Хелена Побяржина

Другие ноты

Редактор: Наталья Нарциссова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Мария Ведюшкина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Рудницкая, Юлия Сысоева

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрации на обложке: Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Х. Побяржина, 2024

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Татьяне Соловьевой, которая спросила: есть ли в работе еще какой-нибудь текст? – и я соврала, что да

На самом деле каждый из нас – театральная пьеса, которую смотрят со второго акта. Все очень мило, но ничего не понять.

ХУЛИО КОРТАСАР. ИГРА В КЛАССИКИ

69

Чайки взмывают вверх, обретая легкость и стройные фигуры-галочки, а приземлившись, втягивают головы, как тот тучный дядюшка, визуально лишенный шеи, у которого мы покупаем сливы, сытые и чопорные птицы расхаживают вдоль берега, визгливо перебраниваясь между собой. Море невинно пускает белые пузыри, кружевом пены оточает темную прибрежную гальку. Бесстрастные тела, подобно древним каменным истуканам, невозмутимо подставляют себя солнцу, сидя и лежа, иногда стоя, не шелохнувшись, устремляя взор прямиком в вечность, за линию дымчатого горизонта. Он кажется книжной абстракцией – в зыбком мареве акварелью растекаются пики гор.

Алькан – Эскиз № 15. Tempo giusto. Весело и торопливо Ида делает два неверных шага, путается в собственных ногах, падает на песок розовыми пятками вверх. У меня ухает сердце.

Поднимайся, вот так, вот умница!

Навстречу семенит симпатичный кудрявый блондин лет четырех и элегантно бросает к ее ногам зеленый совочек. Его мать в оранжевом купальнике, похожая на белоногую креветку из рыбной тарелки, которую мы берем на ужин, дремлет на соседнем шезлонге. Строительство песчаного замка – увлекательное и всепоглощающее занятие. Пожалуй, песок здесь слишком сухой, ничего у блондинчика не выйдет. К тому же скоро полдень, под ногами заструится раскаленная лава, сверху начнет кусать ядовитое и опасное солнце, у меня на него аллергия, лучше пойти домой. Странное понятие: «домой». Люди обращаются к нему вместо того, чтобы сказать «пойти в дом». Ведь это чужой дом, в нем чужая комната без полного пансиона, зато с предоплатой, где стоят чужие кровати, висят чужие гардины и жалюзи, зеркало, которое впитало в амальгаму десятки чужих лиц, а мы говорим «домой», будто это наша собственная комната, разумеется, мы согласились на эту комнату и в какой-то степени сделали ее своей, но все-таки, ты не задумывался об этом, нет, я не задумывался, ай, какой ты холодный, Мечик обнимает меня за плечи, прижимаясь мокрой грудью к моей горячей спине, пора собираться, иначе у меня разболится голова.

Мелкая галька неприятно шуршит, когда ребенок пытается расковырять песок лопаткой, этот звук вызывает во мне физическое отвращение, Мечик смотрит на блондинчика каким-то особенным, долгим взглядом, он никогда не заговаривает о том, что хотел бы, положим, иметь сына, никогда не пускается рассуждать об этом вслух, так уж он устроен. Нельзя назвать Мечика слишком тактичным, отнюдь, просто он не умеет проговаривать свои чувства, остается только догадываться, о чем он думает, есть вещи, которые не в состоянии озвучить даже он.

Я складываю полотенце, и во мне растет непреодолимое желание взять с собой несколько прибрежных камушков, их здесь много – гладко отполированных, матовых. Те, что побольше, похожи на желуди. Те, что поменьше, – на любимое мамино драже. Я иду к воде, точно во сне – какими-то абсолютно отсутствующими ногами. Но я возьму камушки именно отсюда и именно сейчас. Глупое желание. Впереди еще двенадцать дней. Однако нужно быть последовательной. Вдруг уже получилось? Вдруг я еще не знаю, а уже победила. Камушки ознаменуют мой триумф. Я отдам их когда-нибудь Иде и скажу: вот, подобрала их в тот день, когда сорвала самый большой джек-пот в своей жизни. Можно будет не исповедоваться, не пускаться в какие-то излишние подробности, смышленая малышка – она и так все поймет. Просто отдам ей их как символ, сувенир, памятку. Много брать не стану. Возьму тот и вот этот. Или этот. Зажимаю в ладони два: голубой и оранжевый.

Мечик удивлен, и я зачем-то оправдываюсь, мягким-мягким голосом:

– Они мне нравятся…

– Ты пойдешь с ними обедать?

Мальчик следует моему примеру, складывает в ведерко все камни подряд с видом человека, имеющего на них исключительное право. Ида теряет к нему интерес. Я тоже.

– Думаю сегодня попробовать фасолевый суп, – говорит Мечик, нырнув в майку-безрукавку и забирая у меня пакет с покрывалом. И галькой. – А со вторым еще не определился.

Арабеска Дебюсси в исполнении арфы звучит особенно усыпляюще, особенно в знойный полдень, особенно в столовой.

– Кстати, ты думаешь, это столовая? По-моему, это у них называется рестораном.

– Кафана, это называется у них – кафана. Ресторан – что-то более претенциозное, здесь не распространено, ты не передумала, снова будешь пюре?

Сквозь спущенные жалюзи неуверенно заглядывает солнце, но у него нет шансов и здесь хороший кондиционер, Мечик улыбается, заинтересованно изучая меню, в дверях мелькает несколько цветастых сарафанов, они стремятся выйти, но пропускают двоих детей, которые пулей проносятся мимо нас, гремят стульями и шумно заявляют о себе за столиком в конце зала, прежде чем их родители успевают ревоплотиться, я не отвечаю, думаю, что мне нужно будет научиться заплетать Иде такие косы, как у старшей девочки, думаю, что да, пюре, сейчас он скажет: ах ты моя картофельная душа!

Он говорит.

Еще он говорит: стоило ли ехать в такую даль, чтоб отведать голландской или… Откуда к ним может быть картошка завезена?

Официант – невысокий, коренастый, исполнительный мужчина средних лет, который обслуживает нас третий день подряд, робко улыбается и пожимает плечами: без понятия, откуда, и убирает пепельницу, здесь они на каждом столе, но он уже знает, что мне это не нравится.

Дебюсси обрывается, точно в кране перекрыли воду, серебристые ноты сносит стремительным потоком каких-то черногорских мотивов, мы делаем заказ, мне и Иде – пюре и какую-то котлету без всяких премудростей, Мечик улыбается: это не котлета, это плескавица, говорит: и соль, пожалуйста, принесите. Официант с достоинством удаляется, немного напоминая услужливого снеговика в своей белой униформе. Мечик ее непременно просыплет на скатерть, эту соль, как вчера, и завтра будет то же, он не умеет пользоваться элегантно и расторопно такими специальными предметами, как солонка.

Мечик говорит: ты ему нравишься, этому официанту. Или твои чаевые.

11

Света в окнах домов почти нет. Кое-где только слабое мерцание – включенные телевизоры. Окно на первом говорит голосом знакомого актера. Дом девятиэтажный, думает она. На каждом этаже по четыре квартиры. Девять на четыре – тридцать шесть. В одной квартире в среднем живет по четыре человека. На самом деле, может, и больше, чем по четыре. Такой непонятный дом… Но если приблизительно… Тридцать шесть на четыре – сто сорок четыре. В подъезде живет около ста сорока человек. Это ужасно много. Сложно представить такое количество знакомых, думает она. А эти сто сорок четыре ежедневно меня окружают. Я в одной бетонной коробке с ними. Поэтому так мало тишины и так много звуков. Какой-нибудь дедушка, допустим, на всю катушку (возрастные проблемы со слухом) включает вечерние новости, вторит профессионально сдержанным голосам дикторов. Какой-то второклассник, допустим, или второгодник вырвал из дневника страницу с замечанием, но родителям учитель уже доложил (сейчас хорошо со связью): родители не цивилизованные, не умеют найти подход к ребенку иначе, чем криками на ночь глядя. А где-то сверху, допустим, влюбленная девушка (любовь, разумеется, первая) слушает тихо лаундж (эта девушка, кстати, может быть сама – композитор, и эта музыка в наушниках – ее собственная), улыбается своим мечтам, ничего, кроме своей любви, не чувствует, не слышит ничего, кроме своей мелодии, которая вплетается в ненормированную по громкости и смыслу музыку ее соседа с четвертого этажа, того, который… Он кричит и кричит. По вечерам, к счастью, сейчас реже. Больше утром. Это какая-то болезнь или душевное расстройство. В доме пять подъездов. Пять на сто сорок четыре… В одном доме живет население нормальной такой деревни. Семьсот двадцать дворов. Чужие люди, которых я не замечаю, которые меня не замечают, проходят мимо, чаще всего безучастные и неуязвимые, счастливые или одинокие, или счастливые своим одиночеством.

– И не страшно? Так поздно одной на улице… – спрашивает мужским голосом выросшая из-за угла тень.

– Нет. Я уже ухожу.

– Домой?

«Домой» – такое непостижимое слово, длинная-длинная рельса, на ней пункты, где она останавливается, останавливается, остановки не по требованию – вынужденные остановки. Теперь она никогда не спотыкается на слове «дом». Если в этой высотке, в одной из квартир, которую ей сдали по объявлению «без агентств», она сейчас живет, значит, это ее дом. По крайней мере на сегодняшний день.

Тень медленно превращается в молодого человека.

– Давай знакомиться. Как зовут тебя?

– Неважно, – говорит она и изображает на лице улыбку. Улыбается не ему, а просто в пустоту. Чувствует себя безрассудной. Понимает, что не войдет в подъезд первой, несмотря на растущее желание развернуться и уйти. – Обычно отвечают: какое интересное имя – Неважно… или что-нибудь в этом духе… Но, видите, я вас опередила.

– Ну, если это такая большая тайна…

Он продолжает топтаться на месте и, конечно, украдкой разглядывает ее: светлые, с пепельным оттенком волосы собраны в хвост, толстый коричневый, затрапезный свитер, джинсы с оттопыренным карманом – там лежит «Нокия», домашние тапки на босу ногу. Она представления не имеет, как выглядит со стороны, но надеется, что ничего особенного. Ничего из ряда вон. Растекшейся туши, например. Которую подчеркнет этот странный вечерний свет. Ей становится неуютно от осознания своего эгоцентризма и желания понравиться – с какой стати? И ей совсем неинтересно, как выглядит он. Она обнимает себя обеими руками, прислоняется к стене, отводит взгляд. Равнодушно смотрит, как багряные сумерки стелются по земле, выделяя углы домов и растекаясь по асфальту, – такой приглушенный свет, будто кто-то не решается выключить бра, будто погасить свет можно, только основательно подустав.

– Ты не особенно вежлива… Проблемы?

– Просто нет времени на этикет.

– Извини. Мне показалось, что ты не очень занята. Ты из этого подъезда?

– Допустим, да, – тускло отзывается она.

Что-то с мягким шелестом перекатывается в метре от них. Кот прошмыгнул или мышь, она невольно вздрагивает, у нее плохо с любовью к живой природе.

– Нет, ты не подумай, что я бесцеремонный… Просто вдруг мы станем часто встречаться?..

Стена впивается ей в спину колючими слезами штукатурки, как акупунктурный аппликатор, которым часто пользуется отец при ревматических болях.

– Не станем, я скоро уеду из этого района. Здесь есть достопримечательности?

– Что? – Он удивленно хмыкает.

Мимо них из сумрака подворотни трусит мастиф с недовольной мордой, волоча на поводке хозяина с таким же выражением лица.

– У меня есть друг, я с ним, кстати, скоро встречаюсь, так он такой же, как ты, замкнутый, слова не вытянешь… Вас бы познакомить… А ты не знаешь, что тут за история была на третьем этаже?

Она решается взглянуть на него. Парень как парень. На вид лет двадцать, ровесник. Темноволосый, худой, угловатый. Сутулится – из-за роста? Неуверенности в себе?

– Какая история?

Он встречается с ней глазами, отводит взгляд, разом засмущавшись, вскидывает голову, улыбаясь. У него приятная улыбка, отмечает она.

– Там, короче, девушка какая-то повесилась на кухне. И ее труп не сразу обнаружили. Неужели ты не в курсе? Теперь эту квартиру сдают… Но там долго никто не живет: все боятся покойников. Кто сейчас на третьем, не знаешь?

– Я, – говорит она.

– Жесть… – Парень сконфуженно смеется, проводя рукой по лицу и притопывая ногой.

Звонок телефона на улице в этот час звучит гулко, точно эхо из колодца. Таррега и не подозревал, что спустя сто лет так извратят его мелодию. Парень бессознательно делает шаг назад, она быстро достает из кармана сотовый, пристально смотрит на него. Обычно она или сразу отвечает, или отключает звук. Но не сейчас.

Раз… Два, три, четыре, пять…

– Что с тобой? – спрашивает парень почти возмущенно.

Она считает вслух, поначалу сама того не замечая.

– Такая игра… Шесть, семь, восемь… Девять, десять, одиннадцать…

– Зачем ты считаешь?

– Четырнадцать… Пятнадцать… – Она качает головой, призывая его замолчать. – Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре…

Остановилась. Потому что телефон замолчал.

Звонков без ответа: 1.

Она долго смотрит на сотовый, но он больше не воскрешается.

– Поссорилась с кем-то, да?

Вопрос выводит ее из оцепенения, она отвлекается от своих мыслей, вспоминая о чужом присутствии.

– Нет. Я жду, наоборот… Когда меня заберут.

– Кто? Если не секрет…

Она удрученно рассматривает свои тапки.

– Не секрет. Кто-нибудь…

– Странная ты, – говорит парень и смеется. – Хочешь, я тебя заберу?

Она вглядывается в него сквозь вечерний полумрак, словно оценивая такую возможность.

– Не ты, нет, не ты…

Он картинно вздыхает, качает головой. Она слышит, как за спиной с грохотом открывается лифт и кто-то вскачь преодолевает ступеньки. Нетрудно догадаться, что этот кто-то – друг ее новоявленного знакомого.

– Идем? – спрашивает он, минуя ее, как колонну, и ударяет кулаком о кулак знакомца в качестве приветствия.

– Нужно точно знать, чего ты хочешь, – говорит парень, впервые без смущения.

– Спорим, что ты не загадала никакого числа, когда считала?

«В профиль он красивее», – думает она, глядя на парня и игнорируя его вопрос.

– Ничего изменить нельзя, если не предпринимать никаких попыток… перемен.

Какое-то время они молча смотрят друг на друга, второй парень недоуменно поглядывает на них обоих. Она сдается, отводит глаза, снова прислоняется к стене, слышит вопрос: «Кто это?», но не слышит ответа – парни быстро растворяются в сумерках.

Она смотрит на небо. Думает о том, что уже поздно. Трогает оттопыренный карман.

Ты слишком к нему привязалась, слишком, думает она. Это ни в какие ворота.

70

Зарядное к телефону, я забыла, куда его положила. Вытаскивала из сумки или нет, забыла. Конечно, вытаскивала. Вчера на ночь заряжала, а сегодня у телефона был насыщенный день. Вчера он запечатлел лишь миллион фотографий одного заката. Сегодня миллион фотографий меня возле одной пальмы (ни одной хорошей меня, пальма хороша, даже лучше, чем в жизни). Два миллиона фотографий Мечика, я всегда фотографирую его больше и лучше. Прошу поменять позу, подбираю ракурс, замечаю детали. Жду квадратик на экране, чтобы картинка не плыла, жду, когда пройдут полуголые люди, высушенные на солнце темно-коричневые туземцы, розоватые корпулентные туристки неопределенного возраста с детьми.

На фото, сделанных мною, Мечик пребывает на фоне красоты. На фото, сделанных Мечиком, смазанная я на фоне чего и кого угодно.

Ты и так красивая, говорит Мечик.

Конечно, я красивая на размазанных фото, с задней частью собаки за спиной, с ногами, стремящимися вывернуться наизнанку, почему ты никогда не скажешь мне, чтобы я не сутулилась, вот тут же ничего, но ты обрезал мне полруки зачем-то, нужно смотреть на меня в перспективе, понимаешь? Я смотрю на тебя, а про перспективу забываю, какие у нас перспективы по поводу ужина, кстати. Не трогай меня, ни одного стоящего кадра, я злюсь, я хотела больше не носить это платье, а теперь придется снова его надевать, и только попробуй не сделать мне в нем хоть один приличный снимок.

Приличный ужин, спросил он, на набережной посидим, как порядочные, или так: вино и виноград.

Я не буду вино, нет, давай, если хочешь, прогуляемся, сегодня я не пью, почему должна обязательно болеть голова, ничего у меня не болит, впрочем, мы же не можем пить каждый день, даже если это и вино. Я знаю. Знаю, что полезно, так все говорят, но думаю, что вино из местных погребов, собранное из ошметков винограда по цене три евро за литр, это не тот напиток, который приносит пользу. Ничего не предлагаю. Предлагаю выпить одному, если у тебя такая невыносимая потребность, выпей, пожалуйста, сходи в магазин, купи. Можем сходить вместе, если хочешь. Ты не видел зарядное? Мама написала, спрашивает, как погода и все ли хорошо. Доложила, что купила острый перец и много сладких помидоров, значит, мы обеспечены аджикой на зиму. Нет, я не брала твой телефон, почему-почему, просто женщины расторопнее отвечают и любят поболтать, а ты вообще игнорируешь эсэмэски, ты их и не читаешь, зачем тебе писать. Я не ворчу, это ты ворчишь, я помню, что опасно оставлять, ты как ребенок, я включу потом, когда мы вернемся, главное еще его найти. Твои плавки в ванной, до сих пор мокрые, наверное. И смени футболку, эта плохо пахнет. Я снова пойду в этом платье, щелкнешь меня на фоне заката, тогда уж на свой – щелкнешь.

Когда Ида подрастет, научу ее делать красивые снимки. Жаль только, что, когда она подрастет, количество моих морщин не компенсирует ни одно хорошее фото. Да и прежде неизбежно будут гигабайты запечатлений этой сладкой девочки, еще очень долго. Спящей и бодрствующей, плачущей и хохочущей, может, и не нужны мне скоро станут собственные отражения… Но что-то же нужно будет оставить ей, кроме недоумения. За нами и без того как минимум два поколения, озадаченных тем, как выглядели их предки, пытающихся вытрясти душу из мятых, недопроявленных фотопленок. В старину хоть портреты рисовали…

Вот оно, зарядное, это ты его сюда сунул, не иначе.

12

Слава заходит в комнату, озирается по сторонам. Она вдруг видит бардак его глазами. Повсюду разложены листы формата А4: на диване, столе, стульях. На полу кружка с давно остывшим чаем. Наверное, вообще вчерашним. Она поднимает ее, ставит на стол как можно непринужденнее, рядом кладет цветы, как можно увереннее, пряча чувство неловкости куда-то вглубь. Куда-то за пазуху.

– Ты пишешь на «Снегурочке»? – спрашивает Слава. Совершенно непроницаемый. Никак не реагирует на беспорядок.

– У меня закончились тетради. А еще я пишу карандашами. Так проще.

– Ты же по мне скучаешь? – нелогично спрашивает он.

– Да, я скучаю без тебя.

– Такой образ жизни… Так продолжать нельзя. Ты что-нибудь ешь?

Он берет со стола вазу, по-хозяйски идет в кухню, открывает кран. Она слышит шум льющейся воды, слышит щелчок – он включает газ, слышит нервное дребезжание чайника, который он ставит на плиту. Она берет первый попавшийся лист, быстро записывает голубым карандашом по белому то, как он вышел, а на самом деле она – вышла из комнаты, включила воду, наполнила ею вазу из тонкого стекла, узкую, неподходящую для таких высоких цветов, зажгла газ, такой же голубой, как карандаш, передвинула чайник на включенную конфорку, открыла форточку – снова щелчок… и выбросила свои сигареты.

Он недоволен. Возвращается, не глядя на нее, ставит вазу с водой на столик рядом с ее креслом, берет один из листов формата А4 и карандаш, неровным и некрасивым почерком пишет что-то, кладет это что-то ей на колени.

Ты обещала бросить.

Прости, – быстро пишет она.

– Извинения принимаются… Все-таки странно, что ты не любишь цветы, – говорит Слава, – нетипично для девушки.

Она обрывает листья на стеблях, ставит хризантемы в вазу, чередуя ветки с малиновыми и белыми цветами.

– Все мужчины втайне жалеют свои денежки, когда тратят их на букет. Так не все ли равно, есть цветы сейчас в вазе или их нет, спустя пять дней они станут неживой природой. Они уже – неживая природа, уже источают тревожное ожидание смерти, мы только что приговорили их.

– Мне не жаль для тебя ничего. Ни цветов, ни денег.

– В Китае, по слухам, заявиться в гости с цветами – моветон: тем самым ты уличаешь хозяйку в сомнительности красоты ее жилища. А в общем, мне все равно. Я почти никогда не обращаю на цветы внимания, – говорит она, опускаясь в кресло и больше не глядя на вазу.

– Ты думаешь, это хороший фильм? – спрашивает Слава, без остановки кружа по комнате.

Кажется, сейчас ни одно место его не устроит. Он меряет комнату шагами, тень мягко стекает со стен на пол, перемещаясь следом. Она наблюдает за тенью, а не за Славой, и за мириадами золотых пылинок, которые ее окружают.

– В афише заявлено, что драма, а я в последнее время склонна смотреть только драмы. Они реалистичны, с печальными сюжетами, и есть смысл тогда ожидать счастливых концов в жизни. Это моя внутренняя философия. Кирилл, кстати, согласен со мной, мы как раз рассуждали на эту тему.

– Между вами что-то было? Я имею в виду – когда-нибудь?

Она отвлекается от Славиной тени, смотрит на него с улыбкой.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто спортивный интерес, – говорит он, избегая ее взгляда.

Она невольно думает, какой он красивый. Высокий. Спортивный. И неуверенный в себе.

– А как бы ты хотел? Чтобы было или чтобы не было?

– Если не хочешь, можешь не отвечать, я просто так спросил.

– Кирилл похож на меня, так бывает: находится человек с идентичными сомнениями и пристрастиями. Но притягиваются исключительно противоположности. Только вот счастливы ли они потом?.. И мы действительно познакомились всего неделю назад, ты не веришь? Когда я ждала твой звонок.

– Значит, не было?

Она перестает улыбаться, солнечный луч освещает ее, сидящую в кресле, Слава подходит к стеллажу, делает вид, что изучает корешки книг. Она сняла эту странную квартиру из-за этого стеллажа.

– Ты меня уже ревнуешь.

– Немного странно, что ты ждала звонок на улице… Где внезапно возник этот Кирилл…

– Может быть, стоило взять билеты на дневной сеанс, – рассуждает она, игнорируя его реплику. – В спальном районе вряд ли толпами ходят на премьеры.

– Какая разница – днем или вечером пойти в кино? Мы встречаемся уже больше года. И почти месяц не виделись. Однако складывается впечатление, что ты скучаешь, когда я далеко, и не знаешь, как себя вести, стоит мне оказаться рядом, не понимаешь, о чем со мной говорить, и вообще у тебя такой вид, будто ты недоумеваешь: что он делает в моей комнате? А я просто не хочу тебя потерять, понимаешь? – Слава произносит свою пламенную речь, обращаясь к книгам, не глядя на нее. – Нам нужен опыт совместного проживания. Я уверен. Пора рискнуть.

Похоже, он репетировал. Возможно, даже писал текст на бумажке. Он считает дни с их знакомства, это так трогательно. Конечно, никаких «больше года» – тут он дал маху, годовщина будет только в ноябре, но сам факт… Он считает дни, когда ее не видит. Или когда видит.

– Это правда, – соглашается она. – Правда, что я привыкла жить одна и никогда не проводила много времени с другими людьми.

Отчаянный вопль человека сверху и наскоро включенная песня для его мнимого успокоения оглушают их, Слава недовольно морщится и вздыхает.

– Ты жила в общаге с другими людьми. И здесь, здесь почти как общага из-за этих криков, невозможно. Макс съедет в счастливое семейное будущее приблизительно недельки через три, так что нам не придется искать квартиру. Я заберу тебя, и мы будем жить вместе, почти в центре, здорово?

Она машинально собирает оборванные ажурные листья хризантемы со стола.

– У меня столько всего, и книги еще…

– Только не говори мне, что ты не поедешь и останешься здесь…

– …тем более что собрать вещи – не проблема, – устало заканчивает она.

Крик и музыка обрываются, они смотрят друг на друга. Славу расстраивает этот разговор, и ему не удается это скрыть.

– Извини. Просто я стану очень зависимой и… В общем, все не важно. Я хочу начать писать. И мне нужно одиночество.

– Ты и так пишешь. – Слава присаживается на корточки рядом с ее креслом.

– Я серьезно.

– И я. У тебя есть потенциал, почему бы и не попробовать, – говорит он, кладя голову ей на колени.

– Ты правда так думаешь?

Нечленораздельные звуки сверху перекрикивают пение Хворостовского. Слава морщится.

– Я думаю, что тебе нужно учиться дальше. Получить высшее образование. А тебя правда интересует мое мнение?

Он смотрит на нее снизу вверх, она оставляет холмик из листьев на столе, проводит рукой по его голове.

– Очень хорошая стрижка в этот раз, ты мне нравишься таким. На тебя обращали внимание девушки на улице, когда мы шли сюда. Ты, вообще, такой… вызывающий неосознанный интерес в общественных местах, я заметила.

– Не переводи тему…

– Мой образ жизни приведет тебя в отчаяние.

– Я смирюсь.

Ультразвуки сверху падают и окружают со всех сторон. Кажется, весь мир подвержен этой акустической силе, а они сейчас в мире, который не больше тонкого, картонного, ничем не защищенного спичечного коробка.

– Хорошо. Перееду и буду жить с тобой. Оттуда мне ближе до работы. Можешь думать, что это – корысть с моей стороны.

– И с моей. Ведь у тебя на пути не возникнет больше никакой Кирилл.

– Ты – проходимец! – Она улыбается и целует его в щеку. – Не переживай, я познакомила Кирилла со своей подругой.

– А ты – полтергейст. Совершенно необъяснимое явление.

Он берет ее на руки, круто развернувшись в направлении дивана, усаживается вместе с ней на коленях, обнимает, уткнувшись лицом в ее волосы.

– Я хочу придумать тебе ласковое прозвище, но пока не могу понять, кто ты такое. – Слава бережно, точно статуэтку, укладывает ее на диван, моментально снимая с себя майку. – Котенок, щеночек, зайчик, рыбка…

Она улыбается, отрицательно качая головой.

– Ага. Зоопарк. Еще: беленькая, маленькая, бусинка, цветочек, но ты не любишь цветов, ягодка – ужасно! – Он смотрит на нее, не мешая ей добровольно раздеваться. – Инопланетянка. Колючий ежик. Лягушонок, конечно. Но ты обидишься.

– Солнышко, – говорит она.

– Че-ре-паш-ка, – торжественно заключает Слава.

Они целуются долго, не закрывая глаз и не мигая до слез, пока смех не вырывается наружу и его становится невозможно сдержать.

– Никакое ты не солнышко, – шепчет Слава. – Иногда – тучечка, иногда – небочко.

Человек сверху отчаянно кричит, срываясь на фальцет.

71

По счастливому стечению обстоятельств мы сняли эту уютную виллу, а не отель. В отелях есть что-то казенное, даже самые симпатичные из них редко бывают уютными. В вилле мы занимаем самую обычную комнату на втором этаже, обитую деревянными планками, с двумя кроватями, бойлером и маленькой открытой террасой, но в ней есть атмосфера. В любой момент я могу представить себя в бунгало любой экзотической страны, где солнце всегда жаркое, жизнь вечная или по меньшей мере многообещающая, загар никогда не смывается, по крыше скачет какая-нибудь безымянная птица счастья. Однажды мы поедем в такую страну, вот Ида подрастет, и поедем.

Между нашей и соседней виллами по вечерам бьет прелестный фонтанчик, так что стоит закрыть глаза – и под его серебристое журчание можно перенестись куда угодно. Или, действительно, сбежать на цыпочках, пока Мечик, точно ребенок, отсыпается вместе со всеми младенцами мира с двух до четырех, унестись вприпрыжку по нотам вальса № 7 Шопена. Второй вальс, дорогие дети (также известен как «Седьмой вальс», являясь седьмым по счету в творчестве композитора), написан в до-диез миноре и посвящен Шарлотте де Ротшильд. Это один из самых поэтических и меланхолических вальсов в творчестве Шопена. Состоит из трех главных тем, чередующихся между собой. Первая тема спокойная и неспешная, позволяет спуститься по улице Вели Виногради, любуясь лиловыми гроздьями бугенвиллей, уже выгоревших на солнце ржавыми пятнами, фуксиевыми соцветиями олеандра, меховыми спинками пчел, кружащих над фиговыми деревьями; почти вприпрыжку пускаешься под пассажи второй части, минуешь дядюшку, который машет, будто старой знакомой, предлагая купить сливы, отказываешься, нет, и персики нет, быть может, на обратном пути, входишь во двор отеля, ультрамариновыми глазами ставней пялящегося на старика, спящего под тентом на стуле, сюда подойдет что-нибудь из Брамса, пожалуй, опус 118, минуешь этот отель, еще отель, живописную масляную композицию с сохнущим бельем на белой стене одного из них по дороге на Словенский пляж. Горные массивы вдали кажутся выцветшими фотообоями, пальмы – войлочными декорациями. Крыши домов – апельсиновой кожурой, подвяленной на солнце, дома – скукоженными плавлеными сырками. Задать тональность дню помогает запах влажного, нагретого солнцем песка, пока шагаешь в ритме прелюдии соль минор Рахманинова, немного переигрывая и скатываясь в танго с тенью, смотришь, как навстречу выходит море, как солнце сеется на него алмазной россыпью, превращает воду в стереовариокартинку, полощет небесную синьку с редкими оборочками облаков. Статую балерины на пирсе озаряют полосы света, словно медные трубы в оркестре. Одни чайки чертят свои параболы, другие выстраиваются на берегу, точно семья для фамильного портрета, люди на берегу лежат как попало, Кто-то разбросал их, будто кукол в нерукотворной детской.

И я обхожу торговую галерею, спешу раствориться в мощеных переулочках Старого града, остро чувствую в себе жизнь, миллион безымянных возможностей, нечаянную радость, кажусь себе значительнее всех исторических памятников, всех старинных артефактов, аляповатых сувениров, искусных украшений, кареглазый мальчуган тянет отца за руку, что-то непонятно лопочет, ему хочется уйти подальше от достопримечательностей, от каменных стен, позирующих для социальных сетей и глянцевых обложек, ему хочется к воде, мороженому и зоне фуд-корта, это ясно без перевода с любого детского языка.

Босоножка натерла ногу чувствительно и горячо. Мне почти нравится эта саднящая боль, нравится, что благодаря ей Сегодня навсегда запечатлеется в видоискателе памяти. Этот момент останется со мной. В тот день, когда я натерла ногу… – так говорят. Цепляются за малозначительные подробности, вспоминая, как и при каких обстоятельствах чувствовали себя живыми.

И я чувствую, что снова могу во что-то верить. И писать для Иды. Чтобы она мной гордилась, потом, в будущем. Пишут для одного-единственного человека, садятся за инструмент и играют (не напрягай руку, легче! Легче!) для одного-единственного человека, речи о попытке завоевать весь мир притворны или неразумны, нет, это неправда, умный не пойдет завоевывать мир и всех, так делают только глупцы, они торопятся успеть, создают дешевку, ширпотреб, попсу, макулатуру, свое эго, но не становятся от этого счастливее ни на грош. Они не знают, что могут жить без всех, но не могут жить без одного. Возможно – без себя. Того, кого бросают на потребу публике.

41

29 августа, воскресенье.

Приблизительно между 17:40–17:45.

