложного стыда и обращаются напрямую к настоятелю своему за советом и наставлением. Но втуне я так думал. Если коротко, он спросил меня, что почитать из духовного чтения для новоначальных, мой ответ был обыкновенный, частый для таких случаев. Евангелие от Марка, потом «Несвятые святые», а потом книги более мирского толка, но не менее веские для духовного совершенствования, вроде «Флавиана».

Уж не знаю, по скудоумию ли, по злобе своей он начал чтение навыворот, но спустя неделю он появился в храме, стоило мне кончить таинство крещения над двумя младенцами. Только-только я изготовился наставить восприемников и восприемниц, родителей новоприбывших для Царства Христова чад, как он ворвался вихрем посреди беседы духовной и возвестил, что не нравятся ему книги, по моему совету данные ему для чтения. Он принялся приводить, по его словам, «несуразности», «стилевые некрасоты», а восприемники, подсмеиваясь, и родители, смущаясь, стали пятиться ко дверям крестильни, забывая – будто бы забывая! – отблагодарить их пастыря за службу и труд.

Мы долго пререкались, но ему не удалось вывести меня из себя. Бывают такие люди: стоит им увидеть свет Христов, как им кажется, что они единственные его узрели, а мудрость Отцов Церкви – это так, навроде строительных лесов вокруг их веры, и вот, полные позорства и невежества, лишь едва совлекши с себя хламиду человека ветхого, они ходят по стогнам и поучают всех и каждого. А чем поучают? Своим невежеством. И хоть и мнят себя пророками, на деле оказываются худой смоквой, иными словами, чуждопосетителями церковными.

Вот ведь вспомнил обстоятельства второй нашей встречи. Был я взмылен тогда: отпевание шло за отпеванием, а тут и колоколец треснул малый на колокольне, словом, мирские думы занимали мою голову, хоть душа, надо особенно отметить, как всегда, алкала общения с Богом. Весна весной цвела, распустились гиацинты по всей воскресной нашей школе – и идешь по коридорам ее, а такое ощущение, что паришь сквозь их запах к эмпиреям, локтями его раздвигаешь. Словом, хотелось восславить творения Божии и свет их весенний. И тут я встречаю его в столовой приходской: лицо сморщенное, как у сушеной фиги, глаза углем горят, бесы в них угли папскими ключами разгребают. Оказывается, его матушка пустила, поелику услышала от него, что я ему встречу назначил и что я совопросник пред Господом ему.

И что же вы думаете? Он начал попрекать Евангелие Марка за несуразности переводческие, подвергать сомнению стал боговдохновенность апостолов-евангелистов, ну куда это годится? – говорил он, – послушайте эту фразу: «И послав спекулятора, повелел принести главу его», это что – чистый русский язык? Да они сбрендили, эти переводчики на церковнославянский, слова – говорит – не поняли, вот и перевели как знали – в худших переводческих обвыкновениях.

Признаюсь, вспылил, наложил на него епитимью и сказал, чтобы он приходил исповедоваться ко мне, но ради бога – не на сей седмице. И внушил ему-де, что спекулятор – это представитель власти и здесь это слово след понимать как «палач», ибо власти земной дано как и благоволить к тем, кто домогается блага государственного, так и казнить тех, кто основы государства подвергает осмеянию, а тем паче поруганию.

Явился к заутрене он спустя еще через неделю, смотрю на него и думаю: цвет лика вощеный, подавлен, значит, словом Господним, поражен его мудростью, а может, и постился, ловец человеков? Нехорошее чувство, признаю: какое-то властное любование одолело меня, и не отторгнул я попервоначалу его потому, что, быть может, лукавый меня попутал, нашептав: если такого заблудшего наставлением и епитимьей исправишь, то не будет ничего невозможного для пастыря Христового стада и впредь.

Началась исповедь. Он молчит. Я говорю, как всегда в подобных случаях: «Давай я буду грехи числить, а ты будешь повторять за мной и присовокуплять: "Согрешил и смиренно каюсь"». Насторожился я после исчисления тяжких грехов: одно дело, когда человек за собой смертоубийства не числит, другое – когда он говорит, что в сладострастии неповинен. Как посейчас вижу: стоит он, гривастый, в ворохе тысяч свечных теней, ухмыляется про себя, смакует внутри души грехи нераскаянные, а сам вторит мне: «В этом не винен, потому не каюсь». Как, спрашиваю я его, ты не вожделел к женскому полу? Вожделел, он отвечает, но исключительно благодарностью за их любовь ко мне. Но ты же живешь в браке невенчанном, да и не в браке вовсе! Живу белой монашеской жизнью. Но ложь, ложь-то в тебе есть? Куда без нее? Лжи во мне нет, ибо я говорю то, что думаю, а что не думаю, то и не говорю вовсе. Но гордыня-гордыня в тебе адская горит тысячами факелов и жупелов! Ничего во мне не горит, только смиренномудрие попыхивает дымком. Тут я не выдержал и изрек: как же ты смел на Святое Евангелие уста сквернословные направлять, и притом предумышленно? Кто надмевал тебя на богохульство? Вы, отвечает он, и надмевали – кто мне книги эти подсунул, кто во мне веру раздул?

Воистину все мы удобопреклонны, в особенности к хуле и греху всякому, но здесь я столкнулся с таким позорством, с такой диаволовой гордыней, что мне пришлось выгнать его из Дома Христова крестом нагрудным. Хотя в себе я и допускал мысль, что человек этот одержим бесами или, как у нас в семинарии говаривали, сикеру перебрал.

И вот на Страстной он снова явился в храм, лица на нем не было, и как был – повалился передо мной на колени, – ну, думаю, нашла коса на камень, привел Господь Бог бесноватого, а где же я, малосильный, справлюсь с самым настоящим бесом? Пришлось его совлечь с колен и отвести к себе в приходскую нашу пристройку. Он оказался голодным до изнеможения, говорил, что и маковой росинки во рту его не было последние недели, что он раскаивается в том, что как снег на голову рухнул на меня, но он не может молчать, ибо мой Господь Бог – и его Господь Бог – и никто другой ему не поможет, и если будет отвергнута сия последняя надежда, значит, и вера выжжется в нем начисто, и его Христос пришел в мир, чтобы спасти всех людей, – и он ходил по затхлой Палестине, будучи духом, не похваляясь происхождением от Отца Небесного, – и по сорокадневном удалении вдруг понял, что спасение всего людского возможно только в том случае, если Он станет всеми людьми, не одним человеком, не одним Сыном даже Человеческим, но всеми людьми, которые жили до него и пребудут после его заклания во веки веков. А как возможно такое? – спросил он – да запросто, сам себе как будто и ответил, чтобы стать всеми, нужно стать средним во всем и для всех, ибо высочайшие добродетели отторгают паству, а в монашествующих раздувают грех самолюбия и гордыни, а если Бог примет людей со всеми их слабостями, если не просто примет, а разделит их слабости с ними, как не восславить такого Бога! как не пойти и на казнь вслед за ним, и что Церковь Христова – не его Тело, а только макушка, и что Господь – это каждое наше чаяние, не просто слезинка ребенка – это все старо и избито, но и сквернословие, исходящее из уст его, и светлый смех его в ответ на материнскую улыбку. Бог есть всё – и мы можем стать всем, если воспоследуем за Христом путем средним, единственно верным.

Признаюсь, на своем веку я повидал много блажных и скудоумных, но здесь закоренелость во грехе была столь велика, что первые мгновения я не нашел нужных слов для вразумления. Цвела черемуха, а раб Божий Илья стоял на коленях и говорил, что ему осталось всего ничего, чтобы стать Богом.

4

Развелись мы с этим гражданином ровно семь лет назад. Причины самые обыкновенные. Не любила я его. Да и как возможно любить человека с таким переменчивым характером? Безотцовщина глубоко сказалась на его воспитании, вот он и потерял свой характер, если он у него вообще был.

До замужества он меня тем и привлекал, что был взбалмошным. Допускаю, что это было связано с неостывшими чувствами. Ведь как бывает? Мил тебе человек до самых печенок, а окружающим кажется, что он распоследний человек на свете, хуже Адама. Или, наоборот, собирается целый синклит из подруг и превозносит какого-нибудь нашего общего друга, а он тебе представляется хануриком – и что с того, если у него два высших образования или отец его работает в комитете? Тебе от этого ни холодно ни жарко.

Конец девяностых, русская хтонь вырывалась из всех щелей: из черепных коробок, из-под капотов сожженных машин, из-под щитков вставших колом трамваев, а он, вросший будто бы в позапрошлый век, несет в охапке куст роз, купленный на учебные деньги, и, склонившись над моим ухом, неточным языком читает Пушкина и говорит, что обожает весну и осень, особенно дни, в которые они похожи друг на друга, потому что крайние времена года скучны, они вообще ничего не значат, всякая крайность – она от лукавого, что вот он это разгадал и собирается быть счастливым, получать на рабочем месте столько, сколько требуется для жизни, – и ни копейкой больше, родить пару здоровых карапузов – и ни единым ребенком больше, любить свою жену… «Средней любовью?» – спросила я тогда его, скорее чтобы уязвить, он рассмеялся и вбежал на трамвайную подножку средней двери и закричал, что он вскрыл тайну мироздания, что она вот под его яремной веной, в колыхании его пальцев, а потом… какая же я была дура, что поверила ему. Свадьба во второсортном кабаке, свекровка, расплывшаяся от довольства, эдакая матрона юрьевна, руки у нее дебелые были, над локтями плоть тряслась всякий раз, как она говорила тост, отец его отсутствовал, а моя мать, наряжая в то утро меня перед зеркалом, расплакалась и сказала: «Какая ты у меня красавица, Татьяна, и какому ничтожеству я тебя отдаю. В нем же нет ничего, кроме ничтожества».

Разбитые венчиком бутылки, пьяная драка дядей по отцовой стороне, одного из которых я видела впервые, а другого – в последний раз. Милицейская буханка. Заломы рук, умащивание и залещивание людей власти – он умел разговаривать с сотрудниками ДПС так, что мы всегда избегали штрафов. Удивительное свойство у человека! Я к тому говорю, что фамилия его была Иванов. Инициалы – три И. Понимаете? А вы его всюду называете Карлицким И. И. Да может быть, он от вас и бегает целый месяц, что живет под своей первой фамилией.

Жизнь с ним была с привкусом нужды. То есть поначалу это и была самая настоящая нужда, но по мере лет мы стали богатеть. Родился сперва Георгий, затем Виктор… казалось, все идет так, как должно идти. Я часто по ночам, просыпаясь понянчить детей, смотрела в свое прошлое и не узнавала себя, как будто воспоминания мне подменили, видела как будто бы свои мысли, чувствования, но в том-то и дело, что ничего по отношению к ним не ощущала. Кинолента. Посмотреть и забыть. Иногда я успокаивала младшего, а потом вдруг ловила себя на мысли, что ребенок-то это не мой и жизнь – не моя, а часть какого-то общего дурного замысла, которому причастен этот человек – мой муж. Слава богу, бывший муж.

Все расстроилось со смерти Георгия. Он учился в пятом классе, и однажды, вернувшись домой из художественной школы (я научилась рисовать уже после рождения Виктора, а когда отпуск декретный вышел, я уже не стала возвращаться на прежнюю свою должность и устроилась преподавать живопись), я нашла сына на стуле в спальне бездыханным, запутавшимся в веревках, привязанных к ручке двери. Красное, свиное лицо. Его даже в школе дразнили свинкой. Потом я уже узнала, что у него была несчастная любовь, в пятом-то классе, что девочка, в которую он был влюблен, не отвечала ему взаимностью, напротив, распространила по классу письма, которые он ей писал. Впоследствии они оказались у меня, в них не было ничего необыкновенного для мальчика тех лет. Она насмехалась над ним, унижала. Словом, это она убила Георгия. Вы меня спрашивали о причинах убийства, так вот они – причины, засевшие глубоко в нас: непережитые обиды, нечаянные унижения, скачки гордынь.

Родители не должны переживать своих детей. Хотя бы потому, что это делает смерть непобедимой. А если остается в живых один ребенок, значит, ему становится невмоготу вынести бремя любви, которое возлагает на него мать. Об этом часто забывают, когда говорят о любви: кажется, это что-то радостное и весеннее. Нет. Иная любовь тяжелее самой черной ненависти.

Я не буду распространяться о горе, которое сковало меня на целый год. Любая пища казалась мне пресной, меня приходилось насильно поить. А этому гражданину было хоть бы хны. Знаете, что он сказал на сорок дней по смерти Георгия? «Статистически с меня все взятки гладки, я родил ровно полтора человека». Представляете? Я своим ушам не поверила, и, если бы могла соображать тогда, я бы накинулась на него и расцарапала бы все глаза. Все тысячи его глаз.

В стакане, стоявшем у его портрета, была налита газировка с эстрагоном. Он ее обожал, и затяжное печенье. Глаза соловьиные. Мне казалось, когда я смотрела на него, что он наблюдает за мной и каждый шаг мой сопровождает поворотами зрачков. Все кричало в доме от него. Каждый предмет, каждая его вещь. Вот водолазка, которую я относила со слезами в помойное место и представляла, как ее раздирают беспризорные дети или, что хуже, какой-нибудь бездомный обращает ее в носовой платок, сморкается в него. И тело его вскрывали. Сыночек ты мой! Зачем мучили маленького мальчика, зачем полосовали? И каждую ночь он являлся мне и спрашивал: «Мама, а что с моими тетрадками? Мама, а где моя водолазка? Мама, а что, если не сдам четвертные работы, я останусь на второй год?» Останешься, сынок, ты уже остался на второй год, на вторую жизнь вперед.

Незадолго до годовщины я поехала к родителям вместе с Виктором. Он рос шаловливым, а по смерти Георгия и вовсе распоясался, и отца – такое ощущение – любил больше, чем меня, потому что тот смотрел на его проделки сквозь пальцы. Этот гражданин остался дома один. В такси я вспомнила, что дедушка просил меня захватить передвижной пылесос, это выпало у меня из памяти напрочь. Я попросила водителя развернуться, а когда вошла домой, увидела, как, нахлобучив парик на голову и изокрасившись под путану, Иванов собственной персоной стоит перед зеркалом и крутит задом. Хорошо, что младший остался в машине. Конечно, он пробовал это объяснить тем, что он должен стать всеми и всем, без всякого сопричисления, равно и мужчина и женщина, как прорицатель Тиресий три тысячи лет назад, воплотиться и развоплотиться, всякая плоть заслуживает того, чтобы ею стать: будь то плоть путаны, будь то плоть идущего под нож скота. Это его призвание. И тысячи ликов, которые он принимал, и мириады, которые он еще примет, служат ему не просто оправданием, а обещанием жизни вечной. Его не поймать в середине стада, смерти предстоит выкосить всякого человека, прежде чем она доберется до середины, а там, в средоточии всего человечества, возвышается он, потерявший свое лицо, изокрасившийся под женщину легкого поведения, но приобретший жизнь вечную, и пускай никто доподлинно не умеет сказать, его ли это жизнь теперь.

Финиш. Полный финиш. Но в одном – спустя столько лет – я ему благодарна. Это ведь его наплевательское отношение к сыну, его равнодушие дали мне силы перебороть горе. Мир сюсюкал, все вокруг меня упражнялись в сострадании, а этому гражданину было наплевать. Сперва я не замечала его наплевательства к памяти сына, потом все больше недоумевала, а потом и вовсе ожесточилась сердцем – и мне стало легче. Я срывала на нем злобу, а он похихикивал и говорил: «Народим еще, если не боишься потерь!» Я втаптывала его в грязь, а он принимал мои нападки за должное. Страдающая мать. Сердце вырвано из грудины и отправлено в морозильник. Лед белый. Прожилок не видно.

А потом родилась дочь. Не от него. Я перестала спать с ним после того случая перед зеркалом. Он не был мне отвратителен, просто чужд. Я вдруг поняла, что годы, прожитые вместе, не дают тебе знание о другом человеке, а если любовь кончилась, то еще больше усугубляют пустоту между вами. Родилась дочь – и это спасло Виктора от моей удушающей любви. Они сошлись с моим новым мужем, он дирижер, – и о большем я не хочу распространяться.

Разумеется, я дозволяю сыну видеться с ним. Он вообще рос похожим на Иванова больше, чем Георгий. Странные разговоры. Какая-то суетность мысли при бездонной ее глубине. Иногда мне кажется, что мой сын ненавидит меня за то, что видит мою вину в смерти брата, иногда мне кажется, что он и не мой сын вовсе, что Иванов его сам родил из собственной головы. Сперва я ревновала сына к мужу, а недавно вдруг поняла: он ценит Иванова потому, что относится к нему свысока, потому что принимает отцовское лебезение как должное. Вот и вся сыновняя любовь.

Последний раз они виделись с сыном недели три назад. В тот день после дождя весь яблоневый цвет остался на асфальте. Какое-то обещание будущего, которое наступит, но с другими людьми – не с тобой. Вырыв сердца. Вырви глаз. В дочери воплощаются все мои надежды и думы, в Викторе – все мои страхи. Когда он вернулся домой, под мышкой он держал какую-то картонную коробку. Я спросила, что в ней. Он отшутился, сказал, что неважно. Я спросила: «Это отец тебе дал ее?» Он замотал головой. На следующий день был экзамен по русскому языку, я заглянула внутрь коробки. Ничего особенного: звезды и ордена, истрепавшиеся напоминания о прошлом, которого у меня не было. И погоны, капитанские погоны с четырьмя реденькими звездами, помятыми, словно созвездие Кассиопея.

Когда я узнала о произошедшем, я спросила сына о том, кто их ему отдал. Он ответил: «Папа, он взял их у того, кому они уже не были нужны». Можете заносить это в протокол, можете – не заносить. Не думаю, что вера Виктора в невиновность отца что-либо меняет. Ему просто хочется верить, что его отец – не полное ничтожество.

5

Наш уважаемый градоначальник лично взял шефство над ветераном Великой Отечественной войны Потапенко Григорием Юрьевичем. Этот без преувеличения герой проливал кровь за наше будущее, за то, чтобы младенцы могли рождаться, чтобы дети могли ходить в продленную школу, а взрослые – трудиться на предприятиях нашей Родины. 99-летний гвардии капитан прошел путь от Курска до Берлина, начертал свое имя на развалинах канцелярии Третьего Рейха, был ранен в Польше, под Белостоком, удостоился орденов Отечественной войны второй степени, Трудового Красного Знамени и почетнейшей награды – ордена Благоверного князя Александра Невского. Он был человеком с большой буквы, на которого по-хорошему должны равняться люди нашего поколения с буквы маленькой…

Не для протокола? Ну хорошо. Уже оскомину набило от восхвалений этого деда. Поймите, что менее всего мы хотим замешивать сюда руководство города. Ну да, был ветеран, и характер у него был скверный, он же всех своих дочерей в могилу свел. Не записывай, не надо. Он получил все свои ордена, истребляя подпольщиков на Западной Украине. Но народу же не скажешь: он был обыкновенным карателем, нет – он был героем и чувствовал, старый пень, свою нужность городу именно в преддверии майских праздников. Будь моя воля, я бы в школу его не пускал на самопальные уроки мужества. Лишь в последние годы он перестал лапать учениц, а до этого – только представьте себе разъяренную вереницу родителей, которая после майских праздников выстраивалась ко мне в кабинет, где я им объяснял, что дед не со зла тянул руки к коленкам их дочерей, а потому, что выжил из ума. Но он герой. А линия партии такова, что героев надо поддерживать до самого крематория.

Ты меня знаешь уже много лет. Вот я говорю эти гадости про умершего, и тебе кажется, какой неприятный я тип, а дед – герой. Да черта с два! Ты бы знал, какую плешь он мне выел за последние годы: то крыльцо у него, видите ли, покосилось, то стиральная машина не работает, подаренная ему руководством города, то он будет жаловаться верховному главнокомандующему. Дед вел войну с нами уж точно дольше, чем войну с фрицами. И может быть, даже с большим успехом.

И потому, когда этот доброволец – как его? – явился на порог исполкома и спросил, где тут у вас самый старый ветеран отгремевшей войны, ибо он спит и видит, как помогает героям, павшим за нас, и прочая, и прочая, я запрыгал от радости. Наконец-то отдушина от старого пня, от его внуков, которые строчили бесконечные жалобы, – вот ему и мастер стиральных дел, вот и мальчик на побегушках. А с меня взятки гладки.

Внешности не запомнил, значит, она была заурядная. Помню только, что он выглядел старше студенческих добровольцев, но вдаваться в непонятки я не стал. Тем более он обещал приходить к нам и отчитываться раз в месяц, как он развлекал деда. Вот с этого странности и начались.

В кабинете пекло, окна настежь отворены, апрель жарче некуда. Такое ощущение: я, будто муравей под лупой у мальчишки, мечусь туда-обратно. А этот обожатель старой плоти сидит передо мной и рассказывает то, что не принято говорить, что этот Потапенко страшно мучается, что он чувствует раскрытой черепной коробкой лицемерие, происходящее вокруг него, что он не хочет быть свадебным генералом, а все эти парады – в топку, и все, что рассказывает детям в школах, он почерпнул из старых книг, а было ли это с ним вправду или не было, он не помнит. Он думал, что забвение черного цвета, но на самом деле оно – мутно-белое, и каждый его день – это блуждание по развалине – квартиры, его собственной личности, – и пусть бы смерть к нему пришла и прекратила его мучения, но нет же – его как старую куклу извлекают из запасников, отряхивают и говорят ему: бегом! – и не за горами день, когда он не будет помнить, за кого он воевал: фрицы, иваны, все порастет быльем, ничего не останется…

Вот и как мне было относиться к этому? Потапенко был всегда человек со странностями, а тут к нему пристал другой человек со странностями, и пусть он делал вид, что советуется со мной по-отечески, но я-то что? Что я? Лапал Потапенко учениц тоже от вселенской скорби еще лет пять назад? Любить былое уж куда легче, чем любить настоящее, но лишь в том случае, если этого былого ни тютельки не осталось в настоящем.

Словом, я насторожился и посоветовал отвести Потапенко на какой-нибудь фильм о войне. Мессершмитты, за Родину, за Сталина, и всякая такая дичь.

Спустя две недели этот хлопец снова явился ко мне. Сказал, что в кинотеатр он его не отвел, ветеран все рвался зайти в аптеку и просил прикупить ему цианид или стрихнин, но лучше всего цианид, потому что от стрихнина выворачивает внутренности, от мучений жизни он устал, и он хочет, чтобы смерть его была спокойна, и он будет смотреть на нас с памятной плиты и скалиться, потому что наконец-то узнает, что находится там, за пределом, за который за время его жизни отправились уже несколько миллиардов человек, а он живет вопреки всему – коптит землю. Никто его не понимает. Внукам хоть бы хны, он для них такая же кукла, как для исполкома. Он человек, а они делают из него бронзовый памятник. Да он памятник и есть. Памятник тому, что человек – нуль, а гранит – единица.

Я спросил его: и что он хочет, чтобы мы сделали? Если вы не справляетесь, направьте его к психологу, к началу мая он должен быть на ногах. Возражения не принимаются. Парад его вести никто не будет заставлять. Но меланхолия накануне праздника Победы воспрещается. Он взглянул на меня терпко, спросил: «Сколько вы хотите лет прожить?» Я не помню, что я ему ответил, еще лет тридцать, видимо. Он спросил меня: «А если вы проживете дольше?» Я ответил: «Проживу, и что с того? Буду радоваться, что живу». И тогда он меня огорошил: «А если я скажу вам, что вы вообще никогда не умрете?» «Это же как?» «Ну вот допустим, что однажды я поймаю смерть, принесу ее вам и скажу: "Вот она, родная, она общая для всех, а теперь в нас общего и не осталось"». Это же дичь, пойми, такая дичь. Надо было установить за ним наблюдение, поднять студенческие отряды, трубить на весь город о том, что рядом с ветераном обосновался сумасшедший, а я ничего подобного не сделал. Замешкался. Вереница официоза к майским праздникам: ног не хватает, чтобы бегать, рук, чтобы разгребать завалы всякого мусора. То кто-нибудь поздравит ветеранов снимком из Треблинки, то кто-нибудь под «юнкерсом» напишет «оружие Победы». Ветераны мрут – как мухи, – и вокруг них роятся родственники, вдвойне расстроенные тем, что золотой кранчик прикрылся.

Хотя ведь я ничего не мог изменить. Потапенко мне одной частью души жалко, а другой – я вполне допускаю, что он умер своей смертью, а дальше… дальше случились недоразумения. Канун Первого мая, десятый час – я, как всегда, в исполкоме, там даже тени бодрствуют перед праздниками, – и тут сотовый разрывается от незнакомого вызова. Оказывается, мне звонит этот сумасшедший. Рука тянется к красной кнопке, еще немного. Немного. И тут он говорит, что не выдержал просьб Потапенко и пообещал раздобыть яд, но с условием, чтобы он смотрел на его предсмертные корчи, но яд он так и не раздобыл – Потапенко стал кончаться прежде. Захватывал воздух нервическим подбородком, хрипел о том, чтобы ему вызвали врача, чтобы тот сумасшедший сжалился над ним, и смерть водворялась в нем, начиная с конечностей – он двигал ими, как петух двигает поверженными крылами, как мертвый таракан – двигает лапами загребущими. И где смерть? Где она? Она собиралась в зрачках Потапенко – как тучи, сминающиеся вокруг башни. И осознание того, что ему никто не придет на помощь, сковало ему всякую мысль, как будто он никогда не задумывался о своей кончине, или задумывался, но никогда не верил, что такое вообще возможно, что явится ангел небесный, ведущий под уздцу тройку лошадей, а за ними, перекатываясь по валунам и выбоинам, будет катиться небесная колесница, и ангел скажет – забирайся в нее, ты вознесен на небо, ибо каждая звезда – это человек. И со смертью земной возгорается новая звезда. И ужас сковал ему лицо, а потом он двигал челюстями, как жук – жвалами, наедаясь воздухом в последний раз. Еще. И еще. И наконец, набрав огромного воздуха в легкие, затих и перестал мучиться. И тот, наблюдавший за кончиной старика, вдруг осознал, как он ошибался, что бегал от смерти, что, может быть, вся его середняковая жизнь была огромной ошибкой – и если смерть возжигает звезды, значит, мироздание справедливо будет к нему и ко всем нам? Но он тут же отогнал от себя мысли об этом и образ отошедшей смерти и стал раздевать старика и смотреть, куда смерть могла запропаститься, где она скрылась в этом трупе… и ему захотелось взять кухонный нож и поймать ее за хвост, как огненную ящерицу, и запустить в огромную клетку своего тела – и избавить всех от нее, а мир – от звезд. Пускай все будут жить – вопреки его смерти, пускай он будет ее единственным носителем, потому искусным, что самым простым для нее, телом без прутьев, телом, не отличающимся от мириад других тел, в которых ей довелось побывать и их же пожрать. О, смерть! Вот ты и попалась. Огромная, глупая смерть! И если вы мне будете мешать или искать меня, – заключил он, – я выпущу ее из себя на вас только затем, чтобы устрашить. Оставьте меня в покое. Не ищите. Не преследуйте. Не молитесь мне. Ибо бог съел смерть. И бог этот хочет не почитания, но покоя.

На следующее утро я явился в подъезд к Потапенко. Внуки его уже успели вскрыть дверь. Не буду тебе описывать, что я там увидел, помню только, что все подносили ко рту платки и манжеты и таращили что есть силы глаза. Но самое страшное, что умерший Потапенко улыбался, улыбался! А я тогда прислонился лбом к двери, ведущей на балкон, увидел в углу увязшую в паутине муху, которая крутилась в ней, как на аттракционе, – и подумал, что и за тем человеком была какая-то жуткая правота. Я не говорю: правда. Но правота иногда ведь шире правды? И даже самый малый из нас заслуживает попечения за великость своего безумия, разлившегося по миру, как река из тел людских, которая однажды поглотит и нас.

забытие

Началось все с того, что названия битв греко-персидских войн стали искажаться: вместо Саламина изо рта лез Соломон, вместо Марафона – Марафет, и, как только он перевирал знакомые на ученические уши слова, класс разражался смехом: поначалу многоголовый класс думал, что его умиротворяют, с ним заигрывают, потом – по мере учащения ошибок – приуготовленно и довольно затихал, как будто учитель говорил скабрезности, а под конец и вовсе улюлюкал. Гоготала его любимая ученица, скалил зубы олимпиадник, и камчатка подвывала: «Сергей Семенович! Нет! Григорий Павлович, ну что же вы, родной!» И год основания Рима, как скала, высился посреди его памяти, и всякий раз он обращался к нему, когда по голове била беспамятливость, и всякий раз год отвечал ему улыбкой – и сам он отвечал себе улыбкой, потому что помнил его, – а если так, значит, он здоров совершенно, и помутнения в памяти – не старческие пятна на его коже, скорее беспамятные недочеты от переутомления, от того, что у него умерла мать. Мать? Или ушла жена?

– Город Троя был основан… основан… когда Греции не стало, и победу ее поглотила обезьяна одним махом, словом, когда пал Константинополь, Византия продолжила существовать в виде Древней Руси. Наши предки выстояли. И в году от сотворения мира пять тысяч семьсот четвертом истребили персов от лица божьего. И Денница восстал на небе. Так и калька с латинского! Вадемекум, сатан!

До исхода третьей четверти его отправили на вынужденный отдых, но ученики не переставали заглядывать к нему в огромный позднеампирный дом, построенный против школы через проспект. Консьержки пропускали их охотно – и, когда он видел стоявшую на пороге девушку, он думал: «Неужели время может пролиться или пойти вспять? И ей – моей Светлане – здесь семнадцать лет?» Но зеркало качало рамой. Ты ошибаешься. Тогда кто же это? Из какого класса: «А», «Б», «В»?

Девушка дышала весной и лилиями и, казалось, проходила на лыжах, выструганных из солнечных лучей, по скрипящим половицам выстланного полвека назад пола. Прикосновения рук ее были мягкие и влажные, будто освобожденный от кожицы виноград, она опускалась над его ухом и говорила:

– Помните, Василий Андреевич, как вы нам рассказывали о грозном царе и топали ногой, – и мы пугались, что дух его восстал из могилы и поселился в вас? Помните? А на следующее занятие вы принесли четки и подобие синодика и сказали, что в него перепишете все наши имена, если мы неверно выучим ваши уроки?

– Кажется, помню, – встряхивал головой учитель.

– Или это было еще до вас, Андрей Васильевич? Как полагаете? – спохватывалась ученица и восставала от его уха, а ему становилось так потерянно от лишения теплого дыхания, что он готов был встать перед ней на колени и просить, чтобы она продолжила говорить о времени, в котором не была уверена.

Волосы, пахнущие полуденным полем, того и гляди изогнется спиной и из ее пышных волос вылетят огромные шмели, она наклонится к его животу, и на затылке девушки станут видны покачивающиеся медуницы. Легкий стон – как звук, относящийся к иным обстоятельствам: так стонут в больничных палатах или на похоронах, и улыбка потаенно-хищная, улыбка-кусака…

– А потом вы говорили, что конь был сделан из дуба и что на этот счет у Вергилия имеются неточности, потому что он писал свою поэму наперегонки со смертью.

– Светочка, а помнишь, как я тебе сделал предложение?

Кивает медуницами на загривке, гладит его по руке, по которой пролегают реки-вены, наполненные густым и тягучим вином.

– А потом ты взял меня за руку и бросился вниз с обрыва, и я думала, что ты расшибся насмерть, подбежала к краю, потеряв всякое сердце, взглянула вниз, а там на уступке ты лежишь, как полуденный Вакх, усмехаешься и говоришь: «Прыгай вниз!» А мне обидно, в сандалии набрался песок, и я нашлась ответить разве что «иди ты к черту»!

– И я подумал было обидеться на тебя, отвернул лицо к обрыву, взглянул вниз на грабовые поросли, на металлом отливающий ручей на дне обрыва и подумал: «К черту так к черту!» А потом услышал, как песок поет под твоими ногами, и ты, отыскивая посреди него твердый камень-песчаник и хватаясь за метелки полыни и желтушный дрок, ступаешь ко мне без всякой боязни, наверняка преисполненная отчаянной и тяжелой, как наша общая гибель, любовью, и сердце во мне отозвалось воем, и я обернулся к тебе, увидел потемневшее лицо, ты ведь спускалась против солнца, а на нем багровые пятна смущения, злобы и горячечного желания.

Не разобрать! Поцелуи ложатся на ключицы, ключицы наполняются потом и сглаживаются, проминаются под пальцами и снова образуются. Стук зубов разных челюстей – мужской и женской: мы же будем чумазые, говорит мужской рот, зато мы всегда-всегда будем вместе, отвечает женский. Стук зубов, как стук недожженного тела в погребальной урне. Ощущение тысяч рук, гладящих со спины, и голова проваливается сквозь землю, и когда залепленные глиной глаза открываются, они видят заснеженное поле и солнце, полыхающее во мнимом надире.

– Когда вы вернетесь к нам в школу, Григорий Александрович?

Вспышки прекращаются. Девушка с опущенными глазами, подогнув ногу в попытке застегнуть сандалии, не смотрит ни на него, ни на обувь. Взгляд пуст, из шеи у нее больше ничего не растет, разве что овсяная дорожка ухоженных волос волнуется, как августовское поле. Он не знает, как она отнесется к его прикосновению. Когда-то в учительской он кого-то клеймил за отношения со школьницей, кажется, это был его друг, вполне вероятно, это был он сам. Он помнил вкус завистливой обиды, растрескавшуюся посередине верхнюю губу, огромную половину вишни, лишенную кости и плавающую в трехлитровой банке компота. Пальцы пачкаются, с них стекает тишина – и цвет ее бордовый.

– Папа, ты не против, если я пойду погулять?

Взгляд замирает. Ему становится невыносимо стыдно от самой мысли, что он мог возжелать свою дочь. Вот он говорил долго и нравоучительно: суждения трещали, как солома, охваченная огнем, его негодование было неистово-благородным, а за окном рубили сучья с тополей, и, высказав имяреку душу, он пригляделся к обрубышам, которые подсобник в белой косынке красил по низу ствола белой краской, и понял, что он хорошо бы смотрелся посреди этих тополей. Без жены, матери и дочери.

Прозвенел звонок, рука потянулась к портфелю, взяла его плотно, но оказалось, что вместо черной дубленой кожи в руках завернутый в белый платок кусок мела, он раскрыл его, платок с кружевной бахромой по краям был запачкан алой кровью. Он пожал плечами и положил мел на нижнюю рейку классной доски, а платком, встряхнув, стал обмахиваться. Он встречал этот запах прежде, запах ирисов и оборванных стеблей львиного зева, запах малинника, в который падаешь с головой, и в тебе ничего не остается, даже воспоминаний о себе, только пыл и пал знойного лета, вкус раздавленной ягоды под языком, и расправленные руки, приготовленные к полету, который не состоится даже в представлении, потому что его окрикивает какая-то фотографическая женщина – и он оборачивается не столько по зову, сколько по неодолимому желанию напомнить себе ее лицо, но вместо женщины теперь перед ним в пронзенном солнцем наискосок классе стоит его ученик и, угрюмо глядя в пол, почему все они не смотрят на него? – продолжает говорить:

– Я не хочу, чтобы вы учили ее, я не хочу, это приведет к определенным последствиям для вас. Я верил в вас, я думал, что вы бескорыстны и, что ли, благочестивы, но вы зазывали к себе молодежь женского пола затем, чтобы пользоваться ею. Если стыд вам чужд, то надеюсь, что страх – нет. Я предупредил вас. Это мой долг.

– Любовный? – смеясь, отвечает не-он.

– Общечеловеческий. – И только теперь парень поднимает глаза на него и становится ясно, что это его зять – но не нынешний – нет, а из тех времен, когда спустя неделю после свадьбы они вместе с женой на даче свойственника отыскали старый альбом, а их зять, тяжело отдуваясь, оправдываясь за пионерские значки, объяснял им, кто есть кто на черно-белых пожелтевших образах. И тогда он подумал, что время оставляет отметины даже охотнее на предметах, чем на людях, время любит человека, как блоха любит животное, с которого она питается. И он внутренне принял, осознал, отчего вторая дочь вышла за такого неприметного человека – ловца бессмыслицы – новостника, который и на землю ступал, как на разгоряченную лаву. В нем была почти подростковая миловидность смущения, производная от мысли о незаслуженности жизни, от обильной благодарности безвестному богу. А потом, спустя пару лет, этот зять сидел перед ним, опустив локти на стол, на подоконнике в клетках безобразно чирикали попугайцы, и говорил:

– Это я во всем виноват. Во мне не было к ней заботы, была любовь, а заботы не было. Я сглазил этого ребенка, накупил для детской тысячи ненужностей. Я сглазил его появление на свет, и он не родился. А может быть, я его и убил, когда вел машину по МКАДу как ополоумевший, но удар-то был небольшой, мягкий, как поцелуй, а она опешила, раскричалась, и от потрясения у нее стала идти кровь оттуда.

Он прикрывал свое полнолунное лицо красными руками – и казалось странным, что этот тридцатилетний мужчина способен чувствовать что-либо, а тем более – плакать.

– Возьми себя в руки, в нашей семье выкидыш не редкость, у тебя мог бы быть шурин.

Взгляд в пустоту. Лицо с фотографического образа молчит. Или не на него он тогда взглянул? Или сын и не предполагался к рождению, а он все выдумал, чтобы утешить зятя, растекшегося перед ним в жижу по столу? Гремели стаканы, запах куриной готовки доносился из кухни, стоило раскрыть духовку, как ноздри обдавало жаром, и черное лицо, улыбавшееся с противня, смотрело на него карими глазами, водило языком по черным губам и говорило: «Ты ведь хороший мальчик, очень хороший мальчик, а кем ты хочешь стать?» И страх был настолько огромным, что от него он забыл себя – представил, что это происходило с выдуманным мальчишкой из повести, пролистанной летом из-под палки только затем, чтобы убедить маму, какой он прилежный и хороший ученик, и что сердце его будет отлито золотом, и что все, к чему бы он ни прикасался, будет терять свои воспоминания, а это значит – перерождаться в нечто большее, ведь теперь у каждого будет возможность прожить десятки жизней, ощутить собственной кожей, как жили первые люди – Адам с сыновьями и убеленный сединами Ма-фу-са… ма!

– Ма-ма! Я совсем тебя не помню, я совсем тебя не знаю! Я помню только твои прикосновения и голос, певший мне в уши колыбельную, но твой ли то был голос? И сверчок улыбался и отпирал дверь избы, и тут же в сени врывались взметы, снег вихрился в глазах, и слезы, что текли по лицу, обращались в лед. Мамочка! Я потерял тебя в глубоком детстве – или всего лишь пару лет назад, или тогда, когда в ответ на твое «ты самый лучший сын на свете» я сдавленно, про себя, отвечал: «а ты – мама», упуская «самая лучшая мама на свете», потому что мне было неловко произносить целиком это предложение. Ты так часто говорила мне это, что твое «лучший сын на свете» напоминало жреческий возглас или дежурную сентиментальность разочарованного сердца.

Он нетерпеливо брал фотографический образ, зажатый между стекол и, чтобы не забыть его сиюминутно, нес к зеркалу, которое качало рамой и говорило ему: «Совсем непохожи, ты уверен вообще, что это твой дом, ты не видишь, что у нее высокий лоб и без морщин, а у тебя в морщины можно загонять суда и вести в них морские битвы. Ты слишком стар, чтобы быть похожим на эту женщину, пускай она и родила тебя – пищащего, – из иного света в этот!»

В серванте стояли бутылки с испарившимися духами, они хранили лишь подобие запаха, как остов составляет лишь подобие тела. Он прислушивался к ним со всей страстью вечернего dolce far niente, и воспоминания роились в нем и распадались, как огромный сверчок, явившийся на порог дома из метели, он снял черный цилиндр, смахнул с накидки хлопья снега и, помолчав, сказал:

– Ты неправильно воспитываешь дочь!

– Господи, как мне надоели твои причитания!

– Тогда зачем ты выходил за меня?

– Мамочка, ма-ма!

И покрыт день прихода твоего на свет тьмой, и черные струпья застилают хитиновое тело, и крылья, сложенные на пояснице, трещат, как городской фонарь, под которым в зимнюю ночь вы впервые поцеловались, – и он подумал: «Если и можно было бы сказать, что жизнь прожита не зря, то лишь в это мгновение торжествующего снега, который действует как всякий человек, приходящий на землю: добавляя себя в мир, закрывая и засыпая его своими воспоминаниями и суждениями». Ладони были знойные, они смотрели, как снег кружится в фиолетовом свете, и, если бы его спросили тогда: «На весах распада лежит все искусство мира, ты можешь спасти его или выбрать снег, кружащийся и вечноменяющийся в отблеске…» – он без сомнений бы выбрал блеск…

– Чей он?

– О чем ты?

– Чей этот блеск?

– Я не понимаю тебя, ей-богу. Должно быть, его оставила какая-нибудь из моих учениц.

– Вот как?

– Ты же знаешь, что у меня целая прорва учениц, они все как одна намерены поступить в университет, а для этого…

Лицо холодное и чужое. Провалы глаз, никогда прежде он не замечал, что у нее такие глубокие глазницы в черепе, как будто отвалы, по которым можно спуститься в душу – и замерзнуть в ней, как в аду, – дважды и трижды насмерть.

– Что ты так на меня уставился?

– На время нам нужно прекратить встречаться!

– Сдрейфил? Это не в моих правилах, старичок.

И подсобник взметнул на него глаза и поднес портфель, наполненный кровавыми платками, и, словно про себя, сказав: «Чем бы дитя ни тешилось…» – передернул плечами, поправил кепь, которая делала его похожим на утконоса, и, подоткнув щепу под шатающуюся парту, остановился на солнцепеке и спросил:

– Вам больше от меня ничего не надо, Алексей Петрович?

И тогда впервые он забыл имя человека – пусть и неблизкого, но такого, что являлся к нему на третий этаж исправно раз в месяц и вносил в его дряхлеющий кабинет порядок. Это его расстроило, как промелькнувшая в голове мысль, что забвением он уподобится матери и, возможно, вспомнит лучше отца день его ухода на войну, которую вело умершее государство и которую, должно быть, в памяти матери ведет умерший отец. Потом случилось забвение мнений: он вдруг забыл, отчего считает красный цвет своим любимым, а Александра Македонского – выскочкой. Странное ощущение. Будто во взрослом возрасте ты снова учишься привязывать слова к мыслям, а мысли – к предметам, только теперь ты отдаешь себе полный отчет в том, что все это однажды происходило с тобой. Какое-то бессмертие по дешевке. А потом случилось одиночество, которое, как волна на прибрежье, сбило его с ног и перевернуло жизнь, – и тогда по утрам стало казаться, что ему пора собираться в школу, но не затем, чтобы учить детей, а учиться от них самому, – может быть, это была великая мудрость, но школьный совет и рыже-ражая завуч решили по-другому.

Мир состоял из суетливых ног, которыми истово стучишь по беленой плитке, отряхивая подошвы с глубоким узором от снега, прежде чем ступить на порог дома, и снег вылетает из-под них сперва звонко-белый, а затем глухо-черный, и ты знаешь – по материнскому слову, что если оставить ботинки без отбивания, то за ночь в прихожей образуется серая лужа, в которой, кусковая, будет плавать соль. И он долго стоит на пороге, не решаясь войти, и вьюга ворочает снег, как память – его воспоминания, и огромное насекомоподобное тело вызывает в нем восторг – неужели насекомое может быть подобного размера, и что, если этот сверчок с бакенами – питается человеческой плотью? И хочется позвать маму и сказать ей, чтобы она прекратила напевать колыбельную, но язык ему неподотчетен, он – говяжий вырезок, припрятанный на верхнюю полку морозильника; и хочется повернуть время и сказать ей, как ты сожалеешь, что безвестная ученица была в твоей жизни и с сердцем случилось временное помутнение, и что больше ты никогда не скажешь детям о слабости Бориса Годунова или вездесущести русской Смуты, что разливается, как лужа от оставленных на ночь ботинок, но такой возможности ему – или тебе? – не представится. Время течет вспять. Время, по сути, отсутствует. Это значит, что нет ничего, кроме времени.

– В полном отрицании – полное принятие, вам не одиноко здесь теперь, когда от вас все отвернулись?

– Что?

– Каково чувствовать презрение окружающих, когда соседки смотрят в глазок, когда вы выходите на лестничную площадку, а собачники плюют вам вслед?

– Но я ничего такого не помню!

Волна сбивает с ног и этого человечишку: он затерялся в его памяти; какая разница, к кому теперь относится этот голос, скоро он вовсе перестанет отворять, даже если и услышит звонок в дверь, но как он его соотнесет с необходимостью нацепить тапки цвета индиго на ноги (они расстоптались в блины), накинуть продранный в подмышках халат и прошаркать к двери? Старое женское лицо с молодым женским телом. Из груди выплеснуты струи горящих созвездий.