Около 18:00.

13

Слишком холодно. Август в роли простуженной осени. Они плотно закрывают окно. Ни ветерочка, ни звуков города. Но эта его кровать, на которой они спят… В ней живет расстроенный из-за своей немощи рояль, расстроенный на все лады. Или нет, там прячется огромная арфа, колковая рама не выдерживает силы натяжения струн. Даже когда она лежит тихо-тихо и не дышит, внутри все равно – бэмп! – звонко из утробы толщ матрасов – бэмп! Они занимаются любовью и слушают эту дикую какофонию, которая мечтала стать гениальной кроватной симфонией, но с такими данными инструмента – скверная затея.

Каждое утро она вспоминает, что в квартире уйма всего, что нужно изменить, починить, отскрести, переворошить вверх дном, но ничего, убеждает она себя, постепенно здесь будут порядок и уют, придется посвящать этому любую свободную минуту и выходные, но ее ничем не проймешь.

Окно не мыли ни разу, зато оно большое, и, когда она до него доберется, в комнате станет гораздо светлее.

Балкон, примыкающий к кухне, заливает дождем.

В санузле по углам щерится черная плесень, за раковиной парни ухаживали, но в ванне с облупившейся эмалью мыться уму непостижимо. Если зеркало в белесых потеках не отмоется, его придется заменить, выбросить вон все полотенца сомнительной свежести, если они не отстираются. Что ж, она будет бороться с запустением и разбавлять смертельное однообразие хорошим вкусом не спеша. Ей дали тему, а уж с вариациями она справится.

Каждое утро за завтраком он смотрит на нее своими крыжовенными глазами, и она невольно думает о том, что ей все очень нравится в нем: и живой открытый взгляд, и улыбка, и нарочитая небрежность в одежде. Теперь, когда они вместе, Слава стал совершенно бесстрастен, хладнокровен и нелюбопытен. Он интересуется ее жизнью ненавязчиво, не пристает с расспросами, с одной стороны, это немного блокирует общение, с другой – невероятно подкупает. Слава флегматичен и заинтересован только текущими моментами. Даже не пытается соскользнуть в «расскажи мне, что ты чувствуешь…», ни намека. Дурачится и много смеется. С ним можно быть естественной, глупой и смешной. Наверное, она его любит.

Уже неделю, покончив с завтраком, они выходят из подъезда и расходятся по сторонам, двое спешащих людей; иногда неделя – это так долго, к хорошему привыкаешь быстро, постоянство становится внутренним днем сурка, иногда неделя – это так мало. Каждый вечер она открывает ему дверь, она приходит раньше, ей кажется, что так было всегда: она приходит раньше, она открывает ему дверь.

– Ты любишь синий цвет? – спрашивает она. – Он тебе идет… – Ты не пьешь зеленый чай? – спрашивает он. – Я тоже больше люблю черный. – Я очень люблю полумрак. Не люблю яркого света. – Я заметил, ты всегда опускаешь шторы. И читаешь в темноте, вредно, кстати, для зрения…

Задавая вопросы, они ставят мысленные галочки в совпадающих ответах, приклеивают стикеры-напоминалки на иную странную душу другого, стремясь выучить чужой язык.

– Тебе нравится зима? – Я люблю лето, я хочу на море. – Ты уже был на море? – Был. Но хочу еще. – Что ты любишь больше всего на свете? – Морепродукты. – Я серьезно. – Тебя. Своих друзей. Новые автомобили. Люблю лениться и спать. Особенно днем по выходным. Или пробежать семь километров, принять душ и поспать. – А мне жаль времени на сон. Я могу потратить его на чтение или как-нибудь полезно. Ты любишь читать? – Люблю, но получается редко. И еще я плохо запоминаю стихи, к сожалению. – Что ты! Это же легко, когда в рифму. – Мне сложно. И у меня краткосрочная память. Я люблю программы про животных. И канал «Дискавери». – Ну, это все парни любят… Я – нет, я люблю природу меньше, чем она меня. – Я не люблю котов. – И мне больше нравятся собаки. – У меня есть собака, у мамы. – А у меня не было домашних животных. Мне говорили, что это очень большая ответственность. К тому же животные склонны рано умирать, это ранит. Слава, ты боишься смерти? – Нет, я как-то об этом не думаю. – Я очень боюсь. Никому не говори.

По утрам он спрашивает:

– Тебе часто снятся сны? Ты ешь овсяную кашу? У тебя есть жетон на метро?

По вечерам она спрашивает:

– Ты смотришь только триллеры? Паста фруктовая или мятная? Ты что-нибудь коллекционировал в детстве?

Спустя неделю они вышли из подъезда, и, прежде чем разойтись в разные стороны, он спросил:

– Что бы нам такое сварганить на ужин? Лучше сразу что-то готовое, правда? Если к нам придут гости, человек десять, на новоселье? Ты ведь не против?

И она лишилась дара речи.

72

Комната нагрелась и точно выцвела от безжалостного, слепящего света, простыни на неубранной постели укоризненно корчатся в муках, как снежные вершины, тающие под неумолимым солнцем, откупоренная бутылка красного неприлично выглядывает из-за ножки стула, оставляя вызывающий бордовый полукруг тени на полу, получается, Мечик ушел и оставил кавардак, кажется, он считает, что отпуск – это медленное время, это скоротечное время только для того и существует, чтобы игнорировать порядок, правила, предосторожности и свою ханжу жену.

Я прислушиваюсь к своим ощущениям. К происходящему внутри. Мне не кажется, нет, похоже, это действительно правда, то, что со мной происходит, – уже было, вот так же я себя чувствовала в первый день задержки, точь-в-точь, то же головокружение, оно совсем не походит на перепад давления, и каменный живот, самый его центр – напряженно насторожившийся. Это чувство знакомо всем женщинам (хорошо, большинству) – оно не обманет. Поэтому вдруг начали натирать босоножки, ноги стали отекать, это не очень хорошо, но в новом положении – вполне естественный процесс.

Мне нужно испытать все снова, чтобы любить и чувствовать. Жизнь без чувств – удивительно необязательна. Для чего она нужна тогда? В неспособности и боязни любить есть что-то жалкое. Плохо скрываемая ущербность. Которая выдается за силу. Которая является маской. Которая не может спрятать неудовлетворенность никакой ценой. Если допустить, что нет ни любви, ни Бога, что теория взрыва – единственно верная версия нашего возникновения, что все – только физика, только химия, то нет никакого Смысла.

Смысл есть – пишу помадой на зеркале.

Входная дверь щелкает, Мечик читает надпись, спрашивает: «В чем есть смысл?», целует меня в затылок. Как всегда.

– Что-то случилось?

– Все хорошо. Ты быстро. Как вода?

– Отличная, только жарко все равно. Ты не ела?

– Нет. Тебя ждала.

Он смотрит на мое отражение сквозь помадные разводы, потом идет на веранду повесить полотенце. Можно выдохнуть.

Хорошо, что он не углубляется, не опускается до расспросов. Оттирая помаду с зеркала, я собираю коллекцию грязно-алых ватных дисков. Коктейль добродетелей Мечика кружит голову. Он хороший, любящий, добрый – вереница эпитетов. Разве можно жить со мной вот так, просто, не задавая вопросов? А он – может. Наитийно чувствует границы дозволенного или просто – не интересуется, или интересуется, но перебарывает себя?

– Но правда все нормально? – кричит Мечик с веранды.

«Наитийно чувствует, перебарывает себя».

Я иду в ванную, нажимаю на педаль мусорной урны, кормлю ее лепестками ваты, чувствую, как в груди сладостно сжимается душа в предвкушении нового утра. Это ли не счастье? Если все случилось, у меня появится столько вариантов для Жизни! Хорошо, что я запаслась тестами, что не придется носиться по аптекам с глупым видом. Здесь тоже зеркало заляпанное, все в брызгах воды после бурных плесканий Мечика. И у меня в нем безумный незнакомый взгляд.

– Я нарезал арбуз! Будешь?!

А если допустить, что ничего не предопределено, если нет Судьбы, – значит, все люди просто играют в ролевые игры. Значит, у этих игр – масса вариантов и безграничные возможности. Если эта жизнь – одна-единственная неповторимая, как мгновение, одна-единственная выданная нам, как одежда, значит, ее можно кроить по-своему. И ничего не бояться. Ни ошибок, ни провальных проб. Из этого получается, что жить легче, чем кажется. Самая большая опасность – не прожить жизнь достойно. Потому что от внутреннего мерила добра и зла все равно никуда не деться. Но все остальное – не страшно, не глупо, не смертельно. Смерть – вот что страшно. Но в нее лучше совсем не верить. О ней лучше совсем не думать, не впускать такие мысли в сознание. Это все жара. Если бы я умела плавать, целыми днями не выходила бы из воды. Нужно будет научить Иду не вот этому вот беспомощному барахтанью у берега в надувном круге, не таким собачьим попыткам, как мои.

Ровные треугольники арбуза лежат на большом блюде, их розовая мякоть застегнута коричневыми пуговицами и все равно истекает соком, как живая. Я чувствую отвращение. К арбузу или просто к еде сегодня. Я чувствую. Какую-то благую весть, она перебирает внутри меня струны, как в прелюдии до мажор. Бах знал в этом толк.

Мечик снова спит, отвернувшись к стенке, есть что-то трогательное в том, как он обнимает подушку своими большими руками.

14

Треснуло, точно выстрелило.

Она вздрогнула и невольно прикрыла глаза, будто опасаясь, что карниз обрушится на голову, рассыпав пластмассовый дождь из зажимов и колец.

Макс наступил на штору. Неумно и по меньшей мере неуместно вешать портьеру такой длины в комнате с одним окном. Все, чему положено элегантно ниспадать на пол, в таком помещении только путается под ногами.

Упс, сказал Макс. Извини.

Она вдруг почувствовала, что устала. Что ей хочется прилечь и, может быть, поплакать. Еще хочется накричать на Макса. Почти непреодолимо. Отчитать его, что он ходит, как слон в посудной лавке, корчит из себя шута горохового, вечно что-то портит, по его вине никакого порядка. Но она подавила в себе гнев, сказала: «Ничего страшного», однако страшным вдруг показалось все, сама мысль о том, что она здесь делает. Взглянув вверх, на штору, одна треть которой беспомощно свисала, она с мягкой решительностью отвергла предложение Макса вернуть ее на место.

Я сама.

Нет-нет, у тебя есть для этого муж, сказала… Катя, кажется? – которая пришла с… С кем же она пришла? С тем рыжим, кажется.

До сих пор она видела только Макса. Такое чувство, что Слава решил пригласить всех своих сокурсников, обе группы, весь поток. Она еще ничего не успела привести в порядок. Расставить как следует. Еще никакого уюта. И слишком много новых лиц для одного вечера, подумала она, чувствуя раздражение.

И никакой он мне не муж, подумала она. Гневно, так, будто Слава в чем-то провинился. Откуда у людей это страстное желание наделить все вокруг именами, назвать, не заботясь о сути, окрестить, олицетворить? В конце концов, если люди живут вместе, это еще ничего не значит. Они любовники, сожители, соучастники, попутчики. Они могут быть кем угодно. Какая глупая эта Катя.

Стулья в комнате травмоопасные, изготовлены до нашей эры, пошутил Макс. Обычные венские стулья родом из пятидесятых, подумала она. У них дома тоже такие были. Когда у нее был дом. Сейчас такая «бабушкина» обстановка в большинстве съемных жилищ. И пока у них не появится приличный доход, придется довольствоваться тем, что имеется. Некоторые вещи ей даже нравятся. Они, в принципе, нравятся ей больше, чем люди. По крайней мере, не болтают.

Она берет тяжелый невысокий пуф от мебельного гарнитура и переносит его к окну. Дотянуться до зажимов с этого пуфа можно только на цыпочках. Во влажных потемках за окном щедро сверкают бликующие фары авто, огни витрины пиццерии напротив, разноцветные огни дробятся в воде луж.

Пришел кто-то еще. Приятный тембр, улыбка в голосе. Она спиной ощутила эту улыбку, сомкнула мини-челюсти зажима на очередной складке шторы и обернулась, чтобы взглянуть на гостя.

В самом деле точно какой-то солнечный удар, как сказал бы классик. Если не принимать во внимание, что на часах двадцать два вечера и шумит дождь.

73

Голуби прилетали на подоконник, лучше бы чайки. Чайки не могут жить без воды, я без чая. Что-то там наскучала в себе, что-то там намечтала… Вдали набережная, в столовой свежие сайки, в море русалки, воланами волн укачало…

– Давай переберемся в Бечичи.

…воланами волн укачало…

– Вот увидишь, там тебе больше понравится, кстати, там через тоннель в скале можно добраться на остров Святого Стефана! Еще там есть мельница! И вообще, пляж гораздо лучше…

…воланами волн укачало, и экс-любови умерли ночью на новом месте. Если вести с Большой земли о плохом – молчи их. У горы перелом хребта, у причала – вывих, мордой тычется в гальку, ищет пестик, находит крестик. Столько шансов остаться, и ни одной причины.

– Я не спятил, это нестрашно, что у нас оплата вперед, я договорюсь с хозяйкой, да, если хочешь, да, мне не нравится здесь, что с того, что осталось всего пять дней, можно же поменять место, верно? Какие-то новые впечатления и пейзаж, и нет, я не хочу на экскурсию, я хочу, чтобы мы переехали туда. Почему ты такая упрямая! Не переживай, я в порядке. Если я говорю, что так будет лучше, значит, так оно и есть. Собирайся!

Поздравляю с почином: голуби дождались обеда, ты – палящего солнца и мёда, свою Надежду – Мандельштам. Каждому по заслугам. Между вами – нет ничего. «Есть такая легенда, – говорит, – есть такая легенда…» Ты поправляешь одежду…

– Ну я прошу тебя… Поверь, так будет лучше… Для нас обоих… Разве я часто о чем-то тебя прошу…

…ты поправляешь одежду, а потом обрывается трос. То ли так подвела походка, то ли ты чересчур зазевалась на ме-ло-чи…

– Я не пил. Я умоляю тебя, уедем. Знаешь, говорят, там золотой песок, не какие-нибудь камни, как здесь. Почему обязательно что-нибудь должно случиться. Ничего не случилось. Мы уезжаем прямо сейчас. Нет, до завтра не может потерпеть. Какую правду, я сказал тебе правду, там лучше, меньше народу, лучше пляж. Я не кричу, просто ты отказываешься меня слышать.

…чересчур зазевалась на ме-ло-чи… Он внушает тебе, что ты просто девочка – Девочка, а совсем не безумная птичница-канатоходка, ты киваешь ему, падаешь, задержаться не на чем, ухватиться не за что.

– Правду так правду. Он тоже здесь. Я видел его. Твоего бывшего.

Быстрая перемотка.

15

Повсюду распространился крепкий пивной дух, из комнаты доносятся голоса, невнятно бормочущий телевизор и размеренный тик-так часов. Она ловит свое отражение в небольшом зеркале у вешалки: растерянная девушка на грани отчаяния, надо бы собраться; ожидание чего-то неизвестного, безымянного мерцательно трепещет в груди, когда она слышит его теплый желтый смех за стенкой. Канареечный смех беззаботного человека. И как она не сверзилась тогда с пуфа, пришлось экстренно ухватиться за оконную ручку. Они так напряженно вглядывались друг в друга, она сверху, он – стоя на пороге, что все другое померкло, стало абсолютно бетонного цвета, пока они прокручивали диафильм-воспоминание, суетливо выискивая кадры, где это им прежде доводилось встречаться, при каких обстоятельствах, в каком городе, стране, может быть, в очереди в магазине, может быть, в прошлой жизни, вглядывались так долго, и, кажется, она немножечко дольше, как оказалось, забывшись и забыв, что в комнате полно народу, который явился совсем не для знакомства с ней, как оказалось, а только ради лучшего друга Славы: это Женя, мой кореш детства, мы не виделись сто лет, – только ради него одного, из-за него одного. И, возможно, сам Слава этого даже не понял. В тот вечер, вылившийся в дождливую шумную ночь, они с Женей старательно избегали взглядов. Но он что-то в ней угадал, она как-то об этом узнала. И теперь, кажется, лучше сквозь землю провалиться, чем войти в комнату, из которой доносится его смех, звеньями цепи звенящий, цепи, к которой она прикована.

Слава обнимает ее сзади за плечи, привлекает к себе, как ребенка, путь к отступлению закрыт, они ныряют в комнату, и вся веселая компания, которая для нее сейчас – паноптикум, – ликуя по поводу их появления, усаживается поближе к столу – на диван, на непарные венские стулья или просто на пол, принимаясь греметь бокалами и бутылками (кто-то еще спешит из кухни с тарелками, кто-то курит на балконе). Под эту разноголосицу она думает о том, что ей нужно потихоньку исчезнуть. Что, если уйти? Выйти под каким-нибудь предлогом из дома, хорошо, сбежать, пусть это так называется. Или отсидеться в кухне? Сослаться на головную боль. Позвонить кому-нибудь, имитируя важный разговор, забившись в угол. Уединиться, пока она не успела раствориться во всем этом, причем как можно скорее, иначе ее уход будет замечен. Да, так будет лучше. Упорхнуть, освободиться от всех чужих, от Славы и от того, кто совершенно на нее не смотрит.

Вместо этого подходит и говорит: «Было бы жаль, если бы я тебя не застал. Я принес сумасшедшее марочное вино с мыслями о тебе».

Ей приходится уступить, присесть вместе со всеми за стол (все смеются, о чем-то спорят – очень громко), он подает ей бокал, вопреки необходимости он касается ее пальцев.

– Слава, расскажи, как вы познакомились?

Сердце замирает, потом включается, рывками пульсируя в горле. Она торопливо выпивает вино, ей кажется, что она опоздала, обратила на себя внимание людей, которые бесчувственны и слепы (мысль уйти из комнаты не покидает ее), – мы познакомились на вокзале, – говорит Слава, – у нее не было выхода, такие тяжелые сумки и чемодан, – говорит Слава, она встает, проходит в кухню (одиннадцать шагов из комнаты – направо), останавливается на середине пути – в трех шагах от дверей балкона, в четырех – от передней. Теперь вокзал – это мое самое любимое место, – говорит Слава. – Можно даже отпраздновать там годовщину знакомства, беляшами с мясом, например, – говорит Слава, смеется, кто-то начинает развивать эту тему, она теряет нить разговора, запрещает себе слушать. Нервничая, она замечает чужие сигареты на подоконнике, чувствует, что Женя стоит за спиной, ощущает его взгляд затылком. Она совсем не удивлена. Она уже знает, что он хочет сделать. Говорит: «Не надо». Отступает в сторону. Поворачивается к нему лицом. Его лицо – ничего удивительного, она знала, – оказывается совсем рядом, настолько, что получается смотреть только на его губы, – он гораздо ниже Славы, вот оно что, – и эти губы говорят: «Ты очень красивая сегодня». Она хочет сказать: «Спасибо», она говорит: «Я знаю».

– Собиралась сбежать?

– Нет. Я вышла покурить… на балкон…

Он отступает, и она возвращается в переднюю – семь шагов (что, если бы кто-нибудь проходил мимо? – в кухне арка без дверей), набрасывает на плечи пальто и шарф на голову – быстрыми, решительными движениями. Все хорошо, да, думает она, ничего не происходит, но чувствует, как предательски трясутся руки, пока неуклюже пробирается к балкону, в темноте соприкасаясь с ним. Он по-прежнему стоит на месте, спрашивает:

– Почему ты сказала «не надо»?

– Ты хотел меня поцеловать.

– Меня к тебе тянет. Как на свет.

Она говорит: «Ты не в моем вкусе», говорит: «Не мой типаж», выходит на балкон, открывает одну из створок прямо по центру, небо мелким бисером орошает ее лицо. Вспоминает о своем желании убежать, вспоминает, что клялась Славе завязать с сигаретами и продержалась почти месяц…

– Я закричу, – говорит она. – И все сбегутся.

– Это ребячество. «Все» не имеют никакого отношения к тебе – здесь, в этом пальто, с этим шарфом, на этом балконе, – говорит он. – А курение – гадость, брось, ведь ты не куришь…

Она демонстративно достает сигарету из чужой мятой пачки, держит ее несколько мгновений, пытается не смотреть ему в глаза. Знает: он захочет выбросить эту сигарету сейчас, и, машинально приподнимая, отводит руку. Сигарета рассыпается на части, на много табачных песчинок, когда он хватает ее за руку, она теряет вес, но обретает невесомость, ее голова запрокидывается назад, просто и легко, как на шарнирах, оказывается в раскрытой створке окна. Ее кружит кто-то, что-то… Всего сто граммов вина она выпила, и этого, конечно, не может быть – но кто-то, что-то…

Она стоит на балконе и отвечает на его поцелуй.

43

Я пишу для себя – историю своей жизни – в тетрадях и всегда от руки. Мне нравится исписывать тетради одну за другой, и рисовать на полях загогулины, и писать какие-то глупости, мне нравится сам процесс письма, я занимаюсь бумагомаранием с детства, и знаешь, это всегда потрясающе меня успокаивало и помогало привести мысли в порядок, даже когда все шло кувырком, а не как по маслу, – помнишь, мы смеялись с тобой над этим: разве по маслу можно ходить? Но всегда можно было ждать наступления следующего дня, всегда можно было ждать. Больше мне ждать нечего, я могу только изучать свое одиночество и твое отсутствие, и твое – постоянно во мне – присутствие вчера, сегодня и завтра – на которое никто не посягает, в надежде отменить, и особенно ты. И я представляю, как ты снова будешь сидеть со мной на кухне, задавать какие-то – неважно какие – вопросы (я уже приготовила все ответы), и хотя этого не случится (и я уже даже с этим смирилась, насколько это возможно, то есть прошла стадию отрицания), один вопрос все же остается на повестке дней и всех ночей: как заполнить пустоту и не сойти с ума? Я что-то пишу и так ищу ответ. И объяснить это посторонним трудно, особенно когда не очень-то хотят вникать, да и кому объяснять, все сбежали в панике, точно я преступник, но в людях сейчас у меня нет нужды, они слишком несущественны, гораздо сильнее мне хотелось бы поплакать. Я постоянно чую сквозняк за спиной, не хочу быть здесь без тебя, информацию, что мы больше не увидимся, я вечно держу в уме, на всякий случай, но потом вхожу в кухню. И думаю, не испечь ли тебе шарлотку. Это единственный пирог, который ты любишь. Потому что только его я могу испечь и трудно любить другое, когда не пробовал. И ранние яблоки уже продают, я видела. Разве все это можно выдержать? Думаю, нет. Я нашла в интернете названия таблеток: феназепам, флупентиксол, флувоксамин. Все на «ф», как фатум. Их не отпускают без рецепта. У меня не так много вариантов. Пить таблетки или пить алкоголь. Это не очень взрослый выбор, но все же лучше многого другого. Зачем продолжать жить, я пока не решила, впрочем, любое решение будет формальным. Прости меня. Я так хочу тебя обнять.

75

За соседним столиком кто-то уронил бокал, раздался звук бьющегося стекла и истошный женский вопль. На какое-то мгновение все оборачиваются, увлеченные этой сценой, но, кажется, я заинтересовалась больше остальных. Мечик задумчиво смотрит на меня, как-то беспомощно смотрит. Я не уступила ему, должно быть, в этом дело.

– Терпеть не могу законченности сюжетных линий. Особенно когда их еще и требует кто-нибудь зачем-то – всякие вялые подробности. Я об этой книжке, которая тебе понравилась. Мне не понравилась. Для чего переусложнять? Бесполезные мелочи меня нервируют. С ними и в жизни так же, они как зараза, как бабки на лавках, стоит попасться на крючок – и потом без них уже не можешь, когда вдумываешься – все фантазируешь, фантазируешь без конца… Штрихи и тонкости хороши только в изобразительном искусстве. И в музыке.

Мечик берет нож и скрупулезно нарезает мясо на ровные кусочки. С ножом он обращается гораздо увереннее, чем с солонкой.

– Мне просто давно нужно было начать снова, сколько я не писала… года три точно. Моя музыка не будет стремиться ничего отражать, и особенно жизнь, ненавижу то, что пытаются навязывать кинематографисты. Ведь искусство ничего никому не должно. Искусство – это ложь. Только очень красивая. Поэтому важно не что писать, а как! Все эти люди, которые нас сейчас окружают, – видишь? – они же просто так здесь, не по заказу, никто из них не станет нашим другом, даже случайным знакомым, они уйдут, разбредутся, и сегодняшний наш вечер закончится тем, что мы так о них ничего и не узнаем. Как и они о нас, кстати… Но поскольку я склонна жить чувствами и эмоциями, я буду всю ночь думать и пытаться понять – зачем? Для чего мне сегодня был послан этот ресторан с этими людьми? Может быть, если бы я верила в Бога, если бы я во что-то верила… Как оправдать случайности и совпадения? Нужно ли их оправдывать? Действительно ли жизнь подражает искусству? Это теперь такая модная тема. Кто-то провел в недавнем прошлом «букинистические раскопки», позаимствовал мировоззрение… Уайльда? или кто там был первым… по этому поводу, все ее мусолят, мусолят теперь – эту тему… Как будто не замечают, что Жизнь – конечна, а Искусство – нет. Мне это не нравится. Меня это тяготит. И на экране, и в книгах один и тот же персонаж умирает сотни раз, потом снова воскрешается, если вздумаешь пересмотреть или перечитать. И музыка… она снова оживает, стоит коснуться клавиш. Тебе это не интересно, но мне некому это сказать… Что такое Бизе для своего времени? Незамеченный, недооцененный гений! Но можно ли представить теперешний мир без «Кармен», без той, которая без конца умирает и воскрешается. Получается, Искусство вечно и непреложно, а главный герой, умирая, не может знать, что стало с дополнительными, необязательными персонажами. Он не может постоянно держать это в уме. Послушай, тот, кто ушел раньше из этого ресторана, не слышал, как женщина за тем столиком разбила что-то… – бокал? Для того, кто ушел, – этого не было. Стоит ли считать, что этого нет и для меня? По сюжету? Вот о чем я думаю… Поэтому я люблю чувство незаконченности. Я люблю бесконечность.

– Ты хотела бы с ним увидеться? – Мечик говорит таким тоном, которого я от него никогда в жизни не слышала.

– Нет. С чего ты взял… Я бы не хотела.

– Тогда зачем мы сюда приперлись? Тебе не был «послан этот ресторан»! Ты хочешь «оправдать случайности и совпадения», серьезно? Или создать для них почву?! Ты пришла сюда, потому что тебе нравится бесконечность…

– Мечик!

– Послушай, я предупредил тебя о его появлении только для того, чтобы уберечь от… не знаю. От сюрприза! – Мечик сделал воздушные кавычки. – Если бы я хорошенько подумал… Короче, не на эмоциях я тебе об этом вообще ни слова бы не сказал.

– Давай просто забудем об этом!

– Ты уверена, что притащила меня сюда, чтобы забыть?

– Но и встретить его на набережной и на любом из пляжей – не так уж нереально, верно?

– Их встретить. Их. Он приехал с семьей.

16

Итак. Они идут к нему на новоселье.

До чего же все-таки неприятно, что он Славин друг. А Слава продолжает: «Совсем рядом с метро и, представляешь, через дорогу от магазина… ну помнишь, того, где тебе люстра понравилась… Пойдешь со мной?.. Кстати, у него появилась девушка…»

Она замирает у зеркала, точно ждет какой-то физической реакции от своего организма. Острого укола в подреберье. Болезненного толчка под дых. Но ничего не происходит. Ей нравится, что ничего не происходит и тело никак не реагирует.

– Да, – говорит она, – я знаю.

Нужно было удивиться, но она ответила утвердительно, получилось, соврала, засмеялась:

– Дама бальзаковского возраста, страстная брюнетка, не в его вкусе.

– Почему? – удивился Слава. – Студентка светленькая… Скажешь тоже, откуда тебе знать… Даже я не знаю, кто в его вкусе, а кто нет. Женька, вообще, не так прост, как кажется.

И не всегда является тем, за кого себя выдает, думает она.

На улице неожиданно холодно, точно сентябрь демонстративно выключил враз обессилевшее лето, отказав ему в возможности воспрянуть духом и теплым воздухом. За день город стал неприветливым и насквозь промокшим, когда они выныривают из перехода, Слава торопится, не ждет и не берет ее за руку, на нем тонкая рубашка, должно быть, ему некомфортно. О ней он позаботился, сказал: обязательно надень плащ, обязательно. Она не позаботилась о нем. Ничего подобного не сказала. Даже не подумала сказать. Даже не подумала подумать. В ней растет жалость к Славе, когда они идут порознь и на расстоянии, иногда он оглядывается, молча призывая ее поторопиться. На подходе к светофору она догоняет его, говорит: зря ты не надел куртку. Хочет сказать: зря мы вообще туда идем.

Дом действительно рядом с метро, через дорогу от магазина, где она планировала купить не люстру, конечно, вечно мужчины все путают, кто сейчас вешает люстры, нет, не люстру, а абажур под старину, очень симпатичный. Слава указывает на дом, гадая, какой балкон может быть Женин, но она обращает внимание совсем на другое здание, чьи освещенные окна образуют пламенное сердце. Как жаль, что у нее нет с собой фотоаппарата.

– Да, – говорит Слава, – я бы тебя с удовольствием сфотографировал сейчас… Запечатлел на память хорошенький красный носик. Кстати! По-моему, ты до сих пор плохо представляешь, насколько сильно я тебя люблю…

Она делает шаг к нему навстречу. Или несколько шагов. В сущности, это не важно.

– Вот уж никогда бы не подумала, что ты целуешься в людных местах, – говорит она.

Подъезд, куда они заходят, ничем не примечателен. Только дверь в квартиру новая. Она слышит, как грохочет ее сердце на фоне тихого шороха электрического счетчика.

Женя очень весел. Он с таким энтузиазмом встречает их у порога, так неподдельно рад их появлению, что даже Слава кажется обескураженным. Она невольно думает: может ли что-нибудь сбить этого человека с толку / с позы / с всегдашней улыбки?

В просторной гостиной на диване, напротив когда-нибудь-будущего телевизора, а пока только тумбочки, сидит девушка с почти черными волосами. Очень ухоженная. Из породы людей, транслирующих свою респектабельность. Она, конечно, давно не студентка.

Слава вопросительно-изумленно переводит взгляд с нее на девушку. Она пожимает плечами. Не хочет ни о чем таком думать – объяснять, что сказала – просто. Брюнетка окидывает их равнодушным взглядом и поднимается с дивана.

– Евгения уже уходит…

Надо же, думает она, прямо Валентин и Валентина.

Слава принимается неуместно и несколько фамильярно уговаривать девушку остаться, неотступно следуя за ней до входной двери; «у меня дела… бу-бу-бу… приятно познакомиться… бу-бу-бу… но мне пора». Она подходит к окну: все-таки интересно разглядывать улицы из чужих окон. Асфальт блестит, притворяясь подгоревшей хлебной корочкой, свет фонарей скупо освещает двор, местами срезая перспективу. Летом здесь, вероятно, чудесно. Немного шумно при открытых окнах, поскольку дворы с детскими площадками не располагают к тишине. Но если на клумбах растут цветы и эти кусты под окнами – сирень…

– Как ты? – спрашивает Женя, подходя со спины, точно заговорщик.

– Спасибо, хорошо.

Он не провожает свою девушку, а интересуется жизнью чужого человека. Она чувствует его дыхание за спиной и замирает, боясь шелохнуться.

– Я думал о тебе. Ты мне снилась…

– Господи, Женя…

– Ты веришь в Бога?

– Наверное, нет.

– То есть сомневаешься, веришь или нет?

– Наверное, нет. Не сомневаюсь.

– Ты не похожа на атеистку. Скорее на протестантку. Сплошной протест.