Помнишь, как я тебя учил звездам посреди южного крымского неба? Или это была не ты вовсе, а кто-то другой – из школьниц, с которой он вошел в грот, – и закрутилось, и не было мне оправдания? Скала, поросшая мхом, вокруг которой водоворотно хлестало море, была памятником измены. Памятником беспамятства. И здесь должно быть звукоподражание волне, но в мозгу проклевывается совсем другой звук – зудящий, настоятельный, звук вспарывает сперва на темени кожу и точит лезвия, чтобы вскрыть череп.

– Сейчас открою! Сейчас!

Шаркающие движения немощного тела. Рим основан в 753 году и будет пребывать вечно, покуда живы сивиллы, передающие из поколения в поколение память о его погибели, он не умрет до тех пор, пока останется в живых хоть один человек, который будет знать, когда и как он будет предан пепелищу.

– Да сейчас открою!

Без задней мысли рука тянется к цепочке, старая материнская дверь подается с приятностью, будто детской ножкой он ощущает сопротивление стенок живота. Вот так. Еще и еще. Но на лестничной клетке никого не оказывается, взгляд устремлен к подъемнику. Шашечный пол и мысль о матери, которой не дано было нянчить внуков, потому что он бездетен до мизинцев своих, потому что его верование – это юность, которая будет гореть вечно, в отличие от почтальонов или доставщиков, что опять ошиблись дверью, которую он распахивает все шире и шире, пока не слышит крик, устремленный прямиком в уши:

– Я же говорил, что не надо связываться с ней!

И какой-то мужчина – дородный, превосходящий его телесами раза в три – наносит с размаху удар по голове кирпичом: и последняя мысль зажигается в нем прямоугольным солнцем – и почему он думает, что удар мог быть больнее, и он совсем по-другому представлял смерть, ведь смерть не что иное, как припоминание событий, что не были с тобой, смерть – это как память всего неодушевленного обо всех живых.

лера вулан

Он вел список женщин, с которыми так или иначе был близок с самой юности. В первую очередь в нем шли любовницы и подруги, во вторую – те, с кем он был нежен, но до крайности не доводил, а также случаи мимолетных поцелуев – например, с тринадцатилетней девочкой из поезда Киев – Москва, которую он учил целоваться в тамбуре, пока ее мать, убаюканная его очарованием, мирно спала в полупустой плацкарте. Наутро они сошли в Калуге, не попрощавшись. Или с соседкой-первокурсницей – по общежитию, которую, несмотря на все усилия, он так и не смог лишить девственности.

В третий столбец – самый длинный – были выписаны имена женщин, которые любили его, но которых он не подпускал к себе. В сущности, за всю свою сорокалетнюю жизнь любил он очень немногих, да и то по большей части из второго столбца, и то по юности. Женщин он не то чтобы презирал, он находил с ними общий язык скорее, чем с мужчинами, и потому считался обаятельным – сказывалось вольготное женское воспитание.

Все три столбца были сведены в единый документ и сохранены под заглавием «Ж», раз в несколько лет он перемещался с планшета на ноутбук и обратно, постепенно увеличиваясь в размерах.

Впрочем, был еще один столбец, вернее просто имя, отделенное ото всех двумя чертами, имя, которое он хотел поставить прежде трех столбцов, имя, которое ничего не говорило чужому уху и, казалось, разбивало его стройную задумку, делало из зрелого обольстителя сорокалетнего мечтателя. Это имя было Лера Вулан.

Город был темен, мертвенен и красив. Въезжая в него по главной дороге, Алексей ощущал, как возвращается в самого себя, помолодевшего, и понимал, что тот молодой человек – уже не он, а его двойник. Спросонья законцовки крыла самолета мешались с образом девочки, оперевшейся обеими руками на затихшую багажную ленту, на ощупь шинную; со впавшими лицами пассажиров, загоревших нездоровым, самоварным загаром. Уже ожидая получения багажа, он испытывал чувство отчуждения от родного дома, словно он поступил правильно, что уехал из этого города с аэропортом размером с вольеру для львов двенадцать лет назад.

Встреча с отцом прошла холодно, мать Алексея умерла, когда он учился в университете: утонула после того, как лодка с его родителями перевернулась на «их озере». Отец выплыл, по рассказам, бегал по песчаному берегу до ночи, а мать цепами вытащили спасатели на следующее утро. Спустя год отец женился на новой женщине – Алексей видел ее всего пару раз вживую, родил сына – ему единокровного брата, которого он каждый год поздравлял с днем рождения, по звонку отца накануне, и никогда больше не заговаривал с ним о матери. Алексей осуждал отца за малодушие и себя осуждал за то, что смеет осуждать отца, но иначе он не мог.

– Совсем плоха, совсем плоха, – качал головой маленький сухой человек с глазами как стеклянная тара и щеточкой под носом вроде той, что расчищают стекла машин от снега, – сегодня уже не пускают, но завтра с утра сходи к ней. Может быть, и воспрянет. Дух в теле питает радость. Но и радость-то ведь питает дух.

В прихожей зашелестела тень мачехи, заголосил единокровный брат в спальне. Отец обмяк и заговорил:

– Семья – это самое важное в жизни. Аглая Николаевна очень полюбила твоего брата и все сокрушалась, что ты его не любишь. Под конец совсем стала сдавать, умом тронулась.

И он протянул сыну длинные ключи от квартиры бабушки, объяснил, что места у них немного, да и ему самому будет проще остановиться в пустующем доме. Во тьме отметились пухлые женские руки, обрубленные у локтей, мелькнули глаза семилетнего ребенка, и из прихожей послышались слабо выговариваемые строки: «…словно терем расписной…» Алексей поймал себя на отвращении и к стихам, против которых он решительно ничего не имел, и к брату, который картавил. Ему вдруг представилось, что мачеха намеренно заставила брата к приезду Алексея выучивать стихи, как будто она смотрела вперед на десяток лет, ожидала, что Алексей – тогда вконец устроившийся, вросший в московскую жизнь – не обделит заботой брата, что останется без отца-кормильца.

Бабушка жила через несколько домов от отца, нужно было миновать двор, поросший акацией, ранетой и боярышником, дорожки его были засыпаны желтой березовой и тополиной листвой и смачно хлюпали под ногами. Дождь сек лужи, скашивал бока окрестных домов, тоскливо бил по сидениям качелей, и в перепонках громко отдавались колеса чемодана, мерно шедшего по выщербленному асфальту.

Алексей распахнул подъездные двери, поежился, поднялся на третий этаж и остановился перед дверью, не в силах подобрать верные ключи в связке. Изнутри послышался резкий топот шагов. Быть не может. Бабушка в больнице ведь, неужели ее выписали? Или ему чудится? И-ли во-ры? – подумалось ему на выдохе, и вдруг дверь отворилась.

В прихожей стояла девушка – на вид лет двадцати – с огненно-рыжими, в отсвете светильника рябиновыми, волосами, уложенными топорно, с длинной, по самые брови, челкой, и вопросительно откусывала яблоко. Алексей заметил еще густо-зеленый шерстяной свитер, обнаживший на плече черную бретельку, серо-синие суженные на голенях брюки.

– Здравствуйте, а вы… к кому?

Первая мысль: «Черт, почему не он задает этот вопрос?» Вторая мысль: «Предприимчивый отец сдал на время квартиру этой девушке».

– Я… я…

И он не смог ничего ответить, как будто двойник из умершего города и он – стали одним лицом, и это лицо – непременно каменное – никак не могло совладать ни с чувствами своими, ни с говорением.

– Хотите яблоко? – спросила девушка, пожала плечами, поправила перекошенный свитер и, отвернувшись, пошла из прихожей прочь.

Насилу Алексей затащил чемодан за собой, ткнулся в один угол, в другой, заглянул в кладовку.

– Вы меня ищете? – донесся голос из зала, в темноте, подобрав под себя ноги, девушка сидела напротив белого прямоугольника экранного света, покалеченное яблоко лежало между ручкой дивана и подлокотником кресла.

– А вы, собственно, кто? – спросил Алексей.

– А вы, собственно, сами не ответили на этот вопрос. Хотите, догадаюсь? Вы Алексей. Внук Аглаи Николаевны из Москвы. Один – ноль в мою пользу.

И он, пораженный ее непосредственностью, невозможностью выразить свое восхищение тем, что ожидал встретить смерть и запустение, вдруг встретил что-то детское и дерзкое, что было в этой девушке, хотя при других обстоятельствах он не обратил бы на нее внимания – кого удивишь правильными чертами лица? – стоял перед ней растерянно. Его захватили одновременно нелепость и надмирность происходящего: дурацкий вопрос, яблоко «фуджи» во множественных покусах, лежавшее на диване, мрак комнат, темно-терракотовые волосы – и сама его память, казалось, уподобляла сидящую перед ним девушку не плоти, но ожившей танагрской статуэтке. Он был искусствоведом, а перед ним сидел образчик не женской красоты, а красоты вообще, и он был ее первооткрывателем. И чувство собственничества, предвкушение обладания красивым предметом, и слезы, которые он готов был подавлять в себе, потому что знал, что она еще не его, вдруг соединились в нем с тоской о том, каким он сам был, когда уезжал из города.

С улицы в окна бился бронзовый фонарный свет, лиловым венцом дрожал на ресницах образ девушки, державшей на коленях ноутбук, и Алексей, распаленный необладанием ею, рассказывал ей – вне себя от памяти, позабыв, что здесь жила нянчившая его бабушка, – о том, что он заместитель директора департамента в Москве, что целый год он преподает гражданское право в университете, что ей нет равных, что это случайность, что он повстречал ее здесь, когда она пришла поливать бабушкины метровые голые розы, что, может быть, айда отсюда, бросить учебу в мединституте и попробовать себя в Москве, Лера? И волосы ее горели, и город охрово умирал за окном, теряя осенние листья, скрученные, как виргинский табак, и за стеной дребезжал смеситель, в трубах бурлила вода, и при выключенном свете казалось, что так и должно быть. Так, а не иначе. И никакой бабушки в помине нет, и двенадцати лет не проходило, и вообще она его жена, и они во тьме отмечают годовщину свадьбы, а не зажигают свет потому, что им не хочется прерывать это таинство, это упивание самими собой, своим миром, который превосходит, хотя их только двое, городской мир за окном, теряющий по тысяче жителей в год, врастающий медленно, но верно в реликтовый бор, из которого он был вызван к жизни семьдесят лет назад жителями другой, еще более странной страны.

Лера включила музыку, изможденный женский голос пел о «расстегнутой ширинке» и «катящемся по полу сердце».

– Так ты все розы полила, Лера?

– Тсс… – сказала она и взяла его за руку.

Соединение рук, скрещение пальцев, испарина на ладонях, глубокое дыхание, и он уже ощущает ее ключицы, словно корни сосен, чувствует губами ее маленькие, засахаренные соски, неполную грудь, тело, которое можно охватить одной рукой, поднимает ей рыжую челку: показывается высокий лоб, хочет что-то прошептать на ухо, но ничего не идет на язык, и он соединяется с ее языком, и Алексей думает: «Как хорошо, что играет музыка, как хорошо, что ничего не нужно говорить!» – и они целуются неистово, и руками он обхватывает ей бедра и думает: «Какие они узкие, она совсем девочка», – и руки дальше и ниже спускаются. На ощупь она бесконечная, на ощупь ее не обхватить и целым днем, и желание касаться ее вдруг обращает его в слепца, и он тянется к мочкам ее ушей, но уши ее затворены, слух затворен, она лежит в штанах, раздвинув ноги, постанывает, не тянется к нему, к тому, что у него внизу, – и он решает взяться за нее по-новому, дергается – и пяткой задевает яблоко, зажатое между ручками кресла и дивана, и с поражающим грохотом оно падает вниз. Лера распахивает глаза, смотрит на него, как на чужого, да он и есть ей чужой, и вдруг говорит: «Сегодня нельзя». И они продолжают целоваться, и он вгрызается ей в шею и пальцами проводит по ее мокрым губам, без настойчивости, и только с третьего раза она слегка покусывает его указательный палец, и Алексей самозабвенно произносит про себя бессмысленное: «Она чиста, боже мой, она чиста». Потом он поднимает ее – с задранным свитером и расстегнутым бюстгальтером; он вдруг думает, что не видел, какая у нее грудь, и не хочет этого видеть, она просит помочь ей застегнуть бюстгальтер, прикасается растопыренной рукой к его каменному лицу, которое уже не его лицо, но его реликтового двойника, вросшего в бор, и долго-долго гладит его по щекам.

Потом они снова целовались до самого пепельного утра, пока в сумерках ему не позвонил отец и не сказал, что бабушка ночью умерла в больнице, стеклянные глаза и усы-щетка всхлипнули; «Не дождалась!» – выдохнул он. И Алексей испытал не горе, но чувство возвращения к себе, взглянул в остро-голубые глаза Лере и повторил вслух, что бабушка умерла.

Она отпрянула от него, собралась взмокшей птицей; из обрывков ночных разговоров между поцелуями вспомнилось, как она говорила, что намеренно морщила в детстве нос, чтобы он стал с горбинкой, и вдруг, как тяжелое похмелье, наступило отрезвление чувств. Застигнутый смертью, Алексей смотрел на предметы в квартире бабушки в сером утреннем свете и удивлялся тому, насколько же она любила пошлые образы искусственных животных: то пары котят на подушках, то плюшевой нерпы на комоде, а то гипсового дворового пса, стоявшего у ее кровати. Возврат к детству? Или подготовка к отходу в рай? Рай с плюшевыми нерпами и гипсовыми дворнягами. И здесь, посреди квартиры, в которой живой больше никогда не окажется его бабушка, – не замечая ее соседки – Леры (тоже бывшей?), – из жалости к тому, что бабушка застыла и остановилась, к ее жалкому вкусу, к тому, что она так и не увидела его перед смертью, он почувствовал на щеках слезы – впервые за двенадцать лет.

Спустя четыре дня, когда все было кончено, он вспомнил о девушке, с которой провел ночь, он даже узнал у отца номер квартиры, в которой она жила, но стучаться к ней не решился, и – на девятый день – уже в Москве – открыл документ под названием «Ж» и вписал во второй столбец имя «Лера», а в скобках пояснил – «соседка смерти».

В следующем году – в куда более солнечный сентябрь – он выступал с лекцией в университетском городе, расположенном совсем близко от его дома. Отцу о своем приезде он ничего не сообщил, у него было всего полтора дня, и половину второго дня он хотел провести именно так, как было написано в присланной ему повестке: на борту теплохода, наслаждаясь прогулкой по реке. Лекция, прочитанная накануне, не удовлетворила его, слушатели зевали, вопросов не задавали и все как один имели такое выражение лиц, что говорило: «Ты учи нас, москвич, мы, конечно, тебя послушаем, но сделаем все равно по-своему». И самим собой он не был доволен: толстые сизые чайки лениво реяли над речпортом, в отдалении слышался скрип грузовых составов, сочленений стальных вагонов, – и Алексей ощутил тоску по чему-то мимолетному, проходя по трапу, он вдруг понял, что не может ясно себе представить, в чем заключается эта тоска. Да, с верхней палубы он будет смотреть на поросшие бором берега реки, на сосны, в корни которых разложились его прабабушки и прадедушки, а сейчас разлагаются его бабушка и мать, и корни эти вскрывают, коверкают асфальтовое покрытие города, готовятся целиком оплести его под землей. Проходя мимо застекленного буфета на нижней палубе, он услышал обрывки новостей из радио: «…проведены учения с бомбометанием… в крымское небо взмыли новейшие российские бомбардировщики Су-24М и Су…» Смазалось. Мысль о России и разладе была прервана запахом копоти, который явственно ощущался на корме, трепыхался грязный бело-лазурно-оранжевый стяг, и, поднявшись на верхнюю палубу, он поразился малолюдности и убогости этого теплохода. Снизу на борт еще заходили люди, толстые чайки разминулись в небе, помощник капитана сплюнул в воду, ступил на один из отбойников, смастеренных из покрышек, прислоненных к бортам, и махнул рукою вниз, как показалось Алексею, своему отражению.

Был теплый день, небо было иссиня-голубым чуть выше окоема, теплоход взял курс на новый мост, торжественно открытый пятнадцатью годами раньше, и, попеременно окинув взглядом оба берега, Алексей ощутил, что он, равно и все жители города, был лишним здесь. И если там, в университетском городе, панельные истуканы вырывали у бора последнюю жизнь, то за излучиной реки, за правым порожистым берегом бор побеждал и нависал, – и что значили семьдесят городских лет по сравнению с несколькими тысячами – первобытного леса, изрезанного теперь дорогами и просеками, оскверненного могилами и заправками, сутулыми великанами домов и хрупкими остовами торговых центров?

– Вы, Алексей, задумались над тем, как обустроить Россию?

Этот голос… где-то, в каком-то другом сне, он уже слышал его. Он поднял голову и встретился с сине-колкими глазами Леры Вулан – свою фамилию она назвала спустя полчаса, когда рассказывала, что решила оставить ее после свадьбы, которая пройдет на следующей неделе. Она была одета в шерстяное пальто с длинными вырезами для рук, ноги ее облегали узкие темные штаны, а изнизу к ним поднимались голенища полуботинок, на носках которых изображены были розы а-ля палех. Словно вырванное ангельское крыло, за спиной ее развевался бордовый шарф с бахромой.

– Как! Вы, Лера? Не понимаю!

– Вы помните, как меня зовут?

– Я… я…

И он снова потерялся, и, разметав полы пальто, улыбаясь, почти не глядя на него, но вместо этого – на водное пространство, уходящее к соснам, она села рядом с ним за облупившийся стол и стала говорить о себе, – он слушал ее, и ему казалось, что их связывала не простая мимолетность из второго столбца, а нечто большее, – будто они знакомы десять лет, разлучились всего на пару, и теперь силятся вспомнить тот особенный язык, который был свойственен старым знакомым, когда он еще жил в городе, а она не поступила в университет. И – удивительно, – но с ней он чувствовал какую-то легкость, какой-то мгновенный провал под ногами, который ощутил однажды при наборе высоты в том турбовинтовом самолете, что сейчас летел, оставляя позади себя нежный барашковый след, на северо-запад… И он указывал ей вверх, в худосочное сентябрьское небо, и показавшийся на левом, пологом берегу смешанный лес – пожелтевший и зрелый – только оттенял его малокровную голубизну.

Взглянув на ее волосы, Алексей понял, что они крашеные – и тогда были ими – на корнях темно-каштановые, особенно явно на макушке головы, цвет волос его матери, а на кончиках – рыжие – еще ярче, чем солнце, чем блестящая от солнечных бликов вода вокруг парохода. И он снова рассказывал ей о своей московской жизни, о том, что у него все впереди, что, может быть, Лера, тебе переехать в Москву, айда? И когда он узнал, что она выходит замуж, он присмирел, поднял воротник пальто, насупился и предложил ей принести что-нибудь из буфета, и, вернувшись с заваренным чайником, сопровождаемый буфетчицей, укутанной в шаль и несшей две кружки следом, рассмеялся в лицо Лере и снова стал звать ее в Москву.

– То есть вы готовы взять в жены почти незнакомую вам женщину?

Он смутился и предложил ей перейти на «ты», как-то замял ответ на вопрос и вдруг спросил, почему она одна на пароходе.

– И все-таки ты ничего не знаешь о любви, Алексей. Два – ноль в мою пользу.

Это был как будто упрек, но, выговаривая его, Лера лукаво щурилась и улыбалась, и сбитый с толку Алексей, пытавшийся соотнести странное выражение «два – ноль» с ночью их знакомства, вдруг вспомнил смерть бабушки, ее желтое тело с трупными пятнами на плечах и прядь седых волос, зажатую крышкой гроба, и воспоминания эти смешались с холодной точеностью тела Леры Вулан, ее разжатым горячим ртом, который никак не хотел обхватывать его палец, – и ему стало страшно за себя, за свою память от этого смешения.

– Смотри! Вон трубы! Вон наш город! – закричала девушка.

И действительно, теплоход дошел до нового моста, миновал его широкие пролеты и фермы, правым боком обратился к «их городу» и, выхаркивая жидкий дым, едва поднимавшийся над водой, повернул обратно к неродному им обоим университетскому городу. Алексей хотел было поделиться с ней чувством обособленности жителей «их города» от окружающего их пространства, их необязательности и обреченности, историческим сипением спички, которая вот-вот погаснет, но вместо этого он обнял ее, потому что увидел, что ей стало холодно: она предупредительно дернулась, но руку убрать с плеча не попросила.

Спустя полчаса ветер утихомирился, наступил штиль, солнце вяло плавилось на юго-западе, огненным мечом легло плашмя вдоль реки, – и вода осветилась, – и показалось, что стало теплее – от одного взгляда на сияющую воду; и сосны пооранжевели, приобрели какую-то землистую устойчивость, роковую недвижность, а хвоя виднелась с теплохода настолько отчетливо, что возбуждала во рту желание кресс-салата или петрушки.

Потом – в закате – они гуляли по городу, пили разведенную, порошистую медовуху, затем Алексей взял бутылку гранатового вина, обернул ее бумажным шуршащим пакетом, и, прикладываясь по очереди к горлу, они шли по набережной. В порыве умиления – она ведь такая юная и учится в мединституте – он подхватил Леру и посадил на пони с розовой попоной; смотрительница – угрюмая женщина под пятьдесят – улыбнулась, обратила к Алексею пятерню и коротко сказала: «Двухсотка», – и Лера – вне себя от счастья – каталась на пони, а потом, застигнутая чувством жалости к нему, кормила вареной кукурузой, которую тут же в палатке купил Алексей, и дула с нежностью на дымящийся початок, и из руки в руку, спустив рукава до ладоней, перекидывала его.

Звенели трамваи, фонари сиренево зажигались над головой, искры выбивало из токоприемника, желтые такси обросли ржавчиной и охрой, в парках листва посинела, и они сидели в бистро, ели манты и чебуреки размером с ее ладонь (их здесь называли чебурята) и говорили о будущем, которое так и останется для них разговором о счастье, чём-то щемящем и томно-страстном, что так приятно будет вспоминать в старости, – оттеняя этими воспоминаниями мысли о скорой смерти и теша себя мнимой надеждой, что жизнь могла тогда пойти по-иному, как будто вообще эта жизнь может идти по-иному.