– Что ты несешь. – Она качает головой и оборачивается.

Женя смеется. В его глазах целый мир. Он смотрит на нее, и от этого взгляда ее бросает в жар. Он так близко, что мысль дотронуться до его предплечья не дает ей покоя. Еще немного – и она может потерять контроль.

– Так у вас что – это серьезно? – спрашивает Слава, входя в комнату и заинтересованно проверяя на прочность дверную коробку. – Ты уже расстался с той юной медичкой? Забыл, как ее зовут.

– В студентках меда есть один существенный недостаток, – говорит Женя, с заметным нежеланием отстраняясь от нее. – На третьем курсе они убеждены, что болеют всеми известными болезнями сразу и находятся при смерти. Но нет. Я, конечно, с ней не расставался. Одно другому не мешает.

Даже если это и правда, то сказано, разумеется, нарочно, – очередное бодрое позерство, злорадство, будто она в чем-то провинилась.

– Да ты просто монстр! – с иронией восклицает Слава.

Пока эти двое, сидя на диване, о чем-то разговаривают, время от времени разражаясь громогласным смехом, она все пытается понять связь между непозволительным поцелуем и своим теперешним состоянием. Ничего путного не выходит. Никаких знаков. Женя то и дело бросает в ее сторону недвусмысленные взгляды: она потрясенно отмечает про себя, что это – не шутка и не предложение, а внутренняя борьба, которую он пытается спрятать на свой лад. Значит, не так уж он неуязвим, как оказалось. Он жалеет о том, что произошло, или не жалеет? А что, собственно, произошло? Как будто ничего, просто все перевернулось с ног на голову. Дело ведь не в том, что Слава его друг. Точнее, не только в этом. Она думала, что тот поцелуй был некой личной Жениной победой, но теперь отчетливо видит, что он стал его поражением. Женя не может, не умеет признавать поражений. Напускное равнодушие красноречивее любых слов. Не говоря о плохо скрываемом превосходстве в этом похлопывании Славы по плечу, такая ненавязчивая демонстрация триумфа – блеф человека, у которого жизнь (якобы) удалась, подумать только, едва за двадцать, а уже квартира, заботливо приобретенная родителями, чтобы не пришлось мыкаться по коммуналкам.

Она пытается вникнуть в их разговор, но его суть остается недосягаемой для понимания: просто невнятное умиротворяющее бормотание. Такое бесконечное путешествие в себя, погружение в воду, от которого бегут мурашки, – так бывает, когда гладят по голове или когда следишь за повторяющимися движениями. Ей хочется больше не привлекать его внимания и хочется привлечь еще сильнее. На что она, собственно, рассчитывает? Бездарная, неразумная кокетка. Есть вещи, которые невозможно объяснить, как невозможно объяснить силу гравитации. И есть вещи, которые можно исправить. Стереть, как пыль с пюпитра или разводы с кафеля, тот глупый, безрассудный поцелуй на балконе. В квартире, где она еще будет очень счастлива.

Бессознательно она тянется за сумкой, оставленной на подоконнике.

– Не-е-ет, – решительно говорит Женя, – сбежать тебе не удастся. Мы будем пить чай с тортом и спорить о роли поэзии в современном мире.

Говорит так, будто имеет право на этот протест. Расслабленно откидывается на спинку дивана и изучает ее теперь явно, иронично, бессердечно. Слава смеется. Громко и беззаботно, как человек, знающий, что ей бесполезно что-либо запрещать. Она вдруг видит Славу со стороны. Она вдруг вспоминает о его существовании. О том, что их связь, возможно, прочнее всего, что держит ее сейчас в этой чужой квартире.

Она садится на стул. Она улыбается Славе. Он улыбается в ответ. Побег отменяется.

77

Море кипит, варит пересоленный суп в вечной кастрюле, я стою и смотрю на него, Stabat mater dolorosa, не умею плавать, но оно меня успокаивает, омывает и очищает, почти как Перголези. Видишь, Ида, там, вдали, вода похожа на туго натянутый брезент: причудливая игра света, тени, обман зрения, искусная мистификация. Тучка рухнула в воду и купается под ободряющие птичьи крики.

Здесь красивое небо. Очень высокое, совсем ни на чье не похожее. Мне до сих пор приходится спускать себя на землю, как ребенка, когда я воображаю, что весь этот небесный пэчворк в разных концах света соткан из разных облаков. Они отличаются по фактуре, цвету, форме и протяженности. Довольно странно понимать умом, что это иллюзия, что сверху азот, кислород, пар, пыль, капли, ледяные кристаллы, соль океана, что это – белый, состоящий из всех цветов, линяет в спектр, не доходя до Земли, и все равно мнить небо про себя шелковым на рассвете, парчовым на закате, шерстяным после шторма. По краскам на небе издревле гадали, каким будет день. А детям часто кажется, что там кто-то живет. Хотя нет, ничего им не кажется, коллективное сознание прививает им эту мысль, как чуждый черенок к спиленному стволу. Это мы говорим ребенку: твой дедушка улетел на небушко, потому что скрыть свой страх и трепет перед необратимостью смерти – главная задача взрослого. Никогда не стану врать тебе, Ида. Никакого боженьки, никакого небушка. Все уже сказано в музыке, все можно описать звуками. Симфонией красок, ритмом орнамента, динамикой архитектуры, полифонией текста. Она способна живописать любые символы и вознести на любые небеса. Предметное понимание чувств позволяет их анатомировать, это придумали еще теоретики Средневековья. Поэтому музыка умеет хохотать короткими смешками или плачет жалобными ламенто. В свое время я разложу тебе, Ида, по полочкам всю теорию эпохи барокко, которую из года в год мне не удается втемяшить в сонное сознание ребят за несколько школьных занятий. Ее необходимо постигать не торопясь, это получается только с течением жизни. Но что, если ты будешь совсем не музыкальной? Если мне не удастся тебя увлечь, заразить, влюбить?

Что ж, если ты пойдешь в Мечика, я могу заселять твой мир образами исподволь. Взгляни, это лимонное дерево желтым бросается в глаза, желтый вообще звонкий цвет, конечно, цвет бывает звонкий, бывает приглушенный, слышишь, птицы перекликаются в стиле Рамо, не нуждаясь в клавесине, а вот какой забавный куст, давай попробуем подобрать ему музыкальные эпитеты, пики гор туманны, как легкие курильщика, что-то меня занесло, курить вредно, детка, это плохо влияет на связки и дыхание.

Когда ты подрастешь, я расскажу тебе, как мечтала написать музыку ни на что не похожую, да, неоэкспрессионизм, полифония, додекафония – нечто подобное, но что-то свое, личное и неповторимое, еще не бывшее, никакой имитации, никакой стилизации, и, знаешь, у меня неплохо получалось, только было никому не нужно, не востребовано, как партитуры Айвза при его жизни, а ведь я мечтала его переплюнуть – и смешно, и все равно занозой саднит до сих пор, будто я не повзрослела (а я не повзрослела!), – у меня были такие амбиции, юношеские порывы часто тщеславны, но редко самодостаточны, может быть, поэтому. Ничего не вышло из этой затеи, где-то они теперь? – мои тетради с бисером нот, который я отчаянно метала, ошалев от вдохновения. Даже открыть их боязно, даже взглянуть. Не знаю, что страшнее: очароваться или разочароваться. Понять, насколько это было хорошо или насколько это было плохо. Да нет же, нет. Прости. Обещаю тебе ничего не навязывать. Ни музыки, ни образов, ни своего прошлого.

44

Оттого, что никто никогда не разделял мою любовь к музыке – к моей музыке, порой бывало очень тяжело. Меня окружали люди, которым не дано слышать. Глухонемые, дирижирующие жестами. Умеющие высокомерно ткнуть меня в мою инаковость. Даже тогда, когда я не выдавала себя ни единым вздохом.

И вдруг оказалось, что это не самое важное, что можно жить в тишине и желать ее, ступить на эту незнакомую стезю молчания и брести по ней, и наплевать, что в конце не брезжит свет.

Нужно что-нибудь предпринять, нечто такое, что заставит смахнуть с себя это наваждение и прозреть. Так щенки после купания в реке стряхивают воду, поднимая бурю брызг и одаряя ими соседей по пляжу. Поначалу я так и говорила себе: встряхнись, прозрей. Потом поняла, что зрячей быть больно. Что если открывать глаза, то только иногда. Ад гонИ. Отгони от меня ад, говорю я тебе во сне. Ты улыбаешься и протягиваешь мне цветы. Всегда какие-то неочевидные. Например, орхидею или пион, который больше твоей головы. Помнишь, мы играли с тобой в слова, это твоя игра, ты – ее автор, но теперь она – эквивалент моего невротического состояния, – поразительно, что я запомнила определение! Благодаря тебе я стала замечать нюансы и тонкости.

тон кости тел

летит сок нот

Ноты пускают сок из незаписанных мелодий внутри меня, скоро я лопну от них, тресну, как переспелый гранат. В голове неотступно звучит прелюдия Петра Марчевского, имитация музыкальной шкатулки с оркестром, я закрываю глаза и уши, потому что это похоже на сумасшествие, вот бы изловчиться и вылезти из своей шкуры. У музыки всегда есть превосходство надо мной, даже когда я вру, что она мне не нужна. У музыки всегда есть надежда. (Над еж да? Прочти наоборот.) Но в конце концов оказывается, что по-прежнему идет сентябрьский дождь, стуча, как нерешительная машинистка, по жести окон – то затихая, то снова убыстряясь. Потом к нему присоединяется возмущенный холодильник, требующий разморозки. Они с дождем слишком шумны и довольно глумливы, несочетаемы с тем, что я ношу в себе, изводят своими проверками на прочность. Холодильник можно отключить, но он потечет. От дождя защититься мне тоже особо нечем.

особо нечем

мечено босо

Меченная трауром и босая, я иду по пыльному ковру, игнорирую беспорядок кухни, добираюсь до полупустой бутылки. Неловко ударяюсь о стеклянный стол, устраиваю нестройное глиссандо чайного сервиза на тонкой металлической подставке. Смеюсь. Чувствую, как часть меня, еще способная анализировать поступки, негодует. Нега дует. Изучаю причудливо грациозные разводы пятен на столе. Снимаю иголку с пластинки в своей голове.

78

Я слышу ее, кровь, которая пульсирует во мне, она не только мой вечный укор, она мой палач, каждый месяц, ровно через двадцать восемь дней, она выходит из берегов, выплескивается алой акварелью, лишает меня надежды, лишает меня продолжения, лишает меня корней, лишайник оставляет во мне накипной, бесплодный, мерзкий.

Давай, расскажи, зачем я здесь. Только не пускайся в унылые подробности и безысходные детали, тщательно подбирай слова, как я – видишь, слышишь? – то есть ничего лишнего. Ничего, кроме меня.

Он не слышит. Если бог – мужчина, он, скорее всего, отвернулся, благопристойно потупив взор.

Почему Ты меня не слышишь? Я знаю, что не одна такая, но почему именно я? К черту все, к черту!

Хочется кричать, хочется умереть. Я уже навоображала укачивающую люльку-шезлонг, маленькие розовые пеленки, бутылочку с безопасной соской, а главное – растерянность Мечика. Радость Мечика. Счастье Мечика. Это же должно быть просто, если не в первый раз. Почему? Почему? Почему?

Я стою, сокрушаюсь, наблюдаю, как крошится моя жизнь, разбивается мое сердце, оглядываюсь в поисках утраченного времени, молочной каши, горшка с утенком, летящих качелей со смеющейся Идой.

За стенкой – перебранка очередных жильцов, мне никогда не везет с соседями, даже на отдыхе, я постоянно живу в сартровском аду, стенка из поддельного мрамора, по ней ползает мерзкая муха, душевой шланг подтекает, отверстия лейки забиты известковым налетом, вода упрямится и не желает стать нужной температуры. Так слишком горячо, так холодно. Здесь нет горячего водоснабжения, только бойлер. Мне слишком горячо, мне холодно.

Кровь капает на кафель, в поддон кабинки, уносится, лавируя, в водосток, оставляет смазанную улыбку добропорядочного клоуна, разжившегося скабрезной шуткой, бестактно тянет за невидимые нити внутри, шлепает густо, извергается равнодушно, дирижируя горьким отчаянием.

Кровь казнит мою плоть дважды, благодаря ей я узнаю, что ни на что не гожусь и что по-прежнему все еще жива.

17

Автобус волочится по вечернему городу, как озябшая гусеница, изредка петляя на ходу. От усталости и холода ее клонит в сон. Сегодня на работе было слишком шумно, а это утомляет. Она пытается подсчитать остановки, сбивается и начинает снова, нет уверенности, что у этого номера нужный маршрут, она запрыгнула в первый попавшийся, а впрочем, не важно, думает она, капли дождя все быстрее слезятся по стеклу, размывая городской пейзаж: совсем чуть-чуть не доехав до дома, она засыпает. Голова улетает на космической скорости в черную дыру, потеряв интерес к ее отчаянию и усталости, выключается земное притяжение, включаются защитные коды забвения, способные трансформировать секунду в Вечность. Но трое подростков, с безудержным хохотом и визгом покидая автобус, будят ее, она осматривается, изо всех сил сопротивляясь невменяемости, сходит на тротуар, в каком-то смысле переживая тектонический сдвиг. Держись прямо, плечи назад, этому учили ее, этому учит она. Асфальт неприятно пружинит под ногами, точно она идет по пластилину, по глине, по хлебному мякишу, как в сказке: девочка, которая наступила на хлеб, чтобы не утонуть. Ей лучше бы провалиться, но она идет, думает о том, что похожа на неваляшку, куклу, у которой внутри сложный механизм и пустота. И пустоты, наверное, больше.

Влекомая перспективой осеннего сквера, она меняет маршрут. Меднолиственная аллея – когда она умудрилась стать такой? – трепещет вылинявшими от дождя бумажными гирляндами на ветвях, расплывается пятнами, матово блестит мокрыми скамейками. Она думает о горячем чае, о новой книге, которую будет читать, о том, что завтра – выходной, спускается в подземный переход неподалеку от дома, где, несмотря на промозглый вечер, бойко торгуют цветами – маленькими букетами с бессмертником в нелепых розовых воланах фольги – очевидно смертные бабушки, такие же сухонькие и маленькие, как их букеты. Они протягивают руки в огромных варежках навстречу случайным прохожим, тычут свои иммортели и монотонно твердят: «Недорого, купите, недорого…»

Она берет один букет из жалости к мерзнущей бабушке, долго не может справиться с зонтом, еще дольше выуживает из сумки кошелек, расплачивается и быстро шагает прочь.

– А сдачу, девочка, сдачу!

Главное – не разменять себя на мелочь, думает она. Не ожидать сдачи, подачек в виде случайных встреч с ним. Лишить чувства дееспособности, парализовать, стерпеть. Взять фермату и выдержать. Или сократить. Они бы не познакомились, конечно, просто увидев друг друга на улице, в магазине, в метро, в кафе… На вокзале. Он не придумал бы повода заговорить, даже если бы она ему сразу понравилась. У нее была бы возможность забыть его через полчаса, как забываются случайные прохожие, – даже если бы он ей сразу понравился. Это Слава во всем виноват, зачем он их познакомил.

Будто рыбина, она ныряет в арку своего дома, похожую на огромную раму, демонстрирующую причудливую паутину водорослей-ветвей, эффектно подсвеченную с фасада. Из окон струится отраженный свет, заставляющий сверкать газон. Клен бессильно воздел руки с опадающими пестрыми листьями. Скоро вокруг него воздвигнут пестрые пирамиды Хеопса. Потом их погрузят на трактор и увезут.

Негнущимися от холода пальцами она набирает код подъезда, дверь делает конвульсивный вздох, впускает ее в свою пасть, она чувствует сухой, незыблемый запах старости и постоянства.

Все пройдет, думает она. Даже будущая зима. Даже царапина на штукатурке стены у двери.

79

В классе шумно, как везде, где есть дети. В особенности первоклашки. Они обступают пианино до моего прихода, робкие заражаются отчаянностью смелых и топают пальчиками по клавишам инструмента в надежде не быть застигнутыми врасплох. Каждому ребенку интересно, всем любопытно, как пианино издает звуки, даже если пару недель назад он согласился учиться игре на домре или саксофоне. Никто не стремится топать по порядку, взбираясь по ступенькам гаммы вертким указательным пальчиком, о нет! Каждый считает своим долгом почирикать на самых высоких нотах или невольно сымитировать поступь грозного, страшного медведя на контроктаве. Любым изощренным способом подражать настоящей игре на пианино – это весело. В особенности первоклашкам на первых учебных занятиях в конце сентября.

Когда я решительно вхожу в класс, включается режим звуко– и шумоизоляции. Они еще не привыкли ко мне. Не знают, чего им стоит от меня ожидать. Я просто та тетя (многие не запомнили моего имени-отчества), которая будет помогать им читать с листа и заставлять зубрить основные вехи творчества великих композиторов. Пока же головастики-нотки взялись за ручки и бессмысленно пляшут по партитуре. К тому же есть сомнения в том, что все эти композиторы на портретах такие уж великие.

Послеполуденное солнце скупо освещает кабинет, светлый квадрат окна падает на пол. Многие из ребят уже утомлены. Мир, в котором из расписания вычеркнули детсадовский тихий час, заменив его постоянной гонкой за знаниями, не каждому по вкусу и силам. Это заметно по рассредоточенным взглядам мальчишек, зафутляренных в рубашки с жесткими воротничками, и хмуро сведенным бровям девочек, расправляющих складки форменных юбок.

Я невольно думаю об Иде, о том, как она будет справляться с изменениями в режиме, когда они произойдут. У меня самой внутри все еще кричат чайки Адриатики и плещется немного ракии. Длительный отдых способствует появлению духа разрушения. Созидание мы собираем по крупицам долгими осенними вечерами. Кажется, все, на что мы сейчас способны, – это лечь и уснуть. Просто уснуть. Не стоит преувеличивать, лечь здесь негде.

Сейчас душа требует чего-то легкого и воздушного, хорошо бы пирожное. А лучше – торт. Но поскольку это невозможно, остается обратиться к Кюи.

Я уверенно включаю оркестровую сюиту № 3, и лица детей светлеют. В этой сюите много весенней суеты, то, что нужно в этот дремотный день. Спустя две минуты прослушивания можно начинать сеять горошины на нотном стане, не забыв воздать Цезарю – цезарево. У Кюи были незаурядные ученики, дорогие дети. Например, принц Сиама и будущий император.

45

Красный трамвай, я думала о нем каждую осень, так, походя, как о том, что хорошо бы купить антикварный столик когда-нибудь в будущем или что если найти настоящий миндаль, не старый и не гнилой, то марципан можно сделать самой. Есть такие мысли-стрелы – стремительные, проносящиеся, буквально взгляд с предмета на предмет перевел, и нет ее, мысль тебя покинула, а трамвай позвякивает, и можно было бы хоть раз доехать до улицы Якуба Коласа, например, и все-таки сесть в него. Ради осени или ради вида из трамвайного окна, или просто на память.

Я сижу в нише комнаты, такая специальная ниша есть в этой комнате, здесь получилась бы отличная гардеробная, но мы решили, что лучше всего обустроить рабочее место для нашей будущей школьницы, и временно оставили только комод. Она большая и страшная, эта ниша, теперь я сижу там, в углу, возле комода, пыль с ротанга плохо стирается, особенно в переплетениях лозы, я сижу и смотрю на эту пыль этого комода в этом углу уже второй месяц. Не буквально, конечно, что бы ты обо мне подумал, если б я прям на пол уселась (к тому же я не мыла полы девятнадцать дней). Я сижу на диване и смотрю на этот угол, где гипотетически живу (уже второй месяц), потому что, когда у людей горе, они совершают непонятные посторонним действия, но ты-то, надеюсь, понимаешь, почему я загнана в угол.

В голове так же, как в космосе, иногда там пулеметная очередь сонаты № 7 Прокофьева, я ненавижу это состояние. Задергиваю шторы, потому что кажется, что из окна всегда кто-то наблюдает за мной, как Бог-отец с витража Выспяньского.

Красный трамвай, бегущий посреди желтых и апельсиновых листьев, – просто архетип. Где-то был красный трамвай. Был ли трамвай красным? Главное, трамвай был.

Я задвигаю прилагательные назад. Не терплю запятые и ставлю их где ни попадя. Никогда не угадываю почти. Я веду себя, как ты.

В это время кто только не берется за роль медиатора в моей альтернативной реальности. Да поможет тебе трансцендентальная редукция, мысленно говорю я психотерапевту, отвлекающемуся на звонок отвлекающей дочери, не желающей идти на аэробику. Эта врач считает, что у меня очень красивое имя и еще расстройство адаптации.

И я не помню как раз, в одну секунду забываю, что такое «адаптация». Только адаптер стереофона у меня перед глазами: вертится пластинка – и вы танцуете. Иногда адаптер ломается, тонкая игла больше не воспроизводит музыку. И у меня расстройство по этому поводу.

А она на взводе, как волчок, и без конца, без конца: вот отопьете эти таблеточки, потом будут другие, понимаете? – другие, понимаете?

У нее, этого психотерапевта, никто не умирал, она никого не теряла, это ясно, иначе уже давно отравилась бы своими таблеточками, но у нее все дома, точнее, отец с мужем на даче, а матери велено поставить дочь в угол, пока она не согласится пойти на аэробику. Это я узнаю из ее телефонного разговора. И не рассказываю ей про свой угол. Она и так поставила мне диагноз. Но психотерапевт ставит дочь в угол?

«Наш отработанный прием, – извиняющимся тоном говорит она, перехватив мой взгляд. – Мы (кто?) обычно так быстрее принимаем решения. И чаще всего правильные».

Она хочет мне что-то доказать, что-то вроде расхожего постулата: «Пока человек способен удерживать внимание, смерть не властна над ним», когда я пытаюсь рассказать о тебе. Но зачем мне тогда таблетки… В действительности она работает психиатром в диспансере. Терапия души – это, скорее, хобби, объясняет она. Каждый сублимирует как может. Даже психиатр.

Я могла бы сублимировать и написать гору романов, но она не допускает такой мысли. Говорит, вам нужно отвлечься иначе, просто разговаривать с кем-то, постоянно находиться в общении, на людях, не замыкаться в себе. Наверное, она права, писать сейчас сложно. В моей голове гора слов и притяжательных местоимений. Я веду с ними тяжбы, и, когда пытаюсь уповать на эту теоретическую гору, как на спасение, всякий раз оказывается, что кульминаций я могу дать сколько угодно, но ни одного финала, надо же. Никаких развязок. Только несмыкание связок и пустота впереди.

Какие уж тут горы романов, если у меня ничего не осталось. И никого не осталось, но я и не хочу, меньше всего, говоря откровенно, мне нужна эта психотерапевт. Она говорит: конечно-конечно, вы можете писать, главное, не задержаться в стадии отрицания. Что ж. Я всю жизнь пишу бесконечный дневник и постоянно отрицаю этот факт, вот и ей об этом знать, пожалуй, необязательно.

Пока я скопидомствую и подсчитываю, сколько книг и блокнотов в красивых обложках можно было купить, не заплати я за прием, она в третий раз звонит домой, выясняет, что дочь из угла не вышла и на аэробику не пошла.

«Алле, ну что, значит, стой до моего прихода в углу, договорились? Да, я не разрешаю тебе выходить».

Неясно, кто из нас менее адекватный, но если не я (а это не я), то tertium non datur. Почему она не видит, что я абсолютно разумна, и даже чересчур? Хотя у нее профессия такая – делать из людей безмолвное пугало. Только вот я пришла к ней, чтобы вернуть себе крик. Перестать тянуть на себя дверь, на которой ясно написано «Выхода нет».

Она мне не поможет, это очевидно. Придется мне уповать на себя, коротать свои фазы и стадии самостоятельно, сколько получится, пока у меня выходит пролетать над гнездом кукушки, можно продолжать сидеть в углу. Это же только когда я одна остаюсь, а так – я даже бодра, весела и со всеми на диване.

– Вас посещают суицидальные мысли? – спрашивает психотерапевт.

Меня посещают мысли о красном трамвае на фоне белого снега – это тоже будет очень красиво, в пять вечера, например, еще рано, а уже ни зги не видно, только причудливый узор рельсов прорезает магистраль, и снег поблескивает и сверкает. Почему я так и не совершила ни одной поездки, хоть до Зеленого луга и обратно, так это потому, что холод, прямо скажем, не моя любимая стихия – какой уж тут трамвай по доброй воле?

Но сейчас там так волшебно, на улице. Я даже из окна вижу, какая она необыкновенная, эта осень, я ее ненавижу за то, что отвлекаюсь на нее как ни в чем не бывало, за то, что она такая красивая, а ты ее не видишь. Я еще не привыкла к тому, что ты ее не видишь. И этих последних желтых цветов, названия которых я не помню, и всего этого золотого на голубом.

Видите ли, говорит психиатр-трансформер, беременеть с этими таблетками нельзя, так что если планируете, то забудьте. Какое у вас имя все-таки редкое, как вас близкие зовут? Ох, прощу прощения, но кто-то же у вас есть, у вас есть другие родственники, верно? Эти таблетки можно пить только под надзором, строго в рамках дозировки, потом будут другие.

3

– Веточка! Ве-точ-ка!

Мужчина и женщина в лодке растерянно замирают, их беседу прервали на полуслове, раскатистое эхо пронеслось волной в воздухе, анонимно и бесцеремонно, почти осязаемо повисло, пелена сгущается, мир приходит в движение, игнорирует этих двоих на воде, ве-точ-ка все еще не в силах оторваться, мама зовет, а она не в силах отозваться, по своему обыкновению мама врывается на самом интересном месте, как чувствует, просто как назло, падает белый занавес, нет, я не оглохла, мамуся, просто ушла с головой, провалилась в эту небыль, да, мне очень нравится, нет, я ничего тебе не скажу.

Однажды мама уступила ей право читать новые книги первой, теперь приходится быть последовательной, и Веточка поглощает, точно ажурные блинчики с ливером, такие же головокружительно пахнущие, сцепленные хрустким корешком страницы.

Мама, ты не представляешь, какая там любовь, ну я же не рассказываю, я просто хвастаюсь, что уже знаю, какая там любовь, а ты не знаешь, как я тебе завидую, что ты еще не знаешь, больше ничего не скажу, нет, мне точно не рано такое, точно!

Мама сидит за столом, очень красивая мама, очень молодая мама, по правде говоря, Веточка не задумывается, сколько ей лет, тридцать три или тридцать пять, только когда подписывает открытку на день рождения, тогда считает, у мамы густые темные волосы и грациозная осанка, такая же, как у книжной героини. Мама сидит за столом с очень прямой спиной, говорит: вскипяти воду, возмущается: не сходится, погляди-ка, опять не сходится.

О чем они говорят там, в лодке, эти двое, о чем думают, пока Веточка включает газ, тщательно вытирает заварочный чайник с золотистым листиком на боку, пока квадрат комнаты разрезают напополам свет и тень – экватор проходит в центре круглого стола, за которым сидит мама, и у нее не сходится, пока Веточка достает заварку из загадочно пахнущего отделения буфета, насыпает ее ложечкой в чайничек, две ложки, не одну, – кричит мама, – потому что это не чай, конечно, ерунда, а не чай, какая-то пыль краснодарских дорог. Веточка выключает чайник и ждет, подходит к окну и ждет, пока кипяток станет не таким крутым, нельзя заливать заварку крутым кипятком, даже если это ерунда, а не чай, на скамейке перед домом сидит девушка, она всего на несколько лет старше Веточки, и поглаживает большой, несоразмерный с ее хрупкой фигурой живот. Веточка с удивлением понимает, что не знает, как ее зовут, что никто не называет девушку по имени, все говорят только про подол, в котором она принесла, то есть скоро принесет. Девушка кажется Веточке очень красивой, она ей нравится, и соседской кошке тоже, та подходит к девушке, склонив голову, как плюшевый бычок, и трется об узкие щиколотки, девушка улыбается, принимается гладить кошку вместо живота, что-то говорит ей, но что именно, не слышно. Вязаной прихваткой Веточка берет чайник и наливает воду.

– И стоило тратить время, – сетует мама.

У мамы новая раскладка – сто четыре карты вместо пятидесяти двух. И у нее не сходится.

– Что ты загадала?

– Не скажу, иначе не сбудется, – смеется мама.

– Все равно не сбудется, раз не сходится, – равнодушно говорит Веточка. Ей не терпится вернуться к книжке.

– Самое главное, чтобы ты была здорова. И счастлива, – говорит мама.

Веточка думает, что это глупые желания. Разве такое желают? Она и так здорова и счастлива. Еще ей кажется, что мама лукавит. Она загадала не это. Что-то совсем другое. Выдала себя этим «самое главное». Свое желанное загаданное мама как будто тут же и обесценила. Пасьянс не сошелся, да и желание – чепуховое, не самое главное. Но что-то в облике мамы, даже в том, как она сидит, подсказывает, что она рассчитывала на этот расклад, как на волшебную палочку.

Сама Веточка в такое не верит, наливает две чашки чая: себе и маме. Папа где-то задерживается, он возвращается домой все позже: какие-то проблемы на заводе. Веточка думает, что чая совсем не хочется, думает, не съесть ли блинчик, или даже два, или дождаться папу и поужинать вместе? Несет чашку маме в комнату, там есть открытая коробка конфет – благодарный покупатель подарил за то, что она придержала какую-то редкую книгу. Мама говорит: включи, пожалуйста, свет, что-то слишком потемнело, экватор стерся с лица стола, электричество размазало его до пола, как мягкие часы Дали.

Веточка возвращается в кухню, выглядывает в окно: девушки и след простыл, кошки тоже. Партер свободен. Зрители заняли места в бельэтажах, на балконе и в ложах. Представление начинается. Занавес опустился. Тот, кто гасит свет на этой сцене, знает толк в спецэффектах. Вспыхнули люстры. Ударные грома звучат еще нерешительно, но светомузыка молнии уже ликует вовсю. Музыка Вивальди в исполнении Ванессы Мэй. Неистовые аплодисменты дождя. А папы не видно. Он вымокнет до нитки, ведь это «бабская привычка» – носить зонт. Пыль краснодарских дорог, несмотря на мамины нарекания, окрасила воду в темно-медный оттенок. Пока чай стынет, он смотрит на нее влюбленными глазами, думает, как завоевать ее сердце, она как будто ничего не замечает, но несомненно замечает всё, совсем стемнело, он берется за весла, им нужно вернуться в поместье как можно скорее.

18

Он позвонил и уверенно произнес: «Ты хотела меня видеть. В четыре – на вокзале…»

Она молчала, наверное, очень долго (она хотела его видеть? Ну да. Конечно. Наверное. Хотела), сказала:

– Что ты себе возомнил?

– Хорошо, где скажешь…

– Нигде.

Они встретились возле книжного магазина. И Женя ее не узнал. Он никогда не видел ее черного пальто. И ее новой прически. И ее – другой. Растерялся. Она мысленно добавила себе очков, будто это игра и она добилась победы. Впрочем, никакого триумфа, на этой победе зиждилась ее жизнь.

– Хорошо выглядишь. Ты красивая. Пойдем куда-нибудь, поедим, – предложил он. – В «Печки-Лавочки»?

Она согласилась.

– Или в «Иль Патио»?

Она согласилась.

– Тебе совсем безразлично?

У двери «Иль Патио» резко повернула назад.

– Нет, мы не пойдем туда.

– Боишься встретить знакомых в четыре часа дня? – спросил Женя.

Они нашли какой-то полуподвальный бар неподалеку, крохотный и темный, как гробница.

– Я буду виски, – с вызовом сказала она.

– В такое время? – снова удивился он.

– Самый дорогой…

Ей принесли «Джемесон», Женя заказал себе коньяк и салат, спокойный и умиротворенный Женя, который держал ее сердце в своих руках. Разговор не клеился. В слепом полумраке бара, в темных зеркалах множились огоньки настенных бра, она разглядывала текстуру деревянной столешницы, мечтая о сигарете, о том, чтобы не так заметно дрожали руки и не так болезненно ныло в груди. Невозможно испытывать мильон терзаний и улыбаться, выход из любви – равнодушие, которого в ней ни грамма, невозможно находиться рядом, каменея от неловкости, невозмутимо стараться быть далекой и неприступной, желая немедленно разрыдаться. Это наказание, истязание на виду у немногочисленной публики, вычислять, каковы шансы с ним остаться. Под тусклым светом от барной стойки, читать про себя только «Аve Maria», чувства как на качелях: полет, эйфория, пропасть. Ты – словно хищник, играющий с тенью, я с тобой – как законченный псих-неврастеник. Она сказала это вслух. Кажется.

Он поморщился, будто от зубной боли, произнес вполголоса, почти членораздельно, без тени иронии:

– Одно твое желание – и мы будем вместе навсегда.

Эти неожиданные слова вернули ее в помещение, за столик, заставили взглянуть на него. Стало почти весело (и все-таки виски – очень бодрит), она сделала большой глоток буро-рыжей жидкости. Обожгла горло.

– Ты меня любишь? – спросила она так, как вечные любовники интересуются перед сном. Как о чем-то необязательном, и все же. Так спрашивают: «Непривычно теплый ноябрь, не правда ли»

– Да, – просто сказал он.

– И ты хочешь на мне жениться?

Он впервые смутился:

– Но ты же этого не хотела… вроде бы.

Слава говорил? Они это обсуждали? Когда?

– А если я передумала?

– Тогда да.

– Я не передумала. – Она залпом допила виски и быстро вышла из бара.

В поезде метро у выходных дверей стояли что-то затевающие школьники с оживленными мордашками и сидели уставшие взрослые с белыми, как рыбное филе, лицами. Женщина напротив буравила ее взглядом. Будто пыталась проникнуть внутрь ее естества, очень неприятное чувство. Она даже хотела выйти на остановку раньше, но убедила себя, что это глупо.

– Девушка! – Эта женщина медленно опустилась на сиденье рядом, потому что место освободилось. – У вас такие красивые глаза…

«Гадалка или сумасшедшая», – подумала она, совсем не удивившись. Такой день.

– А как вас зовут?

Она не собиралась хамить, но то, как она пробурчала «Что вам нужно?», прозвучало не слишком вежливо.

– У меня есть сын… Понимаете? Очень перспективный молодой человек… У вас такие глаза… хорошие. А сын работает… Вот его визитка… Вы ему позвоните…

– Зачем?

– Под предлогом того, что вам нужно… Или от меня, скажите, что от меня… Меня зовут…

Она не слушала. Демонстративно поднялась, намекая, что уже выходит, зачем-то сжимая визитку в руке.

– Он, понимаете, не ездит в метро, – не унималась женщина. – А только здесь порой можно встретить…

Ей вдруг стало жаль эту женщину, которая ищет невесту сыну в загробном, подземном мире, мелькнула шальная мысль: что, если взять и незамедлительно отправиться с этой чокнутой к ее сыну, на чужую станцию метро, в чужую квартиру?

Она вышла из вагона и побежала к эскалатору, точно преследуемая. Люди водопадом низвергались с его ступенек, шли прямо на нее, торопливо протискиваясь к поезду. Перепутала стороны. Свернула не туда. Пора бы уже запомнить.

У выхода из подземки, как механическая кукла, протягивала руки девушка с буклетами. Они постоянно там стоят, юноши и девушки с брошюрами и листовками, обещающими лучшую жизнь, высокооплачиваемую работу, невероятные скидки. Она обменяла такую бумажку на визитку перспективного молодого человека, который не ездит в метро. У девушки были очень красивые глаза.

Женя ждал ее у дома, и она почти не удивилась. Конечно, на такси быстрее. Он слонялся взад-вперед вдвоем с голубем. Голубь ежился от холода, глядел осуждающе. Женя – вызывающе. Решительно. И как-то еще.

– От кого ты бежишь? – спросил он.

– От себя.

– Ты не сможешь жить без меня.

Она хотела спросить: с чего ты взял, – и промолчала. Посмотрела в окно своей-несвоей квартиры на пятом этаже. Там было темно, а на проспекте зажгли фонари, их свет пытался проникнуть через арку, заглянуть, точно в замочную скважину, по эту сторону дома. Из соседнего подъезда высыпала компания нетрезвых людей. Кто-то присел, кто-то улегся на скамейку. Эти люди бесновались и заметно нервировали Женю. Но он сам завел разговор здесь и сейчас.

– Если мы расстанемся, – сказал Женя, – я быстро найду другую. Дело не в этом. Я думаю, если мы расстанемся, ты выбросишься с моста. Или из окна. Ты не сможешь жить без меня. Я найду другую, но она никогда не станет такой, как ты. Вот в чем дело. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Она понимала.

Он смотрел на нее так, будто он победил. И он победил.

– Что же делать? – бесцветно спросила она.

– Не расставаться, – сказал Женя, и в окне на пятом этаже зажегся свет.

19

Уронили птицу в пыль и оторвали птице крылья, ничего.

Все равно ее не бросишь, возьмешь силой и доносишь за другим.

Наша детка громко плачет, слезы ничего не значат, тише, ш-ш-ш…

Одеяло убежало, но к чему нам одеяло… Пеньюар!

Хочешь сладких апельсинов, либермановских ноктюрнов, Щедрина?

Да, я – щедрый, да, я – гадкий, несуразный поросенок, ну и пусть:

У тебя такие руки, что сбежали даже брюки. (Умолчим.)

У тебя такие ноги, что сбежались даже боги поглазеть.

74

Cosi fan tutte[1].

4

В Светиной комнате кремового цвета, в коньячном лаке фортепиано плывет Мария Каллас, хрестоматийно сложив руки в длинных перчатках, плюшевый медвежонок подозрительно поглядывает туда, где в бледно-салатовой рамке смущенно улыбается газетный Евгений Кисин, давший сольник на променадном концерте Би-би-си, Мадонна в бирюзово-голубом обещает Ray of Light в темном царстве, по полированному морю стола плывет воздушная, ажурная салфетка, на ней восседает статуэточная Одри. На тумбочке стоит магнитола, на треножнике у окна – ваза с засохшими физалисами. Туалетный столик – старинный, заставляющий сердце биться чаще – беспорядочный приют для дешевой китайской заколки-банта, расчесок, ниток, носового платочка, фарфоровой креманки на ножке, хаотичной россыпи шпилек, косметического карандаша, духов Green tea, тонких металлических браслетов и тряпичной куклы, элегически взирающей на этот бардак.

Света лежит в неправдоподобно белоснежном сугробе из рюшечек и оборочек, такое постельное бывает только в сказках и иностранных журналах, оно не сочетается с темноволосой Светой, или Света не сочетается с ним и с прекрасной кованой кроватью, вензелями на ее спинках, розовыми тапочками на полу и всем этим тесным, изящным уютом разом.

– Принесла? – спрашивает Света. – Жутко хочется курить. Почти сутки проспала, без единой затяжки. – Несмотря на свой недавний мертвецкий сон, Света не выглядит ни свежей, ни бодрой. – Найди там зажигалку. В ящике. Папа?.. Подумаешь, плевать я на него хотела. Спасибо, что дверь тебе открыл. Он знает и не заходит в мою комнату, слишком много чести. Мама у своего хахаля, почти окончательно съехала. И отсюда съехала, и с катушек… Курить неразумно не только при простуде, не переживай. Тем более нет никакой простуды. Я ее выдумала. Но ты будешь молчать об этом. Не то мне крышка. А тебя я просто убью. Если проболтаешься.

В ящике туалетного столика лежат исписанные бумажки, блокнот, несколько карандашей, оранжевый маркер и тонкий скотч. Зажигалка спрятана глубже. Рука, выудившая ее, отражается в туалетном зеркале, щелкает, проверяет, рабочая ли, высекает огонь.

Света нетерпеливо выхватывает сигарету, закуривает, как грузчик в порту, окончательно выпадая из образа чистюли и недотроги, восседающей на подушке, и нет, Света – не дама полусвета, обыкновенная девчонка с колтунами на голове и сильно осунувшимся лицом. Морщась, она тянется к столику, берет креманку и стряхивает пепел прямо в нее.

– Сигаретка моя насущная, даждь нам днесь, – хрипло смеется Света. – Наконец-то. Сейчас должно полегчать. Я тебе завидую, – говорит она без всякого перехода. – Ты такая рассудочная. Такая талантливая и такая рассудочная, надо же! Это несправедливо. А я – сумасбродка. Не знаю, когда научусь голову включать. Покури тоже. Как хочешь. Я расскажу тебе, мне некому. Ты же моя подруга. Единственная, настоящая. Ты замечала? – чем старше мы становимся, тем меньше тех, кто знал нас в самом начале. Хотя, в сущности, мои одноклассники-придурки тоже меня не знали. У меня никогда не было никого, кто слышал бы музыку так же, как я, только ты – и это идеальное совпадение.

Воздух в комнате становится сизым от Светиной сигареты. Она снова морщится, как от боли, говорит:

– Если бы ты знала, как я хочу вернуться назад, мне суток вполне хватило бы, чтобы все разрулить, вон Золушка за вечер выкрутилась. Сейчас мне так плохо, что хочется броситься в Свислочь, так страшно и тошно. Понимаешь, я ведь думала, что все держу под контролем – не то что другие, и чутье не подведет меня. Ничто не предопределено – так я считала, никакой судьбы не существует, той судьбы с большой буквы, о которой нам талдычили в детстве взрослые. А ты как думаешь? Я – не знаю теперь, я теперь ничего не знаю. Наверное, каждый сам себе выбирает жизнь. Но не всегда правильно. И вот, впервые оказавшись перед выбором, я просчиталась. Причем дважды. Я допустила уже две роковые ошибки. Для начала мне не нужно было спать с этим придурком. Не знаю, почему он произвел на меня такое сильное впечатление… наверное, потому, что слишком шумно восхищался тобой. Не могу понять, что на меня нашло. Упс, кажется, я насчитала уже три ошибки. Первая в том, что я увела у тебя парня.

Одним движением Света тушит окурок о тонкий фарфор креманки. И начинает плакать. Слезы беспрепятственно катятся по ее щекам.

– Но совесть по этому поводу меня не мучает, нет. В каком-то смысле я спасла тебя. Ты должна быть мне благодарна. Знала бы ты, как мне гадко сейчас. Еще и кровит постоянно, по-моему, это не совсем нормально… Ты не представляешь, через какие унизительные процедуры я прошла. Наверное, наверное, это был неправильный выбор. Но и задача была со звездочкой. Я сделала вакуум, – говорит Света. – Но ты такая балда, ты небось и понятия не имеешь, что это такое.

46

Хочется узнать о ком-то больше, чем о себе, о себе не хочется знать ничего, это знание постыдно и страшно почти всегда, почти всегда знания о себе – это знание о нашей беспомощности, неспособности, бренности, лености, остальных семи грехах, если мы вообще знаем что-нибудь о себе, кроме того, что не способны испечь торт, только идиотский яблочный пирог, только блинчики без творога, а чужая жена умеет с творогом, даже с ливером, что такое ливер, ты не знаешь, там, где ты росла, это легкие, которые нужно нудно проворачивать в мясорубке, предварительно сварив, свиные или говяжьи легкие, можно добавить прочие потроха, как это называется, все эти внутренности, сердце тоже можно добавить, свиное сердце, говяжье сердце, человеческое разбитое сердце, мама, я не способна приготовить блинчики, почему ты меня не научила, мама, мелкорубленый лук вместе с этим фаршем из ливера смешать и зажарить до готовности, такая начинка, твой отец очень любит такие блинчики, и блинчики с творогом, и яблочный пирог, можно украсить его мараскиновой вишней, допустим, торт ты не умеешь тоже, мама, не ври мне, никто не пек торты в те годы, и сейчас никто не печет.

Мы хотим узнать больше о человеке, которого больше нет, когда его уже нет, до этого нам было безразлично, фиолетово, по барабану, сведения о нем нас не трогали и не касались, сколько раз ты касалась этой заколки? Сто? Тысячу? До этого нам часто неинтересно и некогда, мы торопились – прочь, мы не спешили – к… мама, кого ты любишь больше: меня или папу, или заколки, или распущенные, или блинчики с творогом, или яблочный пирог? Когда становится поздно, мы хотим узнать, можно ли было любить больше, чем мы любили? Можно ли было проявить это не как негатив, не как советскую пленку, позитивнее проявить, красочно проявить, чтобы человек был уверен, чтобы я / ты / мы были уверены, что он уверен в нашей любви.

Нет весов для любви, нет линейки, способной ее измерить, не существует динамометра, способного зафиксировать ее силу, есть только время, которое я не тратила на тебя, есть только мысли, которые я не заполняла тобой, не обратила в твою пользу, потеряла. Так теряют сознание. Как будто я большую часть отпущенного нам времени не в себе была – где я была вообще, чем занималась, – почему лишний раз не обнимала тебя? Почему не проводила с тобой каждую свободную минуту? Было ли тебе известно, как я люблю тебя? Достаточно ли тебе было силы моей любви? Я боялась избаловать тебя своей любовью. Я боялась. А уж в чем в чем, а в страхе я всегда была непревзойденной. Только я так умею бояться. В этом мне нет равных. Я – чемпион мира по страху, весь пьедестал мой. Для того, кто сам начался со смерти, это пара пустяков – быть гонимой страхом и панически бояться всего на свете, а больше всего – себя. Это мне на роду написано. Есть, спать, плакать, заниматься любовью, даже смеяться, даже ненавидеть, но никогда не отпустить себя, не изъять из себя ожидания худшего, ожидания расплаты, ожидания потерь, вот этого: одно счастье дано – два несчастья в уме, счастье – такая непозволительная роскошь, мне не поможет ни один специалист, все связи в моей жизни беспричинно-следственные, я рождена – терять.

Помнишь, я рассказывала тебе о золотой пластинке, отправленной в космос на аппарате «Вояджер», с записью важной информации для инопланетных цивилизаций: пятьдесят пять приветствий на разных языках, сто шестнадцать изображений, закодированных в аудиосигналы, полсотни голосов и звуков живой природы и двадцать семь музыкальных произведений, среди которых второй «Бранденбургский концерт» и «Весна священная». Тебе, в свою очередь, нравился только Вивальди и незамысловатые «Картинки» Мусоргского, если я правильно помню, мне кажется, я ничего не помню. Что у меня осталось от тебя? Почему у меня нет такой золотой пластинки твоего имени? Почему в моей голове куча ненужной информации, но ничего, что позволило бы поймать тебя и не отпускать?

Что я знаю о тебе? Мы любили разную музыку, мы любили разные цвета, один и тот же пирог, потому что я не умею другой, но ты зовешь его шарлоткой, а я просто – пирог, наши парные халаты висят, обнявшись, в ванной, я тебя никогда не увижу.

Хочется тронуться, как поезду, и ничего не соображать, просто нестись по рельсам, разглядывать пейзажные картинки, лихо миновать все семафоры, без остановки, без остановки. Хочется такую кнопку, нажав на которую можно было бы отключиться и не быть. Мне страшно, потому что я не знаю, что теперь делать. Я и в прошлом плохо разбирала пути, заблуждалась и блуждала, действовала на ощупь и вслепую, но я зачем-то была нужна. А что теперь?

Я буду всегда любить тебя в настоящем времени.

20

Это была не любовь, а пожар сердца. У любви был запах ладана и лаванды. У любви был цвет – белый. У любви был вкус мандаринов. У любви было начало – банальное, как звуковое клише грома из фильма о Франкенштейне. Что было туманным, так это финал. Ясным представлялось одно: так долго продолжаться не сможет.

Она стала нервной и нетерпеливой, как кипяток, запертый в кастрюле под крышкой. Нетерпимой к окружающим. Ведь кипяток не может терпеть. Впрочем, и его терпеть никто не в состоянии. Слава спросил: что происходит, ты не заболела? Она заболела. Клокочущий вулкан разрывал ее изнутри. По три раза на дню она заглядывала в почтовый ящик, не надеясь получить письмо, но на что-то надеясь, вздрагивала от звонка в домофон назойливых распространителей рекламы, тщательнее прихорашивалась перед зеркалом по выходным и дольше не смывала косметику в будни. Чтобы всегда выглядеть безукоризненно. Даже зная, что он не придет.

Она сама попросила Женю: давай все забудем. Женя покачал головой: нет. Сказал, что подождет, пока она решится. И эту кашу они будут расхлебывать вдвоем.

Она подумала и решила, что не будет решаться. Спустя неделю слушала, как счастливый Слава фальшиво распевает популярные песни на кухне, мешая ей сосредоточиться на книге. Роман невозможно читать без раздражения: то ли текст видоизменился при сканировании, то ли это наборщик так часто ошибался, только практически все предлоги и союзы на букву «н» пострадали и превратились в слова на букву «п», а буква «в» трансформировалась в «б». Не оставляя попыток понять содержание и отвлечься от тягостных мыслей, она вообразила, что, скорее всего, книгу переводил кто-то страдающий насморком или ее набирали во время тотальной эпидемии гриппа.

Зажав нос пальцами и подражая голосу человека, озвучивающего пиратские записи фильмов, она читает вслух предложение за предложением, дурачась и больше не вникая в контекст.

«…Он мог бы мне и помахать рукой, по я вспомнил, что это был за фрукт».

«…А па радио тебя кто-то подменил?»

«…Там нет еще троих, бо всяком случае, я пе заметил».

– Женя хочет поговорить с тобой! – кричит Слава. – Сходим куда-нибудь в субботу?

«…Сюжета истории он пе понял, по ему передалось ее настроение».

Она продолжает сидеть, не реагируя на слова, увлеченная своей новой игрой, в то время как закономерно возникший Слава подает ей телефон.

– Поговори с ним сам. Я немного занята сейчас, скажи: потом перезвоню.

– Когда ты позвонишь?

– Потом, потом позвоню, – нервно говорит она, отстраняя телефон.

– Алло. – Слава стоит на пороге комнаты и все еще оглядывается в ее сторону. – Она что-то не в духе, но ты столик на всякий случай закажи.

«…Бот почему она не взглянула па его веснушчатое лицо».

80

У меня жирные, неприятно липкие руки. Ничего особенного, я просто не вымыла их хорошенько этим странным мылом под названием «Клубника со сливками», между пальцами въелся майонез, которым я пять минут назад приправляла неполезные куриные бедрышки, нужно было лучше намылить и жирорастворить, прежде чем усесться рядом с Идой.

Мы сидим на диване с засаленной обивкой, ему лет сто. Ну ладно, не меньше семидесяти. Куда подевалось покрывало? Мне постоянно с ними не везет, они рвутся, пачкаются или выцветают после первой стирки. Я хочу купить дорогое покрывало, но жалею денег, понимаешь, Идуся? Вечно находятся какие-то траты, которые кажутся более важными. В жизни всегда так. А еще бывает: складываешь, складываешь красивое и нарядное, жалеешь, а потом поздно. На этом погорело не одно поколение до нас, копившее красивые тряпочки и столовые сервизы для своего посмертия. Никогда так не делай. Ничего не жалей. Пользуйся красивыми вещами сразу.

Ида молчит, я вижу, как в ее серебристых, шелковых волосах появляется нечто блестящее и слюдянистое, матерь божья, это же снежинки, они мягко оседают и, не тая, замирают, как в мультипликационной графике. Меня передергивает. Я прижимаю Иду к себе, машинально дую в ее розовое, теплое ухо, нет, ей не холодно, к счастью, не холодно, думаю о расческе, их нужно вычесать – эти снежинки, пока она ничего не заметила и не испугалась, бормочу слова молитвы. Это какие-то неправильные слова, никогда не могу их запомнить как следует и все равно продолжаю. Меня перебивает назойливая, словно муха, меблировочная музыка Сати, звучащая – откуда? Окно в комнате становится матовым, два некрасивых полиуретановых ангелочка, которых мне подарил муж, покрываются сахарно-льдистой крошкой. Они стоят на тумбочке, появившейся здесь без моего ведома. Почему я ничего не помню?

Как это случилось, что весь потолок покрыт снежной шубой, мокрая известка стен подернута наледью, по углам комнаты от сырости прямо на глазах идут трещины, влага проступает из всех щелей и замерзает. Бог с ней, с расческой, я еще крепче прижимаю Иду к себе, я не знаю, какое сейчас время года, но, даже если зима, нужно убедиться в этом, не так ли? Вдруг я повредилась умом?

Страх шевелится внутри меня, когда я иду от дивана к окну, демонстрирующему сонный летний день, вижу дымку тумана вдали и дрожащие, желеобразные предметы во власти зноя. И не лето сейчас все-таки, не должно быть лето.

Схватив с подоконника старый, дребезжащий стационарный телефон, я накручиваю нужные цифры на диске, цифры, которые помню лучше, чем «Отче наш», говорю в трубку:

– Помогите мне, пожалуйста, помогите, у меня здесь снег валит, все заледенело полностью – от пола до потолка, мне страшно, я опасаюсь, что мы с Идой замерзнем… Понимаете, я не представляю, как такое возможно и что в таком случае у вас происходит, может быть, вы что-то размораживаете?

– Довольно! Хватит врать! Снег у нее идет… – сердито кричит трубка, и я узнаю голос Константина Аркадьича, соседа по дому, в котором жила двенадцать лет назад.

Сосед был язвителен, склочен и умер от перитонита. Мне всегда попадаются не вполне здоровые соседи. Я привыкла, ну почти. Но снега в комнате быть не должно. И ангелочков тоже. Одного из них я передарила Тимофеевой на День матери, а у второго при случайном падении отломилось крыло и откололось полголовы.

Ида удивленно смотрит по сторонам, на усиливающуюся вьюгу под потолком, на рыжеватые ссадины на стенах. Кажется, она готова расплакаться. Я подхожу к ней и просыпаюсь. Приснится же такое.

21

Мама, мы собираемся пожениться.

Это такие жестокие игры, мама, и ваш сын нас всех обыграл.

Взвизгнула чайная ложечка (серебро, 84-я проба, клеймо мастера), выпущенная отцом на блюдце (чайный сервиз на шесть пар, завод Гарднера, около 1890 года), мамино лицо исказила нервная судорога, Женя неподвижно стоит в проеме двери, пути отступления закрыты, что-о-о?

– Вино… вы какое предпочитаете… красное? белое? сухое? Надо было шампанское… – бормочет отец, неспешно поднимаясь из-за стола и крякая винтажной табуреткой.

Жалобно пищит распахнутая дверца холодильника. Отец озадаченно смотрит в его утробу. Где-то сверху, у соседей, душераздирающе скрипят половицы.

– Значит, вчера ты говорил мне, что вы просто дружите, а сегодня выкидываешь коленца… Я не понимаю, у вас будет ребенок?

– Обязательно. У нас обязательно будет ребенок. Немного погодя. Сначала свадьба, потом положенный срок, я думаю, мамуля, долго ждать не придется…

Встать бы сейчас из-за стола (массив дуба, хорошая сохранность, конец XIX века) резво и игриво, упорхнуть с улыбкой, только ноги будто сургучом к полу припечатаны, она лишь беспомощно ерзает, пригвожденная к полу, прижатая к стенке, чувствуя себя незадачливым посетителем музея во время смены экспозиции, а я вам помогу, идемте-ка со мной в гостиную, я покажу вам своих гуппи, дадим матери опомниться, Женька притащил однажды золотую рыбку, представляете, хотел сделать мне сюрприз, он вообще… кхм, мастер на сюрпризы, а ведь золотые – совершенно несовместимы, понимаете, так себе сюрприз получился…

– …ее родители, из какой она семьи… зачем тебе, такому молодому, умному… и потом, какие перспективы… невиданный мезальянс… – Послушай, мама, я прошу тебя… – Это все твои глупости, какие-то неразумные шалости, ты в могилу меня сведешь раньше времени… – Прошу тебя, не нервничай так, все будет хорошо… – Если бы это выкинул мой племянник… с моей сестры станется, ее сын вполне на такое способен, но ты… она… ей нужна только твоя квартира, помяни мое слово… – МАМА!.. – НУ ЧТО – МАМА, ЕСЛИ ТЫ СПЯТИЛ!

Громко хлопнула дверь. Гуппи равнодушно и заторможенно передислоцировались, раскачивая миниатюрные водоросли.

– Нужно было как-то подготовить… Вы уж извините… Понимаете, мать. Нервы. Извините… АНЯ! Так нельзя, Аня…

Дверь хлопнула снова.

Женя, по своему обыкновению, подошел со спины и закрыл собой свет. Рыбы замерли, встревоженно затаились, она отпрянула от аквариума, он ухватился за ее рукав.

– Не надо меня провожать.

– Я не отпущу тебя. Одну.

– Ты – абсолютный безумец. А если бы она согласилась?

– Она согласится. Поженимся в августе, да?

47

После войны немцы бросали на Эльбе грузовые баржи с НЗ, но, когда начались мародерства, не всем достались мясные консервы и провиант. Однажды кто-то заполучил мешок, битком набитый ботинками на левую ногу. Такой никчемный сюрприз.

Насколько бесполезна моя жизнь, я понимаю всякий раз, когда захожу в комнату. Стою на пороге пустыни-гостиной, и у меня падает сердце. Вижу себя со стороны и длинную череду дней на одно лицо, отражающихся в гигантском зеркале.

В таких случаях советуют спасаться работой, но тогда это должна быть другая работа. Не с этими людьми, не с их дежурной скорбью, праздным весельем, бессмысленной болтовней, к тому же моя профессия не предполагает скорби, и горестям в ней нет места.

Зачем мне вообще спасаться – вопрос. Наверное, чтобы не стоять в углу вместе с дочерью психиатра. Поэтому я спасаюсь тем, что хожу в лес. То есть езжу, отсюда так просто не добраться. Теперь у меня проблемы с планированием, поэтому сначала я долго собираюсь, гораздо дольше, чем раньше, когда красилась, сейчас я не крашусь, только расчесываюсь, не ища своих отражений, просто наизусть расчесываюсь, но долго вспоминаю, что нужно надеть, ведь погода и сезоны начали сменяться чересчур независимо от меня, а дни – проходить как-то одновременно. Потом вспоминаю, что должна была постирать еще вчера, а может быть, на прошлой неделе. Но степень моего пренебрежения этими мелочами такова, что каждый раз я нахожу себе оправдание, нахожу подходящий джемпер в стиралке, убеждаю себя, что он не так уж плох, не так уж несвеж, надеваю пальто, обязательно шапку, обязательно сапоги на толстой подошве, без каблука, запираю дверь. На лестничной площадке мне начинает казаться, что я забыла дома что-то важное, выключить газ, например, утюг, как будто я что-то глажу, отпираю снова, топчусь на половике в прихожей, смотрю на свою ветровку на вешалке – куртку прошедшего лета, ее нужно давно убрать до будущего, которого не существует, думаю, что возвращаться плохая примета, снова закрываю дверь. Выхожу из дома, осознаю свои проблемы с планированием, стою под козырьком подъезда, вспоминаю: лес. Это целое путешествие. По тротуару, мимо окоченевших кустов с испуганными воробьями, мимо скамеек, занесенных сугробами по спинки, мимо припаркованных автомобилей, которые вызывают во мне оторопь и животный страх, мимо людей, у которых есть планы и нет проблем, мимо неба, свисающего до мостовой. Вдоль проезжей части иду к метро, в метро до конечной, потом еще немного на автобусе. Мы с тобой мало ездили на автобусах, мало ерзали на дерматиновых сиденьях, мало держались за поручни, мало смотрели в окно. Теперь мне кажется, я и на тебя мало смотрела. Куда-то вечно мчалась, пестовала свой эскапизм.

От остановки до леса недалеко, я штампую следы по свежевыпавшему снегу прямиком к соснам, похожим на те, что в моем родном городе. Таким вечнозеленым и немного игрушечным. Кусты поблизости жмутся друг к дружке от холода, на них перепархивают синицы, живые птицы, которых нельзя предусмотреть и никак не удержать в уме мертвым людям. Я не иду далеко: ни желания, ни сил. Как назло, сверху всегда начинает падать или капать, я не люблю воду на своем лице, поэтому почти никогда не плачу. Не плачу, а, не задумываясь, сажусь в сугроб под одним любимым деревом и кричу. А иногда не сажусь, а сразу кричу. Ору во всю глотку, пока горло не засаднит так, словно я проглотила наждачку.

Потом начинается тахикардия. Мое сердце как гиря, его тяжело носить, оно чертовски много весит, думаю, больше меня самой раза в три. Я хочу замедлить его ритм, но оно бьется, бьется, бьется, настырное, будто пьяный дебошир в двери к равнодушной жене. Сама я много не пью, потому что от этого не легче. Крепкие напитки мне не по вкусу, а от вина потом сутки трещит голова.

И пока не начала курить.

Видишь, я говорю: пока, не знаю наверняка, какой фортель могу выкинуть, и тем самым как будто выбираю жизнь. В том смысле, что моделирую какие-то шансы на потом.

Потом – пахнет соленым по́том и линяет котом в мелкую шерстинку. Новое утро включает пылесос, и его нет, этого потом. Зачем всегда есть вчера?

Сейчас у меня нестабильное состояние, обострение амнезии, синестезии, метанойи, паранойи, мучимая желанием не быть, я стараюсь спать каждую свободную минуту. Но под веками всплывают образы. Бесцветные, монохромные, абсурдные. Все внутри обрывается, есть только звуки, расходящиеся, как круги на воде: отголосок удара, скрежет и визг тормозов, звонок красного трамвая, который едет в пропасть, клаксон велосипеда, гудок поезда, рык парохода.

Мне нужно много спать, чтобы пережить этот скверный период, но в этих снах меня всегда куда-то несет. Сейчас, когда я уволилась, минут стало больше, и я буду спать дольше. Хочу ли я этого? Хочу ли я умереть? Хочу ли я жить?

Я хочу всё это отменить, хочу, чтобы этого не было. Как нет никакого леса, до которого мне не доехать, даже если он и существует здесь, за городом, такой лес.

Я лежу на полу и кричу в себя, ору под воображаемой сосной до сорванных связок, внутри меня черная, вязкая хвойная смола горя и нелепые пустоты.

А моя жизнь – мешок, полный левых ботинок.

22

Слава открывает ей дверь, ветер врывается с лестничной клетки в квартиру, и, прежде чем она переступает порог, он молча уходит в кухню, даже не оглянувшись. Тепло квартиры немедленно заключает ее в объятия. Вместо него.

– Дай мне много денег… – говорит она, проходя вперед.

– Сколько?

– Ну… много! Чтоб хватило на новое платье, и на починку сапог, и на поесть, и на интернет тоже. В общежитии… я живу в общежитии сейчас, там нет интернета, но есть коллективный пункт неподалеку.

Он неспешно возвращается, хлопает по карманам куртки, одиноко висящей возле зеркала, достает кошелек и протягивает ей.

– Не спросишь даже, когда я отдам? Может, послезавтра, а может, нет. Может, потом.

Она вынимает содержимое кошелька, считает, не глядя ему в глаза.

Слава идет в кухню, широко распахивает балконную дверь, возится под тюлем в поисках подходящего спичечного коробка, выходит на балкон, чиркает спичкой, долго прикуривает сигарету. Она смотрит, как он стоит – к ней спиной, лицом к ледяной улице, где идет снег, большими мягкими хлопьями, похожими на куски гигроскопической ваты. Ему, наверное, холодно стоять так: в одном свитере и тонких домашних брюках. Она смотрит и смотрит на него, снег падает и падает, и, когда он возвращается в кухню, на полу остаются грязные следы.