Она проводила его до гостиницы, и только он хотел предложить через приложение заказать ей машину, она решительно взяла его руку и повела в вестибюль. Тяжелые ключи с брелоком вроде уменьшенных тетраподов, которые они видели сегодня в речпорту по краям волнореза, медленное свечение кнопок лифта – отсутствие третьего этажа на наборе – отчего так? «Неужели что-то сейчас произойдет, а как же свадьба?» – Алексей вдруг вспомнил о нравственности, что-то запротивилось в нем неминуемому, но тем слаще – до дрожи – было сжимать ее маленькую руку, смотреть на рыжую челку, в пронзительные – как сентябрьское небо – глаза, склоняться над ухом, шептать ей о том, какая она вся воскресно-осенняя.

Целовать ее он начал прежде, чем она скинула, разметав по номеру, свои цветастые ботинки, шершавое на ощупь пальто, тугие чашки бюстгальтера, он задрал ей водолазку, обеими руками прикоснулся к маленькой груди, указательными и большими пальцами тронул соски, что-то зазвенело и упало, руки их соединились, Алексей промахивался с поцелуями то в щеки, то в затылок – мелькнула мысль: «Так целуют солнце», – что-то с шерохом задело его колени, спускаясь с ее ног, треснула резинка; «Господи, как она молода, господи… за что мне это?» – и кто-то, не он, – простонал: «Лера…» – и это мгновение – счастливее мгновения не будет в его жизни – он захотел всем сердцем поместить в основу времени, спрятать за пазуху, скрутить вокруг него нити времени, чтобы укрыть от забвения, от сосен, которые растут из вспухших трупов, из мягкости и мокроты, что ниже и ниже… При свете огромной луны он смотрел на ее извивающуюся спину, пушок на ее спине стал призрачным – как мелкий ягель – или, скорее, осенняя паутинка; бедра по-прежнему узкие, – и было безмерно возбуждающее в том, что она выходит через неделю замуж, – и что-то грустное и бесповоротное, что-то порочное и в порочности своей невинное, потому что было видно, что мужчин у нее было немного, и что, быть может, он… Когда все было кончено, она уснула на его руке, а он как сумасшедший гладил ее по плечам и локтю, больше умиленный ею, чем влюбленный в нее, зарывался в ее огненные волосы и говорил что-то шепотом, который он сам не мог расслышать.

На рассвете, спохватившись, Лера резко открыла глаза, вскочила, стала собирать разрозненную одежду по полу.

– Куда ты?

– Я не могу вот так оставить мужа… Я плохая-плохая.

«Что он вообще такое, как не пятый персонаж?» – подумал Алексей и отвернулся к стене, когда она в порыве стыдливости попросила его не смотреть за тем, как она будет одеваться. И снова приступили воспоминания о том дне – почти год назад, и пепельный свет показался тем же самым, разве что недоставало звонка отца, его щетинистого рта, стеклянных глаз…

Лера поцеловала его в лоб и быстро выскочила из номера, так что в первое мгновение он оскорбился, но затем на него навалилась такая тоска, будто кто-то, сидевший внутри него последние лет тринадцать, снова вырвался на свободу. Алексей дернулся к сотовому, осознал, что так и не взял у нее номер, затем надел штаны, и надевая, вспомнил ее имя – Лера Вулан, в приложениях попытался ее найти – и не нашел – как же так? Как это по-мещански глупо выходит, бежать-бежать вслед за ней – немедленно! – и вдруг он ощутил, что именно сейчас готов ей сделать предложение: никогда, ни на ком он не хотел жениться, а тут что-то надорвалось – и разбросанные по ворсистому полу три бокала, – и город – господи, в который уже раз! – и его одиночество, взявшее разбег к самому рассвету, – бежать за ней, бежать изо всех сил! – пока есть возможность вернуть ее, сказать ей, что он любит ее, как мальчишка, так безнадежно, как никого не любил в Москве, разве что в городе их юности, – и больше никто ему не нужен, никакой клочок земли, – и волосы у нее как волосы матери-утопленницы, – и какие – черт подери! – какие красивые у них будут дети.

Он снял трубку и набрал внутренний номер гостиницы, кто-то сонный и неизвестный откликнулся на «алло».

– Да, девушка, только что. Не видели? Нет?

Что-то шуршаще-недовольное послышалось в ответ.

– Я хотел, хотел бы… Знаете что? Принесите мне виски в номер. Да, сойдет. Целую бутылку. Да, тринадцать-ноль-один.

И он сел в кресло – напротив перерытой постели – и принялся ждать свой заказ.

Ее имя из второго столбца в первый – он переместил через несколько лет, а еще лет через пять он сидел в двухместном купе поезда Москва – Петербург, перелистывал газету, на первой странице которой было выведено рогатое лицо в золе, а заглавие гласило: «Демон деноминации», – и вспоминал свою молодость. Вспоминал он и о тринадцатилетней девочке из Калуги, и о ком-то еще, вспоминал он, разумеется, о Лере Вулан, и вся жизнь его казалась хоть и полной смысла, но прошедшей почти бездарно, без единой вспышки, без вдохновения и любви. За ним числился один неудачный трехгодичный брак, пара женщин, с которыми он жил по паре лет, но эти склонности были именно склонностями и влечениями, не было в них ни глубины, ни достоинства, мелкие содрогания плоти, совместное бытование, непременно Италия два раза в год, подмосковные пикники, выпадающие волосы, стреляющая поясница, воспаление почек, смерть отца и повисший на его шее единокровный брат, который в этом году должен поступить в университет – при его содействии и своем старании.

Газета шуршала, экран над головой беззвучно вспыхивал, в нем проносились поезда и вагоны – красные и серые, и вдруг Алексей поймал себя на мысли, что все эти движения-раздвижения убивают его, что впереди, кроме сорокапятилетия, а потом пятидесятилетия и шестидесятилетия, его ничто больше не ждет, – жизнь клонится к смерти – и он сам открыл ей щеколду когда-то давно, так – что уже не помнил. И впервые с той поры он подумал, что оставшуюся половину жизни он бы отдал за то, чтобы стать другим человеком – настолько другим, что и себя он бы пожелал не знать.

Ливмя лил ливень, перрон почти опустел, слышались вялые переклички носильщиков, а огромный фонарь, висевший под навесом, бил сияющей, белобородой луной прямиком в стекло. Алексей щурился, выпрастывал из газеты правду, растягивал ее на дыбах своих рук и про себя повторял: «Хоть бы никто не пришел на соседнее место, хоть бы никто…»

В проходе послышались шаги, дверь в отделение отодвинулась, и на пороге показалась маленькая рыжеволосая девочка лет пяти, она держала перед ртом покусанное яблоко и что есть силы – страстно-ненавистно – смотрела на Алексея.

– Проходи, что же ты стоишь? Это твое место?

Девочка, одетая в черный бутафорский плащик, повернулась к нему боком, и тут он увидел, что из красных волос ее растет белый розан.

– Так что же ты?

Над девочкой возникла женщина лет тридцати – настолько красивая, что Алексею стало жаль самого себя, он бы в жизни не подумал, что чужая красота, тем более женская, способна довести его до жалости. На ее голове была огромная широкополая шляпа, с которой стекали капли дождя, и даже эта уродливая шляпа, казалось, была выбрана ею, чтобы хоть как-то приглушить ее красоту, удушить чужую женскую зависть.

– Это ваша дочка? – спросил Алексей – и застыл на месте. Женщина сняла шляпу – быть не может, – и пароходы, и багажные ленты, и застывшее в сосновых сучьях солнце…

– Алексия! Алексия! – Сердце Алексея дрогнуло. – Иди поздоровайся со своим тезкой, он и твоя мама – земляки.

Девочка нехотя сделала полукниксен, Алексей отпрянул к окну и только и мог проговорить:

– Я… я…

– Мама, а кто такие земляки? Какие-то пауки?

В купе немедленно стало тесно, какая-то женщина внесла вслед за Лерой Вулан и ее дочерью чемодан, поезд незаметно тронулся, – и огромная луна упала на перрон где-то за их вагоном. Подрагивало и позвякивало, вопреки ожиданию, Алексей ехал не только в одиночестве, но в купе оказалось еще три человека. Скоро показалась проводница в красной шапке и сером жакете, и Лера сказала ей:

– Вы знаете, я не стану меняться местами, поеду в этом вагоне, а дочка поедет с Дианой, – как будто и Алексей, и проводница знали и принимали как само собой разумеющееся Диану – то ли няньку, то ли гувернантку.

Проводница спросила об ужине, разорвала поросячьего цвета билеты и прошла к другому купе.

Лера Вулан сказала: «Диана, давайте я провожу к вам Алексию», – девочка хрустнула яблоком, глядя на Алексея, и как будто протянула его на ладони, затем улыбнулась и покатила яблоко по тыльной стороне руки, где-то у локтя яблоко поймала Лера и, покачав головой, произнесла: «Хватит уже фокусов, хватит!» Лишь спустя пару минут, когда втроем они вышли из купе, Алексей ощутил, что он находится в одиночестве. Лбом он прижался к стеклу, он не знал, как себя вести с Лерой Вулан, что говорить, следует ли намекать на их связь, что была восемь лет тому назад, но почему – почему? – она не оставила в купе с ним Диану, а сама не пошла вместе с дочкой в другой вагон? Почему захотела вернуться обратно? О чем он – постаревший, посатаневший, потерявший добрую половину волос, – будет говорить с ней: о том, что когда-то не пошел вслед за ней, не остановил ее, не оставил в номере, не постучал в соседнюю дверь? Лбу было холодно, а за окном уплывал великий город – не их город, но чета и Ниневии Ассирийской, и Сузам Персидским, и Антиохии Опустошенной, чета умершим городам, ставшим пустынями, – равновеликий Вавилону, превосходящий Вавилон по числу жителей и запасов, – и поезд мчал его – советника в казначействе, его бывшую любовницу, ее дочь и воспитательницу – в другой великий город, что не станет пустыней, но будет затоплен вовек и пожран могильными соснами, что сучьями своими останавливают течение звезд, и солнца, и луны…

– Думаешь о том, как себя вести со мной?

Лера вошла к нему в черном платье почти до пят, на щеках ее кровью обливались серьги из граната, они посмотрели друг другу глаза в глаза, и он только сейчас подумал, что они ведь у нее сорочьи, как у лошади, катавшей его в детстве в городском парке.

– Любопытно, – снова переходя на «вы», спросила она, – вы искали меня тогда? Хотя бы выходили из гостиницы?

Алексей покачал головой – бессмысленно было сохранять достоинство.

И она стала рассказывать ему о своей счастливой жизни, о втором муже, который открыл стоматологическую клинику в Петербурге, и о том, как они живут на два города, об их замечательной дочке и будущем сыне – и город терялся за окном, и отсветы проносящихся огней делали ее лицо невероятно выпуклым, как будто слепок с мертвого лица, – и вся зрелая красота сходила с него, и он представлял себя ее мужем, что сидит рядом с ней, а она не ему, но случайному попутчику в купе рассказывает, как она горда им, и об их городе, из которого они никуда не уедут, потому что там сосны и предки, – и больше им ничего не нужно – и они прошли через все трудности – и теперь они вместе пригвождены к любви, как к сухому дереву, – и ничто их вовек не разлучит.

Встречный поезд заставил ее замолчать, Лера с каким-то девичьим – ныне несвойственным ей – любопытством посмотрела в глаза Алексею.

Девочка моя, господи, – ему захотелось встать на колени, вскрикнуть что есть сил, собрать ее всю целиком в пигалицу, выкинуть комковатый шар в окно, чтобы там он расправился – полетел – голубизна сорочьих глаз – отражение светильников и его почти лысой головы – и что-то трепетное на самом дне сердца. Алексей вдруг вскочил с места, и Лера убрала с прохода ноги – закололо в спине, и он бы сейчас рухнул перед ней на колени, но вместо этого сел с ней рядом, взял ее руку – с синими прожилками, холодную, как снег, стал целовать ее. И она не отдернула руку, напротив – положила правую на его голову и сказала:

– Бедный, ты совсем измучился. Смешной и бедный человек.

Отодвинулась дверь, проводница в огромных красных коробках внесла им ужин, Алексей виновато выпустил руку Леры и при проводнице произнес:

– Хочешь сказать, что все так плохо? Три – ноль в твою пользу?

Лера усмехнулась – теперь она была его Лерой – не Лерой Вулан, вошедшей сюда со своей дочкой и воспитательницей, а той девочкой, которую он целовал в ночь смерти бабушки, которую боялся трогать, и относился к ней с таким трепетом, с которым и просвирку не принимал на язык из рук священника.

Ужин стоял нетронутым, за окном проносились поезда и электрички, а Лера гладила его по голове и шептала на ухо, что вся его жизнь впереди, пускай он крепится, как тогда в доме с пошлыми игрушками, с гипсовым псом у кровати, на которую они не могли лечь, потому что она была пропитана старостью и пропахла затхлостью, – и помнишь, как ты говорил, айда в Москву, Лера? И я по глупости во что-то верила – и вся жизнь моя, быть может, была безотчетным стремлением к тебе в Москву – не к тебе именно, но к тому, каким ты был в моем представлении, каким ты уже не станешь – ни для кого, никогда. И дело не только в твоих годах, дело вовсе не в них, – что такое десятилетие для мужчины и женщины? – просто тогда произошло что-то большое, что не было поцелуями, что не было страстью, что было только любовью.

Ее руки были белые, как фарфор, она говорила без умолку, так что Алексей невольно отвечал ей про себя, говорил, что, может быть, он никого не встретит больше, что всех своих женщин он отдал бы за четверть часа с ней – вот так – хорошо – без пылких ладоней, без мокрых поцелуев и переплетенных языков, – без музыки, игравшей из сотового белым шумом, певшей о катящихся сердцах и вынутых душах. Вот так – хорошо, – и стало бы еще лучше, если бы это мгновение стало временем.

Вернувшись в Москву через пару дней, он открыл документ под названием «Ж», прибавил к двум чертам, отделявшим имя Лера Вулан от других столбцов, третью, сохранил его, пробарабанил по столешнице пальцами, переместил в корзину и навсегда очистил ее.

блажной

Я часто прилетал домой, когда учился в московском университете на незнамо кого. И всякий раз ранним утром, выйдя из такси, перед подъездом я наталкивался на дядю Стаса – неопределенного возраста сибиряка, который во дворе почитался за местную достопримечательность. Он нигде не работал, говорят, что когда-то он был инженером на нефтехимическом комбинате, а затем «загулял» (это слово произносилось вопреки обычаю без надрыва и сочувствия), перебивался шишкованием по осени, зимой ходил на крупную дичь, а летом пробавлялся «тихой охотой» и ягодничанием. Жену он бросил вместе с малолетним сыном, так что та затерялась на просторах Сибири, да и дядя Стас – в ту побывку я узнал, что он старше меня всего-навсего на десять лет, – не горел желанием их отыскивать, уж больно они казались ему неказистыми и неважнецкими. До выпивки он не был охотником, пил лишь в компании, понукаемый не столько необходимостью уважить, сколько желанием не задеть угостителя. Корень его бед крылся в другом – подобно корням сосны, выворачивающей под собой песок на много саженей вглубь и окрест, его незамутненное прежде сознание опутала единая мечта – взять и полететь в космос: неважно как, неважно на чем, космос сделался в его уме райским обиталищем, скопом божественного, кладезем чувствований о будущем, а надо сказать, только о нем он и говорил. Его заросшее щетиной лицо, серповидные залысины на большом черепе, разноцветные глаза: один – зеленый, а другой – карий, необычайно облая оправа очков, роба, а в дождливую пору штормовка цвета мокрого песка, казалось, на годы срослись с ним. Так и в тот раз он сидел на скамье, перед ним на асфальте лежали удочки с катушками, а рядом – обычный скарб рыбаря – лески, блесны, мормышки, крючки и пробки от шампанского в виде поплавков. Едва заприметив меня, дядя Стас (фамилию он носил белорусскую – Ткачёнок) закричал своим захлебывающимся голосом:

– Ну чего! Москва стоит? Стоит! Вот радости-то, значит, все в хопре, живет Россия, а Сибирь гуляет. А что там со Звездным городком? Как так не был? Это, брательник, не оправдание, вот у нас КПП по всему городу расставлены, я вот что думаю! Нечего зэкам пожизненное мотать! Теперь-то вышаки не дают! Брать их скопом – и отправлять в космос, эдак и в двадцать первом веке никуда не полетим, какой тут Марс! Неужели нам тяму не хватает? Как так? Просто в башку нейдет, носимся с этой станцией как с неписаной торбой, а что толку? МКС да МКС! Если не бахнет, то через пару лет ищи-свищи ее на дне океана.

Обыкновенно я слушал несколько минут его своеобразную речь, которая перемежалась мечтаниями о космосе, местными сибирскими словами и пошловатыми разговорными оборотами, к которым он питал особую страсть. Ссылаясь на дальний путь, я спешил войти в подъезд и про себя дивился, откуда такой блажной сыскался в моем родном городе.

Спустя несколько недель я отправился пешком на лесное озеро, было тепло, хотя в начале августа охотников искупаться в местных озерах немного. Спасаясь от вездесущих слепней и комарья, я подбежал к затону, сбросил с себя одежду и что есть сил кинулся в бурые от торфа воды озера, с середины его (оно было округлой формы, а площадью едва ли превосходило двадцать гектаров) я любовался желтыми стволами сосен, голубым до накладывания поверх взора близоруких темений и мельтешений небом. Кое-где по песчаному берегу, усыпанному шишками, ютились люди, я заприметил, как недалеко от моего затона две полные женские фигуры, вакхически извиваясь, предавались упражнениям йогой: большие животы, яркие купальники неестественных цветов и ощущение того, что именно они своими нелепыми движениями воздымают на озере рябь, которая образовалась от юго-восточного ветрища. Выбрасывая поочередно руки над водой, я поплыл к небольшому яру на противоположном берегу. Как только я вышел из воды, чтобы дать себе передохнуть, из-за сосен показался дядя Стас. Видно, он принял на душу, потому и казался особенно печальным.

– А я думаю, кто это плывет враспашку. Кроль, говоришь? Башку неправильно держал для кроля, то-то кроль… А я ходил смотреть лазовые кедры неподалеку, ну и, естественно, рыбачество малеха. Такие дела. Говорят, на днях открыли очередной спутник Сатурна, а я так далек от всего этого, что мне с того? А вот здесь свербит, никуда не деться! Я, может быть, и человечью работу забросил потому, что она бессмысленна, ну, инженер, ну, полимер, а толку? – Здесь он употребил более сильное выражение. – Лынды я тоже не привык бить, но все равно такое чувство, что мы в прошлом живем: космический пшик, не более того, чего только стоят наши дрязги, наше, тьфу… е-мое… существование по сравнению со взрывом сверхновой или чем-нибудь подобным? Мы хуже тараканов, мельче уж точно – по меркам Вселенной, а раньше считалось, что Земля – центр центров, самомнение до добра не доводит. К слову, будешь шанежки? А то совсем продрог, ну да, на берегу больше завихеревает, а тут еще подветренная сторона.

Я слушал его с любопытством, когда философические его излияния иссякли, он принялся говорить об астрономии. Он неплохо в ней шарил со школьных лет, когда ходил в классе первым по ней, а после слома, к которому молва применила глагол «загулять» (он действительно однажды ночью возвращался от гаража к себе домой, взглянул в звездные августовские сеянцы и что-то надломилось в нем), он пришел к себе домой с твердым решением развестись и уволиться на следующий день, чтобы отдать свою жизнь звездным далям. В тот вечер я проговорил с ним пару часов: он был одинок как перст, было видно, что другие мужики его недолюбливали, дядя Стас платил им той же монетой, так что тот разговор – без продыха – стал для него отдушиной. За своими вещами, оставленными на том берегу, я возвращался уже в сумерках: окунь суетливо плавился, ветер улегся, берега опустели, и лишь те две женщины стояли неподалеку от затона без движения, и казалось, спокойствие вокруг было следствием их несуразной недвижимости.

Последний раз я встретил дядю Стаса накануне вылета в Москву перед нашим подъездом. Был поздний вечер, у фонарей бился издыхающий гнус, заросли отцветших сиреней неподалеку полнились грубым шепотом подростковых сборищ, кое-где в черни слышался смех. Ткачёнок держал за руку десятилетнего мальчика – капризного и рахитичного, он недовольно корчил рожи, пока мы разговаривали, и пару раз губами издал звуки, обозначавшие стрельбу: на поражение.

– Мамка, видишь, отправила: швондру. Отыскалась. Едем с ним звезды смотреть по трубе-то. Завтра уезжаешь? Да ну? Самый пик Персеидов пропускаешь, это, брательник, не очень здорово. Слушай, да хорош уже холостыми палить. У меня к тебе просьба, Гена, как будешь в Москве, ну, взбалмошный я, ты того, подсуетись. Нет, не нужно поперек батьки. Просто если клич кинут, знаешь, разыскиваем тех, кто готов с головой в эксперимент, имитирующий условия полета, ты сам знаешь куда. Ну, мало ли, друганы у тебя в Роскосмосе, так ты им ненавязчиво так сообщи, дескать, есть у тебя на примете сибиряк дядя Стас, готов работать и жить в модуле безвозмездно. Так и скажи.

Я протяжно улыбнулся и ответил, что обязательно скажу, всенепременно, разумеется, я ничего никому не сказал.

Прилетев через год домой, я подивился, что перво-наперво не встретил дядю Стаса у подъезда. За завтраком я спросил маму, отчего Ткачёнка с третьего этажа нынче не видать. Она сделала испуганные глаза, понизила голос и скоро сказала:

– Так ведь утонул он прошлой осенью… на том самом озере, где вы с ним встретились в прошлом году. Его лодка перевернулась, а он не сумел выплыть.

Просто не сумел выплыть. Такая, в сущности, обыденная история о дворовом блажном, который бы меня пожурил за нее, ибо он-то, в отличие от всех нас, мерил жизнь космической ферулой и ощущал всем нутром своим, как настоящее ничтожно, если к нему не прилагать мечту вместе с космической мерой и не стремиться туда, куда должно ступать лишь богам.

дваждысмертный

третья запись

Мне предстоит уснуть на год, но меня это не пугает. Если мы – свет, значит, я вернусь к тебе, и если мы не свет, то я, исполнив дело всей своей жизни, тоже вернусь к тебе, правда в другом обличье. Лицо неважно, тело – неважно, главное – наши чувства. Я не помню очертаний твоего лица, глаза – помню, но все остальное – смещается, как твое изображение на экране, приходящее с запаздыванием. Так легче: так – я могу высказать тебе больше, чем глядя в твои далекие глаза.