– Ты совсем не бережешь себя, Слава. Выходишь раздетым на мороз. Я пойду. Я сегодня гуляла по городу, сейчас все черно-белое, и очень хорошо угадывается через эту призму, какие разные люди и какого цвета их души. Это моя такая странность с детства, очень увлекательная. Ты замечал? – есть люди из ваты, дерева, льда, огня, мрамора, камня, бумаги, шелка, фланели… Серебряные, золотые, оранжевые, красные, зеленые, полосатые… В это время года всё больше серые, правда.

– И каким тебе кажусь я, интересно?

– Ты какого-то беззащитного цвета. Особенно сейчас. Цвета сегодняшнего неба. Я пойду.

– Ты деньги забыла на столе. Возьми. У тебя все хорошо?

Слава подает ей купюры, она с минуту держит их деревянной ладонью, потом кладет на тумбочку перед зеркалом.

– Мне не надо так много. Мне совсем не надо. У меня есть деньги. Я тебя проверяла: что ты мне скажешь? А ты ничего не сказал… Значит, ты меня любишь?.. Спасибо… Я не знаю, все ли у меня хорошо. Я ищу точку опоры.

Она закрывает за собой дверь, стоит какое-то время на месте и уходит, зная, что он будет высматривать ее спину сквозь летящую хлопьями вату.

76

Они учились в одном классе.

Делили одну парту. Один пенал. Один бутерброд. Одну палатку в походах.

У них было общее детство. Общие кассеты. Общие дискеты. Общие авторитеты. Общие нагоняи за выкуренные сигареты.

Только она не делилась. Не могла раздвоиться. Стать общей.

Ее открыл Слава. Пока Женя учился в другой стране и больше не было нужды ничего делить, Слава ее обнаружил. Нашел. Отыскал. Может быть, даже создал. Поселил в сердце. Потом в съемной квартире. На пятом этаже в центре города.

А потом вернулся Женя.

И она вышла за него замуж.

23

Нет, папочка, не видно пока кто. Разве это так важно? Главное, чтобы у вашей жены было все в порядке с анализом на патологии… Сердцебиение отличное… Смотрите сюда – это головка плода, вот одна ручка, вот вторая… Вы можете подойти поближе, что вы как неродной. Действительно, он вам будто машет. Нет, папочка, я сказала «он» не потому, что убеждена, что это мальчик, а потому что «плод» – мужского рода. Привет, малыш! Тебе должно быть уютно там внутри, мамочка об этом позаботится, правда, мамочка? И папа ей в этом поможет. Отклонений в роду не было? Хромосомные патологии? Генетические? Задержки развития? Снова машет вам, проснулся, наверное, недавно. Конечно, не думайте, что это просто головастик, у него уже сформировались пальчики. Скоро на них появятся ноготки… Можете вытираться. Желаю вам легкой беременности. А вы, папочка, не морочьте голову по поводу пола ни себе, ни ей, здоровый ребенок – вот о чем нужно думать в первую очередь.

81

– Мне приснился дурной сон, – говорит Мечик.

Я целую его в плечо, провожу пальцем по легкой щетине на лице, разглядываю профиль и обугленный розовый кончик носа (о, эти зимние рыбалки!).

– Ты шла по улице, а я все никак не мог догнать тебя… А потом ты спрыгнула с моста прямо в кабину проезжающего грузовика. И уеха…

– Ты – ненормальный фантазер! – Я смеюсь и не даю договорить, закрыв его рот поцелуем. Я чувствую себя счастливой. Я чувствую себя живой.

– Мне было страшно, как наяву, – жалуется Мечик.

Солнце мученически пытается пробраться в окно комнаты сквозь густой тюль, обещая новый морозный день.

– Но это же просто сон, сон… Сейчас я проведу профилактику твоих страхов. – Я ложусь на него сверху. – Чмок – лобик, чмок – носик, чмок… – Мне щекотно… – Чмок – губки… – Эй, прекрати… – Бедный, сонный растерянный мальчик… – А ты – бесстыдница… – А ты – маленький сонный потеряшка… в грузовике… – В грузовике уехала ты, тебе смешно? – Нет, уже страшно… – Ах страшно…

Я смеюсь, Мечик рывком переворачивает меня на спину, все еще находясь под влиянием сна, точно с похмелья, я вижу пульсирующую вену у него на шее, отпечаток подушки на щеке, взъерошенные волосы.

– Тише-тише…

– Не сегодня.

– Перестань, не сопротивляйся, ты сама начала, бунтарка…

– Мечик!..

– …бунтарка и провокатор – в одном лице.

Его глаза растворяются, скрываются за большой черной тучей, – никак не сфокусировать взгляд, губы отрываются от моих губ и скользят ниже и ниже, Мечик говорит: сопротивление бесполезно, только не говори, что у тебя эти… дни.

Я сдаюсь. Ладно. Хорошо. Пусть.

– Скажи, что ты меня любишь… – Мечик приподнимается на дрожащих кулаках, и я вижу каждую крапинку в радужках его глаз.

Для Иды, когда она станет осознаннее, нужно будет купить кровать с высокими спинками. Чтобы она не видела, чем родители занимаются.

– Ты и так знаешь…

– И все-таки…

– Я не стану прыгать с моста. Никуда не уеду от тебя ни на каком грузовике.

24

Контрольное взвешивание показало, что вы худеете, а надо поправляться. Надо, понимаете, сбалансированно и высококалорийно питаться. В декабре и без того стресс у организма, запас летних витаминов подошел к концу, а нехватка солнца тоже не добавляет. Ничего хорошего, я имею в виду. Минус шестьсот граммов за неделю… Как это не критично, это очень критично, вы не понимаете. Я вынуждена буду положить вас в больницу, прокапать, нельзя ходить с таким токсикозом и худеть, понимаете… Посоветуйтесь с мужем. Пересмотрите рацион. Думайте о хорошем, положительные эмоции, скоро Новый год, все эти приготовления, праздничный стол, может быть, вам захочется чего-нибудь особенного, хорошенько подумайте. Если вас тошнит при одной мысли – тогда в больницу. Симптомы снимут, изжогу снимут, водно-солевой баланс восстановят, будете как огурчик. Свежий огурчик, не маринованный. Странно, кстати, что существует стереотип по поводу огурцов, мол, их все хотят. Люда, а вы хотели? Мне не хотелось. С сыном я предпочитала хлебобулочные изделия, а с дочкой – колбаску. От маринованного у меня была изжога. Гастрорефлюкс обострялся, понимаете? Стало быть… что с вами делать… Люда, взгляните-ка, неделю назад у нее вес был пятьдесят четыре восемьсот, а сейчас пятьдесят четыре двести. Давайте выпишем ей направление на плановую госпитализацию… Вы не понимаете, речь идет не о вас, не о вашем желании или нежелании, а о здоровье будущего ребенка. А спите вы как? Нормально? Это хорошо, что нормально. С мужем спите? Я имею в виду половую жизнь, понимаете? Не живите пока половой жизнью, пока нужно ограничиться. Подержать мужа на почтительном расстоянии… Вы студентка или работаете, напомните? Надо же, выглядите такой юной. Нет потрясений на работе, надеюсь? Вам очень повезло, хорошая у вас работа. В наше время работа без потрясений – уже клад. Так почему же вы не едите-то? Что там еще… Да, женщина, ваши анализы на цитологию еще не готовы!.. Люда, гляньте там… Проверьте. Почему не едите-то, говорю? Если рвоты нет, это и не токсикоз вовсе. Гастрит в анамнезе имеете? Имеете. Кто его только не имеет. Вы гуляете, вообще? Много гуляете, нормально, или только для галочки? Гуляйте, пожалуйста, аппетит появляется во время прогулок. Выходите на пару остановок раньше от своей прекрасной работы и не спеша, аккуратненько гуляйте там, где посыпано. Слушайте, как они сейчас посыпать стали тротуары безобразно, такая въедливая эта их соль, я себе все сапоги испортила! С другой стороны, если не посыпано, тоже плохо. Это направление на мочу, это на кровь, сдадите через две недели и придете. А если после Нового года не наберете вес, я вас госпитализирую. До свидания.

82

Почти всегда играют одновременно три-четыре инструмента. Кто-то что-то выводит на цимбалах, струны точно из хрусталя, звенят живой дождевой водой, в районе второго этажа звучит ля-бемольный полонез Шопена – быстрые-быстрые жемчужины бегут врассыпную, торжествующие и ликующие, и трубач выводит свои гаммы, – всегда оглушительно, все перекрикивая, медленно, с ошибками, спотыкаясь и меняя ритм.

Я люблю стоять под окнами и вслушиваться: где-то сверху играет скрипка, но так тихо, что ее едва слышно. «До-си-ля-со-о-оль… фа-ми-ре-до», – возвращается труба, спускаясь по своим ступенькам. «Рас-с-с-и, два-и, три-и, четыре-и», – глухо доносится из кабинета Тимофеевой. Мне нравится, что я причастна ко всему этому. Хотя от бесконечных звуков у меня в голове гулко, как в медном тазу, и ничего писать не получается. Когда я нахожусь в эпицентре звуков, эмоции захлестывают. Я становлюсь маленькой и глупой, как в детстве, когда пыталась сочинить симфонию, ориентируясь на фортепиано и не понимая возможностей остальных инструментов. Уже тогда мне хотелось придумать нечто необыкновенное, некие тайные шифры, вроде инициалов возлюбленной в партитуре Берга. Наверное, я всегда была чересчур эгоцентрична.

Модно думать, что люди – это числа. Что жизнь – компьютерная программа, набор нулей и единиц. Но это не так, все люди – это музыка. Все предметы – музыка. Математика – это музыка. А не наоборот.

Город настроен на фа – фамильярно.

Капризно воет мусоровоз, расставляя свои жадные щупальца, растравляя воздух удушающей вонью, тяжеловесно, как танк, грохочет, скрежещет трактор, выпуская клубы черного дыма, цокают по асфальту каблуки, звучат мелодии мобильных телефонов и песни из открытых окон автомобилей, крикливые дети проносятся мимо, звеня на бегу, – они сотканы из металлических предметов. Детям всегда найдется чем побренчать: ключами от дома, брелоками на рюкзаках, загадочными штуковинами с ближайшей стройки, ржавыми гвоздями, камушками, заботливо припрятанными в карманах.

Я люблю стоять под окнами своей работы зимой, в быстро сгущающихся сумерках смотреть на зыбкие отражения и чувствовать, как щемит в груди по несбывшемуся, зимой это чувствуешь острее, летом на это не заморачиваешься, летом просишь у времени Времени, тогда как в колючий морозный день тени ретушируют свет и прошлое, память теряет все вещественные доказательства, поэтому мне снова десять, у меня впереди все что угодно, я могу вытащить любую карту и разыграть ее по-своему, иду по рыжему снегопеску в знакомый двор, ближайший к моей школе искусств, потому изученный до распухших язв на железных, давно не крашенных качелях, достаю из сумки газету, которую заставляют выписывать на работе и которая годится лишь на то, чтобы ее постелили на сиденье, а вообще я предпочла бы, чтобы эта бумага осталась деревом. Я сижу, как ворона на проводах, взгромоздившись на свое детство, каждый раз борясь с искушением пустить в пляс этот скрипучий не скрипичный инструмент и взлететь вместе с ним, но за моей спиной высится многоглазая коробка дома, и я не решаюсь. Уже никогда не решусь.

Через двадцать минут урок. Марк – дитя с ангельской внешностью и глубоководным омутом внутри – вздохнет и снова скажет: расскажите нам только биографию! Зачем слушать музыку?

И я снова отвечу: чтобы подумать. О прошлом, настоящем и будущем.

Жизнь – это музыка. Особенно отчетливо я понимаю это всякий раз, когда слушаю Алексея Султанова, чьи пальцы были продолжением клавиш. Я надеваю наушники, иду назад по своим рыжепесочным следам, по своим невыплаканным слезам, соната фа минор на повторе, Бетховен никогда не закончится, Султанов никогда не закончится. Вдруг становится очевидным, что музыка – больше любви. Что музыка – больше жизни. Моей и любой другой.

25

– Мы назовем его Женей. Это родовое имя, тебе же нравится мое имя? Первенец будет Гений Евгеньич, а потом выберешь ты. Имя второму ребенку.

Он сделал пас, чтобы проверить, поймает или нет. Поймается или нет.

– А девочка, если будет девочка, этот вариант ты рассматриваешь?

Она словила. И не спасовала.

Как мольеровский герой, который не подозревал, что говорит прозой, он растерялся, отшутился, а потом пообещал, что будет мальчик. Так и сказал: я тебе обещаю.

Она не стала его разубеждать, мол, от него ничего не зависит. Ведь от нее, в общем-то, тоже. Не говорить же, в самом деле, что на все воля Божья. Но на всякий случай дала понять, что хотела бы назвать ребенка как-нибудь иначе. Чтобы впоследствии не возникало путаницы.

Женя безумно честолюбив и, уж конечно, не уступит в этом вопросе, коль он решил, – это было ясным, как бриллиант на колечке, который он собирался ей купить после рождения ребенка, «я куплю тебе колечко с самым ясным бриллиантом» – почему-то говорил он, не с прозрачным, не с чистым, не со сверкающим. Он умел давать красивые обещания. Но не всегда умел их выполнять, они и прожили-то вместе – кот наплакал, а она уже поняла. Ей даже захотелось держать с собой пари – наверное, это гормоны, – подарит он колечко или не подарит. Или забудет. Или сделает вид, что забыл. Напомнит или не напомнит она ему, если он забудет, до слез захотелось заранее узнать, будто ей нужно это колечко, ей по работе не положены украшения и мешает сложный маникюр, но скоро она перестанет ходить на работу, хотя трудно пока представить, как это ей не нужно будет спешить на троллейбусную остановку с утра, вместо этого можно будет гулять где угодно с коляской, как все эти мамочки с горящими непонятным светом глазами и блуждающей полуулыбкой, конечно, ее глаза тоже загорятся, она привыкнет и полюбит свое дитя, ведь уже почти привыкла к мысли о том, что станет матерью, хотя хотелось пожить для себя, хотя это не входило в ее планы, несомненно, она тоже будет улыбаться, у нее есть время для осознания, еще много, еще полгода, ей рожать ближе к лету, она будет катить коляску с Женей (хорошо, с Женей), нарядная и беспечальная, излучая звенящее счастье, встречая вечера под «Танцы кукол» Шостаковича: ребенку обязательно нужно читать стихи и включать классическую музыку.

48

Здесь было двенадцать исписанных страниц, и я их вырвала. Не то чтобы я боялась, что кто-то их прочтет, – некому, но вдруг я сама вздумаю перечитать, переосмыслить, потом, когда-нибудь? Сдается мне, о некоторых вещах лучше умолчать даже перед собой. Каждый новый день и без того все усложняет, я – сегодняшняя – с трудом буду выносить себя завтрашнюю. Или наоборот.

В общем, я решила, что без себя теперешней и своих записок – обойдусь. Не стану предъявлять счета никому, даже тому, кто этого заслуживает, и изливать желчь не стану даже на бумаге, хоть она и терпит. Чтобы простить человека, нужно его понять. Но именно этого я и не в состоянии сделать. И говорить тоже не в состоянии. Люди требуют слов и жертв, желают, чтобы их выслушивали взамен, все эти речитативы: ты ничем не лучше нас, нам тоже больно, нас тоже не понимают, если бы ты была нормальная, ты бы говорила. Выверни-ка душу. Дай заглянуть за ее изнанку. Люди привыкли каждый день включать телевизор и получать порцию одомашненного хоррора чужих биографий из первых рук: я избил ее, я убил ее, я не вынес ее из горя. Они жаждут подробностей, как именно. Каков был тот меловой круг, которым ты обвел, которым тебя обвели. Обвели ли тебя хоть раз в жизни вокруг пальца, обвили ли удавкой непонимания? Давай, откровенничай, пока мы прихлебываем кофе и внимаем, это как в детстве стишок с табуретки – сложно только в первый раз.

Чувство вины заперло меня внутри меня, при этом иногда я верю, что ни в чем не виновата, верю, как в снег или в эту тетрадь. В средостении, там, где зубовно ноет душа, кирпич молчания крошит известку слов, и я сутулюсь в три раза сильнее обычного под их грузом, а точнее – втягиваю плечи, как от удара ножом. Раненые всегда сводят плечи, будто хотят вобрать оружие убийства поглубже, это странно, наверное, такой рефлекс. Когда я сажусь и быстро-быстро выпускаю слова из себя, несмотря на чудовищный почерк, мне ненадолго становится легче, как больному в послеоперационной эйфории. Потом отхожу от тетради, как от наркоза, начинаю выстраивать и соблюдать субординацию с жизнью, и меня накрывает заново. Потому что то, что мне кажется жизнью, – это несколько минут без воспоминаний о тебе, несколько часов без мыслей о тебе, несколько ночей без сновидений. Только кажется жизнью все, что вызывает эмоции, я, которая вызываю (чьи-то) эмоции. Но это не жизнь, это программа по заявкам радиослушателей.

Я пишу не то, что чувствую. Потому что это нельзя передать словами.

26

В зеркало долго всматриваюсь: «Кто тут у нас кому кто?» А там какая-то дева горькая, Горькая, как Максим, только она не классик, не буревестник и без пальто. Бери, говорит полынная, меня с собой и носи, таскайся со мною до смерти, твоя я заимодавица, гляди, спящая красавица: халаты, палаты, даты… И я понимаю, что нам с ней – ни при каких – не справиться, для связи с общественностью нужен кто-то более адекватный.

Запомнила (специально лежала-считала: динь-дон, бим-бом…), какую по счету овцу, не жалея, сон вечно сбивает с ног, запомнила коридорные взгляды всех тех, кто стал невесом, кому будет невыносимо труднее держать болевой порог, запомнила, где читала книжку – страница 166, которая еще рост к тому же (и даже где-то длина), запомнила: очень хочется быть, очень хочется выть, и есть, и пить (чай, коньяк, вино, сок) по списку – со всеми, в кого влюблена, запомнила? спрашивает, не бойся, нет, ты не сыграешь в ящик, естественно, если не выйдет – крышка… ромашка, короче, промашка, – дурашка, здесь главное – это проснуться живою и настоящей, конечно, если не превратишься в ворона. Или в чашку.

Все разрешилось в субботу, ровно в полдень. Акушерка закричала: «Двенадцать!»

Она не сразу поняла, что значит: двенадцать, какой это показатель или параметр, схватки начались в восемь вечера, но родовая деятельность была такой слабой, что ей казалось – это никогда не закончится. И это не заканчивалось.

– Может, кесарево? – с надеждой спрашивала она, не в силах ни плакать, ни думать, ни стоять, ни лежать от боли.

– Ты такая молодая, зачем тебе! Давай-ка старайся!

Людей становилось все больше. Они прибывали в геометрической прогрессии вместе с болью. Ее волоком перетащили с кушетки на кресло прямо со стойкой капельницы в вене.

Нестройный хор сообщал: «Раскрытие – восемь!» Сообщал: «Пора!»

Грузная, улыбчивая баба, которая своими габаритами больше походила на белый холодильник, чем на человека, изо всех сил давила на живот.

Нестройный хор вопил: «Тужься!!!»

Но потуг не было.

Она ничего не чувствовала. Даже боль самоустранилась, поселилась где-то в голове, как мигрень.

Акушерка-холодильник подпрыгнула и надавила на живот коленом.

Нестройный хор шептал: режем… разрывы… время… давай же…

Но ей больше нечего было дать. Она знала, что должна что-то сделать, но совершенно не помнила, что именно, и теряла сознание чаще, чем это полагается, исходя из описанных в литературе случаев. Там – в потустороннем – было даже приятно. Стоял густой белый туман, немного кисельный, немного клочковатый, я о него могу вымазаться, равнодушно думала она, поднимаясь к потолку и кувыркаясь, как в аэротрубе. Белые люди гладили ее огромными перьями по волосам. Она вспомнила, что это не люди, а ангелы, попросила помочь ей взлететь, но они вернули ее в кресло.

Ребенок появился таким бордовым, точно его вынули из борща. Он усердно шевелился, демонстрируя желание жить, как потерявший было надежду утопленник, вынырнувший из глубоких вод. Она испугалась, что он выскользнет из рук акушерки: он все еще выбирался сквозь невидимый тоннель, все еще не верил своему счастью. Кто-то сказал: конечно. Кто-то сказал: гипоксия. Ей показали его и тотчас унесли. Кто-то сказал: послед, ангел взмахнул крылом, и на нее обрушилась Девятая симфония Бетховена.

За окном поют птицы, как только в глубоком мае. Больно, это поскольку тебя вспороли, говорит моя горькая и головой качает:

– Слишком много и громко здесь было боли. Что ты будешь? Точнее, чего ты совсем не хочешь? На обед хлеб, капуста, чуть реже – гречка, в общем, выбора нет, а ребенку есть нужно и ночью…

– Да иди, – говорю, – замолви уже словечко, за меня поставь свечку, предупреди осечку…

Умолкает. Вид делает, что не слышит. А потом говорит: не помрешь, и девчонка дышит…

Примеряет без спроса мои колечки, кладет в аптечку, потом делает шаг – и все выше, выше…

83

Мы понимаем друг друга, как больные одинаковыми болезнями в приемной поликлиники, так сколько же можно внушать себе, что он ничего не замечает, ведь если я не говорю об этом вслух, он все равно не может не понять, почему я попросила его не принимать никаких мер, мы же не маленькие, чтобы предохраняться, сказала как можно беспечнее, по сути, именно как ребенок, решивший поиграть во взрослого. И прерванный половой акт – тоже, это несерьезно, сказала – как можно легкомысленнее, никаких тайных умыслов: ведь так острее удовольствие, с вызовом: к тому же мне так больше нравится! – с апломбом: давай повторим еще раз, тебе не слабо, надеюсь, тебе хорошо, надеюсь? – ощущение опасности распаляет, но нет никакой опасности. Нет, я не боюсь забеременеть.

Да, я хочу забеременеть. Всего четыре слова.

Этих или, допустим, четыре других: Мечик, я хочу ребенка.

Хочу еще одну девочку.

И все. Так просто. Не нужно распускать никаких ниточек, не надо гладко плести макраме из вранья. Прятать календарь и свою жизнь по нему. Никаких чисел, помеченных красным, нет, разумеется, я все держу в уме, изредка отмечаю черными чернилами дни до и после дня икс, когда безнадежная кухарка во мне преисполняется энтузиазмом, и я стараюсь приготовить что-то интересное и небанальное, когда пытаюсь приятно удивить Мечика, рассчитать путь до него – чаще всего длиной в одну треть восковой свечи, оплакивающей мои прошлые неудачные попытки, желание растет в Мечике быстрее, чем свечи могут что-то нагадать на ножках канделябров, изогнутые силуэты предметов на потолке цепенеют, а живое, сосредоточенное в нас двоих, пускается во все тяжкие, перенимая друг у друга инициативу. Потом снова и снова я пренебрегаю походом в душ, прислушиваюсь к звуку льющейся воды, уступая поход в ванную мужу сразу же после финального аккорда, – никаких нежностей и постскриптумов, разглаживаю мятую простыню до его возвращения, говорю себе: всего четыре слова.

Когда Мечик забывается своим тяжелым, каменным сном, пребывая в самозабвенном небытии, я еще долго не сплю, всякий раз представляю его лицо в ту минуту, когда протяну ему полосатый тест, фантазирую, что он скажет по поводу пола, наверное (надеюсь), он согласится, что девочка – лучше, сама я и представить не могу, что у нас может быть мальчик. Потом долго вслушиваюсь в его дыхание, иногда страх его потерять рождает во мне нечто безымянное, чему не подходят привычные понятия, и совершенно точно – нежность, проявлять которую я не мастерица, нет. Когда Мечик спит, я думаю о том, что обманываю его. Что он заслуживает правду. Что обрадуется моему желанию иметь ребенка, без сомнения. Что завтра я найду предлог, чтобы сказать четыре важных слова.

27

Она попыталась встать, но встать не получилось. Повернуться на бок – тоже. Даже немного спустить ногу с кровати не вышло. Подняла простыню, заглянула под полу казенного фланелевого халата, бесцветно подумала: где мой халат. Под ней лежали бордовые, кровавые, засохшие до твердого тряпки. Она не удивилась, а подумала о времени, который сейчас может быть час, – подумала так, точно это имело значение. Осознала, что спала без сновидений и проснулась, спала, потому что ей дали наркоз, вставили шприц в катетер от капельницы, приблизительно после слова «послед», она и оглянуться не успела. Вспомнила, что у нее кто-то родился. Вроде бы девочка. Почему-то не хватало воздуха. Затхло пахло лекарствами, кровью, резиновым матрасом, кислой капустой и какао. Последние стояли на прикроватной тумбочке, это был завтрак, обед или ужин – неизвестно. Она попыталась встать, но грудная клетка, будто свинцовый корсет, не позволила даже пошевелиться. Что-то внутри мешало встать и нормально дышать. У нее родилась девочка, но где она? Справа на кровати сидела девушка и кормила грудью большой голубой сверток. Справа в прозрачной люльке лежал младенец и, очевидно, спал, пока его мамочка, полусидя на кровати, отрешенно пялилась в книжку. Никто не обращал на нее внимания. Всё вокруг – и она сама – казалось картонным и необязательным. Она попыталась дотянуться до телефона на тумбочке, чтобы узнать, который час, но лишь острее учуяла запах капусты, лежащей на тарелке, ее тело по-прежнему отказывалось повиноваться. В палату вошла высокая, худая, похожая на кошку-сфинкса санитарка. Сообщила, что медсестра занята, врач придет, но позже, человека сейчас принесут.

Какого человека, подумала она.

– А как же! Человек у тебя родился, – в ответ на ее мысли фамильярно продолжила санитарка. – Уже шесть часов прошло, а она до сих пор мамку не видела. Но сначала, дорогуша, пописать будь добра!

– Я не хочу. – Голос жил где-то отдельно от нее. – Мне нечем.

– Пробуем вставать, дорогуша, пробуем…

Она подняла голову, свинцовый корсет стянул ребра до предела, между ног разлилось тепло, в голове помутилось, санитарка сдернула с нее простыню, охнула, воскликнула: тебе надо поменяться!

«С кем?» – подумала она, прежде чем провалиться обратно, в мягкую и довольно приятную пучину беспамятства и сна. В ее сумеречное бытие проникали драматичные обрывки чьих-то разговоров и смутное ощущение, что она о чем-то забыла. В какой-то момент она твердо решила не выплывать, по возможности – погрузиться еще глубже, но ее снова и снова выдергивали. Всегда через боль. Пытались поставить на ноги, пытались поставить на платформу рентген-аппарата, пытались придать ее растворившемуся в пространстве и времени телу форму, вдохнуть в него содержание, пропитать колючим запахом дезинфекционных средств, наполнить содержимым из металлических судков – вонючим и несъедобным.

Потом ее перестали дергать и прописали полный покой, диагностировав переломы двух ребер – в дар от ног грузной медсестры, тяжелую анемию и послеродовую депрессию.

49

Веткой звал ее отец, когда злился. Веточкой – близкие. Чаще всего ее зовут Ветой. Иветой – почти никто, официоз оставлен школьной парте. На работе к Ивете добавляли отчество, пока у нее была работа.

Пока была работа, внутри у Иветы жила самба, жил такт: Иве-та. Два быстрых, один медленный. Пружинистый ритм, дерзкое покачивание бедрами. Теперь работы нет, и Иве-ты не-ту.

Ива, он называл ее Ива.

В этом имени живет разносортица деревьев: и верба, и ветла, и их ветви, немного света, немного ветра. В нем заключены сырость и серебро, мшистая кора и ценный антибиотик, прутья для розог и плетеные корзинки. Внутри у Ивы годичные кольца, память-древоточица и много боли. Каждый день она принимает ванну, чтобы смыть с себя немножко себя. Каждый день она раздевается, не глядя в зеркало, и погружается на дно. Отражение в зеркале всегда изумляет ее. Не потому, что реальность не совпадает с ожиданием, Иву удивляет сам факт отражения. То есть факт ее существования. Эти длинные плакучие волосы, высокий лоб, глаза цвета тины, скулы острые, как бритва, и губы, пожалуй, чересчур тонкие губы, которыми некого целовать, надо же, они по-прежнему здесь, зеркало способно запечатлевать все это и фиксировать в качестве картинки. Удивительно. Чаще всего она закрывает отражение рукой и садится на холодный край ванны.

Если не глядеться в зеркало, обо всем, хвала небесам, быстро забываешь. Отражающиеся в воде узкие покатые плечи и любознательно выпирающую грудь легко маскирует пена – налить в колпачок и быстро выплеснуть под струю. Когда то, что есть Ива, больше ни в чем не находит визуального подтверждения, можно погружаться на дно. Каждый день такое погружение помогает работе горя идти дорогой забвения. То есть к чертовой бабушке. Вот уже и нет вчера, есть воспоминание о вчерашней ванне. Та ванна была с ароматом апельсинового дерева. Завтра у Ивы будет воспоминание с ароматом манго, послезавтра она придумает, как разнообразить палитру красителей и консервантов. Чем должны пахнуть ивы – символы кротости, нечисти и смерти? Несбывшимися надеждами? Ядом? Адом?

Она закрывает глаза и ныряет в воду с головой, оказываясь в звуковом эпицентре: слышатся невнятные голоса и крики соседей, скрежет лифта, песня сверху, звучащая на октаву ниже, и шипение льющейся воды. Попытка тишины не удалась, а так хочется тишины. Она садится, не открывая глаз, пытается вслушиваться в воду, а не в звуки, но они отражаются и разбиваются о стены.

Больно слушать музыку, думает Ива. И непозволительно, сказал бы отец. Хотя ничто так не возвращает к жизни, как оратории. Особенно гайдновские. Можно неделю жить одним «Возвращением Товии», и больше почти ничего не надо. Разве что хлеба.

Ива лежит в воде, наблюдает за калейдоскопическими передвижениями мыльных пузырей с нежными радужными боками. Она надеется, что однажды сможет раствориться белыми, слепыми кругами пены в очередной такой ванне, если она вообще на что-то надеется. Или, положим, не растворится, а дождется окончания зимы и выпадет дождем или конденсатом. Но не сейчас, нет, пока у нее еще есть дела. К сожалению или к счастью.

Пробка не поддается, никак не получается спустить воду, Ива слышит щелчки и шорохи, доносящиеся сверху, наступает на пакет с солью для ванн, кое-как обматывает себя полотенцем, чувствует, как вода капает и неприятно стекает по спине, в кухне эти звуки почти не слышны, в кухне у Иветы убежище. Уже четырнадцать недель. Или пятнадцать. Или около того. Она не считала.

Чай в пузатой кружке совсем остыл, пока Ива купалась. Все еще поддерживая полотенце на себе, она достает из тумбочки початую бутылку коньяка, осторожно капает его в чай, как валерьянку, думает, что за глупости, отпивает прямо из горлышка до обжигающего тепла внутри. Потом подходит к окну, но не видит своего отражения. За окном роятся снежинки, то и дело ударяясь в сиртаки. Белые-белые покрывала намело. Теперь снег будет хозяйничать долго, навязывать свои настроения, разводить свое праздничное мещанство. Случайная газета на столе ультимативно вопит огромным шрифтом, что будущий год Металлического Кролика тоже нужно встречать в белом. Никаких оснований, никаких обоснований.

Что ж, а мне вполне сгодится черный, думает Ива, делая очередной глоток из горлышка. Нужно одеться, высушить волосы, а потом я придумаю что-нибудь еще. Потом заведу какой-нибудь ритуал и буду его блюсти. Я собраннее, чем кажется. Сейчас я слабая, очень слабая, но у меня еще есть дела.

84

В это время года музыка продолжает звучать у меня в ушах даже по ночам, поэтому я сонной мухой ползаю по своему кабинету. Особенно тяжелы декабрьские часы, дающие занавес за окном неоправданно рано, требующие резкого электрического света и полной сосредоточенности, рассыпающие колокольцы «Джингл беллс», перемежающиеся с каденцией арфы в «Щелкунчике», отзывающиеся мигреневым эхом недосыпа.

Дети застыли и ждут, что я предложу дальше, что предъявлю, чем займу их пытливые умы. Это непомерный груз ответственности – не оправдать чьих-то ожиданий. Хуже бывает, только когда не оправдываешь своих.

– Сколько ступеней в квинте, Арсений?

Уши у Арсения пунцовеют двумя пионовидными розами – Мечик однажды подарил мне целый букет таких, – плечи, в стремлении прикрыть эти розы, ненароком проглатывают шею целиком, взгляд устремлен в тетрадь, ладони, бьюсь об заклад, холодеют прямо сию секунду; до чего же тяжело жить неуверенным в себе людям, это вызывает жалость и раздражение одновременно.

– Пять, – робко шепчет он.

– А тонов в чистой квинте у нас…

– Три с половиной.

– Молодец, Арсений!

Главное – похвалить. Назвать по имени, акцентировать одобрение.

Какой будет моя Ида? Какой бы я хотела ее видеть? Пусть уж лучше растет сорвиголовой. Я не нуждаюсь в кротости, смирении и раболепном послушании. Что угодно, только не этот щенячий, щемящий страх перед жизнью пуще смерти.

Пусть ей достанется рассудочное спокойствие Мечика, уравновешенность и жажда жизни. Довольно того, что я несвободна, не удовлетворена, все эти разбитые вдребезги надежды, это тщеславие, размазанное, как масло, на бутерброде, который глотаешь и давишься. И давишься до слез. Только не это. Нет, только не это.

Я облокачиваюсь о пианино и смотрю в окно. Мне нужно понять, как другие справляются с воспоминаниями, или научиться.

Кладу руки на пианино, клавиши инструмента приятно холодят пальцы.

– На следующем уроке, уже в будущем году, мы подробно поговорим с вами об обращениях интервалов…

Дети с облегчением зашелестели тетрадями и бодро заерзали на скрипучих стульях, глухо хлопнула дверь актового зала, снежная льдина зычно лягнула водоотлив за окном.

Абсолютная тишина наступает только со смертью.

– …а после перерыва, ребята…

После перерыва, с учетом возрастных изменений, зачатие может не произойти сразу, в первые месяцы, но еще не все потеряно, у вас прекрасный эндометрий, я не вижу никаких проблем, сказал гинеколог. Проблема может быть в голове, сказал гинеколог. Советую вам расслабиться на Новый год, выпить шампанского и просто не зацикливаться на зачатии, сказал гинеколог.

– Что? Что мы сегодня будем слушать?..

– Что-то из Моцарта, Артем, мы же его жизненный путь прошли…

– Нужно говорить: изучили, Соня, для того чтобы пройти жизненный путь Моцарта, вам еще предстоит…

– …Такое платье с блестками…

– Ха-ха-ха-ха-ха, Соня прошла путь Моцарта…

– …Год Кролика, мне нравятся кролики, у моей бабушки в деревне…

– …На всех календарях котики, они такие милые, год Кролика или Котика – это одно и то же…

– …Есть еще яблоко у тебя, дашь?

– …Что мы сегодня будем слушать?

Сегодня по программе «Свадьба Фигаро», но нет, сегодня это решительно невозможно. Славный Вольфганг Амадей, ты слишком безмятежен и шедеврален, слишком добр, моих сил и тлеющей надежды не хватит на тебя с твоей всеобъемлющей любовью, непосредственностью и гармонией. Поэтому сейчас я постараюсь встряхнуться и праздно помечтаю о туманном будущем, а дети послушают «Патетическую сонату».

50

Часто в кино и литературе встречаются нежизнеспособные описания депрессивных состояний: я захандрил/а и перемыл/а всю посуду, натер/ла все полы, перебрал/а все шкафы, надраил/а все лестницы, привел/а в порядок чердак.

Полагаю, так происходит подмена понятий «хандра» и «отчаяние». Это в отчаянии можно горы свернуть, ремонт сделать или посадить семь розовых кустов. От отчаяния можно даже выйти замуж.

А вот такая плодотворная, конструктивная и эффективная депрессия бывает только у вымышленных персонажей. Мне и в голову не взбредет что-то намывать в минуты, когда очень хочется повеситься. Я буду лежать пластом и ни о чем не думать, и ничего не замечать. Ни луж растаявшего снега под уличной обувью, ни пыли на полках, ни потеков на зеркалах. Лень даже свести счеты с жизнью, честно говоря. Однако я постелила свежую, в два раза шире дивана, простыню, хрустящую, как бумага, пахнущую мандаринами, не знаю зачем. Точнее, знаю зачем, тебе бы это понравилось. Мне всегда хотелось писать больше, чем вытирать пыль. Но и нравиться тебе хотелось тоже, я делала это ради тебя. Будем откровенны – я очень плохая жена и мать, я так ничему и не научилась. И выбирая между «вытирать пыль» или «писать», почти всегда выбирала второе. Теперь я не выбираю ничего, существую неопрятной постоялицей в этой запущенной комнате, вот он – стул, стол, ковер, тумба, засеянная пеплом и прахом омертвевшей кожи, волос, перхоти, текстиля, резины, в углу прихожей озадаченно морщится мусорный пакет, который некому выбросить, но в то время, когда кажется, что вынести происходящее абсолютно невозможно, в сознание – точно тесак – опускается какая-то перегородка, заслонка от всего невыносимого и немыслимого, это отстранение задумано природой.

Ты тоже сторонишься меня. Ты мне не снишься. По-прежнему. Не берусь судить, хорошо это или плохо. У меня скверно сейчас с оценочными критериями. Почти как со светом. Здесь перманентная ночь, можно нагородить город снов, горы слов и рифы рифм обезболивающих – мое наследство, в котором я меньше всего нуждаюсь. Всюду темно, такое время года, такое время. Когда солнце рубиново вспыхивает в окне, ненадолго и лихорадочно, я понимаю, что это утро. В последнее время у неба цвет твоих глаз, поэтому я его выключаю. Отворачиваюсь спиной к зиме. Мне ничего не снится. Мне ничего не подглядеть в потустороннем мире. Меня не пускают. Надзор – роздаН на откуп божьей немилости. Меня бросили. Мною недовольны.

И я вру тебе. Вру себе. Повторяю, как робот: не может же такого быть, мы обязательно увидимся, мы увидимся. Завтра, послезавтра или никогда.

85

У меня не получается.

Временами кажется, будто я вырезана по трафарету из бумаги низкого сорта – тонкой и прозрачной, газетной, серой, цвета цемента, мной руководит невидимая рука, заботливо облачает в какие-нибудь платьица и прочие тряпочки, кормит, выводит гулять, переставляет с улицы на улицу, день за днем, для разнообразия посыпая то снежной крупой, то ржавыми конфетти брызг из-под колес, с улицы на работу, с работы в частный центр, где я поднимаюсь по лестнице, где говорю: у меня не получается, где меня раскладывают на кресле, а я повторяю: у меня не получается, посмотрите, какая я ничтожная, какое тело у меня – невыносимое, не выносить ему никого, тонкое и прозрачное тело скверного качества, где мне обещают помочь, анализы вполне обычные, ничего страшного, биопсия хорошая, гормоны хорошие, все чудесненько, во время следующей овуляции, положения во время полового акта играют большое значение, нельзя игнорировать влияние эмоционального фона…

Невидимая рука выводит меня из частного центра, снова и снова выводит меня на улицу, легонько подталкивает: ступай, не сдавайся, берись за новую жизнь, жизнь с собой и в себе, купи афродизиак, создай полумрак, красиво приляг, борись, разоблачись из своих тряпочек, разоблачись перед Мечиком, попробуй сказать ему правду, попробуй изменить позу, попробуй не играть роль.

Поражение ведет к отчаянию, невидимая рука водит меня с улицы на улицу, как паяца на веревочке, из общественного транспорта на работу, с работы в магазин, бесполезные дни сменяют друг друга, снег и дождь сменяют друг друга, божественное невмешательство отягощает мою жизнь напряжением. Я могу искрить больше, чем при двухстах двадцати вольтах. Невидимая рука кого-то Невозмутимого выжидает очередной месяц, заставивший меня кровоточить, еще один, вот уже и квартал истек, вытек, потом усаживает на дерматиновый стул в кабинете частного центра, велит сидеть смирно и внимать.

Вопрос стимуляции яичников не стоит, поскольку мы не знаем, все ли в порядке у вашего мужа, нужна спермограмма, почему бы вам не пройти обследование вместе, причина, может статься, вовсе и не в вас, к тому же всегда есть шанс обратиться к…

Я не хочу ЭКО, я за экологически, естественно, природно, натуральный способ зачатия. Ведь однажды у меня получилось, не так ли? У меня были естественные роды, у меня же было все хорошо!

Врач качает головой. Врач разводит руками.

Говорит: ну если вы так консервативно настроены…

Говорит: можно, разумеется, надеяться на чудо, но тут уж я вам не помощник. Надейтесь. Чудеса случаются. Но больше ничего посоветовать не могу. Я не Господь Бог.

Конечно.

Если Бог есть, должно быть, он – женщина.

Ее невидимая рука бескомпромиссно выставляет меня из кабинета, не преминув громко хлопнуть дверью.

51

Когда холодно и зима – чужое счастье не слишком бросается в глаза. Несчастье тоже. Кажется, зимой несчастным быть проще, чем летом. Летом твое одиночество прирастает к тебе, как астральное тело, особенно чувствительные считывают его по глазам, где сосредоточена вся мировая скорбь, сами, конечно, радуются втихомолку, что их не постигла участь, подобная твоей, пока ты разглядываешь их украдкой, счастливых, будто на экране кинотеатра, не страдающих от потерь, смертей, безответной любви. Впрочем, скорее всего, они тебя даже не замечают.

Зато в феврале ты как в броне. Февраль – диспетчер неведения. Он ничего не предлагает, не обещает, его миссия – отделять время фантастического сюжета от бесконечности реального мира. Он не распорядитель, а бдительный часовой. Как бы сумрачно ни было у тебя внутри, февраль подкинет белизны по старой дружбе. Все неоправданные ожидания уходят умирать в феврали. Безболезненно. Ну, почти.

Она идет к ближайшей площади посмотреть на масленичные гуляния, на красочную ярмарку, вспомнить о своем существовании, забыть обо всем на свете. Мороз окреп за ночь, от дыхания клубится пар, это слова материализовались в сизые дымки; люди обмениваются ими при разговоре, звуки, которые нельзя осязать, но можно увидеть.

Сутолока площади складывается в многолюдную мозаику, звучит музыка, то тут, то там заглушаемая возгласами, народные песни сливаются в нестройную какофонию – сразу на нескольких площадках идут представления, скоморохи в красных колпаках снуют со своими игрушками, артисты с напомаженными щеками лицедействуют перед детьми со здоровым румянцем, длинные очереди толпятся к местам продажи блинов. Она не надеется встретить кого-нибудь из знакомых, но с трепетом вглядывается в лица, царство всеобщего веселья отвлекает от одних навязчивых мыслей, заменяя другими: ей кажется забавным, что такое количество народу, повинуясь языческим инстинктам, собирается в одном месте на проводы зимы, которая и не думает заканчиваться. Молодая румяная девушка в искусственной шубке и высоких сапогах просит сделать снимок и протягивает ей фотоаппарат. Рядом стоит ее подруга, неулыбчивая и блеклая, как тень.

Она озадаченно кивает головой на объектив.

– Он включен, – сообщает девушка, подбегает к подруге, хватает ее под руку.

На мгновение они замирают.

Нажать на кнопку: щелк – спасибо – не за что.

Упорхнули.

Если бы можно было нажать на кнопку и что-то изменить в жизни, то есть – все изменить, что идет не так. Что бы я сделала, думает она, в какой отрезок времени вернулась бы? Думаю, я предпочла бы не родиться вовсе, вот что.

– С праздником! – Старенький городской бродяжка с грязным пакетом в руках заглядывает ей прямо в глаза.

Возможно, он хочет денег. Или поговорить. Только не это.

Она с тенью полуулыбки кивает ему, проходит в узкий тоннель из многочисленных спин, к площадке с представлением. Рядом с местом действия стоят преимущественно дети, завороженно, с какой-то почтительной нежностью внимают актерам, благодарно реагируют на каждую фразу зрелища. Зачем она сюда пришла, ведь это так больно. Для того чтобы проверить, каково это, когда билеты на праздник жизни больше недействительны? Она останавливается сбоку от сцены, различая с тыльной ее стороны какие-то доски и куски разноцветной фанеры.

– Это, дети, дед Федос, у него есть пес Барбос, – говорит Рассказчик.

Дед Федос охает, то и дело хватаясь за спину. Верный пес Барбос скачет вокруг него, выказывая свою привязанность. Пес Барбос уже немолод, она замечает, что под толщей грима, нарисованным собачьим носом и приклеенными усами скрывается лицо с глубокими морщинами.

– Здравствуй, девочка Агата, внучка бабушки Матрены… – зычно декламирует дед Федос.

Следом за внучкой на сцену выходит бабушка, кажется, для полноты картины не хватает только мышки, которая, вильнув хвостиком, способна разбить их жизнь, ладно, не жизнь, но планы нарушить способна, поди узнай, когда еще теперь у них появится новое яйцо… У стола с самоваром и баранками по мере развития сюжета появляются все новые и новые персонажи, поют жизнеутверждающие песни, она теряет интерес к происходящему, думает, как из безобидных мелодий может получиться такой чудовищно ядреный коктейль звуков, думает, что это противоестественно – весь вот этот ее сегодняшний поход в одиночестве, что ей в голову взбрело в ее состоянии. Думает, что, наверное, нужно пить таблетки. И чувствует, что очень замерзла. Холод неожиданно приносит облегчение, не все чувства атрофированы, стало быть, – она все-таки сует бродяжке искупительный грош, он доковылял до нее, пробрался сквозь толчею, любопытно, их многое роднит или нет, или только то, что их существование превратилось в стоптанные тапки, – стало быть, если ей холодно, то у нее есть оправдание для того, чтобы завернуть в ближайшее кафе – выпить, поизучать посетителей, снова выпить и согреться, потом пойти домой и уснуть. Хотя на самом деле лучше сразу отправиться домой – почитать книжку, пощелкать пультом телевизора, ничего не найти, ничего нового не открыть для себя и в конце концов все равно уснуть. Хорошо бы без сновидений и осознания необратимости жизни.

Примеряясь, с какой стороны лучше обойти толпу, она решается нырнуть с торца, на мгновение происходящее кажется ей ретроспективой фильма с ее участием, возможно, сегодня у нее даже главная роль, пожалуй, она уже выросла из статиста. Такое с ней случается довольно часто, неизвестно, бывает ли еще с кем-нибудь, не может быть, чтобы не было. Когда в голове происходит какой-то сбой, небольшой сдвиг, и внезапно – посреди улицы – просто катастрофа: себя не осознаешь, смотришь на пластмассовые дома, на утекающие из-под ног ртутью – дороги, растворяющиеся, как в самый-самый жаркий, ясный день, когда в воздухе картинка плавится… Даже если день совсем не знойный, совсем обычный, зимний; себя теряешь, сама уже в каком-то другом городе или давно умерла и призрак, щиплешь себя потихоньку за запястье, но во сне, например, тоже бывает больно. Наблюдаешь за собой со стороны или смотришь на себя сверху, как режиссер в камеру – вот так же – себя видишь, это называется выход из тела, наверное.

Дед Федос, а на самом деле мужчина лет сорока, с накладной бородой и в соответствующем костюме, стоит за импровизированной сценой с высокими декорациями и прямо из бутылки пьет водку. После, сунув ее за пазуху, старается согреть руки в толстых больших рукавицах, хлопая попеременно обеими. Его седой парик заметно съехал набок, пуговица на фуфайке расстегнута, валенки залеплены мокрой грязью.

Она смотрит на него, обескураженная внезапной мыслью, что, возможно, вся жизнь этого человека – тоже лишь костюмированное представление, лишь символ вечного праздника, а на самом деле одна сплошная бутафория. Или для него это – идеальная жизнь?

– Будешь? – спрашивает дед Федос, протягивая ей бутылку. – Прощу прощения за бездуховность, барышня, но вина нет.

Она делает глоток ледяной водки, неприятный холодок обжигает горло и разливается пожаром внутри.

– Я – Журихин, – говорит дед Федос. – Чертова туча народу собирается на такие праздники. Распивать запрещается. А пивом душу не согреешь…

Она согласно кивает.

Девочка Агата – совсем юная, не старше семнадцати лет, с ярким помадным румянцем на щеках и густо накрашенными ресницами – пробегает мимо навстречу такому же юному мальчику, ожидающему ее неподалеку от сцены. Они целуются, он приподнимает ее от земли, и она невольно увлекается происходящим, неподдельным счастьем двоих, каждый из которых – универсальный подарок друг другу.

– Ну как, Семен? Замерз? – спрашивает Журихин мужчину в костюме Барбоса.

Журихин протягивает ему бутылку, и тот делает несколько жадных глотков, словно пьет обычную воду.

– Где Сима? Идет она, черт бы ее…

Семен неопределенно пожимает плечами. Сейчас в своем костюме он выглядит особенно нелепо: сквозь грим проступает красное обветренное лицо, уши, пришитые к шапке, свисают двумя беспомощными сосульками, большой собачий хвост волочится сзади, как метла, и, приглядевшись, она понимает, что, пожалуй, он даже старше, чем представлялось поначалу. Невооруженным глазом видно, что Семен – молчун по своей природе, наверняка не получающий ролей со словами.

Бабушка Матрена, а вероятнее всего, названная Сима, тоже ярко загримированная и тоже в валенках, с красным платком на голове, в теплой куртке поверх цветастого платья, направляется к ним с одним из актеров и озорно смеется какой-то его шутке. Остановившись, они шумно прощаются.

– Подождать не могли? – У нее явный тембр народницы, резкий, как дверной звонок.

– А ты построй, построй еще ему глазки… – говорит Журихин, смачно сплевывая и затягиваясь сигаретой.

Семен стоит молча, предаваясь своим мыслям, смотрит невидяще на проходящие стайки людей и тихонько кряхтит, словно подтверждая правоту каких-то своих мыслей.

Она с удивлением обнаруживает, что все еще находится за сценой, продолжает стоять как пришитая и происходящее ей совсем не снится. Это явь трансформировалась в транс, соскользнула в сон, поглотила ее, и она позволяет себе тонуть, погружаться глубже и глубже в незнакомый мир посторонних людей. Не то что бы она была не в силах этому сопротивляться. Странно, но, похоже, ей это даже нравится.

– Идем с нами, – говорит ей Журихин. – Здесь недалеко, метров пятьсот – квартира Семена. Хорошая квартира, у него отец заслуженным артистом был… Идем. Посидим, выпьем, согреемся…

Журихин еще заметно зол на Симу, непонятно: это приглашение от чистого сердца или месть с целью насолить неверной Матрене. Но перспектива согреться и выпить, не заботясь о «потом», нарушая все мыслимые комбинации вечернего времяпрепровождения, кажется ей заманчивой. Робкий протест шевелится внутри: подозрение, что авантюра, в которую она собирается пуститься, может плохо закончиться, что нужно обдумать все ходы и варианты, дабы убедиться, что здесь нет никакого подвоха, в общем, нужно хорошенько поразмыслить, прежде чем…

– Семен, – говорит Барбос, запросто протягивая ей руку, расширяя невидимые границы и степень близости и сразу как-то воодушевляясь.

Она называет свое имя, последние секунды перед принятием решения отодвигаются на задний план, холод притупляет эмоции – «посидим, выпьем, согреемся», – и она следует в верном направлении к верной цели тепла разрешить все дилеммы, не внимая сомнениям.

Со стороны это, должно быть, выглядит странно: она – единственный из всех без грима и костюма находящийся в апофеозе карнавала просто человек. Фараонов муравей в кругу своих черных сородичей, точнее наоборот, черная невзрачная курица в окружении павлинов. Эта мысль занимает ее, она погружается в никому не нужные метафоры и аллегории, распространяя их внутри себя и забывая без сожаления, совсем не вслушиваясь в диалог рядом идущих.

– Не злись, Журихин, – без конца повторяет Сима, дергая Журихина за рукав и пытаясь заглянуть ему в глаза.

– Иди ты, – только и говорит он, время от времени спотыкаясь и сбиваясь с шага.

– А вы, позвольте узнать, в какой сфере работаете? – неожиданно интересуется Семен. Он заметно возбужден – этот немолодой человек в костюме из вытертого плюша, – и даже будто испытывает непонятную радость по поводу нового знакомства, или это только кажется?

– Как бы вам сказать… Я специализируюсь на аудиторских проверках предприятий…

Зачем она соврала. Ложь далась ей тем легче, что она наконец не без удовольствия почувствовала себя своей в этой актерской компании. Семен удовлетворенно кивает головой, но по его озадаченному лицу заметно, что он ничего не понял.

В подъезде дома-сталинки, куда они заходят, тепло и сыро одновременно, свет горит не на всех этажах, Журихин почему-то поднимается первым, уж не ослышалась ли она, что они идут к Семену, все молча следуют друг за дружкой, останавливаются у нужной двери и ждут, пока Семен отыщет ключ.

86

Новую информацию о себе узнаешь только в чрезвычайных или стрессовых ситуациях, вообще же о себе не слишком задумываешься, другое дело мысли о том, как лучше провести отпуск или что приготовить завтра на ужин. Особенно если ты ненавидишь готовить. Если ненавидишь, то именно этими повседневными заботами забита твоя голова, ты всегда найдешь себя там, где размышляешь: плов или гречка, или заморочиться на драники с мясом, или удовлетвориться магазинными пельменями. Никаким сквозняком не надует ни с того ни с сего задуматься, какой ты, собственно, тип: простой или сложный, или слишком трусливый, или чересчур безрассудный, только полоумный может выскочить на лестничную клетку к нездоровому соседу, не чувствуя опасности, расплескалась синева, расплескалась, девушка, даже в сердце синева затерялась, как это что это, нет, я не истекаю кровью, девушка, я ее выпускаю добровольно, говорит он, и из его правильно вспоротых вен, от запястья почти до локтя расплескалось – струится ручеек отчаяния, я впервые его разглядываю, этого соседа, раньше я только здоровалась с ним, не глядя, с его затылком или искусственной дубленкой – здоровалась, оказывается, он очень моложав, настолько, что можно представить, каким он был в детстве: вихрастый рыжий малый, с беличьими ресницами и конопушками на носу, задира с вечными струпьями на коленях. Мне бы так выглядеть в пятьдесят, думаю я невпопад, ему вряд ли больше, но и эти не дашь, ни одной морщинки, я сейчас принесу бинт, хотя здесь нужен жгут, говорю, глядя не на руку, а на его лицо, гладкое, как сыр, он достает нож, раскладной нож, один из тех, которыми бредят мужчины, когда задумывают коллекции холодного оружия, впрочем, я ничего в них не понимаю, а нож в его правой руке оживает, пока левая плачет неправдоподобно алым, нож выписывает вензеля, но мне некогда думать об этом, я сейчас принесу бинт и что-нибудь придумаю со жгутом, ждите. Стремительно вбегаю в квартиру, скорую, говорю, что? – Мечик спрашивает, вызывай скорую, что? – Мечик спрашивает, выдвижной ящик поддается не сразу, я беру бинт, задвигаю ящик, распахиваю дверцы, хватаю первую попавшуюся простыню в цветочек, дверца хлопает, вы-зы-вай, какой ты непонятливый, беру ножницы, делаю надрез, достаточно ли прочный жгут получится из х/б тряпки, а если в два слоя, Мечик говорит: а что сказать?

Человек умирает, говорю.

Открываю дверь. Алло, скорая? – говорит Мечик.

Человек не умирает. Он играется с ножичком, большой вихрастый малый, рисует им загогулины в воздухе правой рукой, выставив левую, точно нищий на паперти, заливая пол, нож складывается и тут же любопытно высовывает свое жало, так, чего доброго…

Рана, наверное, глубокая, лучше об этом не думать, предположим, это не рука, а кожаный мяч, мяч круглый, какой-то кожаный валик, предмет из кожи, покрытый рыжими волосками, нож щелкает у меня перед глазами, сосед пошатывается и выписывает ножом кренделя, не переставая пошатываться и щелкать – не переставая, кровь течет и не заканчивает течь, нужен тампон прямо на место раны, думаю я, откуда я это знаю, я это помню, из закромов памяти, если по сусекам поскрести, выкатывается информативный колобок с подсказками – все, чему тебя учили, а меня учили оказывать первую помощь, правда, детям, но. Сосед тоже почти ребенок. Просто большой и контуженный.

Сеточка в клеточку багровеет, бинт хлипкий и ненадежный, я опасаюсь надавить на рану, потому что боюсь причинить боль, поэтому наматываю, наматываю, сосед переминается с пятки на носок, точно заведенный, нож пляшет, Мечик выходит из квартиры, Мечик впадает в панику, Мечик сейчас все испортит.

Нож отдай, говорит Мечик. Ты сумасшедшая, он же тебя порежет, говорит Мечик.

Мне страшно. Что Мечик сейчас все испортит.

Нож мельтешит совсем-совсем у меня перед глазами. Бинт не помогает, он маленький и ненадежный. Не думать об этом.

А думать о: какие вы знаете виды кровотечений?

Артериальное? Капиллярное? Молекулярное… Стационарное… Где пережать: сверху или снизу, господи.

Нож отдай, говорит Мечик.

Тряпка в цветочек делает только хуже.

Мечик делает только хуже.

господигосподигосподи

Выше или ниже.

Ниже хуже.

Сосед, нож, Мечик мечутся, как умалишенные.

Нет, ты точно – умалишенная, говорит Мечик. Он тебя сейчас порежет, говорит Мечик.

Я стягиваю бывшую простыню что есть силы. Бицепс, трицепс. Выше лучше.

Он порежет, говорит Мечик, и идет прямо на нож.

Я протягиваю руку. Резко, как шлагбаум. Преграждаю путь.

Останавливаюсь. Останавливаю: кровь, нож, соседа, Мечика, панику.

Пошел вон, говорю.

Что? – спрашивает Мечик.

Вон! – говорю.

Да, выше лучше. Нужно было сразу фиксировать выше.

Дура… – говорит Мечик.

Кто умирает? – интересуется со ступеньки человек в белом халате и шапочке.

Ей-богу, в шапочке. Я никогда не видела врачей в шапочках, только в кино.

Сосед показательно-демонстративно складывает нож, ловко прячет его в карман штанов, я фиксирую эту его вальяжность, не переставая изумляться. Он протягивает свою огромную левую ручищу, как перепеленутого новорожденного. Который умирает. Я изумленно осознаю, что за все это время, с тех пор, как я вернулась с бинтом и тряпкой в цветочек, сосед не проронил ни слова.

Фельдшер оценивает ситуацию, говорит мне: вы – молодец, я оглядываюсь на Мечика, но Мечика нет, он ушел вон и теперь сидит и курит на кухне, хоть и знает, что я это ненавижу, тем более! – на кухне, но главное – не это, ведь он врет, что совсем не курит, абсолютно. Много лет врет, значит. И оказывается, у него и сигареты имеются. Мы не знаем друг друга. Мы и себя не знаем. А если думаем, что знаем, то почти всегда ошибаемся.

Только сейчас я замечаю, что вымазала в чужой крови руки. Только сейчас я замечаю, что была на лестничной площадке в легкомысленном домашнем халате. Помыв руки, я иду в спальню и навзничь падаю на кровать. Внутри трепещет, бьется о грудную клетку сердце-бабочка.

Я всегда боялась вида крови. Думала, что боялась.

Мечик вечно боится меня потерять. Вглядывается в прошлое, как двоечник в глобус. Я не пытаюсь понять, что у него в душе, я знаю. Но если он не будет сильным, все рухнет. И я первая. Надо идти извиниться. Какая я все-таки неблагодарная и беспощадная.

Плачу (наконец) и иду извиняться.

52

Квартирный воздух пронизан подъездной сыростью и сигаретным дымом, Семен протягивает руку к выключателю, и, прежде чем она успевает опомниться, откуда-то с потолка на нее падает лавина верхней одежды. Загорается свет, рухнувшей стеклянной вазой звенит Симин смех. Вешалка – такие вешалки остались только в гардеробах театров и в некоторых офисах – громоздится на полу, Журихин говорит с улыбкой:

– Сколько раз тебе повторять, Семен, выброси ты это барахло…

Семен что-то нечленораздельно бормочет, Сима все не может успокоиться и без всякого стеснения, по-хозяйски, проходит вслед за Журихиным в кухню. Пока они с Семеном устанавливают вешалку, Семен, испытывая неловкость, поясняет, что вешалка – единственная вещь, оставшаяся от прежней мебели в передней, знающие люди обходят ее: если вот так приставить, взгляните, полный порядок.

Стены передней обиты тканью, местами вытертой и испачканной. По дороге в кухню она вновь задумывается о том, зачем с такой легкостью согласилась пойти в чужую квартиру с незнакомыми людьми. Авантюра чистой воды, и что на нее нашло? Тревога стучит в груди несколько мгновений, но что ей еще терять, это просто очередной бездарный вечер. И потом будет что вспомнить и над чем посмеяться. Может быть.

В довольно просторной кухне, где Сима, уже совершенно успокоившись, ластится к Журихину, стены тоже обиты тканью, это удивляет ее, но в остальном ничего впечатляющего: на окнах длинные гардины без тюля, в центре – добротный дубовый стол, устеленный газетами неизвестно какой давности, три табуретки вокруг него, небольшой шкафчик для посуды, в прошлом белого, а теперь серого цвета с рыжими проплешинами старости, холодильник и плита.

– Присаживайтесь, – говорит Семен, указывая ей на пустующую табуретку. – Проблема с мебелью. Мы – люди культуры, аскетичны в бытовых вопросах, вы уж извините…

Она продолжает стоять, наблюдая, как Семен выуживает из пакета буханку хлеба, батон вареной колбасы, майонез и две бутылки водки. Из почти пустого холодильника под удовлетворенное кряканье Журихина он достает открытую банку маринованных огурцов.

В кухне грязно. Окурки лежат даже на газовой плите, пепел густо устилает паркет, кое-где почерневший от времени и неправильного ухода, в порыжелой раковине лежат две тарелки, чашка и пластмассовый ковшик.

Во сне испытываешь такие же смешанные чувства, думает она, и, как парашютист перед прыжком, понимающий, что все самое интересное впереди, садится прямо на давно не метенный пол рядом с батареей.

Не споря и, кажется, вообще не придавая значения тому, где она устроилась, Семен берет с подоконника пыльную стопку, ставит рядом с тремя разнокалиберными рюмками, оставшимися на столе от предыдущего застолья, – в мутных белесых потеках, с осадком на дне – и разливает водку, не обращая ни малейшего внимания на возгласы Симы по поводу чистоты.

Ругаясь, Сима все-таки поднимается с места и споласкивает нож, но нарезает колбасу все на той же старой газете. Эта заминка, связанная с нарезанием колбасы, заметно нервирует мужчин.

– За Масленицу! – говорит Журихин, нетерпеливо выхватывая из-под руки Семена одну из рюмок и протягивая ладонь в ожидании бутерброда, приготовленного Симой.