«Дурачок», – говорила ты, указывая на два красных пятна в небе. «Даже странно, что их называли ужасом и страхом. Мы всегда чего-то боялись». И я боюсь потерять тебя, звучит глупо, но я полетел туда потому, что это единственная попытка доказать, что, сколько бы световых лет ни пролегало между нами, вселенная, по сути, мала: вселенная – чувство, и оно помещается внутри нас.

Ты сжимала мне запястья и была бледна, как будто тебя хоронили; дыхание аллегро, поворот головы на три четверти, мне мешал воротничок, я теребил раструб перчатки, между пальцами застряла нитка, наконец я принялся натирать околышек фуражки, что держал в левой руке… Ты говорила об обязательности бега на дорожках, еженедельном посещении садового отсека, о мерзости пробуждения после заморозки, а я смотрел на тебя и думал: «Зачем?» – раз мы вообще можем не встретиться. «И обязательно при каждом пробуждении посылай мне сообщение». «Не нужно». «Что не нужно?» И мы стали ссориться.

А потом мы вдруг помирились. Играло что-то бравурно-отправительное, начальствующий открывал громкий рот – и вначале звуки хлопков летели к потолку, а затем к ним присоединились фуражки, кто-то выхватывал меня из толпы, кто-то протягивал завернутую в бумажный кулек землю. Шел шепот: «Пожалуйста, не обессудьте». Руки жали руки, плечи принимали хлопки, а я искал тебя глазами среди экипажей и провожающих – и не находил. Спустя полчаса я пришел в наш отсек и в застекленном проходе увидел тебя, ты водила рукой по стеклу, а снаружи красный распадался песок. Ты что-то шептала, а затем повернулась ко мне, и я ощутил, что, как бы ты ни постарела, все равно после своего возвращения я буду с тобой. И в полете я буду с тобой, и до полета я буду с тобой, и спустя тысячелетия я буду с тобой, и в глубине веков – до тебя и меня – я буду с тобой. Земля пахла сыростью, ее было приятно мять, как творог. Черный творог, в котором извивались дождевые черви. «На счастье», – сказали они, а ты сказала: «Стать жертвой чего-то нечеловеческого – самое большое испытание для любви». Песок изматывался, не умея досказать свою повесть, ветер усиливался, в отдаленном корпусе поднимали щиты, порыжевшая от времени башня, как шпиль покинутой церкви, высилась посреди красной земли…

До вылета оставалась неделя. Вечная неделя.

четвертая запись

Сегодня – третий день на борту, а я думаю о том, что время не может быть неизменным. Нет, никакого отчаяния я не испытываю. Мне даже не страшно. И до меня возвращались обратно – и не возвращались. «Что такое жизнь? Ты когда-нибудь задумывался об этом?» Немой демон песка. «Жизнь – совершенная вероятность стать иным».

Тебе не нравилось, когда я заводил речь о твоем отце. Тебе казалось, что я оскорбляю его, возлагаю ответственность за неудачное воскрешение на него одного. Дело не в этом: как ты не знала своей матери, так я не знал своих родителей. Мать – то, что при помощи сообщающихся сосудов кормит тебя, отец – механизм, прикованный к штырю, что учит тебя держать ложку, затем книгу, потом – произносить русские звуки. В голове мешанина, во рту – отрыжка от маминой пищи, за окном – красная тьма, что, обрастая песком, рассыпается в рассвет, а отец без устали повторяет: «Обогневение. Все знают слово "обогневение". Обогневение – это то, что произошло с нашим прежним домом». Мир прошел сквозь огонь – и огонь стал миром, а прежнего мира не стало. Именно тогда я дал обет отправиться вслед за теми, кто возвращался домой или оставался на планетах, на которых он породил жизнь.

«Милый. Мне так тебя не хватает. Иосафат! Иос! Прошу тебя, пока еще не поздно…» Тебе не понять меня. Моя любовь шире понимания твоих поступков, так будет же и твоя любовь подобна моей. В тишине корабля мне чудится твой голос. И тогда я открываю щиты и смотрю на красный шар, заполоненный песком, все удаляющийся и удаляющийся, – шар, что станет неразличим уже через неделю. А там внешняя станция, отход ко сну – и прыжок в пустоту с выколотыми глазами.

Сегодня мне не страшно потерять тебя. Это невозможно ни при каких обстоятельствах, даже если мне не дано возвратиться. Сегодня меня снедает страх нашего одиночества – сродни единственности. Сотни раз мы рождали жизнь в бесчисленных уголках мира, сотни раз ускоряли ее течение, но еще ни разу не встретили того, кто был бы старше нас, превосходил бы нас знанием. Земля сгорала и погибала, воскресала вновь – и ничего подобного ей не было создано на протяжении мириад лет – на пространстве, что бесконечно широко и все-таки ýже нашей любви.

Мама месила кашу, за окном гудела буря, побежалостью переливалось стекло, а отец читал по-заведенному: «Все религии и языки срослись воедино, когда стало ясно, что человечество, правильно ли теперь его так называть? Иосафат!» Разряд тока. Я подскочил. «Правильно?» «Не совсем, отец». «Умница… что человечество близко к божественной цели всех прежних религий и верований». Бог-создатель? Но тогда в этом мире – и в мирах, содеянных нами, должно быть что-то общее. Время должно в чем-то содержаться, чтобы длиться. Не будет любви – и не станет времени. Но не слишком ли это большая жертва для обретенного рая? Разряд тока. Пахнет горелой плотью. Штырь прекращает вращать отца, и голос его западает: «Чело-чело-чело…» Мать разбрызгивает бугристую кашу по стенам, комки попадают на стекло, – и вначале едва приметное трясение, а затем дрожь идет по отсеку, – и мне, как и другим братьям, одновременно и радостно, и страшно, что родители выведены из строя, что наступает свобода – как приглушенный конус полузатворенной двери – хотя бы на несколько часов, и нет над тобой никого, и тебя уже не беспокоят вопросы неведомого творца. Пускай он не всемогущ, пускай не всеблаг, но всемогущество и благость должны были содержаться в нем, и в нас, и в мирах, нас окружающих, иначе не было бы самого отношения «создатель» и «созданное». Ничего не было бы. Слышишь?

пятая запись

Экипаж состоял из четырех человек и тысяч зародышей. Трое из нас дали обет еще на воспитании, один – гражданский. И этот человек – врач – жовиальный, ухарский, слишком добродушный, чтобы быть искренним, беспокоит меня больше всего. Бывают такие люди, при описании которых хочется прибегать к вымершим словам, – так он относится к их числу. Носит усы, нюхает костяшки пальцев и рассказывает о том, что прежде ему приходилось засыпать на двадцать лет. А потом на тридцать. Глаза грустны, поволочны, как у человека, прежде довольного жизнью, а теперь придавленного ею, как ему кажется, несправедливо, а потому временно. Встретив меня на торжественном обеде, он осклабился, отдал честь внешней стороной ладони и подмигнул:

– А? Капитан? Каково? Лучшее средство от меланхолии – убежденность в том, что мы не вернемся назад.

– Прошу вас…

– Конечно-конечно.

Шевелящиеся усы, дуга-надбровье. Рука-скорпион обхватила мой локоть.

– А пульс-то у вас пошаливает-пошаливает!

Инженер подобен мне – говорит мало и только по делу, выбрит гладко, такое ощущение, что его короткая стрижка и есть его способ мышления – четкий, цельный, без всяких излишеств.

Биолог-старпом велеречив, высок и, если бы не рост, непомерно толст, носит мысли как лишний вес. Голос басит, срываясь в фальцет, трусоват бегающими глазами, звуками рта – самоуверен.

– Капитан, вы когда-нибудь задумывались над тем, отчего так много невозвращенцев?

– Нет.

– Так оттого, что они хотят ощутить себя богами в новых мирах. Там они создали жизнь, а здесь они обыкновенные служащие, из восстановленных.

Корабль хрупок, как яичная скорлупа. Каждый раз при взлете я поражаюсь тому, что я – такой маленький – и корабль, в сущности, едва превосходящий по размерам меня, отрывается от земли и летит прочь скорее громадных планет, которые вращаются будто на привязи. Их водит за собой пастух-Солнце, а после своей смерти погружает в свой труп порученное ему свыше стадо.

Нюхаешь волосы, кусаешь ненастоящие колоски в ненастоящем поле, тебя овевает ненастоящий ветер, а в отдалении раскрытыми стоят городские ворота. Ноги отчетливо ощущают неровный камень, адамово яблоко перекатывается, под мышками – тепло и густо – снова другим запахом. За портиком – обрушенные колонны, за колоннами – красные маки, форум пустынен, а позади в сине-зеленой дымке конус; я хочу пройти к потухшей горе, бегу изо всех сил, но в предместье, за городом, останавливаюсь, чтобы зайти на виллу, где на стенах никогда не существовавшие женщины, откопанные умершими людьми, участвуют в неизвестных мистериях. Красным-красно. А она зажимает в ладонях хлебный шарик, и кажется, что колос в руках ее спутницы – истина, что в его тайне сосредоточена связь времен и миров: что дозволяет колосу расти? – и как определить, из чего пошла жизнь? Вопрос, мучающий меня – второсоздателя. Я смотрю в женские лица – и мне страшно чувствовать их похожесть на тебя, страшно, потому что я не знаю, отчего они должны были повториться в тебе спустя многие тысячи лет. И тогда я отворачиваюсь от женщин в хитонах, перевожу дорожку в положение «девять» и бегу к горе, открывшейся мне с форума, но мне никогда не добежать до нее. Где-то у дальнего городского кладбища – под пиниями – программа обрывается.

– Вы загоните себя! Вы капитан жизни или смерти? Дышите ровно и выпейте воды, только глотками, коротенькими, вот так, – и врач становится рыбой.

– Что вы уставились на меня?

– Извините, не хотел смутить.

Неживая, почти архаическая улыбка.

– Один вопрос, капитан. Не в службу, а в дружбу. Вы были до конца правдивы, когда указали в рапорте, что совсем ничего не помните о прошлой жизни?

Пинии рассекают солнце, механическая птица поет в садах, от беговой дорожки несет шинным привкусом, вода вкусна, кадык подвижен, а я нахожусь не на душном корабле наедине со странным человеком, а с тобой. И ты мне кажешься равновеликой миру, как прежде для тех, кто носил на себе крест, Христос был миром, и не в себе они действовали, но в нем.

«Я не понимаю, отчего именно ты должен лететь на эту богом забытую планету?» К горлу подступает комок, резь в глазных яблоках такая, будто сучья пиний рвут их. «Я не понимаю, почему я должна тебя потерять?» «Но ты сама говорила, что любовь – это потеря – потеря себя в другом». «Молчи, пожалуйста. Не береди душу». И ты начинала петь колыбельную. За печкою поет сверчок, угомонись, не плачь, сынок… Подобно ребенку, который никогда не видел избу и снег, я представлял сверчка и красный угол где-то за печкой – совершенно красный, но пахнувший сосновой смолой, и кажется, вот она, тоска – хруст снега под полозьями, тяжелые шаги, невиданный парок в сенях. Но ничего этого нет. Это выработано моим представлением, найдено в образах песка за окном. И лун на деле несколько – и они красны, а не желты, и тем более нет никакого снега, – и никакая мать мне не пела колыбельную, потому что ни у кого из нас нет матери.

Живущие теперь родятся через отцов своих, либо берут остаточный материал, но не воскрешают его, а родят заново. И считается, что, даже пройдя смерть, восстановленные обязаны помнить то, что никто не помнит. В них живет искупление за прошлые жизни, и единственный способ преодолеть его – сделаться жертвой для новых жертв.

Когда ты узнала, что меня восстановили, ты стала спать в другом отделении, днями напролет смотрела в экран, в нем желтый попугай древовидным, мшистым клювом стучал по стволам, а затем кричал: «Ар-ра знает, что такое бо-о-о-ль».

Однажды я проснулся среди ночи от странных звуков, хотел было хлопнуть в ладоши или сказать слово «свет», как понял – это ты поешь колыбельную. И слезы снова подступили к глазам, и я знал, что ты за все меня прощаешь, что ты – безмолвная мать, потерянная и вновь обретенная. И мне казалось, что эта жизнь – единственная и вечная и что никуда не нужно лететь.

Наутро ты сказала мне, что ты беременна.

шестая запись

Смотрю на заклепку, с нее слезла краска, пытаюсь в облезшем металле нащупать взглядом твой профиль. Мне почти это удается, как меня отвлекает врач.

– Вот, капитан, пристыкуемся и отдохнем, а дальше – в долгий сон без сновидений.

– Что вам нужно?

– Вы спрашиваете, что нужно мне, а я спрошу вас – зачем вы летите туда, когда знаете, что тот мир будет хуже нашего, что вместо жизни вы создаете страдание?

– Потому что я верю, что когда-нибудь все обратится в нас – и мы станем всем.

И снова архаическая улыбка: страшная, словно в ней еще не разделены радость и злорадство, умиление и вожделение, смех и издевка. Он пугает меня, милая, пугает таким же неразделенным страхом.

Вошел инженер с уставным докладом. Врач подмигнул ему, уходя.

– Что вы думаете?

– О чем, капитан?

– Вам ничего не кажется странным в поведении корабельного врача?

– Это свойство подобных людей… вдруг у него кто-нибудь остался там… я понимаю, что, в отличие от нас, его никто не заставлял… Но. У меня осталась дома жена, капитан, и я хотел бы застать ее в живых по возвращении. В живых, большего я не прошу.

– Хорошо. Шлюзы?

– Все в порядке.

Мне досадно, что он рассказал мне о своей жене, как будто почувствовал, что со мной можно быть неоплатно искренним. Я кажусь себе двойником своего умершего оригинала, а он вдруг представился мне моим двойником – двойником двойника. У воскрешенных не было возможности выжить и нескольких месяцев, у восстановленных, казалось бы, нет оснований жаловаться, но те помнили себя, а я ничего не помню. Вглядываюсь в себя и дальше любви к тебе ничего не вижу, быть может, так и должно быть? Тьма души и тьма звезд. Две тьмы сходятся меж собой – и образуется свет.

«Как мы его назовем?» «Рагула!» «Что за глупости? Неужели нельзя придумать что-нибудь роднее?» «Но мы ведь не знаем, кто родится: девочка или мальчик». «Конечно мальчик, как же иначе?» Я улыбаюсь, кладу руки на твой живот и, хотя еще слишком рано, кажется, я чувствую под пальцами движение.

– Ну и мерзость же запустения здесь, капитан! Сразу становится ясно, отчего мы так поспешно насаждаем по Вселенной жизнь.

Включилась подстанция. Журчание надрывистого света над головой, издыхание средней лампы в коридоре. Воздух – спертый, металлический. Двери в каюты заварены, одна дверь раскрыта, на стенах надписи: «Братья, удачи! Мы возвратимся! Передайте приветы М…» Год стерся или не был указан изначально, и где теперь эти люди?

– Знаете, – вступился старпом, – существует негласное правило, чтобы оставлять на перевалочных станциях припасы, по мелочи. Так что, капитан?

– Конечно, идите.

Ходкая поступь тяжеловоза. Врач с усмешкой оглянулся на него и подмигнул мне.

– Вы не ответили на мой вопрос о смысле, капитан.

– Что вы хотите от меня услышать, что нас недостаточно для воспроизводства населения? Достаточно. И более того, мы везде, как вы выразились, насаждаем жизнь.

Врач посмотрел себе под ноги: белая окантовка по подошве. Мигание света над головой.

– Так-то оно так, только я за последнюю сотню лет слыхом не слыхивал о том, чтобы женщины рожали естественным образом, знаете ли, через чрево. А это верный путь в никуда.

«Почему ты ничего не сказала отцу? Ты боишься, что он…» «Теперь я боюсь за единственное создание во мне, больше меня ничто не волнует». «Но это редкость…» «О чем ты говоришь? Я беременна, Иосафат! Это чудо, а мы его творцы!» В то время мне казалось, что беременность помутнила твой ум. Помню, как застал тебя за тем, как ты жевала песок и сплевывала со стуком песчинки в алюминиевую чашку, стоявшую на столе. На экране кто-то рассказывал о пеленании. Я поцеловал тебя в щеку и ощутил в уголке рта заеду – ты запротивилась, а я получал какое-то странное удовольствие, целуя шершавое место на твоем лице.

– Вам кажется, что я немного не в себе, действительно, это мой пятый полет. Знавшие меня умерли, и я не боюсь задеть чьи-либо чувства. Жизнь образовалась из простоты, которая стала сложностью, а теперь приходим мы и нарушаем – не божественный закон, разумеется, а закон естественного развития неживого в живое. Потому неживое карает нас бесплодием, понимаете? Если верно, что Вселенная должна быть поглощена жизнью, то мы растворимся в ней, мы станем один, цельный организм – единственно живой. А единство всегда ведет к единичности.

– Так что же вы предлагаете?

Хлопок ладоней – включился свет в кают-компании. Перевернутые столы, ступенчатые выступы вентшахты над головой. Блеск фольги навыворот. В огромных окнах со средниками – синяя поверхность спутника, а в ней застывший зигзаг облаков полосует синь.

– Я лишь предлагаю задуматься над тем, как глупо мы пытаемся заглушить ошибку воскресения. Отчего свою ответственность мы взваливаем на другие миры? Да если мы наштампуем хоть пятьдесят Марсов, они не доживут до нашего уровня развития. А если доживут, то при умирании снова зародят жизнь – это мой самый большой страх.

– Ваш страх и наша единственная надежда.

– Видите, капитан, как по-разному мы смотрим на один мир, а когда этих миров станут сотни?

седьмая запись

В начале был сон. Ты протягивала мне зеркало. Я смотрел в него и не узнавал себя – да, я немного постарел, осунулся, волосы стали короче, появился мысок на лбу, виски выбриты стременами. И вдруг я осознал, что это не я с тобой, это инженер, мой двойник, обнимает тебя, а сам рассказывает, как он один остался в живых, что у него был славный капитан, но что-то пошло не так. А ты смотришь на него влюбленными глазами, как прежде никогда не смотрела на меня, и говоришь: «Восемьдесят четыре тысячи лет люди ели землю, а я была навсегда, и из меня сотворили мир».

Туман – стылый, ледяной, такое ощущение, что его можно вычерпать ложкой. Огромное животное с вытянутой головой стучит добротными зубами, мнет солому, говорит себе: «Тпр-р-ру!» Над головой его горят газовые рожки, то затухая, то загораясь вновь. Смотрю на увитое лепниной надоконье, умиротворенные головы одинаковых женщин спокойно смотрят в ответ на меня. Все они походят на тебя, носы вздернуты, так что, кажется, их курносая неподвижность делает их красивыми, а придай этим глиняным лицам оживление, как они станут дурными. Брусчатка говорит со мной колесами. Рожки выжигают туман, блуждают по зрачкам, вокруг ни души, я чувствую, как зазор между перчаткой и рукавом пальто покрывается моросью, но мне не холодно. Коринфские колонны – точно деревья, захваченные тлением, а потом умершие, но воскресения не удалось: ужасных, лаокооновых, их выставляют в осеннюю морось, чтобы они намокали в память о том, что жизнь необратима. На портике – латинская надпись, тени за спиной шуршат, как целлофановый пакет, лошадь жует солому и ржет, глядя на меня одним карим глазом, в котором отражается фонарь о трех бронзовых львиных лапах и мое, но не совсем мое, лицо.

Бьют часы на башне, бьют раз от раза сильнее, внешнее стекло трещит и осыпается, остаются погнутые стрелки, но и они вылетают через несколько ударов.

«Как хорошо, что ты вернулся». Гладишь меня по голове, колечки волос как колечки жареного лука. И снова я в умершем городе – двумя тысячелетиями прежде предыдущего сновидения, – и снова смотрю на росписи на стенах, у одной женщины в руках серп, у другой – перевясла и снопы, третья с застекленной улыбкой смотрит на единственный растущий из земли колос. Ты отделяешься со стены, бежишь с переливчатым смехом в перистиль. Колонны падают трухлявыми стволами, маки разрастаются там – за посадками туй. Через узорные их ветви кажется, что поле воскровило. Срываюсь с места – бегу за тобой. Но сталкиваюсь со стеной, в глазах – темнота, бреду на ощупь, чувствую, что стены сходятся. Руками ощупываю простыню, на ощупь она – черная. Глаз – лошадиный, недоверчивый, в нем погибает отражающийся человек, а затем глаз обращается в журчание, в гул двигателей над головой.

Внезапно понимаю, что проснулся, но полусон длится дольше положенного. Представляются картины из передач, в которых воскрешают на Земле людей и их предков, и всякого скота, и начинается взаимное истребление: люди толкутся о людей, пытаются вырваться из мясного вихря, животные загрызают их, на землю от обилия тел не ступить. Речь перевирается ревом – не разобрать ни единого слова, а нас мало. Мы ничего не можем поделать. Что мы скажем им? Что это мы воскресили их, но для чего? Старики – полуслепые, оголенные, калечные – безмолвно смотрят на нас со всех сторон, вновь становятся землей. Поверхность состоит теперь не из земли, но из тел. Из-под них вырываются стада бизонов и давят оставшихся людей. И в этом вареве – сиюминутном, в котором глаз едва различает движение, – у какого-то тела проскальзывает улыбка. И вот мужчины набрасываются на старух и девочек, и когда их давят карабкающиеся вверх, они погибают сами и давят своих вневременных любовниц, принужденных к соитию.

Я проснулся и долго не мог прийти в себя. Вспомнилась оставленная позади внешняя станция, запустение на ней, и недоброе предчувствие заступило на место пробудившегося сознания, как будто оно было не во мне, а напялило меня как скафандр и ходило по отсеку, приговаривая: «Вы не долетите, не долетите. А если долетите, то не вернетесь обратно!»

И отчего такое снится, не понимаю? Отчего, скажи, действительность вне меня и внутри меня не совпадает, как бы я ни стремился к искренности? Стыдно, гадко, взбалмошно от этих снов – особенно теперь, когда через неделю – ровно в годовщину… я впаду в долгий сон – длиною в год.

Последние месяцы перед родами ты стала суеверной, избегала узлов и порогов, отключила повсюду зеркала и даже перенастроила пылесос так, чтобы он оставлял пыль на переборках и плинтусах, прилегающих к кровати.

«Господи, лишь бы роды прошли хорошо, Господи, пожалуйста. Яви хоть теперь. Хоть передел. Хоть граница. Ты, Которого не было, нет и не будет, пожалуйста».

Впервые в жизни ты молилась.

Молитва помогла, роды прошли легко, но сын… наш сын…

восьмая запись

Я делаю это сообщение сегодня, потому что завтра я усну на год.

Никогда не забуду, как тогда – после ребенка – я стоял над тобой, тряс за плечи и пытался выяснить, что именно ты выпила, что, что? Опорожненная банка застряла в отверстии замершего пылесоса. Пот льет ливмя, щиты раскрыты, песок неволится за окном, в углу пищит пылесос, а ты хрипишь и смотришь на меня с улыбкой. И тогда я вспомнил, что я где-то уже видел эту улыбку: то ли во сне, то ли в хронике о воскресении.

После медотсека я перестал злиться на тебя. Сиреневые жилы на шее, на щеках – маки, что-то безучастно-растерянное во всем облике, а на руках появились родинки. Ты стала чаще зябнуть, щуриться: гусиная кожица топорщила редкие, белые волоски на предлокотье. Я тогда смотрел на них и хотел усвоить их полностью, включить в свою память навеки, потому что уже тогда знал, что полечу рождать новую жизнь.

«Вселенная – это тоже язык». Ты так любила это повторять, что мне хотелось крикнуть: «Без нас вселенная – это бормотание!» Выкинуть прочь фуражку, выбежать за пределы купола, метнуть камень в вышку – да господи, что угодно, лишь бы избавиться от наваждения любви к тебе. Доходило до того, что я ревновал тебя к отцу, ревновал к несуществующему чувству к матери, ревновал на тысячу лет вперед.

Лучше не думать о тебе. Возможно, эти слова причинят тебе боль, но лучше ими оскорбить тебя, чем разбередить твою душу. Все, что я делаю, я делаю ради нас. Здесь – я капитан, который заснет завтра последним, капитан, который должен найти подход к каждому из подчиненных, потому что всем страшно и никто не хочет выказывать свой страх. Разве что старпом. Вчера он отвел меня в сторону в столовом отделении, жарко задышал в ухо, а когда дождался, что инженер и врач вышли первыми, сказал: «Вы уверены, что эти ребята не зарубят на корню нашу задачу? Больно они спелись». Я кивнул. А он держит меня за пуговицу, крутит изо всей силы, не слыша, как рвутся нитки. «Знаете, капитан, я боюсь, что эти ребята что-нибудь наделают с грузом. Мы-то с вами хотим стать богами, а они явно не в восторге от происходящего. У одного жена причитает, другой – свихнулся от множества полетов. Понимаете, капитан? Я не трус, но, черт, это не значит, что я должен геройствовать попусту». Я успокоил его и снова стал думать о том, отчего мы все ниже и ниже опускаемся в вырождение, ведь предыдущее поколение было лучше нас, хотя на его совести и лежит неудачное воскрешение Земли.

Целый год. В голове не укладывается. Мальчиком я заболел и несколько месяцев пролежал в палате с видом на овраг, который спустя несколько лет был накрыт куполом. И тогда я задавал себе вопросы, на которые и сейчас не могу найти ответы: кто я? Зачем я? И главное – почему я должен быть собой? Однажды, выйдя в коридор, я увидел, как служащие везли тело старика из соседней палаты. Накануне он угощал меня невкусными конфетами, я до сих пор икал резким, ненастоящим привкусом, а он – умер. После этого на протяжении нескольких лет он снился мне, так что под конец я не мог сказать, действительно ли этот старик был или я убедил себя в том, что он существует только потому, что видел его во сне много раз. Я способен вообразить привкус конфет до сих пор, но я не уверен в его бытии. Что это значит? Лишь то, что он никогда не умирал, даже если рождался, и не рождался, если действительно умер. Понимаешь меня?

Милая. Единственная и вневременная. Перед вылетом я оставил свой материал в цеху для производства детей. Обыкновенная процедура для тех, кто улетает и может не вернуться. Не хочу, чтобы этим завершалась моя запись. Просто знай, что если ты захочешь, то… объединение материалов не возбраняется. Просто знай. Номер пробы находится в верхнем прикроватном ящике, в шкатулке, на крышке которой изображены пинии и полуразрушенный портик. Если же нет, то этот гомункул пойдет по разряду восстановленных – вслед за своим отцом. Милая!..

девятая запись

Я проснулся неделю назад и всю неделю только и делал, что просматривал сообщения, пришедшие от тебя. Я не сомневался, что ты решишься взять его, не сомневался, что у нас появится сын. Иосафат-младший. Иосафат-меньшой. В голове не укладывается. Ты держишь этот красный комок перед экраном, разрабатываешь ему стопы, а сама так невозмутима, что первое ощущение, промелькнувшее у меня, когда я увидел вас вдвоем, было не ревностью, нет, – какой-то завидущей умиленностью.

Я ничего не понимаю в ходунках, пеленках, искусственном кормлении, но каким восторгом был заполнен твой взгляд, когда ты мне рассказывала о том, что он перевернулся самостоятельно. Я слушал тебя и понимал, что это не малыш, а вся жизнь моя переворачивается и летит в тартарары. А когда ты сказала мне, что он пополз? Боже мой! Первым делом я вышел в сад, и какая-то восторженная обида рвалась во мне – будто водород внутри солнца. Я прислонился лбом к стволу дуба. Пожухлый лист с равными овальцами упал под ноги, а я смотрел на него и повторял: «Пополз, пополз, он пополз».

Весь экипаж несколько дней передвигался на четвереньках, как наш сын. Вода – тяжелая, отхаркивалась вместе со слюной и кусками размолоченной пищи, которая подавалась по трубкам. Самое страшное перед сном было как раз впустить в рот главную трубку подачи и обуздывать мысль: не дай бог, западет она или выскочит изо рта. Стоишь на коленках перед судами и вдруг понимаешь, что постарел от силы на несколько недель, даже борода отросла лишь на ноготь с полулунием. Щетина отчего-то жесткая, будто стриженая, прикоснешься к ней – колется.

А в последнем сообщении ты сказала, что он пошел! Без посторонней помощи. Во мне что-то пошатнулось, когда я видел его неуверенные, фиглярские движения ног. Воочию он мне неизвестен, а его уже люблю, как тебя, – но нет, как бы я ни старался обмануть себя, сына я всегда буду любить меньше, потому что… Вот – заклепки, вот – синусоиды на выдвижных экранах, вот – подлокотники капитанского кресла, теперь, после пробуждения, я воспринимаю их с какой-то болезненной восприимчивостью. Шажок, другой, третий. Наш сын падает и начинает плакать, на экране вновь появляется твое лицо – на мгновение, затем настает пустота, а в отдалении слышится твое нежное увещевание.

И мне становится страшно от понимания того, что чем дальше я улетаю от вас, тем с бо́льшим запаздыванием доходят твои сообщения.

Врач говорит, что страхи в нашем положении – явление обыденное, по-своему он прав, но я по-прежнему не доверяю ему. После пробуждения он как-то затих, стал покладист и нем. А по записям в бортжурнале я узнал, что на его имя не пришло ни одного сообщения за этот год. Он одинок, но его одиночество не внушает мне жалости.

Знал бы он, что мне снилось целый год! Я и прежде слышал рассказы о вязкости снов во время заморозки, но все равно их явь стала для меня неожиданностью. Сон утяжелился до действительности, хотя головой я понимал, что следы известки на ладонях от прикосновения к пилястрам – сон, что головы Медуз над притолоками – сон, что звук колес по брусчатке и цоканье копыт, и слюна, повисшая лямбдой на уздечке лошади, – тоже сон. Но самое страшное – в моем сне появилось время, понимаешь? Прежде самый жуткий сон из виденных мной был о нашей лаборатории. Твой отец стоял над столом и что-то бормотал, я подошел к нему со спины и заглянул через плечо, но ничего, казалось бы, жуткого я не увидел: распластанный мышонок по кличке Дигнага лежал навзничь и перебирал лапками в воздухе, его хвост был отталкивающе пурпурен. А твой отец в такт движениям мыши шевелил руками, как колдун. Это было страшно – страшно потому, что необъяснимо страшно, будто предмет страха был поглощен самим страхом – и ничего не осталось, кроме него. Внезапно он повернулся.

Сегодня вечером ко мне снова пришел старпом: даже не знаю, стоит ли говорить тебе об этом. Жена инженера погибла, протокол двенадцать, погрузочный цех двадцать восемь. Ты наверняка ее знала.

Пусть земля ей будет светом.

десятая запись

Не знаю, с чего начать. Мне казалось, что беда должна прийти с другой стороны. Я винил во всем врача, но врач оказался ни при чем. Он спас меня, спас старпома, но он не сумел спасти инженера.

Я не понимаю, почему он поступил подобным образом. Вернее, я способен понять его чувства, но не поступки, следующие из них. Если бы тебя не стало… нет, не хочу даже думать об этом, но если бы мне пришло такое же известие, что и ему, я ни за что бы не повернул корабль обратно.

Предыдущие дни все были подавлены. Старпом, в красках описывая смерть чужой жены, заключил:

– Жаль, теперь от бедолаги не будет никакого толка.

Я пробовал заговаривать с ним. Земляной цвет лица, от рубашки пахло потом, щетина отросла за неделю больше, чем за годовой сон. Он смотрел сквозь меня, во всем соглашался, говорил, что не подведет меня, но чем больше я его утешал, тем больше понимал, что он не верит в действительность происходящего. Ему казалось, что время можно повернуть вспять. Не знаю, отчего я не обратил внимания на его слова: «Я все понимаю, капитан, смерть смертью, но… если мы разгонимся до определенных скоростей, то событий настоящего… не станет». Как мне не пришло тогда в голову, что он попробует осуществить эту нелепицу?

Двойник. Я смотрел на него снизу вверх: глаза юлой – пытался вбуриться в него смыслом, но все без толку.

Спустя несколько дней мы со старпомом оказались заперты в столовой. Он разбил себе костяшки в кровь, пытаясь отпереть двери. Бычья сила. Не знаю, что бы он сделал с инженером, повстречай его один на один. Я пытался вызвать бортового с мостика, но он не откликался. Круг разбавленного водой молока в стакане накренился, корабль разворачивался. Раскрасневшийся старпом закричал в камеру наблюдения:

– Выпустите нас! Слышите! Я знаю, что это вы! Я вас в клочья разорву. Трусы!

Я выпил молоко до дна, а потом – неожиданно для себя – улыбнулся.

– Как у вас хватает духа улыбаться? Мы ведь как пауки в банке!

– Они поставили двигатели на реверс.

Бычьи брыжи, могучая одышка. Он, наконец, сел на стол.

– Неужели нет никакого способа отменить команду?

Я покачал головой, и знаешь, мне стало так весело от сознания того, что я наконец-то увижу вас, ведь мне ничего больше не надо делать, просто смириться с происходящим. Задание сорвалось не по моей вине, трибунал – для провинившихся, а для покорившихся – снисхождение. И тут я подумал, что они могли бы дождаться, пока по расписанию мы уснем на два года, и уж затем взять управление на себя: так и было бы, если бы они действовали сообща. Снаружи челюстями скрипел старпом, причитал о «предательстве», а я уже понимал, что дело не в предательстве, а в помутнении ума – и тогда безвольную радость как рукой сняло. Предатель способен сохранить корабль в целости, помешанный – нет.

Спустя несколько часов старпом успокоился, опустил щиты на окнах и стал смотреть во тьму. В вареве звезд рыбоголовые твари заглатывали солнца, светились изнутри. Я повторял про себя слова твоей колыбельной, представлял, как ты поешь ее нашему сыну, и казалось, еще чуть-чуть – и я сам обращусь в ребенка. Я хотел попасть домой, но боялся своего желания.

– Что вы делаете?

– Я? Пытаюсь пробраться в отсек вывода мусора и оттуда открыть шлюзы!

– Господи, опомнитесь!

– Перестаньте держать меня за руку, вы не знаете, что нас ждет, если мы вернемся домой, слышите? Вы не знаете, что я видел во сне!

Мне все казались помешанными: врач – на самом себе, инженер – на скорби, а старпом – на прошлой жизни, которая не отпускала его. Не знаю, что бы случилось, если бы дверь в столовую не раскрылась.

Старпом накинулся на вошедшего врача, стакан с монеткой белого молока на дне сорвался вниз: грохот, опрокинутые столы, стулья, стакнувшиеся ножками. Врач кричал:

– Тихо! Ти-хо! Ты не понимаешь, что я вас спасаю?

Но старпом сбил его с ног. Кровь оказалась на притолоке, на френче врача, сквозь лычки и просветы проступило бордовое пятно. Наконец я кое-как оттащил старпома, подал руку врачу. Архаическая улыбка – без всякого оскорбленного самолюбия.

– Благодарю. Согласен, неприятное дело вышло. Он теперь находится в машинном отделении. Я выманил его с мостика.

– Ты – предатель! Предатель!

– Угомоните старпома, капитан. Я же говорю, он заперт в машинном отделении.

И он рассказал, как после пробуждения инженер пришел к нему в каюту. Инженер признался, что хочет развернуть корабль, врач якобы стал его отговаривать, а потом инженер нас запер. Врач знал, что нужно действовать осторожно, чтобы никому не навредить – старпом усмехнулся на этих словах, – и потому первое время ничего не предпринимал, но когда увидел, что инженер не в себе, понял: настал «час истины» – второй смешок, – и направил его в машинное отделение, чтобы тот проверил стержни двигателей. А потом… не знаю, что произошло на самом деле. Все записи были стерты.

Когда мы вошли в машинное, мы ожидали увидеть все что угодно, но увиденное оказалось страшнее ожиданий. Его тело болталось на поручнях вынутых стержней. Мы нашли записку: «Я знаю, что мы встретимся, знаю, что я еще не умер, а ты еще жива. Любовь – это крик немого во Вселенной».

Когда мы провели осмотр всех помещений, оказалось, что в заморозочной выведены из строя две капсулы из четырех: это значит – двухлетний сон откладывается, это значит – я не перестану писать тебе.

одиннадцатая запись

Так странно. Смотрю и пересматриваю твои сообщения, слушаю, как ты желаешь мне спокойного сна, подзываешь Иосафата – и он подбегает на своих кривых ножках, ты подхватываешь его под мышки, кружишь по отсеку и говоришь: «Пожелай папе хорошего сна! Когда он вернется, ты будешь уже большой». Смотрю на тебя, закрываю глаза, прикасаюсь руками к образу, вхожу пальцами в экран, изображение корежится, отвожу руку – собирается воедино; ты еще ничего не знаешь о произошедшем на борту и узнаешь лишь спустя полгода.

Помнишь, как я признался тебе в любви? Еще тогда – на курсах – на твоем сочинении под оценкой я написал на санскрите: Ты взглянула на меня светлыми глазами, убрала кóлос волос со лба и спросила: «Что это значит?» «Переведите, если у вас будет желание». «Но здесь же совсем ничего не понятно». «Постарайтесь». «Знаете, иногда мне радостно от того, что остался один лишь русский язык».

На следующее занятие ты не пришла, на последующие – тоже. А потом меня отозвали из университета в ЦУП. Когда спустя несколько месяцев я повстречал тебя в переходе, ты напрямик сказала мне: «Я оценила вашу шутку. Только ваше чувство юмора уступает вашему уму». «Это была не шутка». «Тогда что же» «Правда». И мы стали ссориться – первый раз в жизни.

Я хотел сделать жертву из нашей любви, хотел через жертву зародить новый мир, понимала ли ты меня? Вполне. Терзалась ли ты? Конечно. А теперь, когда я тебе скажу о том, что случилось после того, как мы обнаружили тело инженера в машинном отделении, ты вряд ли захочешь меня понять. Что бы выбрала ты: видеть меня обесславленным, почти стариком, или трупом, исполнившим свое предназначение?

В корабле тихо, в корабле раздается только приглушенный гул двигателей – оставшихся двигателей.

Я все сказал, не спрашивай меня, как получилось так, что обратная дорога домой займет тридцать лет, а дорога после исполнения задания – пятьдесят лет.

Не слушай меня. Старпом смотрит на это дело спокойно, говорит, что стержни можно оживить, что, стоит засучить рукава, как мы всего лишь на год-другой отобьемся от графика. И возможно, через двенадцать лет мы обнимемся и… Нет ничего в душе. Хочется верить в лучшее, но головой понимаю, что надежда – почти всегда отсроченная ложь. Мы говорим смерти: только не сейчас, почему я? И стараемся указать на ближнего, но ближний ускользает, как ночная тень. И смерть забирает нас. То, что было мной, уже умирало однажды, бояться ли мне новой смерти, когда я знаю, что и тогда, в эпоху лошадей и городов с коринфскими колоннами, я уже любил тебя? Твам кавайами. Произнеси это про себя. И надейся на лучшее.

Первым делом нужно было убрать тело: я предложил использовать его вместо удобрений в саду. Возражений не было. Врач попросил проголосовать о продолжении пути.

– Вы извините меня, капитан, но лучше наверняка вернуться домой живым, чем не вернуться и сгинуть на чертовой планете, чье название здесь никто не назовет.

Вступился старпом.

– Ну, если мы переставим стержни из вспомогательного блока с зародышами и редкими видами, то нам удастся перезапустить движки – и тогда…

– И тогда дело не выгорит, потому что большая часть зародышей погибнет, потому что нам придется избавиться от техники, от воздушных подушек.

– Это необязательно.

– Дорогой мой! Кто-то из нас двоих все равно будет стариться без камеры сна. Хотите тянуть жребий?

Молчание. И только в перепонках раздается гул от двигателей – оставшихся двигателей.

– Мы можем меняться.

– Очень благородно с вашей стороны, капитан. Только где гарантии того, что в одиночестве у вас, да, у вас, не помрачится рассудок? Шарики за ролики не зайдут, когда вы будете бежать по беговой дорожке по обожаемым развалинам?

– Это к делу не относится.

– Тогда что относится? Что этот несчастный сбрендил?

Старпом снова вступил:

– Отчасти по вашей вине.

– Правых и виноватых здесь нет. Просто мне кажется, что восстановленные патологически неспособны совершать разумные поступки: бремя прошлой жизни давит.

Умный человек, страдающий – и вместе с тем неприятный своим отношением к страданию. Иной бы на его месте замкнулся в себе, а он – нет, так и казалось, что его переполняет какой-то восторг презрения, будто он намеренно растравляет то, что у него осталось на месте души.

На следующий день повторилось то же самое. Врач говорил о том, что перемещать стержни опасно, что мы погубим корабль, а жизнь на планету все равно не принесем, что, даже если жизнь зародится, она не будет стоить того, чтобы претерпевать страдания.

– Так что же вы предлагаете?

– Повернуть вспять.

На том и разошлись, а наутро, если можно здесь говорить об утрах, старпом пришел ко мне и сказал, что спасательная капсула отчалила от корабля час назад и что одна спальная камера пропала вместе с врачом.

– Будем нагонять его, капитан?

– Какой толк? Пускай спит, пока его кто-нибудь не обнаружит.

Даже глупость мне казалась простительнее малодушия, даже глупость.

двенадцатая запись

Прошло полгода. Последнее сообщение могло еще до тебя не дойти. Но ведь оно дошло, не правда ли? Я раскаиваюсь в том, что набрал его, потому что с тех пор наше положение улучшилось. Мы выгадали несколько десятилетий.

Раз двадцать пересматривал сообщение, на котором Иосафат говорит: «Па-па, па-па», – по-птичьи наклоняя голову, торжественно бессознательно, с усилием и апломбом, и это слово – единственное, что разрывает коросту молчания вокруг меня. Па-па. Па-па. Вот мой сын, вот моя женщина. И ничего больше не надо, не надо никаких сложностей с двигателями, с экипажем, с зарождением новой жизни, которая ничем не будет отличаться от жизни старой. Страдание и смерть – и в смерти рождение – и так до тех пор, пока новый человек снова не научится воскрешать себе подобных и, быть может, ему удастся воскресить не только родные ему миры, но и наш незнакомый мир, к тому времени уже угасший? И он посмотрит на нас, своих создателей, спросит: «Кто меня создал?» И я выйду вперед из шеренги восстановленных. И он взглянет мне в глаза – и рассмеется. И я рассмеюсь ему в ответ. И он скажет: «Мы не просто научились воскрешать, мы научились вдыхать вечную жизнь в наши тела. Пусть ты, и твой сын, и жена твоя, и потомки ваши – первыми станут вечными». Па-па. Па-па!

Быть может, и я лечу создавать не новую жизнь, а лишь воскрешать прежнюю? Кто поручится в том, что мир не живет повторением самого себя на протяжении мириад лет?

Как-то я спросил старпома о том, что он помнит о прошлой жизни.

– Пахло землей, потом – дождем, меня кто-то пеленал, а затем появился железный привкус во рту. Помню косцов, шедших по краю желтого поля, бултыхание молока в перевернутой бутылке, ржаной хлеб, звук качелей и несмазанных колес телеги, а потом – пыль на губах, в зубах – песчинки. На яйцах, знаете, птичьих, налипшие бугорки, в них – растребушенные перья, под ноготь набивается грязь, когда я пытаюсь ее счистить. Ожог. Пальцу жарко даже в воде. Сую его в рот, слюнявлю – он блестит на солнце, слюна как кипень. Жесткие волосы на голове, пальцы гладят желваки, забираются в уголки глаз, выковыривают бель… Продолжать?

– Странно, мне совсем не снились ощущения, больше – огромный древний город с лесом колонн.

– Это потому, что я умер в детстве.

– Откуда вы знаете?

Он помолчал и немного погодя продолжил:

– Может быть, мы вовсе не должны существовать. Сложность приняла жизнь, сложность распалась. И все – большего мы не вправе требовать от материи. Так нет же, нас насильно восстановили и отправили создавать другую сложность.

– Вы говорите, как врач.

– Он-то безбожник. Тот еще. А я говорю с признанием верховенства чего-то высшего над нами. Вы знаете, что такое предел Хейфлика?

– Сейчас припомню.

– Не старайтесь: это естественный предел ограничения деления клеток. Так вот, если предел, обусловливающий вырождение, существует у столь малого вещества, то тем более этот предел должен существовать у отдельных видов, в том числе человека, понимаете меня? Вырождение не противоположно прогрессу, прогресс – это нечто сопричастное вырождению. Поэтому мы обречены год от года увеличивать число восстановленных и отказываться от живорождения.

Он снова прервался и неожиданно сказал:

– Знаете, иногда мне кажется, что наш новый мир будет лучше тысяч других.