Семен, по-прежнему молча, подает ей рюмку, и она, мимолетно подумав об ужасах антисанитарии и превозмогая брезгливость, залпом ее опорожняет. Батарея приятно согревает спину, мысль закусить она отгоняет от себя, как муху, смотрит на одинокий высокий захватанный стакан на подоконнике, представляет воду из-под крана, которой можно было бы запивать, ржавую воду из-под крана, которой нельзя запивать, даже живя в режиме самоуничтожения. Она тянется в карман за сигаретой, оглядывается в поисках пепельницы, смотрит на пол, на курганы и холмики засохших хлебных крошек, на обитателей паутины по углам и, внутренне соглашаясь с нечистотой, примиряясь с данными условиями, закуривает. Во всем этом нет никакого смысла, совсем никакого смысла…

– А хороша чертовка! – крякнув, восклицает Журихин.

– Вот так всегда! – говорит обиженная Сима. – Куда вы вечно, мужики, торопитесь?..

Подняв рюмку, Сима замирает, покачивая головой.

– Послушайте! Слышите? Эту музыку мы брали на Новый год, когда разбойники похитили Деда Мороза, помните? Лала-лала, лала-ла, – поет Сима, а она только сейчас, затягиваясь сигаретным дымом, отчетливо слышит, что в кухне играет радиоточка. Специальная волна, передающая только новости и классическую музыку.

«Пер Гюнт»: Сюита № 1, 4-я часть. Она вслушивается в знакомую мелодию, пытаясь найти связь между Григом и Дедом Морозом, пытаясь найти связь между собой и жизнью, но все причинно-следственные – стираются, остается нереальность вечера, восклицания изрядно пьяного Журихина: «А я уйду, тебе говорю… Почему – завод, почему сразу завод, что я, работу себе не найду, ты даешь…», батарея, согревающая спину… Рюмка, сигарета, пепел на полу, Григ, рюмка, маринованный огурец, Глазунов, перетекающий в свиридовскую «Метель», меняющиеся тени на стенах, рюмка, сигарета, там – снег, сбегать еще за одной, пока не закрыто, рюмка, Журихин, ты меня любишь? – рюмка. Поосторожнее с зажигалкой, волосы не подожгите, красивые волосы у вас, длинные, у моей дочки тоже, рюмка, сигарета, рюмка, танец феи Драже.

Женя. Женя.

87

Когда мне было тридцать, папа спрашивал, зачем тебе эти длинные-длинные волосы, они мешают, они линяют, хорошо, выпадают, но почти как у моей собаки, – у него появилась собака – совершенно глупый лабрадор, похожий на небольшого теленка, бесполезная бездарь со слезящимися глазами, но папа говорил – преданный, говорил: а волосы ты все равно сострижешь, когда тебе будет сорок – ты все равно сделаешь стрижку и сбросишь этот груз, эту грусть, никто в сорок лет не ходит с длинными волосами, ну разве что бабы, которые не в своем уме.

Я говорила: не состригу, не состригу, я хрупкая и у меня такая голова – некрасивая форма, я не могу позволить всем этим рысьим глазам таращиться, носу выпирать, ушам торчать, я буду прятать себя под волосяным одеялом, буду вечной девочкой-рапунцель или не буду вообще. Кто знает, что станет со мной через десять лет. Даже через десять минут.

Мы очень редко виделись. Не всегда общение ладилось. Но ему нравился мой муж – за это многое можно простить, он даже снизошел до того, чтобы познакомиться с мамой Мечика, без огня и меча принявшей меня и отпустившей все мои грехи: она отдала мне своего сына, которого я тоже стала звать уменьшительным именем: Мечик, мячик, одуванчик… и подарила нам свою квартиру, выйдя на пенсию и переехав на малую родину в небольшой поселок городского типа, только бы вы, дети, были счастливы.

В то время я была так несчастна, как если бы меня не было, и я почти ничего не помню. Тогда моя память расслоилась и рассеялась, точно при деменции, я помню лишь, что мне снилась музыка, но во сне я забывала имена композиторов и свое, и ноты, и их звучание, а происходящего наяву я не помнила никогда, жила так, будто и не просыпалась, Тимофеева не верит, что так бывает, когда у человека выпадает из памяти несколько лет жизни, наверное, потому, что я совсем не помню ее рядом и ей обидно. Частью терапии был массаж, потому что физически держаться на плаву ничуть не легче, чем психологически, кажется, прикосновения играют не менее значимую функцию в восстановлении души, чем слова, не оттого ли я, живя в пограничном состоянии, неожиданно хорошо запомнила мальчика, который его делал? Молодого парня с ментальным расстройством – полного и постоянно улыбающегося, оказалось – улыбка была частью его мимики, но я долго думала, что тем самым он меня утешает. Четко, плавно и ритмично он мял мою спину и без умолку болтал, безэмоционально и сухо задавая вопросы и фокусируясь на неочевидных подробностях:

…это было в апреле 2005-го, когда мы щенка подобрали. А у вас есть щенок?

…я купался в этом году сорок три раза. А в прошлом пятьдесят семь. Это мой рекорд. Вы купались когда-нибудь пятьдесят семь раз за лето?

…это было в тот год, когда мы перешли на десятибалльную систему обучения, а в других странах так и осталась пятибалльная.

…в лесу видели медведя, а в Майами водятся крокодилы… там крокодилы, но, наверное, нет медведей.

…интересно, в Европе тоже много китайской техники или они производят свою?

Он был болезненно помешан на датах и деталях, пребывая в своем вечном детском мире, жонглировал какими-то важными, с его точки зрения, а на самом деле совершенно бесполезными сведениями и спешил щедро делиться ими с каждым встречным.

Благодаря ему я поняла, как мне жить дальше, я решила действовать противоположным образом и начала вычеркивать травмирующие сведения из архива своей памяти: о матери и материнстве, о своей душевной травме, о несложившейся карьере и нереализованных желаниях. Так человек с особенностями развития показал мне другую картину мира.

Папа умер в пятьдесят пять, когда мне было тридцать пять, посреди пари между тридцатью и сорока. Я думаю теперь, он завидовал, что мне к лицу были длинные волосы, завидовал, что я хорошо выглядела, завидовал, поскольку сам одряхлел досрочно и не мог вернуть свою юность. Переписать жизнь и переиграть по другой партитуре. Он умер оттого, что много курил, сказал врач. А я думаю, он умер, потому что понял, что тренировочные забеги жизни больше никуда его не приведут. Человек – это его воспоминания. Вереница образов прошлого не соответствовала размаху его иллюзий. А для того чтобы увидеть другую картину мира, ему не хватило гибкости. Именно после его ухода я поняла, что мне, как воздух, нужна вторая дочь, что мне нужны новые воспоминания – в будущем, что я могу – во всяком случае, обязана попытаться – сотворить еще одну жизнь и любовь. Я начала надеяться на будущее, как на анестезию.

Две недели назад мне исполнилось тридцать девять, я посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась своим длинным волосам. Никогда, подумала я, никогда не состригу их, разве только выживу из ума.

А на следующий день пошла в парикмахерскую.

53

В том-то и дело – на улице мороз, ботинки все-таки протекают (что за обувь начали выпускать – на сезон не хватает), ноги вымокнут снова, и этот снег без конца, как же тошно от его белизны, особенно сегодня, сейчас – тем более, а здесь – батарея, тепло, условный уют, условный комфорт.

– Это ответственный шаг, Серафима, – говорит Семен. – Я так думаю.

– Нет, ничего не изменится вообще, я тебе обещаю!

Взгляд Симы уже рассредоточен, у нее сделалось совсем красное лицо, грим на нем теперь выглядит устрашающе, подперев подбородок рукой, она попеременно поглядывает то на Журихина, то на Семена. Любопытно, какой Сима бывает по утрам, думает она, но мысленно смыть с Симы косметику не получается.

– Мне тридцать пять, я, Семен, между прочим, по его милости в старых девах хожу! Ты что? – ты думаешь, мне не предлагали выйти за-амуж?

Сима трясет равнодушного Журихина за плечо.

– Да иди ты! Я ж тебе сказал – осенью, значит, слово сдержу. Напьется – и давай одно и то же, одно и то же! Завела волынку!

– Я буду молчать. Смотри не пожалей потом.

Семен, словно вспомнив о ее присутствии, подмигивает остальным, говорит:

– Вы бы закусили хоть… Сделай, Серафима, бутерброд.

– Да ты, Семен, лучше бы кресло какое приволок, дама на полу, – говорит Сима, отрезая кусок хлеба. – Вот скажите мне, мужчины все такие трусы? Или среди них есть настоящие?

Вопрос явно адресован ей, но она понимает это, только когда на нее устремляются три пары глаз, Сима протягивает бутерброд, она берет его, смотрит на слегка зеленоватый срез колбасы.

– Я думаю, он любит вас, Сима, но не стоит на него давить.

Сима переводит счастливые глаза с нее на Журихина, толкает его локтем в бок.

– Ты любишь меня, правда?

– Да иди ты, – снова отвечает Журихин, ни на кого не глядя.

– У вас все обязательно будет хорошо, – говорит она, – вы даже не подозреваете, насколько вы – счастливые люди! (Радио залихватски ударяется в «Турецкий марш».) Ваши роли выучены и незамысловаты, вы хорошо умеете держаться со зрителями и без, вы верите в то, что делаете, вы ведь верите, что дарите людям праздник?

Сима осторожно хихикает.

– А мне, знаете, очень хочется поверить в Бога. – Она переходит на шепот, изучая сколы и выбоины паркета: – Говорят, он есть, это немного обнадеживает. Вы когда-нибудь задумывались, что одним он преподносит счастье на блюдечке, а другие должны добывать его своими руками? Что когда кто-то, неприхотливый в общем-то, довольствуется своим вариантом счастья, он может взять и вообще забрать все шансы. У кого-то особенно везучего, избранного. Мы пробираемся через шипы и колючки без его помощи, мы даже не ропщем, а он берет и подставляет ножку в самый неподходящий момент, чтобы мы споткнулись и не поднялись… Это называется «жизнь»… А вы… должно быть, у вас все хорошо, верно? Вы в состоянии выдержать друг друга, не тяготиться чужим присутствием, ваши ритуалы равны привычке, вы покупаете по будням водку подешевле, а по праздникам колбасу подороже, не страдаете от скуки и несовершенства до тех пор, пока вам не осточертеет ваша иллюзорная жизнь, пока вы в нее верите. Вот Журихин – уже начинает сомневаться… И – жаль. Ибо сказано: «Блажен, кто верует». Поскорее женись, Журихин. Ты еще можешь спастись.

Сима и Журихин смотрят на нее во все глаза, Семен начинает ерзать на стуле, словно ему неудобно сидеть.

– От чего спастись? – спрашивает Журихин, моментально протрезвев. – Ты что – сектантка? Ко мне приходят такие по выходным, с книжками: «Обратитесь к Богу, подайте на хлеб» – и всё в одном предложении.

– Жизнь, может, и прекрасна, – говорит Семен, не обращая внимания на реплику Журихина, – только в ней все равно нет никакого смысла.

– Ну что ты, Семен? – Сима тянется через стол к нему, пытаясь погладить по голове.

Семен машет рукой и залпом выпивает рюмку.

– Хотел сыграть короля Лира… – говорит он, демонстративно обращаясь к ней. – Всю жизнь! – хотел. Не Гамлета даже, не Ромео. Хотел прикоснуться к Великому. А все одно. Играю собачек.

– А ты никогда не стучался в нужные двери, вот в чем твоя беда, – резво, со знанием дела, вставляет Журихин. – Я ж тебе говорил сколько раз! Не заставил к себе уважительно относиться с самого начала. Квартиру вон – запустил. Хозяйки нет. У тебя, при желании, были бы и роли, и успех. У тебя же, бляха, как это… образование соответствующее, не какое-нибудь училище… Ты же умный, Семен, а хватки – нет…

Семен безучастно наливает себе рюмку, думая о чем-то своем.

– Да молчи ты, – громко шепчет Сима Журихину.

– А что такого… Я очень даже уважаю Семена.

– Пошли лучше, пока не закрыто.

Она чувствует себя идиоткой, чувствует, как от голода сводит желудок, – вместо того чтобы пойти домой, она сидит в чужой, смутно знакомой квартире, пытается проникнуться жизнью людей, которых жизнь интересует не больше, чем ее, и кажется, ей жаль этого немолодого человека, который прикуривает трясущейся рукой дешевую папироску. Сима что-то бормочет заплетающимся языком, Журихин елозит на табуретке, радио захлебывается Штраусом, затихая на высоких нотах. Ей приходится поддерживать голову, чтобы не клевать носом, но это не помогает. В какой-то момент она открывает глаза, видит Семена, аккуратно разливающего остатки водки, и понимает, что они остались вдвоем.

– Я был женат, – откровенничает Семен, – но жена моя ушла. Красивая была. В театральном вместе учились. Думала, я стану великим артистом, как мой отец. А я оказался не таким талантливым. Потом Союз развалился, я запил. Она терпела, терпела, а потом ушла. Практически сбежала. Хотела жить с гением, а не с работником дома культуры… Так что – никакой любви. Не верю я в любовь. У нее теперь муж – итальянец. И дочь меня знать не желает, даже от квартиры отказалась, вот от этой. Тоже подавала надежды. Написала музыкальную сказку про балерину и солдатика. Фурор! – я вам скажу. Больши-ие надежды подавала. Всю академию музыки на уши поставила при поступлении. А потом что-то там не заладилось, вдохновение, то-се…

Она берет стопку, но не пьет, отставляет на подоконник, внутри пылает кирпич, расколовшийся надвое. Очень горячий кирпич в области груди, который тяжело нести, а нужно еще добраться до дома.

– Это проделки злого Тролля. Он лишает всего тех, кто посягнул на чужое место, – и вдохновения, и таланта. Света тоже живет в Италии, вместе с матерью? – Она смотрит стеклянными глазами на пожилого человека, который выглядит намного дряхлее своего возраста.

– Света-то? Да нет, почему, тут живет, с охламоном каким-то, не пойми чем они теперь деньги зарабатывают, эта молодежь. А откуда вы знаете, что ее Светой зовут?

– Так вы сами сказали. – Она пытается подняться, цепляясь за горячую батарею. – Пойду я домой, Семен. Вы не правы… Любовь – есть. У меня – есть.

– Да куда ж вы пойдете? – равнодушно спрашивает Семен. – Завалитесь где-нибудь, вы – дамочка хрупкая, замерзнете: холод собачий.

– Я как-нибудь потихоньку, я доберусь.

Она оглядывается в поисках кружки, берет чашку из раковины, наливает в нее воды из крана, жадно пьет, пошатываясь на непослушных ногах.

– Знаете, что хорошо, – говорит она, опуская чашку к грязной посуде в раковине, – я завтра не буду ничего помнить.

– Завтра у вас будет болеть голова, – говорит Семен.

Она озадаченно смотрит перед собой.

– Но моя любовь будет со мной. Будет греть меня… как эта батарея.

Пройдя в переднюю, она останавливается в поисках выключателя, Семен следует за ней по пятам, озираясь, точно в незнакомом пространстве.

– А то бы остались, – говорит он. – У меня три комнаты. Раскладушка есть. Не переживайте, вы мне в дочери годитесь, я не трону. А эти – неизвестно, вернутся ли: дело молодое…

– Спасибо. Спасибо.

Она надевает свою дубленку, придерживая рукой покачнувшуюся вешалку, обматывает шею шарфом, поворачивается к Семену.

– Прощайте. Где-то сжигают чучело зимы, мы прожигаем наши жизни, хотя и мечтаем зацепиться за них подольше, остаться для будущего, хоть в ком-то… Но остаемся только на фотографиях, каменной плитой с искусственными цветами… Это печально, Семен. Ищите любовь. Чтобы остаться, хоть в ком-то. Свете привет.

Она выходит за дверь. Предпринимает неудачную попытку найти в карманах перчатки и идет вниз по ступенькам полуосвещенной лестницы, держась за поручень и петляя на поворотах.

88

В юности я мечтала проиллюстрировать сборник сказок. В форме небольших скерцо или симфонических поэм для камерного оркестра, как у Лядова. Потом мне пришло в голову, что можно написать к будущей музыке слова, и я начала экспериментировать с рифмой. Можно было бы объединить чтеца и детский хор. Или написать партию для сопрано.

Больше всего я тяготела к Андерсену, даже во сне писала вьюгу, которая безумствует вокруг девочки со спичками, смех, которым свинопас одаряет принцессу после ее вынужденных поцелуев, зов малютки, провожающей Иба к его Христиночке, крики рыбаков: «Вен дожидается Глена!» Но после случившегося с моим Стойким оловянным солдатиком – тем, что, опьяненный любовью к танцовщице, пожертвовал собой, – я перегорела. В золе своей памяти оставила только маленькое оловянное сердечко. Сейчас, когда прошлое быльем поросло, я корю себя за то, что опустила руки. Мне нужно было продолжать, а не купаться в своей обиде и отчаянии, идти вперед, а не слушать доводы уязвленного самолюбия, написать еще одну сказку, я получила бы первую или вторую премию на конкурсе, и, возможно, даже международную, потом я могла бы писать музыку, свою музыку, давать мастер-классы, а не прозябать в классе музыкальной школы с детьми, способностей у которых с гулькин нос. Половина выпускников не способна выполнить обращение интервалов. И я продолжаю смиренно исправлять их, понимая, что большинству эти знания не пригодятся никогда, зато они смогут объявить потомкам, что у них есть базовое музыкальное образование, продолжаю сидеть с Тимофеевой в учительской и пялиться в окно, продолжаю делать вид, что не делаю вид, а такой и являюсь. Ведь пока все живут, потому что это в порядке вещей, я – обрекла себя на жизнь, я ее выбрала. Люди и не подозревают, насколько они трусливее, чем сами думают. Я боюсь, что все те ненаписанные мелодии, что живут во мне, не более чем блестящие финтифлюшки, вот что. Именно поэтому я не решалась рискнуть и выпустить их на свободу, старательно подавляя свои стремления. Но как оказалось, любое, даже незначительное расширение привычной географии жизни может вызвать приступ вдохновения, внезапно ошеломить, напомнив о былой легкости. Тот ядреный августовский концентрат, который я привезла из отпуска, я развожу в этой неспешной зиме и придумываю стиль, ни на что не похожий. Новое, оригинальное решение. Откровенно говоря, я уверена, что не только стихи нужно писать по Хармсу, музыку тоже. Чтобы, если швырнуть ее, все разбивалось вдребезги, не только окно. Чтобы все переворачивалось в душе.

Не знаю, осталось ли во мне хоть немного дара, который я мнила в себе, или только одни амбиции, зато знаю, какие цветы подарю маленькой Иде.

28

Рождение ребенка – это самоубийство. Сначала умираешь физически, иногда довольно долго – все очень индивидуально, у каждой женщины своя личная агония и ее продолжительность, потом умираешь совсем – со всем, не только телом, но и духом, из тебя вылетает душа, такая вместительная сумка, где ты хранила какие-то стремления, желания, хотения, мечтания, чаяния и порывы, потом тебя покидает память.

Спустя пару недель после смерти в перерывах между кормлениями она начала изучать лицо спящей Жени, пытаться найти в нем себя или Женю-старшего, но это было маленькое и совершенно новое лицо совершенно нового человека, удивительное, неповторимое, уникальное. Сломанные ребра позволяли лежать только на одном боку, поэтому Женю не убирали, не уносили в кровать, хоть бабушка и цокала недовольно, и выговаривала сыну, что нужно перекладывать ребенка в люльку и начинать подниматься, начинать расхаживаться, да, разрывы, да, переломы, а раньше как было, это же одинаково во все времена. Как будто она первая! Раньше тоже рвались и ломались, а потом шли и пахали в поле, даже после смерти, несмотря ни на что.

Еще через две недели она смогла присесть. Июнь выдался сырым и влажным, Жени гуляли на балконе чаще, чем на улице. Она подходила к окну, смотрела на коляску и думала о том, что никогда не любила игру в дочки-матери, а теперь придется научиться, в жизни после смерти было довольно много всякого странного, было предостаточно боли и еще чего-то, чему не находилось слово. По ночам в этой жизни появлялся кричащий ребенок. А когда боли стало меньше, слово нашлось, она поняла, что чувствует, поняла, что ничего не чувствует, это называется: опустошенность. Когда боль сменилась зыбкой рябью внутри, в ее жизни после смерти поселилась бессмертная усталость. Как же так, думала она, где же обретенный мной смысл жизни, который все обещают, который всем обещают, это какой-то обман, никакого смысла, не говоря о жизни, которой просто нет, есть только крик ребенка, болезни ребенка, мои крики и мои болезни.

Она взращивала любовь к дочери, как патиссоны. Прислушивалась, потому что матери должны уметь слушать. Слышать, как и почему плачет их ребенок. Женя плакала на ноту «ля». По ней можно было сверять камертон.

Поначалу любовь не плодоносила, а давала лишь робкие побеги, но вот Женя улыбнулась ей прямо во время кормления, выпустив грудь и впервые осознанно посмотрев своей матери в глаза. Это была благодарность, ей-богу, говорила она Жене-старшему, она понимает, что я ее мать! Вот Женя в первый раз села в кроватке, вот впервые встала, потом нетерпеливо зашагала, пропустив период четверенек и ползаний, и каждый раз в ее материнском сердце зарождалась волна волнения, пресловутый инстинкт и желание помочь, защитить, не позволить упасть.

Не сразу, исподволь, пустота внутри наполнялась рефлексами и безотчетными импульсами. И уже хотелось уберечь дочь от всех напастей. Женя боролась со сном до середины ночи, бывало, и до утра, а если спала – то нервно, вздрагивая и вскрикивая, как раненый зверь. Что ей снилось? Что ей чудилось под блестящими скорлупками век, какие жуткие образы мерещились вспышками ночных страхов, пока утреннее солнце не впитывало сумрак, как губка? Она баюкала ее, качала, швыряла в бездонный провал своей души детские кошмары дочки. Мир так устроен, что кто-то не спит для того, чтоб кто-то мог спать. Кто это сказал? Кажется, Шекспир. Невролог предупредила, что родовая гипоксия еще долго сказывается на ребенке, случается, и до подросткового возраста. Женя все выбиралась и выбиралась из тоннеля ее материнского лона, в мир, где были опора и свет.

Однажды она вышла на улицу и остановилась как вкопанная, молниеносно осознав, насколько Женя – ее неотъемлемая часть. Пуповина перерезана давно, но ее держали какие-то совсем другие канаты. Так с тех пор и повелось, куда бы она ни шла: на почту, в магазины, в банк, – она уходила от дочери, которая крепко держала ее на поводке, на привязи – если не всепоглощающей любви, то материнского долга. Это больше не казалось странным. Это было обыденным и само собой разумеющимся. И что из того, что она никогда не выращивала патиссоны. Все когда-то случается впервые.

54

Паркет был твердый и холодный. Никак не желал принимать форму тела. Паркет – непригодная постель.

Свет, процеженный сквозь штору кухонного окна, выплеснулся на пол медузой. Разглядывая узоры на деревянных планках, она чувствовала странную легкость. И то, как ее тошнит. Приступы тошноты не находили разрешения, никогда. Все приживалось в ней – не находя выхода и растравляя изнутри. Голова гудела, в ней поселился заводной вертолетик, сознание фиксировало его болезненно молотящие по вискам лопасти.

В прихожей что-то щелкнуло и скрипнуло. Засеменило ей навстречу, сказало: «Валяется! Она валяется на полу! Возле туалета! Господи!»

Ивета напряглась и не сдвинулась с места. Непонятно, чего в ней было больше – бессилия или нежелания.

Над ней прошуршали, через нее переступили, шагнули прямо на тень медузы и вошли в кухню.

– Шампанское! Ты пьешь шампанское?!

Скрипнула дверца тумбы под мойкой.

– Четыре бутылки! Девочка, ты целыми днями пьешь шампанское? У тебя, наверное, какой-то праздник, не иначе! Что ж так скромно-то! Пила бы уже сразу водку!

Она подумала, что нужно что-то ответить. Эта мысль зародилась медленно, где-то в районе желудка, и тут же умерла.

– Значит, так! Заканчивай это дело и бери себя в руки! Шампанское она пьет, аристократка выискалась, тоже мне… Вета! Ты слышишь меня?

Не слышу. А она говорит. Бубнит, талдычит, морализаторствует, вещает. Слова смешны. Когда их много и кто-то (ты) тщится их дать еще больше и что-то доказать – возможно, теорему, возможно, свою правоту, навязать никому не нужный (свой единственно правильный) выбор, слова так смешны, так неуклюжи и неловки, в них столько описательного и характеризующего, дидактического и поучительного, все книги мира смешны, все увещевания мира смешны, все утешения мира смешны, у слов такой глупый вид (если бы у слов было лицо), они корчат умные рожи, но ничего нет лучше безмолвия. Зачем придумали слова. Они все усложняют. Непоправимо искажают. Кто их придумал. Достаточно было ограничиться нотами и отдельными звуками.

Усилием воли Вета поднялась и пошла в гостиную, в направлении, прямо противоположном голосу.

В слове «свекровь» есть свекла и кровь – от освежеванного мяса. Словом, свекровь – это борщ. Невестка – это вечная не Веста, не богиня и не покровительница семейного очага, не умеющая готовить борщ.

– Возьми себя в руки, поняла? Не у тебя одной горе. Пора взрослеть, девочка. Если бы мы все теперь принялись спиваться… Ты ушла с работы! Зачем ты ушла с работы?! Чтобы пить? – вопрошала свекровь из прихожей.

– Уйдите, пожалуйста, – хрипло попросила Вета, так, как просят пить.

– Что-что-что?.. Не забывайся, девочка, вообще-то это моя квартира!

– Иди к черту! – чуть громче сказала Вета.

Свекровь показалась из-за двери, по-прежнему не входя в комнату, и они встретились взглядами.

– На кого ты похожа… Когда пьешь – не включай хотя бы газ! Не взорви дом. После поговорим. Сейчас это бессмысленно…

Ивета посмотрела на вазу, стоящую на столике, подумала: не запустить ли ею, как это обычно делают в кино для достижения зрелищного эффекта, потом вспомнила про осколки, которые придется выметать, потом щелкнула входная дверь и вернулась усталость. Прилечь бы на кровать в спальне и уснуть. Но это никак невозможно, все изменилось, а спальня осталась прежней, невыносимой в своей нетленности, в ней нельзя находиться, не говоря о том, чтобы уснуть.

Ивета вошла в спальню и посмотрела на большую кровать с хлопковым покрывалом. На маленькую кровать с вязаным собственноручно пледом. На настенное бра с длинным шнуром выключателя, который не спрятали в стенку, а надо было, только она не помнит, зачем и почему это было так важно. На прикроватную тумбочку с книжкой. На одинокий стул, прикорнувший к тумбочке: на нем лежат колготки, свесив ступни, как пуанты. На комод в нише комнаты. Такая специальная ниша есть в этой комнате, здесь получилась бы отличная гардеробная, но мы решили, что лучше всего обустроить рабочее место для нашей будущей школьницы, и временно оставили только комод. На платяной шкаф.

Ей ничего здесь не нужно и не на что опереться во всех смыслах слова. Можно легко отказаться от всего этого, не быть здесь и не быть нигде.

Все это излишки жизни. Милости.

Отсутствие людей до краев заполняют их вещи.

Непонятно, что с ними делать, но еще непонятнее, куда девать эти минуты, все ящики ими забиты, все чемоданы. Если бы это были только минуты прошлого… Но это теперешние минуты. И тысячи будущих минут. Дни плещутся из стороны в сторону, не находя выхода, как шампанское.

Ты обречена на каторгу жизни, девочка.

Только непонятно зачем.

29

Бабушка сказала: ты должна думать и о муже.

Сказала, стоя у окна и шумно втягивая в себя воздух из форточки, похожий на сливочное мороженое, а потом повернулась вполоборота и, пытаясь избежать ее взгляда, драматически изогнула брови и затянула речитатив в манере пасторальных наигрышей: потому что, если ты не будешь о нем думать, ты его потеряешь, он уйдет от тебя («и правильно сделает» – хочет добавить, но проглатывает), найдет ту, которая будет («под стать ему» – тоже проглатывает) ценить его и уделять внимание, он – мужчина, видишь ли, девочка, ты вся ушла в ребенка, но мужчины по своей природе («кобели» – тоже проглатывает) таковы, что… нуждаются в заботе, ласке и… («сексе» – давится этим словом). Ты не спишь с ним. Я знаю. Да, мы очень близки с сыном, у него нет тайн от матери.

Бабушке пятьдесят четыре, по советским меркам она поздно родила Женю-старшего, зато бабушка вполне современная.

Я люблю своего сына настолько, что ненароком способна допустить бестактность, извини. Матери у тебя нет, некому подсказать. Долго не станет терпеть ни один мужчина, ты меня понимаешь? Ты была у гинеколога? Нужно обязательно сходить, столько времени прошло, и спросить совета при случае: что делать с твоим нежеланием и как разнообразить интимную жизнь. Оставим эту щекотливую тему, к тому же это не единственная ваша проблема. У Евгения сложная и ответственная работа… Это только кажется, что если он заместитель у отца, то с него и спроса нет. Мне известно, как он устает, даже похудел, к тому же очень напряжен, и бессонные ночи с Женечкой сказываются, кстати, как там зубки? Сколько уже? У Жени в восемь месяцев вылезли сразу шесть зубов! О чем это я… Ты-то выспишься днем, а он? Почему же он то и дело говорит, что что-то варит-жарит после работы, когда ты начнешь нормально готовить? Твои котлеты раз в неделю и суп раз в месяц непозволительно ничтожны для жены. Что же ты – содержанка, получается? Ребенка родила и освободилась от всех домашних хлопот? Прислугу подавай тебе, кухарку? В лице моего сына? Он забегает домой, и я его, конечно, кормлю всегда, мне нетрудно и приятно, но купи себе, что ли, поваренную книгу! Не дарить же мне ее тебе, в самом деле. Что за моду, кстати, ты взяла делать какой-то дикий крабовый салат? Мы даже в Союзе брезговали консервированными крабами, хоть они были настоящими. А это новомодное явление «крабовые палочки» не содержит ничего, кроме химии. Ты травишь не только моего сына, ты травишься сама, а потом кормишь ребенка грудью! В общем, ты должна понимать, что просто гулять с Женечкой, а потом целый день бездельничать – никуда не годится! Ты даже собой не занимаешься, похожа на сизое привидение. Не смотри на меня так, от тебя веет снобизмом и гордыней.

Но вас все еще не сдуло, подумала она. Стало так холодно, что ее пробрала дрожь. Она подошла к окну и решительно закрыла форточку.

Бабушка сказала: проветривать надо чаще, такой спертый воздух у вас, а это рассадник микробов.

Она подошла к столу и взяла чайную пару из сервиза «Пастушка» (раритет, Дулевский фарфоровый завод). Шесть персон, шестнадцать предметов, тех, что принято держать в антикварном шкафу, на что принято не дышать. Но бабушка посчитала возможным подарить сервиз сыну на свадьбу. А она посчитала возможным посмотреть бабушке в глаза и уронить чашку с блюдцем на пол. Пастушка рассыпалась в мелкую фарфоринку, блюдце обзавелось щербатым краем, пасторальный наигрыш обескураженно оборвался.

Она сказала: я такая неуклюжая, вы правы. Даже чашку не способна удержать. Давайте попьем чаю в другой раз. Мне еще нужно замести осколки, а скоро Женечку кормить.

89

Тук-тук: у меня в голове поселился дятел. Стучит монотонно, одно и то же, одно и то же.

Скоро вернутся птицы, разнообразят воронье царство, начнут щебетать даже по ночам. Рассказывать непонятные истории. Тук-тук. А у меня все равно больше историй. И страшно бывает значительно реже. Когда я лежу рядом с Мечиком, страшно не бывает никогда. Меня пугает только биение сердца.

Тук-тук, – говорит дятел.

Не только собственное, слушать сердце Мечика тоже страшно: вдруг оно захлебнется в неверном порыве, перестанет отсчитывать секунды… Он постоянно пытается уложить меня к себе на грудь. Я постоянно ускользаю из-под его руки. Интересно, бывают ли у других людей фобии, связанные с сердцебиением?