Твоего отца тоже заботило продление жизни. Ты теперь часто говоришь о нем: «Он так полюбил Иосафата, он такой заботливый дедушка». А я вспоминаю, как он выставил меня за дверь, когда я объявил ему, что буду жить с его дочерью. Я возвращался в наш отсек и давал запоздалые, в сущности уже бесполезные, ответы на его вопросы, чтобы как можно больнее задеть его. Впоследствии мы сошлись с ним – благодаря твоей твердости, но меня никогда не покидало ощущение, что он смотрит на меня как на одну из своих подопытных мышей. Он любил рассказывать о биологическом бессмертии гидр, говорил, что стоит ему еще чуть-чуть продвинуться в своих исследованиях, как человек станет вечным, и тогда восстановленные не понадобятся, не понадобится бессмысленного воскресения и зарождения новых миров – все остановится.

Его гидры были похожи на пни с ветлами. Он всех нас хотел обратить в гидр. Никто не выживал после его исследований, а если выживали, то они были настолько же разумны, что и гидры. Эти восстановленные шли по отдельному разряду – по разряду всегда-воскрешаемых, слишком уж накладно было растить кроликов на убой, когда можно было провести небольшое воскресение. А затем частный Судный день. И если материал дозволял, то и небольшую Судную неделю.

Мне тяжело от твоего молчания. Да, я исправно хожу по беговой дорожке, но дойти до горы не могу, как я ни старался переписать заданные условия. Да, я каждый день посещаю сад и дышу настоящим воздухом. И да, я уже начинаю сходить с ума в ожидании твоего ответа на предыдущие сообщения. Я знаю, что ты меня поймешь, а если не захочешь, за тебя поймет любовь, потому что по-иному нельзя, потому что мы будем вместе – даже вопреки нам самим.

Спустя одиннадцать лет, три месяца, пять дней и тринадцать часов…

тринадцатая запись

Я не знаю, на что похожа эта радость. Открываешь щиты, смотришь на зелено-голубые пятна, отделенные друг от друга белой кипенью, подзываешь старпома – и вы, уже опостылевшие друг другу, зачарованно смотрите вниз – туда, где будет создана новая жизнь. Слова бессмысленны, голос вторичен, движения рук неважны, главное – дар перестать быть собой на время, на самую малость.

Изредка кипень вспыхивает, голубизна уходит, и над всей планетой встает пепельная, со спирально-аспидными концами буря; радость обращается в жалость к планете и жизни, которой предстоит пройти через столько смертей. Ураган скоро сходит на нет: проступает голубизна морей, которые мы с тобой так и не увидели воочию. И тогда мне жаль, что тебя нет рядом, жаль, что не с кем разделить радость – не обыкновенную радость творца, а нечто большее, как если бы сам творец вначале прошел через творение и претерпел бы то, что только предстоит претерпеть создаваемой им твари.

Иосафат стал совсем большим: днем ты забираешь его из детского отсека, вечером вы идете к дедушке. Назавтра снова – сад, детский отсек, докучливый старик. «Я не постарела, милый? Мне не хватает тебя, совсем не хватает. Я и не догадывалась, что настолько зависима от тела». Жизнь проходит перед моими глазами, как кинолента о неудачном воскресении. Шея затекает от просмотренных сообщений. Кажется, я только теперь узнаю тебя по-настоящему: ты говоришь мне о том, о чем бы наедине никогда не сказала. Вспоминаешь о детстве, о ссорах с мачехой, и я понимаю, что я никогда не спрашивал, каково тебе было жить без матери. Мачеха привила тебе отвращение к женщинам, курсистки – отвращение к мужчинам. Как только я начинаю набирать тебе сообщение, я отвлекаюсь на новые, и все крошится, впечатления в них – иные, досады и радости – иные, и я теряюсь в безбрежности твоей жизни. Каждый день – тоска и любовь к Иосафату, подтрунивание над отцовскими гидрами, и с каждым днем я вижу, что ты разговариваешь со мной, как будто меня нет, как будто бы я умер на этой планете, которую еще предстоит оживить.

Милая, я живой! Понимаешь, я живой! Пускай возвращение домой сдвинулось на год из-за случившегося, которое я помню смутно сквозь полугодовой сон, но я здесь. Нет, не слушай меня. Я не здесь. Я в твоем сердце, а ты в моем, и мы первое, извечное основание нового мира, который будет лучше предыдущего, потому что в нем не станет разделения на время и пространство.

Буря затихает. Выступают белые, циклонные черепа, вьется дым над планетой, чье имя – десять славянских букв. И мне снова щемит сердце. «Сегодня в саду снова осыпались стекла… Кедр погиб. А в хозяйстве случился пожар. Я видела, как охваченная пламенем, кудахчущая курица бегала по красной земле, а потом завалилась на бок и, догорая, дергала цевками… Иосафат принес из детского отсека рисунок космонавта, кто-то из мальчишек надрисовал над шлемом рога. Иосафат плакал». И все чаще он пишет мне отдельно от тебя…

– Перигелий – одна астрономическая единица с копейками. Период вращения – 26 бывших земных часов. Наклон эклиптики – двушка, относительно солнечного экватора – пятерка. Средняя температура поверхности – 270 по Кельвину. Будем живы, капитан!

– Состав воздушной оболочки?

– Много азота – почти девять десятых. И почти нет углекислого газа. Капитан?

– Да?

– Такое ощущение, что еще пара геологических эпох – и жизнь зародится здесь самостоятельно. Проверим на наличие, чем черт не шутит?..

– Да, конечно.

Мне до сих пор неловко находиться рядом с ним, старпом мне как чужой. Ты говорила, что это издержки воспитания машинами. Но машины справедливы, в отличие от тех, кто заставляет восстановленных принимать обеты. «Папа, а почему ты улетел? Почему бросил нас?» «Я не бросил вас, сынок. Понимаешь, я должен был так поступить, потому что… любовь без жертвы – ничто, так и жертва без любви – ничто. Мама тебе объяснит». Но кто знает, может быть, к тому времени, как сообщение дойдет до него, ему уже ничего не потребуется объяснять?

– Никакой жизни, капитан.

– Отлично, готовьте парниковые заряды.

четырнадцатая запись

Сегодня мы вернулись с поверхности планеты, и так странно, что только сейчас – по прошествии нескольких лет – я могу сказать прежде бессмысленное «сегодня» с полным основанием. Сегодня днем. В нулевой год ненашей эры.

На планете мы попали в бурю и вместо четырех часов провели на ней три дня. Парниковые заряды, воздушные подушки, бомбардировка простейшими – все удавалось до недавних пор. А потом старпом сказал, что без магнитных усилителей все будет напрасно, и мы спустились вниз.

– Трясет, капитан? Ну ничего, будем живы! Мы должны себя вести достойно, как боги, а то станут здешние обитатели задаваться вопросом, кто их создал; станут убивать себе подобных – да и себя, чего греха таить, воспользовавшись этим вопросом как поводом. Представьте, каково им будет, если они узнают, что их создали люди, трухавшие спускаться и не знавшие, кто их самих-то создал? А, каково трясет, капитан? Берегите голову! Осталось всего ничего.

Когда я вышел в скафандре на поверхность, я почувствовал невероятную легкость. Сила тяжести уступала нашей, домашней, и мне казалось, еще несколько прыжков – и я дотянусь до свисавшего над нами утеса. Камни шипели, пар вырывался из-под земли, над головой висела завеса – вирга – точно дождь, не достигающий земли. Мшистые камни под ногами, в человеческий рост валуны, побежалость на сколах, под утесом – малый юс, выписанный лишайником. Неужели мы были первыми, кто видел начинающуюся жизнь?

Установка шумно бурила под ногами, в пластине передатчика пуск водяных паров заглушался тарахтеньем. Небо было низким, готовым вот-вот сорваться вниз. Кучевые разводы, припуск дождя, вихри над самой головой, не достающие до земли, и за этой пеленой, я знаю, находятся три спутника. Над нашим первым домом висела одна луна, над вторым – две, а над последним – три. Какая чушь мне только не лезла в голову, когда я менял сверла, опускал робота на камни, а он, непривычный к силе тяжести, забавно поводил манипулами. И вдруг посреди густоты сошедшегося неба сверкнула молния: раз-другой. И вирга обратилась в дождь. И как полоумные мы стали укладывать бур и робота обратно в грузовик.

– Скорее, капитан, иначе нас заметет!

– Заметет?

– Посмотрите вверх!

Я поднял глаза и увидел, что дождь перестал, что на капли, оставшиеся на стекле шлема, ложатся снежинки и быстро в них растворяются. Перчаткой я протер стекло, и сквозь разводы на меня пошла метель из твоей колыбельной. Сверчка не было, не было избы, только грузовой корабль малых высот, заглушенный робот и суетившийся у трапа старпом.

Следующие двое суток мы смотрели, подняв щиты, на ущелье и молчали. Лишь однажды старпом спросил меня:

– Как вы думаете, капитан, на что будет похожа эта жизнь?

– Вы же биолог, вы должны знать лучше меня.

Бычьи брыжи и столь редкая у него улыбка.

– Десятки раз я прокручивал в голове, как это случится, как нам удастся заронить сюда не пару лишайников, а человеческое племя вместе со всеми его потрохами. И всякий раз мне было страшно додумывать мысли до конца. Моделирование показывало, что три четверти земных видов сгинут, остальные – изменятся до неузнаваемости. Одно можно сказать: человек, скорее всего, выживет, но будет ли он похож на нас с вами? А впрочем, это все неважно, важно, что я уже люблю зарождающуюся жизнь. Люблю – больше своей.

На следующий день нам пришлось выходить через аварийный люк, чтобы выкопать из-под снега стойки корабля. Лишайник, росший под каменистым утесом, был желт.

Уже на корабле старпом спросил меня:

– Вы ничего не замечали странного в сообщениях?

– А что такое?

– Сообщения из ЦУПа приходят не по порядку.

– Как такое может быть?

Плеск ладоней, и на мостике зажигается огромное солнце, старпом хлопает по нему, образ корежится.

– А вот по вине этого чуда, тяжелющая тварь. Блазар. О нем предупреждали на подготовительных курсах, но я к этому отнесся, как и вы, без должного внимания. При условии отсутствия движения у нас и его противофазы он пропускает вперед более поздние сообщения, идущие из дома, а более ранние – задерживает. Ничего страшного. Со временем мы свыкнемся с этой неприятностью.

– Когда это прекратится?

– Боюсь, что до вашего схода с орбиты не прекратится.

И вдруг я вспомнил, что в предпоследнем сообщении ты сказала, что Иосафат пошел в школу и что ему не хватает меня, потому что его дразнят за имя. А потом ты вдруг сказала, что он завершает обучение в детском отсеке и что окажется в школе только через полгода – и то при условии, что наберет поступительный балл. В голове все перемешалось. Милая, если ты слышишь меня, знай – я только теперь узнал о перебоях в сообщениях. Все хорошо, я по-прежнему получаю сообщения от тебя и от Иосафата.

– Вы, кажется, оговорились, когда сказали про мой вылет?

– Отнюдь. Я с прискорбием сообщаю о смерти вашего старпома, который был похоронен на оживленной планете – и, следовательно, не вернулся домой.

– Как это понимать?

– Капитан, я не лечу домой. Я остаюсь.

Бычья стать, говяжьи губы, в глазах – отражение не погашенного на мостике солнца.

пятнадцатая запись

Пусть земля ему будет светом.

Даже после примирения мы все равно не умели понять друг друга. Ты так горячо оправдывала его, как будто знала за ним больше грехов, чем было у него за душой. Говоря со мной наедине, он всегда упирал на слово «восстановленный», вглядывался в меня, улыбался в ротовое отверстие черепа и холодно хлопал меня по лопаткам. Он чересчур гордился тем, что в его роду не было восстановленных, чтобы безропотно принять меня.

Воспоминания о мертвых отличаются нарочной торжественностью, как будто смерть, забирая жизнь, взамен словам умерших дает подспудный смысл. «Молодой человек, я уважаю вас, но не ваши убеждения». «Молодой человек, хоть вы умерли однажды, смерть – не довод в пользу вашего ума». «Молодой человек…» Что бы он делал со своей вечностью? На что она ему? Даже если бы ему объявили, что он бессмертен, что все мытарства позади, он все равно бы продолжил возиться со своими гидрами – по привычке. Привычка – маленькая вечность, говорил он, и что же? Воспользовался бы он своей вечностью, чтобы воскресить всех тех, кто жил и умер, поделился бы он своей вечностью? Ты знаешь ответ лучше меня. Я не нападаю на него, он – твой отец, а для Иосафата – дедушка, который любил его до безумия.

Меня поразила не столько его смерть, сколько наказ: никогда, ни при каких обстоятельствах не восстанавливать его, а при возможности избавиться от оставшегося материала как можно скорее. Он боялся, что станет подопытным, подобно тысячам тех, кого он воскрешал и восстанавливал, и снова губил.

Знаешь, я свыкся с этой планетой, если бы не ты, я бы остался здесь. Никакого честолюбия. Назови это космической усталостью. Я понимаю старпома, но примириться с ним сполна не могу. Потому что он остается там, в модуле, по собственной воле.

– Вам хватит запасов на десять лет, большее я не могу предоставить. Вы полностью уверены в собственном решении?

– Капитан, в нем я уверен даже больше, чем в необходимости собственного восстановления. Будем живы! Хотите взглянуть на мои хоромы?

На подоконниках – щучьи хвосты, кругом – чистота, как в отсеке вдовицы, ряд щуплых скафандров висит на штырях в прихожей, за тонкой перегородкой слышится гуд нагревателя, на экране, в зале, крутится бело-синяя, содалитовая планета.

– Присядем, капитан. Я хотел вас поблагодарить за два с половиной года работы, хотя под конец мы почти не разговаривали, – и он хлопает меня по плечам, – работать с вами было одно удовольствие. Знаете, сколько на этой планете перволюдей? Полторы тысячи! Вычтем три четверти обреченных на гибель, и в сухом остатке выйдет ровно столько, сколько нужно для здорового продолжения рода.

И он говорил что-то еще – о том, что ему предстоит стать смотрителем над эволюцией, что, возможно, спустя пару лет он станет учить их языку.

– Я верю в вас, капитан. И вас ждут – в отличие от меня. Да и капсула для сна осталась всего одна.

Бычья самоуверенность в движениях, а глаза по-прежнему бегают: я так и не дошел до его сердцевины. Удар камнем в стекло модуля. Ликование вспыхнуло на лице старпома.

– Хотите взглянуть, капитан? Нет-нет, шлем вам ни к чему, поначалу будет кружиться голова, а затем привыкнете.

И все-таки я надел скафандр, когда мы выходили из отсеков.

– Как хотите, капитан. Вы сами увидите, что это лишнее.

Первое, что мне бросилось в глаза, – ущелье, закрытое буреломом. Ветра почти не было, над головой три желтые луны, треугольником вниз, небо – ясное с пролитыми пятнами птиц. А из чащи глядят четыре пары глаз – глубоко посаженных под шерстяным валом лба. Старпом свистит – и вдруг один из них, я не знаю, как их определить, про себя мы называли их перволюдьми, срывается из чащи и через хруст веток, через воздымающуюся пыль под ногами, взъерошенный, немолчный, глуповатый, подбегает к нам. Старпом шепчет: «Смотрите внимательно, капитан», – и глушит свист – все реже и реже, так что человеческая громада, обросшая шерстью, в ней кое-где – репье и седина, а на руках – черные ногти, приближается к нам вплотную. Старпом протягивает ему руку, касается ладони и, полуобернувшись ко мне, говорит: «Снимите перчатки, капитан, его ладонь – совсем шершавая, смотрите!» Вдруг первочеловек берет с земли камень, бьет старпома по голове и отбегает. Из бурелома в нас сыплются ветки.

Спустя час старпом сидел с рассеченным виском у себя в отсеках и про себя твердил:

– Они еще не понимают, что я их бог, капитан, они совсем этого не понимают!

Через два дня мне предстоит лечь в третий по счету сон. И, честно говоря, у меня нет сил с тобою снова прощаться, я отправлю тебе сообщение с промежуточного пробуждения, а это значит, что мы увидимся спустя три с половиной года. Это значит, мы победили, милая, мне осталось только не умереть во сне, а тебе – не отчаиваться, когда в ЦУПе тебе скажут, что корабль не отвечает. Пускай они говорят, что им заблагорассудится. Я все равно вернусь – единственный из четырех человек на борту и тысяч зародышей.

шестнадцатая запись

Такое чувство, что я проспал вечность, а не полтора года. Чем чаще я произношу слова «год», «месяц», «сегодня», тем больше удостоверяюсь в их ложности. Слова есть, а то, что они обозначают, – нет.

Иногда мне удается замедлить время до осязания стука сердца, иногда месяцы пролетают как час. Особенно там – на планете, где я создал жизнь: создал жизнь и не создал язык. Старпому это тоже не удастся. Ни одного сообщения от него не было получено, хотя передатчик остался у него в отсеках. В отсеках, в которых хозяйничают теперь обезьяны…

Но, допустим, ему удалось научить их языку – что с того? Язык – это орудие притязания на мир. Вот и все. Я помню, как ты смеялась, когда я произносил санскритские звуки. «К чему эти вечные кха, бха, пха? Похоже на скрип повозки. Этим языком хорошо переговариваться, сидя на лошадях».

Я проснулся несколько дней назад, и мне показалось, будто я пробудился из одного сна в другой. От тебя пришло больше тысячи сообщений, прежде чем смотреть их, мне было необходимо прийти в себя.

Спрашивают ли камень о желании обратиться в песок, спрашивают ли раковины о чести стать морским дном? Мне всегда казалось, что, к чему бы я ни прикоснулся, из того исходит крик отчаяния, не слышный другим, но когда-нибудь кто-то услышит вопль тишины – и поймет глухоту мира. Поймет, что все вокруг создано смертью – от звезд до него самого. Первочеловек умер – и из его смерти зародились смерти других, и Вселенная стала раздуваться, как труп. Разбухший свет посреди черноватой требухи космоса.

Все-таки я полюбил созданную мной жизнь. Пускай без радости, пускай без надежды на то, что ей дано стать последней жизнью. Но это чувство тускнеет, как только я вспоминаю взгляд обезьяны, метнувшей камень в старпома, и этот взгляд накладывается на мысли об Иосафате: что если он не оправдает наших надежд, погубит себя на какой-нибудь планете попусту? Плечо к плечу, от волос пахнет первобытной, почти небытной свежестью. И ты указываешь на огромную зеленоватую звезду на небе и говоришь – ей скорее, чем мне: «Земля». А потом щуришься, целуешь меня в ребро ладони и шепчешь: «А вот та – мерцающая рядом с ней – Луна». Сплошные названия и имена без слов.

Указательным пальцем я снимаю пыль с подлокотников капитанского кресла, иду в столовую, кругом мрак, не работает даже аварийное освещение; только в столовой я хлопаю в ладоши, и зажигается тусклый, как мерцание Луны, свет. Смутно помню, что мы были здесь заперты, что здесь произошло то, что могло нас разлучить навеки, но память – вялая, она устала от разлуки. Я ем манные шарики, встающие колом в горле, чувствую, как что-то бьется о лодыжки, вздрагиваю, а потом понимаю, что это пылесос. Осторожно трогаю его пяткой и подвигаю к выходу. Здесь нет песка – не то что у нас дома. Корабль обрублен надвое, без отсеков с зародышами кажется, что двигатели заработали с другим, каким-то надрывистым, шумом.

Звук тревоги опасного сближения выводит меня из оцепенения. Корабль заметил спасательную капсулу, на которой тогда – сколько-то лет назад – бежал врач.

Когда манипулами я притянул ее к шлюзам, оказалось, что она пуста. Никаких следов – ни смерти, ни пропажи. Как будто капсула выстрелила случайно. А внутри нее – запотевшая – стояла камера сна, но и она была пуста. Так и представилось, как врач от отчаяния распахивает внутренний шлюз и выходит в открытый космос. Без скафандра. Со стекленеющими глазами, на которых не успевают показаться слезы.

Я часто вспоминаю его слова: «Не надейтесь вернуться, капитан, так будет легче». И вот – я возвращаюсь.

семнадцатая запись

Сюда закралась какая-то ошибка. Прошло одиннадцать лет, а не четыре десятилетия. Такого просто не может быть. Нет-нет-нет.

«Мне очень жаль, отец, она до последнего ждала тебя. И прождала бы еще годы».

Кто ты такой? Ты не мой сын! Ты можешь хоть тысячу раз назвать себя Иосафатом, но я-то знаю, что ты самозванец!

«Я вообще не понимаю, зачем последние годы я шлю тебе сообщения. До поступления в университет я думал, что мой отец – человек необыкновенный, после мне стало казаться, что он трус, а теперь я знаю, что ты просто был человеком, который очень хотел, но так и не смог вернуться домой».

Загибаю пальцы: год-другой-третий во сне, два с половиной года на орбите планеты, чье имя – десять славянских букв. Кричу на мостике: «Сколько прошло времени с начала полета?» И вкрадчивый голос над головой отвечает: «Одиннадцать лет. Восемь месяцев и пятнадцать…» «Хватит!»

Милая, вот видишь, твоей смерти нет, это всего лишь наложение отдельных сообщений, которые пришли от тебя и от сотрудников ЦУПа. Но тогда как объяснить несколько сотен сообщений, где ты говоришь, что уже десять лет не получала от меня известий? Такого быть не может. Мы восстановили со старпомом двигатели, мы сделали все от нас зависящее, и наш полет лишь на год превысил план. Хочешь, я снова спрошу у самописца, сколько времени прошло с начала полета? «Одиннадцать лет. Восемь месяцев…» «Я сказал: хватит!»

«Когда из-за помех, вызванных блазаром, мы перестали получать сообщения от тебя, я подумала, что это временно. Но я ошиблась. Это затянулось почти на тридцать лет. И все-таки… я рада, что ты погиб, исполняя свою мечту. Надеюсь, ты зародил там жизнь и исполнил свою жертву сполна. Жаль, что мне пришлось принести еще большую жертву, но и за нее я благодарна тебе».

Время – едино. Смерти – нет. Я воскрешу тебя, чего бы мне это ни стоило. Я воскрешу и тех, других, в третий раз, если нужно – в четвертый. Смерти нет. Ты меня слышишь, потому что прошло всего лишь одиннадцать лет. И я выполнил свое обещание! Я зародил жизнь, а теперь я почти дома – и я не верю, что там меня никто не ждет. Предположим, блазар исказил пространство вокруг себя, предположим, я был не прав, воспользовавшись ускорением, пролетев по касательной его орбиты. Но я же отсылал сообщения уже после вылета с орбиты: почему они не доходили до тебя? Вглядываюсь в твое постаревшее лицо и не верю, никак не могу поверить, что тебя больше нет. Пускай на полгода, пускай на год, пускай на пять лет. Но в сорок сороков я просто не могу поверить.

«Мы отправили ее в крематорий. А потом захоронили урну в саду. Я настоял на этом, потому что она любила сад и потому что ее последнее желание было – отправить капсулу с прахом в сторону твоей планеты, отец. Надеюсь, ты ощутил себя богом в полной мере».

Я двигался по черному телу сна – гадательно, напролом, – и вдруг мысль ударила мне в голову: я ведь не существую, я перестал существовать года назад! И может быть, это не старпом остался на планете, а я – вместо него, может быть, я сошел с ума, когда один добирался до планеты сорок лет, потому что столкновение с каким-нибудь астероидом убило весь экипаж? Или это меня убили обезьяны на той планете? Что я только не могу надумать себе, чтобы доказать, что это я умер, а не ты!

Я не могу представить тления в тебе, как не могу представить тления в любви. Нет. Как только я подумаю, что у тебя не разгибались пальцы в гробу, в котором тебя сжигали, что рот твой широко раскрылся, что ты не влезала в гроб и что в урне громыхают твои зубы – мне не по себе. И страх перед тлением больше, чем страх перед смертью.

Что такое – гореть, будучи мертвым? Каково тебе было пройти путь нашего первого дома – Земли? Обогневение и воскресение. Восстановление мертвых и живых. Возвращение всего на круги своя. Круги двух спеленатых восьмерок, упавших набок.

Я безбожник, но я не допускаю смерти, потому что верить в бога – значит верить в его смерть. Потому что иначе мы бы не заступили на его место, не стали бы восстанавливать угасшие планеты.

И все равно, что бы ни произошло, я не поверю в твою смерть. Пускай приходит подтверждение из ЦУПа, пускай человек, назвавшийся моим сыном, пишет мне. Я не поверю, пока не вернусь домой.

Смерть длится дольше жизни, как и любовь. Потому что без нее невозможно создать новый мир. Смерть и любовь, а между ними жертва. Больше в мире – старом и новом – ничего нет. И я не верю, ни за что не поверю в твое сжигание, легче поверить в свою вторую смерть, легче убедить себя, что экспедиция сорвалась, что планеты, чье название – десять славянских букв, никогда не было и нет.

«Отец, если ты жив и летишь домой, то поверь – лучше тебе было бы не делать этого. Это говорит тебе твой сын – Иосафат, названный в твою честь и любящий тебя по ненависти и тоске».

вторая запись

Теперь я сплю неспокойно. Мне снится, что никакого полета не было, что предыдущие двенадцать лет мне приснились, и во сне я просыпаюсь в настоящую действительность. Смотрю в черный потолок, исходящий красными крапинами, кладу левую руку на твой теплый живот, на мгновение ты пробуждаешься, что-то сквозь сон говоришь и сильнее укутываешься в одеяло со сбившимся пододеяльником. На кухне слышится капанье торфяной воды. Я поднимаюсь с постели и наполняю из смесителя стакан до краев, вода проливается мне на руку, и я пью ее, склонившись над раковиной. Узкая щель сдвинутых щитов занесена красным песком – сегодня снова обещали бурю.

Красный песок стелется по окну, красный песок говорит со мной, но я не понимаю его. Как бы мне ни хотелось убедить себя, что полета не было, это неправда. Все было: и мятеж на борту, и порча двигателей, и глаз обезьяны, мелькнувший до удара камнем, зачем отрицать очевидное? Я есть, и даже более того – ты есть.

Мне хорошо жить в отчаянии. Если человек может испытывать отчаяние, значит, не все потеряно. Гораздо хуже – если бы я не испытывал ничего, кроме тупой боли.

Я могу ошибаться во всем, за исключением любви к тебе. Бесконечность миров разбегается от нас, но меня это не заботит. Жертва сделана. Жертва послужила новой жизни. Пусть я до сих пор не знаю, кто меня создал, пускай твой отец умер и стал гидрой – гидрой, которая боится воскреснуть и умереть одновременно.

ЦУП ошибся. Мой сын ошибся. Он не окончил даже средней школы. «Папа, папа, почему ты улетел от нас?» – каждый раз он спрашивал меня. «Потому что я чувствовал долг перед тем, что не живо, будучи уже живым однажды, понимаешь меня, сынок?»

Включаю маячок. И тут же на связь со мной выходит ЦУП.

«Неопознанное судно, неопознанное судно! Прошу отозваться и сообщить позывной и координаты следования».

Молчание.

«Неопознанное судно, неопознанное судно! Прошу назваться…»

Разве вы не видите, что это я? Это я – капитан, единственный выживший из экипажа и тысяч зародышей. Это я, создавший жизнь на планете, которая не имеет названия.

Это я, что был вечен, что был навсегда!

первая запись

В палате – хорошо. Когда я попросил открыть щиты, чтобы удостовериться, что я действительно прилетел домой, они согласились и улыбнулись про себя. Они сказали, что я должен прийти в себя, что мое путешествие затянулось. «Сорок лет?» И женщина в белом чепце, настолько красивая, что я не запомнил ее лица, звонко рассмеялась. «Что вы, капитан! Двенадцати лет не прошло, что вы себе вообразили?»

На следующий день пришел врач – дежурные вопросы, слова – как уменьшенные лошади, рвущиеся изо рта. Он спрашивал меня о самочувствии, о возрасте, а я отмахивался от него и твердил про себя: «А моя жена? Жена и сын?» Брови поднялись. «Они живы?» Палец скользнул по экрану. «Да, разумеется, живы». «Тогда почему они не здесь?» «Понимаете, капитан, когда несколько лет назад с вами пропала связь, мы еще надеялись на ваше возвращение, но с каждым годом эта надежда угасала».

Он ушел, а я так и не спросил его, почему тебя не предупредили. Ответ и мне самому был известен: «Вам нужно восстановить силы, капитан». И он бы протянул мне зеркало и сказал бы: «Смотрите!» Лунь и красные, мокрые глаза. Зубы – желтые и шаткие, в морщинах лба можно вырастить маленький сад.

Наутро пришла красивая женщина, и по опущенным глазам я понял, что ей неловко смотреть на меня. Спустя мгновенье она подняла их и попыталась загладить неловкость, смотрела твердо – глаза в глаза, коснулась рукой места выше локтя, откуда шла длинная игла. Металлический привкус во рту. Ворох салфетно-белого. Ничего-ничего, я понимаю, что выгляжу отталкивающе, что никто не хочет пугать ни тебя, ни Иосафата.

Почему им всем неловко рядом со мной, как будто они боятся сказать или сделать что-нибудь не так? Как будто можно меня чем-нибудь задеть – меня – восстановленного, находящегося на восстановлении? Запах нашатыря и поташа. В горле еда становится комковатой, жую – и глотать тяжело, а от движений челюсти запах палаты настырнее водворяется в ноздрях.

Женщина стригла мне ногти. Концы летели в стороны, и лишь один – черный – упал ровно в судно, лег серпом поперек хромированного алюминия. «Нельзя вам в таком виде показываться перед женой, а тем более сыном». «Вы видели их?» Взгляд уходит к красному песку. Сегодня снова обещали бурю. «Почему вы ничего не говорите о них?» «Еще слишком рано, капитан».

Когда я выйду отсюда, мы обязательно сходим к ней в гости, у нее есть единокровная сестра возраста Иосафата.

Я думал, он будет гордиться мной, а теперь мне кажется, ему станет неловко от того, что его отец вернулся, хотя и создал целый мир. «Папа, а что ты почувствовал, когда зародил жизнь?» Я не найдусь, что ему ответить. Ничего. Ровным счетом. Легкое разочарование – как после близости с женщиной, но без мокроты и теплоты.

На другой день она сидела в кресле у окна. «Капитан, вы так и не научились понимать песок за окном?» Что она этим хотела сказать? Почему она задерживается в палате дольше положенного? А вечером она включила мне колыбельную: «За печкою поет сверчок, угомонись, не плачь, сынок…» Руки расправляют выпуклые гребни на простыне, непривычно чувствовать пальцы, оканчивающиеся мякотью, а не ногтями. В переносице становится горько, щеки горят, и когда я пытаюсь указательным и большим пальцами потереть закрытые веки, ладонь задевает нос – и хрящик громко хрустит в тишине.

Я не спросил, что они сделали с трупом инженера. Надо было сказать им, чтобы они больше никого не восстанавливали из него.

Колыбельная обрывается, и я вижу мир преображенным – таким, каким он предстал мне в последние дни до моего вылета. Запахи, несмотря на больничный дух, здесь полнее, цвета – ярче, мне даже стоять здесь удобнее, чем на корабле со включенными датчиками силы тяжести. Правда, теперь мне совсем не хочется вставать.

На следующий день я спросил ее: «Я кажусь вам очень старым?» «Вы многое пережили». И лучше бы она ограничилась одним слогом – «да». Тошно от колыбельной, тошно от чужого голоса, поющего ее. Почему они не пускают тебя ко мне? Говорят, чтобы я записывал сообщения подобным образом – точно на корабле. Но я ведь дома! – взглянуть на тебя хотя бы на мгновение, ведь ты находишься от меня через несколько блоков и наверняка уже знаешь о моем возвращении.

Гроздья неба выцвели, закат виден из-под раздвинутых щитов, и в розовом небе синькой зажигается охровый солнечный глаз. Глаз, который никому не мигает. В сумерках сидит молчаливая женщина: белый чепчик, классическая красота и венерино косоглазие. А я ощущаю полноту, потому что знаю – это ты прощаешься со мной солнцем, ты мне желаешь покойного сна.

Ты – жизнь, ты – первослово. Любовь уплотнилась за эти годы в сердечную мышцу. И только теперь я понял, что люблю тебя больше мира, который был создан мной и погружен во тьму безымянности.

Врач пришел ко мне сегодня с дежурным лицом, на этот раз безвопросным. Лишь под конец он спросил медсестру о питании.

– Ах да, забыл, к вам сегодня кое-кто придет.

– Неужели?

– Да-да, представьте себе, но сперва вам должны кое-что показать.

Медсестра протянула мне складной экран врача.

– Что это такое?

– Смотрите внимательно. Обещаете мне?

– Когда я с ней встречусь?

– До чего же вы нетерпеливы!

– Как просмотрите все сообщения…

– Не обманете меня?

Лицо затряслось в смехе, чепец покосился.

Я не понимал, что смотрел. Какой-то старый человек говорил о том, что прошло сорок лет и что ему не удалось создать жизнь, что он мучается от того, что корабль потерял управление, – и он один посреди Вселенной. Экипаж разбежался и отчасти погиб, его ждет на неназванной планете какая-то женщина, по которой он тоскует, но это ничего не значит, потому что любовь к ней он принес в жертву, чтобы зародить новую жизнь. Зачем я это смотрю? Ему не повезло, ну и что же? Мне-то удалось зародить жизнь, и все мое путешествие заняло не полвека, а всего лишь двенадцать лет. Об этом мне сказал врач, об этом мне сказала красивая женщина.

Я промотал записи вперед до последней, и представь себе, этот старик говорил на экран ту же самую запись, что я тебе начитывал эти дни. Он читал и читал. И когда он дошел до этих самых слов – «он читал и читал», он поднял на меня глаза и произнес те же самые слова, что сейчас произношу я.

Что-то надорвалось. Я попробовал позвать медсестру, но в палате никого не было – только я и старик на экране.

Вдруг шаги в коридоре заставили меня отвлечься от него. Он продолжал что-то говорить в моих ушах, он говорил моим голосом, он был мной. И вместе мы были одно.

Шаги близились. Нужно вставать с кровати. Нельзя, чтобы ты видела меня в таком виде. Сквозь столько лет я наконец-то увижу тебя. Сквозь пространство, ставшее светом. Шаг-другой-третий. Дверная ручка шевелится – и палату заливает нездешний белый свет, в котором расплываются очертания стен, разведенных оконных щитов, пепельного солнца за окном. И старик, ставший мной, в объятой пламенем голове вдруг что-то понимает, пытается что-то сказать, но слова не выходят из его рта. Но я-то знаю, что именно он хочет произнести – произнести во весь голос, минуя тысячи лет:

– Милая! Вот он – я! Я вернулся к тебе!

обыкновенный день

У Павла Васильевича был обыкновенный день: всего одна суицидальная попытка – удачная, неудачные – были не по его части.

С утра позвонил начальник по фамилии Стряпчий и спросил:

– Ты будешь вскрывать, уверен?

– Уверен. Уверен. У вас день рождения. Баня. А я не пойду, даже не собирался.

– Оно и понятно, – ответил Стряпчий, усмехнуться не усмехнулся, лишь хмыкнул и разъединился.

Кроме него в морге оставалась одна санитарка, которая мрачно перебирала листы городской газеты в подсобке. Окна выходили во внутренний двор: на осеннем ветру, с одного края оторванная, металась растяжка: «Надгробия и памятники», – и дан был белый по черному номер. Контора, повесившая растяжку, принадлежала племяннице Стряпчего. С прошарканного низкого кресла заговорила санитарка:

– Вы того – не идете ведь? А я… ну вы понимаете.

– Да, конечно, Мария. Я все сделаю сам.

– Моя помощь не треба?

– Нет, иди. Готовься. Я не любитель увеселений. Тем более бань. Давление.

Санитарка – кареглазая, сорокапятилетняя, еще не увядшая – покивала и снова бездумно уставилась в газету.

Листья опали, кривообразные березы пережили первый снег, на улице изо рта по утрам уже шел парок, зима готовилась распластаться по городу белым пенопластом до апреля.

С оттяжкой он надел перчатки, вошел в рабочее помещение, где на жестяном, блестящем столе лежал извлеченный из черного полимерного пакета голый труп. В каждом своем заключении он неустанно подчеркивал, что пакет был на замке «молния». Красивый женский труп 1992 года рождения. Абсурд. Только сейчас он отчего-то задумался над тем, что трупу придавали год рождения. На вид 25–30 лет, волосы русые – 15 сантиметров длиной? Вроде бы. Он никогда не мерил линейкой или рулеткой – так, на глаз, в женских случаях – определял на длину своего мизинца.

Обнаружен в висячем положении. Вот борозда пергаментной плотности на шее. Пожалуйста. Ветви борозды расходятся преимущественно по левой стороне. Осмотрел труп целиком, подумал: «Пониженного питания, правильного телосложения». На нижней части тела не стал останавливать взгляд – там все в порядке, без повреждений. Трупные пятна разлитые, фиолетовые. Со спины. При надавливании пальцем на поясницу цвет не изменяют. Хорошо.

Перевернул снова на спину. Молочные железы мешковидной формы, упругие, без патологий. Чего уж. Матерью она не была – оно и видно. Да, обязательно нужно отметить крестик на шее из белого металла, на черном шнурке.

Павел Васильевич подошел к пухлой тетрадке, не снимая перчаток, взял ручку, что-то написал в ней, проморгался в осеннее окно – там трепетала растяжка. Снова подошел к трупу, взял его за подбородок, всмотрелся в то, что он определил про себя «странгуляционной бороздой», отвел голову трупу туда-обратно, раскрыл рот, зубы пересчитывать не стал – по большей части свои. Так и напишет. Снова подошел к тетрадке, пометил в ней: «одинокая, замкнутая, косовосходящая», размеры в числах.

Посмотрел в распахнутые трупные глаза. Роговицы мутные. Зрачки он тоже никогда не измерял, писал по памяти «полсантиметра каждый» – выходило однообразно, но с причиной смерти повешенных все было ясно. Слизистая оболочка век сероватого цвета, с пылевидными кровоизлияниями. Все верно. Потрогал лицо трупа. Хрящи носа и кости лицевого черепа на ощупь целы. Да, и сейчас коронная фраза – «трупное окоченение отлично развито во всех мышцах». Остановился. Посмотрел вверх на плавкий синий свет. Да, и трупное гниение отсутствует. 48 часов – не дольше.

Загремела дверь, на пороге показалась санитарка, посмотрела на него ненавистными карими глазами.

– Нет, я еще не начинал вскрытие.

– Я не тороплю, просто баня…

– Хорошо, Мария, отдыхать – очень важно. Особенно в пятницу, особенно когда у начальника день рождения. Час – не больше.

Мария исчезла – как видение, хоть бы из вежливости спросила о помощи.

Вернулся к трупу, раздраженный. Сами трупы раздражали его изредка – бывали тяжелые случаи, связанные с производством, с бетонными плитами или мотоциклистами, но не часто. Но вот санитарки. Покачал головой. Взялся за скальпель.

Твердая мозговая оболочка не напряжена, сероватого цвета, гладкая, от костей черепа отделяется легко. Мозг странный на ощупь. На разрезах выступают множественные капли жидкой, ярко-красной крови, легко снимающиеся тупой стороной ножа. В желудочках – небольшое количество прозрачной жидкости. Хороший мозг. Славный мозг. И вес-то какой любопытный – 1333 грамма. На счастье.

Со внутренностями ему не нравилось возиться. Не то что не по-божески, сколько по очевидности. Повешенные – что с них взять. Ну, этиловый или метиловый, ну, метамфетамин обнаружится – толку-то? На причину смерти это не повлияет, равно и на воскресение.

Брюшина блестящая, влажная, гладкая. Словом, тоже хорошая. И сердце хорошее, небольшое сердечко (его размеры он тоже пометил в тетрадке) – 270 граммов. По ходу сосудов умеренно обложено жиром. Сосуды извиты. Хорошо. Жить бы да жить. А вот мелкоточечные кровоизлияния. Пятна. Как же их называют? Это же очевидно. Ну же! Подошел к окну, захотелось стереть непроступивший пот со лба, но перчатки были в крови. Сколько раз они разрывались, сколько раз он сдавал кровь на подозрение ВИЧ после этого. Разное случалось. Просто нужен отпуск. Просто нужно отдохнуть. Пятна Тардье! Точно.

Потом были и бобовидные почки, и их лоханки, и мочеточники, и мочевой пузырь серого цвета с известным содержимым. И в кишечнике – «свойственное его отделам содержимое». Далекие слова, такие общие и неподходящие. Он теперь потрошил труп скорее и деловитей, чем осматривал его. Странно, он никогда не чувствовал к ним влечение, даже к молодым, даже к женщинам. А сейчас… нет, сейчас ничего. Сама мысль показалась ему кощунственной.

Снова загремела дверь. Павел Васильевич недовольно обернулся: вместо Марии на пороге стоял Стряпчий. Рассыпался в извинениях: как бусы с порванной нитки.

– Ради бога, Павел Васильевич, не обессудь. Я пройду туда и сюда.

Прошел мимо трупа, заметил:

– Красивая была. Жаль.

– Какая есть.

– Да уж.

Скрылся в подсобке. Шелестел, шебуршал, мешал работать. Он как раз хотел приступить к легким. Ладно, надо просто успокоиться. Спустя минуту Стряпчий – крупный, похожий на мерина с челюстью-валуном, – вышел из подсобки с пакетами в руках. Содержимое пакетов позвякивало – в отличие от содержимого кишечника. Расстались добрыми друзьями. Стряпчий, уходя, косился на низ трупа.

Итак, в просвете трахеи и крупных бронхов небольшое количество пенистой жидкости. Легкие в расправленном состоянии, тестоватой консистенции на ощупь. Под оболочкой правого и левого – точечные кровоизлияния. Разрез темно-вишневый. При надавливании выделяется много пенистой жидкости и черно-красной крови.

Красивая была. Уж он-то известный дока по части красоты. Стряпчий. Переведусь в другой морг. Нет, сперва отпуск, пусть другие отдуваются и пишут за него заключения. Но вскрытия – вскрытия он любил. Осталось соскрести кожу с шеи, набрать крови и мочи – и дело сделано. При внутреннем исследовании трупа иных повреждений не обнаружено. Ясно как день. Жаль, записки не оставила. Было бы любопытно прочитать. Иные оставляют – почти всегда с орфографическими ошибками. Мужчины ведь повально в стадии элиминации вешаются на деревьях. Как пить дать. Запредельное опьянение. До седьмого неба. И ему бы напиться. Напиться.

Позвал Марию, попросил убрать ее и поскорее отправляться в баню за Стряпчим. Та, недовольно поджав губы, внимала ему. Сука. Беженка.

Вышел в подсобку составлять заключение, прихватил с собой тетрадку с пометками. Обложка оказалась в пенистой крови. А, толку!

Сидел на низком, поведенном кресле и составлял заключение. Для архива взяты куски мозга, сердца, легких, печени… Скучно. Как же скучно. И как все смерти похожи одна на другую. Души нет, у нее души нет, у смерти душа есть, а у трупа женского пола уже нет. Механическая асфиксия от сдавления органов шеи петлей, борозда с признаками прижизненности, но без прикуса языка. Хоть чем-то выделяется. Венозное полнокровие внутренностей, отек головного мозга, убитые горем родители, наказанный безрассудством жених, так, милочка? И кого ты наказала? Кого?

За окном подрагивала растяжка – на красной кирпичной стене. Порошил мелкий снег. Но он сойдет. Павел Васильевич не верил в скорую зиму.

Петля квалифицируется как причинившая тяжкий вред здоровью. Так и так. Давность смерти – 48 часов. Что еще? Причины смерти? А оно вам надо? Непонимание. Вот так и напишу. Так и напишу.

Но вместо этого он увидел, что так и не дал имя трупу. Исправил порывисто – София Павловна Бортникова. Перечитал. Подошел к чайнику, налил себе чашку холодного чая. Чай был зеленый, скукожившийся, расправляться во внутренности чашки не хотел.

Красивый труп. Красивая девушка. Все-таки жаль ее. Бесконечно. Но это лишь очередной рабочий день его. Обыкновенный день.

Посмотрел на заключение, помедлил и написал под ним – госврач, судмедэксперт Павел Васильевич Бортников.

И расписался. Не глядя на имя.

Рекомендуем книги по теме

Не говори о нём

Игорь Белодед

Тёмная Лида: Повести и рассказы

Владимир Лидский

Рагнарёк, или Попытка присвоить мир

Павел Селуков

Гнездо синицы

Рома Декабрев

Content

Игорь Белодед
Утро было глазом

cамуил

неумирающий

когда приходит он

утро было глазом

бегство аттиса

случай у бара «лето»

непроницаемость

возвращение

показания

забытие

лера вулан

блажной

дваждысмертный

обыкновенный день

Рекомендуем книги по теме