Ночь порождает столько безумий. Ночь – ненормальный Шляпник, засовывающий Соню в чайник.

Мечик думает, я не замечаю, какой он ранимый. Будто полиэтиленовый пакетик, одно неверное слово – и в нем дыра, как от пули. Я вижу все эти раны в Мечике – от всех неверных слов. Сама себе не рада, когда ссорюсь с ним. Получается, в остальное время я счастлива? А Мечик?

У Мечика в голове сплошные балканские песнопения. Он твердо убежден, что все языки бывшей Югославии знает не хуже незабвенного Павича. Он никогда не читал Павича. Но я ему верю. Что он знает. Он же не человек, а tabula rasa. Таких людей нельзя пугать и разуверять в чем-то. Нельзя задавать экзистенциальных вопросов. Нельзя говорить «нельзя», как детям.

Он не трогает меня, пока я живу, аки дервиш, когда на меня находит просветление какое-нибудь или бумагомарание. Смазывает дверные петли с вечера, чтобы не скрипнуть утром, если я буду спать. И иногда лучше меня готовит. Только если не суп. Ради него я начала готовить. Он говорит, что обязательно бросит меня. С двенадцатого этажа. И я ему верю. Хорошо, что квартира на втором. Я никогда не пишу о нем. Потому что все сбывается. Даже счастливых рифм и мелодий о нем – не хочу. Не люблю запланированного счастья.

Чувства к нему что-то переворачивают внутри, как после концерта для гобоя Марчелло. Я стараюсь не думать об этом, не заостряться. Вероятность потери человека для меня всегда составляет где-то процентов пятьдесят. Когда я смотрю в его глаза, я думаю: разве может меня кто-то не любить?

Тук-тук, – говорит дятел.

Хорошо бы удостовериться в том, что разочарований никогда не будет. Как это так живут другие, точно им выдали гарантии? Я сомневаюсь во всем. В собственной значимости и в собственном существовании. В том, что сегодня седьмое число, а не двадцать второе. Что сейчас весна, потому что где-то сейчас осень. В том, что после дождя всегда бывает радуга, я не видела ее с детства, я не помню. Сомневаюсь, что красный цвет имеет право называться красным, а не зеленым. Сомневаюсь, что умею плакать, даже когда плачу.

Умею ли я смеяться?

Тук-тук…

А Мечик?

Нужно закрыть форточку. Не очень дует, но мало ли… Поднимусь, разбужу? Нет, не разбужу. Иной раз я еще мажу руки кремом, а он уже просматривает трейлер ко сну. Я не умею быстро засыпать – почему? Потому что. Спрятал все мои карандаши, стянул с тумбочки, хоть я просила не трогать. Незаписанные любопытные мысли или идеи, которые можно обсудить на уроке, к утру улетучатся. Зато Мечик пребывает в твердом убеждении, что так – я высплюсь. Тук-тук. Но мои ночи – это путеводители по памяти, они распускают нити, и я иду по своим следам.

Я не оставлю след. Только гору сомнений. Я сомневаюсь в том, что существует Гондурас. Что существует северное сияние. Я их не видела, только карта и фотография – не доказательства. Бога тоже никто не видел. Говорят, он – существует. Еще говорят, что есть судьба. Что у каждой, самой странной судьбы свои преимущества и недостатки. Хорошо бы узнать у авторов теории преимущества судьбы, которой уготован короткий век.

Я не оставлю след. Тогда зачем все?

Затем, что у меня по-прежнему есть надежда его оставить, ведь так? И стать хорошей женой и матерью. Затем, что мне нужно ухаживать за могилой. Затем, что я могу закончить сказку для Иды. Что я чувствую в себе силы замахнуться на симфонию. Да что там – на балет! Затем, что у меня всегда будет шанс и возможность выбрать дорогу в Никуда, а дорогу из Ниоткуда – нет.

И еще… я просто все забыла, вот что. Живу шиворот-навыворот в своем зазеркалье. Сначала партитуру нужно расписать на инструменты. Сначала нужен младенец, а люлька найдется. Сначала нужно забеременеть, и только потом бояться.

Тук-тук.

55

У меня изменился почерк, точнее, он стал ужасен, и я почти не могу писать, настолько дрожат руки… неясно, разберу ли я потом эти шизофреничные записки. А еще я едва не сорвала голос. Я орала на нее, как сигнализация, так орала на эту дуру из ЖЭУ, сидящую за стеклом, которая уверяла, что все вопросы не к ней, а к сантехникам, что она ни при чем, потому что создана, чтобы сидеть в кабинете, а не писать объявления, – так орала, что мутилось в голове. Меня трясло как в лихорадке, картинка не фокусировалась. Должно быть, я плакала. Что-то внутри меня развалилось на запчасти, как в будильнике, который папа однажды пытался починить, но в итоге не починил, а совсем наоборот: остались какие-то якобы лишние детали, я трясла будильник, и что-то прыгало у него внутри, что-то бесполезное или нужное – непонятно.

Воду отключают только днем и совсем ненадолго, уверяла эта из-за стекла, иной раз мы не успеваем написать объявление, потому что квартиросъемщик договаривается с сантехником напрямую.

Но нет, меня слишком достали эти отключения, эти чужие ремонты, это отсутствие воды, а значит, и горячей ванны, когда мне холодно, а мне все время холодно, – какие там аргументы… Главное, понимаешь, она пыталась внушить мне что-то про систему, про понедельник и четверг, когда такие отключения для замены сантехники «включены в расписание вашего подъезда», но это же неправда! Сегодня среда, а не четверг, а воду все равно отключили.

И я просто тряслась и сотрясала все вокруг, вопя: я требую жалобную книгу! И она выдала мне ее. Ею оказалась внезапно большая тетрадка в кожаной обложке, красивым почерком подписанная, и я начала писать в ней корявым почерком, залезая за ровно очерченные поля, давясь слезами и яростью, и желчью, и неблагим матом, мне хотелось убить ее этими буквами, убить их всех в их чертовом ЖЭУ, проткнуть этой ручкой, строчки плыли, а пальцы не слушались, как в детстве, когда соседка переложила мне авторучку из левой руки в правую, – не слушались, резиновые и упругие, – они все никак не могли удержать ее под правильным углом, она выскальзывала, а буквы плясали и не складывались в слова. Я и сейчас не очень могу их сложить. Не могу унять эту дрожь. И плохо помню, что написала. Какие-то угрозы. «Если еще раз отключите без объявления!..»

И тут она сказала: вообще-то! Это был ушат холодной воды. Той, которую отключают, наряду с горячей. «Вообще-то, вы сами хороши!» – она сказала. Вы в прошлом месяце за воду – вообще-то – вообще не заплатили. И показания не передавали.

А я передавала. Я никогда об этом не забываю. Ищите запись, сказала я.

Какую запись?

Вы же записываете телефонные показания автоматически? Ищите! – сказала я.

Она пошла на попятную. Залепетала: а вот в квитанции, вообще-то… И сунула мне квитанцию. С нулевой, не проставленной водой.

Ищите запись! – командовала я.

А потом задумалась, имею ли я отношение к этой квитанции? Моя ли там фамилия?

Моя, оказалось. А в строчке: прописано стояла цифра 2.

2, а не 3.

И я вдруг разом все вспомнила. Два, а не три.

И потеряла сознание.

Теперь у меня шишка на голове и очень трясутся руки. Ужасный почерк. Я не в ладах с собой, понимаешь?

Потому что тебя вычеркнули.

30

Я бессознательно забиваю словами нутро, чтобы не выплеснуть невзначай наружу себя, причем делаю это, тщательно утрамбовывая слои, как почву.

Если мы – это всегда кто-то еще, помимо нас, то что такое, например, стена, помимо стены, я не могу объяснить ни себе, ни своему ребенку, молча тычущему в белые огрызки этой самой стены, оставшиеся от облупившейся масляной краски в подъезде. Чем они только не могут быть. И материками на воображаемой карте мира, и пятнами на коровьей шкуре, и ледяными глыбами на тающей весной реке. Я говорю дочери: «Стена», прекрасно сознавая, что Женю интересует само изображение, фрагменты белой штукатурки, которой нет названия, палимпсест, а не стена.

Ее интересует, как это называется, а ведь это – именно то, что занимает меня всю сознательную жизнь. И облекая форму в слова, я все равно оказываюсь проведенной неким загадочным королем обманщиков, потому что абсолютно все можно повернуть другой стороной и название перестанет соответствовать предмету, а еще чего хуже – его не окажется совсем. Предмет станет безымянным, как палец с обручальным кольцом, вот я о чем.

Если вам плохо – обратитесь к дневнику, гласят различные пособия по выживанию. Я не уверена, что мне плохо или что мне хорошо, скорее всего, мне никак («Вот это-то и есть самое страшное», – гневливо вставил бы Женя-старший), но я очень кстати вспомнила, что в любой непонятной ситуации письмо всегда оставалось моей палочкой-выручалочкой.

Когда-нибудь я соберу свои воспоминания, скреплю пластиковой пружиной в замшелом печатном центре и отдам первому случайному прохожему этого города. И, бьюсь об заклад, он окажется не случайным, даже если примет меня за безумицу из секты, раздающую миссионерскую макулатуру. Даже если выбросит мою рукопись в ближайшую мусорку. (Он за ней вернется!)

Мои дни похожи на то, что у музыкантов называется legato, они тянутся, как бельевые веревки во дворах спальных районов, накрепко привязанные к железным столбикам турников-недель, тренирующих мое ожидание и испытывающих мою выдержку. Я бесконечно чего-то жду. Жду, когда станет тихо и бестревожно, и жду, когда что-нибудь произойдет. Однако ничего выдающегося, скорее всего, не случится, жизнь чинно и благородно будет подсовывать мне жвачку дней с одним и тем же вкусом, пока Женька не начнет разборчиво курлыкать, пока я не отыщу очарование в своих разочаровывающих буднях, пока я не отпущу себя и не позволю быть собой, бодро спустившись на все Дантовы круги, то есть вернувшись на работу.

90

Я смотрю, как закат багровеет смазанной пощечиной на скуле небосвода, папа говорил в такие вечера: быть завтра морозу, и никогда не ошибался, окна нашей квартиры всегда щедро озаряли последние лучи солнца, каждый день нового цвета. Минское солнце показывается здесь всегда справа, стыдливо, краешком, горизонт отсюда выглядит далеким и загадочным, поблизости маячат только вороны, поднимающие вечный гвалт и переполох. В любое время года они снимаются с ветки и черной крикливой тучей заполняют небо над соседними пятиэтажками, это долго смущало меня как примета, как вестник чего-то недоброго, но потом я привыкла.

Пока небо медленно догорает, растекается легким румянцем, я машу Мечику, он оборачивается и машет в ответ, я стою, машу, даже когда он поворачивается спиной, стою и машу, и он снова оглядывается, и снова машет, я стою, стою, стою, пока он не исчезает за поворотом, все, их обоих – его и заката – след простыл, теперь вид из окна гнетущ и печален, звенящую мерзлоту и неотвратимую темень нечем разбавить, белый пломбир сугробов растаял еще пару недель назад, оставив черные, ноздряво-дырявые кучи и апокалипсические картинки, только ближе к ночи над улицей повиснет апельсин фонаря. Не люблю, когда Мечика нет, но слишком нуждаюсь в одиночестве. Для того чтобы слушать и для того чтобы писать. Мечик спешит на вечернюю электричку в потемках – в семь часов уже не видно даже своих следов, через пару часов доберется, удивляясь, поди ж ты, а тут по-прежнему много снега! – откроет некогда синюю, давно порыжелую калитку, пройдет в дом, где мама встретит его пирогами, которые так хорошо умеет печь, где мама спросит: как я, посетует, что я редко ее навещаю, а я все это время буду расхаживать в их квартире, неблагодарная, беззастенчивая, свободная, избавленная от рутины, ужинов и обедов, буду мельтешить в стекле, отражающем чернильную комнату, предлагаю подумать с тобой над сказкой, Ида, немножко сегодня вечером, а еще завтра и послезавтра, потому что у нас впереди два выходных.

В одиночестве хорошо писать свою музыку, но не всегда – слушать чужую. В филармонии заявлена насыщенная программа, и если на цикл концертов, посвященных Рахманинову, Мечика я не вытащу, то на концерт Даниэля Сальвадора он обязан пойти. Повезло Тимофеевой, ее старшему сыну семнадцать, он любит орган и точно составит ей компанию.

Сегодня я не нуждаюсь в компании, достаточно пары капель любимого Lutens на запястье, тридцать грамм кальвадоса на ужин – Мечик прячет его от меня (и от себя заодно) в нижнем кухонном шкафчике – и тишины.

Если человек живет в многоэтажном доме, он никогда не один. В горе и в радости, болезни и здравии волей-неволей он коротает свой век под паноптикум телепрограмм за стенкой, бьющиеся в экстазе стиралки, стоны чужих оргазмов, визгливый лай чужих собак. Всегда есть вероятность, что вы заходите в туалет одновременно с соседом справа или снизу, синхронно с ним спускаете воду, одновременно чистите зубы, то и дело бросая (или нет) бесприютный взгляд в зеркало. Мечик то и дело предлагает переехать за город, но, во-первых, нужно быть реалистами, у нас нет денег на доплату, во-вторых, у нас обоих начнутся проблемы с тем, чтобы добраться до работы (а садик? а будущая школа для Иды? – это тоже нельзя сбрасывать со счетов), в-третьих, я ничего не знаю о жизни в частном доме. Моя музыка тоже раздражает, должно быть. Я стараюсь не играть после семи. Сосед слева делает что хочет и когда хочет. В любое время он включает свои невыносимые песни на полную катушку, я думаю, она у него до сих пор в катушках и хранится – эта его так называемая музыка, и слушает он допотопный бобинник времен своего детства, и магнитные ленты почему-то никак не размагнитятся, – не то что бы я была против бобинников, но не сегодня, не завтра и не послезавтра, черт побери. Конечно, у него обычный магнитофон с дисками, какие катушки. Какие диски, даже такие, как наш сосед, давно слушают музыку с компьютера, достаточно пары колонок, способных свести с ума. Сейчас, когда мы провели с тобой, Идуся, нашего соседа за ручку к благам цивилизации, стоит решить, что делать дальше.

Я сажусь и играю. С тех пор как именно эта мелодия обрела форму, я чувствую себя счастливой. Катышки моих нот разбегаются по квартире, перебивают катушку за стенкой. Я позволяю моей музыке выплеснуться, не позволяю расплескаться, не позволяю себе захандрить, не позволяю себе проиграть. Мне нужно проиграть те кусочки, которые прочно застряли в моей голове, в конце концов, профессионал должен работать в любых условиях и обстоятельствах, я могла бы сесть и поимпровизировать мысленно, сесть и подумать над оркестровкой, выпить тридцать грамм кальвадоса и «писать» без инструмента, но раз там – за стенкой – не могут оставить в покое мою тишину, я сажусь и играю. Играю и плачу. Оттого, что мне сентиментально и нескромно нравится то, что я играю, оттого, что я одинока и мне некому это сыграть, оттого, что если позвонить в милицию – проблем не оберешься на все выходные, музыку можно слушать до двадцати трех, скажут они, это – НЕ музыка, скажу я и никому ничего не докажу, играю и плачу. Внезапно рождается нечто другое, неизвестное, но так естественно, как если бы я долгие годы репетировала до умопомрачения эту мелодию, и вот теперь началось мое личное публичное выступление: концерт для фортепиано с оркестром соседа. Мои пальцы повинуются неким непостижимым для меня законам и попадают в нужные места, на нужные клавиши, эта знакомая импровизация и в то же время чужая, музыка сокрушается и корит меня за то, что я не желаю ее знать, не желаю уделять ей внимание, время, не желаю возвращать долги, она похожа на землетрясение, я играю свою личную трагедию, которая слишком долго играла мной. Выдыхаю все, что есть во мне, перестаю играть и плачу, оттого что позвонить соседям в дверь я не могу, потому что боюсь их, душераздирающие ударные в колонках за стеной звучат так, словно сейчас стена треснет, пусть бы уже и треснула.

Я встаю. Иду на кухню. Беру тяжелую деревянную табуретку. Возвращаюсь к злополучной стене. Что треснет раньше: стена? табуретка? я? Замахиваюсь табуреткой и замираю с ней над головой. Звуки по ту сторону обрываются, как рык подстреленного медведя.

56

Она бы осталась, если бы картины не падали. Что бы там свекровь себе ни мнила, но это и ее квартира тоже. У нее есть на нее права. Она тоже в ней прописана, в отличие от свекрови! Если жизнь разбита и ничего поправить нельзя, она все равно почему-то может продолжаться, вертеться, как запущенный волчок, по инерции длить свои кружения. Если мир распадается на части, это не значит, что нельзя лежать, просто лежать и распадаться вместе с ним, что обязательно нужно бежать и искать новый.

И она бы осталась, но картины падали.

В спальне находиться было нельзя, потому что. Не говоря уже о том, чтобы спать. Кухня – единственное воспоминание о жизни с четкими контурами. Стулья, накрытый к полднику стол – запахи вещей, молока, яблочной кожуры, сахарной пудры, поднявшейся выпечки, пены для бритья и одеколона, тянущиеся из прихожей. Но в кухне негде и неудобно спать, а в гостиной можно вполне, решила Ивета, сразу решила, полгода назад еще, – такой славный диван, чем не спальное место, вполне комфортное. Сколько ему? Года три? Недавно меняли, сразу после ремонта.

Ремонт она затеяла, когда нужно было справиться с выгоранием. Ивета подумала об этом – немыслимо – с оттенком злой радости. В той ее такой прекрасной жизни, как теперь оказывается, ей срочно нужно было все изменить, та жизнь ее, видите ли, не устраивала. С теми обоями и диваном. Смешно. Все познается в сравнении.

Ивета отдернула шторы. Отошла, оценила, как окно выглядит теперь, подумав, проделала то же с тюлем. Окно зазияло безмолвной угрозой. Нет, без тюля – чересчур.

Прежде она предпочитала кромешную тьму. Раньше. Не могла уснуть, если по стенам ездили фары машин, если по полу стелилась тревожная лунная дорожка, если мерцали огоньки электроприборов. И последние полгода все было по-прежнему.

А вчера ей вдруг стало впервые страшно в темноте. Даже тишина стала казаться какой-то временной. Поэтому она оставила еще и в прихожей свет на всякий случай.

Картины начали падать не сразу. Только когда фазы медленного сна набрали обороты и голову законопатил пластилин бессознательного. Ивета в ужасе открыла глаза и увидела, как они летят на нее со стены. Только это падение не прекращалось, будто в кино с эффектом вертиго. Неясно, ее качало, стену или небольшие репродукции Моне и несколько полотен местных художников, купленных в галерее искусств. Они падали, не падая, сердце колотилось так, будто картины могут прибить ее, свалившись, но они же легкие, думала Ивета, а даже если бы и прибили, думала Ивета.

Нужно встать и снять их. Только и всего. Такое очевидное решение. Но не тут-то было. Она лежала, как тряпка, как бесплотная ночная сорочка, и не могла пошевелиться. Все силы ушли на страх, на борьбу с ним сил не осталось. Неравнобедренный треугольник света из коридора, разлегшийся на полу, показался чем-то одушевленным. Он приглашал войти в комнату кого-нибудь из спальни. Или из ванной. Откуда угодно. Может, просто с улицы. Но больше никто не придет, думала Ивета, жмурила глаза, чувствуя себя клубком нервов, утыканным болью и страхом. Если вы не будете пить эти таблеточки, мягко сказала психотерапевт, выводя свою дочь из угла и гладя ее по голове, спустя пару месяцев у вас начнется тревожное расстройство. Возьмите себя в руки и лягте в больницу.

Ивета пообещала. Хитро улыбнулась в стиле ОʼХара. Сказала: я подумаю об этом завтра.

Назавтра вместо завтрака она занялась уборкой картин. Сняла все до единой. Все светлые рамы, призванные казаться полупрозрачными и невесомыми. Вспомнила, что делала ставку на пастельные оттенки и спокойные цвета. Чтобы все выглядело сдержанно и аристократично. Декор – необходимый элемент интерьера, так она считала. Приятные безделушки привносят уют в атмосферу дома. Когда-то это было важным. Она казалась себе безумно значимой, потому что принимала решения: беленый дуб или ясень кремовый – какой оттенок выбрать? Левее или правее повесить?

Ивета неудовлетворенно оглядела пустую стену. Невпопад вспомнила бардовскую песню: довольно того, что гвоздь остался после плаща. Шляпки гвоздей торчали услужливо и беспомощно. Если их выдернуть, останутся глубокие дыры, совсем как в ней.

Целый день она только и делала, что пыталась не думать о предстоящей ночи. Но ночь, разумеется, наступила. Ивета отдернула шторы и включила в прихожей свет. Картины начали падать раньше, чем вчера. Ведь она устала на один день больше.

Репродукции и пара полотен еще утром были спрятаны в стенной шкаф, как можно глубже, но это не мешало им висеть на стене и падать.

Ничего не попишешь. Она бы осталась, если бы картины не падали.

91

Тимофеева привезла мне из Венеции репродукцию Венеции: вид на какой-то водный канал без гондол, но с домиками, отчего по незнанию его можно легко срифмовать с Петербургом, – стойко держалась до Нового года и торжественно вручила «под елочку»: трогательно перетянутый резиночкой, плотный текстурированный плакат шириной с трубку обоев.

Я решила спрятать эту трубку подальше и забыть. Мечик неожиданно заявил, что изображенное ему нравится. Вдохновляет. Мотивирует на подвиги. Настраивает на позитив. Только такой картины ему и не хватало, учитывая, что у нас совсем нет картин. Мы немного попрепирались, но в конце концов я сдалась и обещала найти подходящую раму.

Так же, как меняют обои на рабочем столе в компьютере и смартфоне, весной я меняю тюль и шторы в гостиной. Избавляюсь от тяжелых гардин и «зимних» «густых» занавесок, облачаю окно в легкомысленный «цветочек». В этом году захотелось перемен как никогда рано и особенно остро: и вот сначала стрижка, потом всякие мелочи в квартиру, на которые я извела весь аванс, ладно еще салфетки из секонд-хенда, на самом деле они стоят в сто раз дороже, но новое бежевое покрывало мне было явно не по карману. Последним звякнувшим ударом по нему стал перегоревший утюг, оставивший незаживающий шрам в виде решета мелких дырочек на любимом тюле. Так как перегорел он, разумеется, в процессе глажки.

Но я по необъяснимым причинам бодро решила спуститься в преисподнюю и самостоятельно съездить на один из самых крупных рынков за новым утюгом, что для меня как для человека, не владеющего собой в среде рыночных отношений, подвиг. (Потом Мечик прочитал мне нотацию по поводу государственных магазинов, где нужно покупать технику, а Тимофеева – поучительную лекцию о сайтах и интернет-магазинах, но на госцены у меня уже не хватило бы денег, а на интернет-магазины – ума.)

Зато я весьма удачно вспомнила о репродукции, о том, как она будет гармонировать с новым покрывалом и порадует Мечика. И Тимофееву. Воодушевилась и решила убить двух зайцев, но с утюгом как-то проще получилось, поскольку багетов 50 × 70 «категорически не существует». Об этом мне сообщили трое продавцов в разных точках рынка. И когда я уже отчаялась и решила вернуться домой, то нашла ее… картину, которую можно было раздербанить ради красивого багета. Продавец кавказской национальности долго торговался со мной, точнее – я с ним, так как денег мне безбожно не хватало. В итоге он снизошел до того, чтобы уступить мне свой товар за полцены, если я возьму «не эти березки, которые я и так продам, а эту женщин». Я радостно согласилась (багет-то одинаковый), и только когда расплатилась, перед моим внутренним взором возникла перспектива передвижения по городу с этой «женщин» наперевес. Женщина была нагой. Справедливости ради стоит отметить, что не совсем, а все-таки в бюстгальтере. Но меня это не очень грело. Точно бешеная пони, я вскочила в маршрутку с утюгом и семидесятисантиметровой голой теткой. Надо отдать должное, мне сразу же уступили место.

Голую тетку по прибытии домой я отскоблила ножом, мылом, руками, зубами и божьими молитвами. Оставила только ДСП, не хотела, чтоб она оскверняла собой мой водный канал, даже под прикрытием.

Теперь у меня есть красиво упакованная Венеция, но нет ни одной идеи, как прикрепить какую-нибудь веревочку сзади, дабы ее повесить. Поэтому я временно спрятала ее под кровать. Сюрприз будет не полным, если ее не повесить, а оставить поиск крепления на откуп Мечику.

6

Это была не ее жизнь. Чужая, не ее история. Где она осталась настоящая, на каком этапе, в какой из квартир, бездомная и неприкаянная?

Та ли она, кем себя считала? Сейчас, по крайней мере, ничего общего.

Она никогда не одна, особенно это заметно в лифте или в магазине, где, оказывается, невозможно изучить полки без пригляда за маленькими ножками, норовящими убежать к чужим ногам с болтающейся продуктовой корзиной подле, перепутав их, ее и чужие ноги, ее и чужую корзину, ее и чужую жизнь.

Она – жена и мать. В этой мысли есть что-то неправильное. И что-то невыносимое.

С тем же успехом она могла продавать леденцы на палочках у моря. Или что там продают? Цветы? Глупости, никто не продает цветы у моря. Что могла бы продавать она? Рапанов, самсу, мидий? Мороженое. Можно остановиться на нем. Бесконфликтно и естественно.

На море она была с семьей лишь однажды, в детстве, кажется, был июнь – его начало или его конец, настроение у того лета и того моря было, вопреки ожиданиям, не переменчивое, а стабильно неласковое, еще на подходе к воде холод пронизывающий: заходишь в нее, точно ступаешь в тот самый чан с мороженым, которым там не торговали. У города, где находилось море, было липкое, как у ириски, название: Лиепая. Здесь много лип, говорила мама. Поэтому так назвали город. И много янтаря, говорил отец и приносил ей мелкие медовые и оранжевые камешки, похожие на монпансье. И много ветра, думала она, глядя, как родители отчаянно и отважно, но абсолютно добровольно идут навстречу ледяным волнам, оставляя ей недоумение по этому поводу, вперемешку с запахом дюн, шумом прибоя и белым песком, похожим на ванильный сахар, который она пересыпала в ладонях, лежа на покрывале.

Ни мороженого, ни сахарной ваты. Только бравурная решимость купаться, несмотря на не предвещающий ничего хорошего серенький, как цинковое ведро, день, неестественная веселость, присущая людям, у которых отдых с самого начала задался не так, как они мечтали, и ее тоскливое ожидание на холодном берегу, полностью одетой, под резкими порывами ветра, гнавшего обрывки облаков.

Однажды она не выдержала и спросила, глядя не на маму, а на живописно торчащие окаменелости вдали: почему я всегда одна?

И мама наклонилась и заглянула ей в лицо, точно пытаясь убедиться, что она – это она, ее дочь, а не чей-то странный ребенок, наклонилась и заслонила собой утес, растерянно провела по своим темным мокрым волосам, которые в ту пору еще не красила, удивленно ответила: как же одна… А я?

Не сказала: а мы с папой? Только: а я?

Но она пояснила, что имеет в виду брата или сестру, когда тебе семь, появляются такие игры, секреты и тайны, которых не вынести в одиночку, иначе начинаешь разговаривать сам с собой, как дурак, вызывая беспокойство у окружающих.

Мама как-то беспомощно улыбнулась и посмотрела на отца – с таким удивительно противоречивым выражением лица. И он, выслушав отчет об одиноких буднях своей дочери, сказал: «По рукам! Привезем тебе братика с моря. Только придется подождать». Сказал и засмеялся. И мама улыбнулась уже иначе, как человек, которого заверили в успехе и обнадежили. А отец запел: при-дет-ся по-до-жда-ать.

Спустя три месяца, в октябре, маму увезли в больницу, прямо посреди ночи, а она даже не проснулась, совсем ничего не слышала. Утром отец ушел на работу, а она в школу не пошла, осталась с соседкой – пожилой женщиной с циклопической фигурой, та испекла на завтрак оладьи и бубнила под нос: ай-ай, хоть бы утряслось, хоть бы обошлось, ай-ай.

Но не утряслось и не обошлось, отец сходил в больницу и сообщил соседке: нет, в этот раз нет. Ее в больницу он не взял ни в тот день, ни на следующий, впрочем, мама скоро вернулась. Был ли другой, третий, пятый раз – она так никогда и не узнала.

Чувствовала ли ее мама, что та жизнь, такая жизнь, была не ее жизнь, – она не узнала.

Сама она все чаще торговала воображаемым мороженым. На очень солнечном воображаемом пляже. В каком-нибудь Сорренто. Кальпе. Албуфейре. Стояла возле яркого холодильного ящика в дерзкой, воздушной, воображаемой алой юбке, протягивала эскимо со снежной каемкой на упаковке или крем-брюле, норовящее растаять прямо на глазах, забирала монетки, позвякивая десятком браслетов с подвесками на запястье, сверкала тонкой цепочкой на лодыжке. Улыбалась каждому встречному. Особенно благодарно юношам, уходившим без сдачи. Вечером шла домой, любуясь живыми изгородями и лимонными деревьями, разглядывая нетронутое прошлое, разбавленное ржавчиной на ставнях и сколами на фасадах, ступала на изогнутое крыльцо виллы, входила в свою небольшую, очаровательную квартирку, где заводила старую пластинку или просто радио, открывала дверь смуглому возлюбленному с прозрачными, как вода, глазами, принимала с ним душ и пила сухое вино, пересчитывала на шелковой простыне монетки, брошенные незадачливыми туристами в море, которые он выловил для нее, деловито обсуждала, чем им еще заняться, кроме любви и торговли мороженым. Может быть, все-таки стать цветочницей и продавать букеты?

Раньше она думала, что нет на свете большего несчастья, чем неосуществимость желания:

Прошу опять вернуть нас в подвал в переулке, и чтобы лампа загорелась, и чтобы все стало, как было.

Теперь она думает, что просто знать, пусть даже никогда туда не вернувшись, в каком переулке находится твой подвал, – это уже счастье.

92

Когда меня настигает память, я бываю удручена, как после затяжной промозглой зимы, ищу себя в мире, точно место для картины в интерьере, трудно сказать, нашла ли когда-нибудь, порой кажется, что меня просто забыли здесь, как не очень значимый театральный реквизит. Я знаю, что нужна Мечику и вышла из возраста драм, довольно, следует начинать наслаждаться жизнью, когда, если не теперь. И все же я помню об этом гораздо реже, а о прошлом – всегда, оно удивляет меня своей настойчивостью, настырностью, внезапностью ледяного ожога, глядит фотобумажными глазами: что же ты не улыбалась, когда вылетала птичка?

Мечик совсем на меня не похож. Он выбирает спортивный стиль, ничего не смыслит в музыке, умеет готовить, крепко спит по ночам и иначе мыслит. В сущности, у нас нет общих интересов. Да, он очень не похож на все мои бывшие мечты, и представления, и желания. Но в этой разности и заключен некий крепкий стержень, который помогает еще сильнее сплотиться. Всегда слишком земной, без воздушных замков Мечик принимает мои правила игры как должное, как законы автономного государства, как чужую религию, иногда с легкой насмешкой над моими бессонницами и беспомощностью в каких-то вопросах, но всегда без сдерживающих ограничительных знаков, посягающих на мою свободу. Он не диктует условия и ничего не требует. Он заботится и переживает.

Быть может, со страха потери и начинаются все истинные чувства?

Нет уверенности, что стилеты в сердце не засаднят с новой силой. Иногда воображение начинает рисовать страшные картины. Что-то непременно случится, что-то обязательно сломается. Это физиологический страх, болезненный, он ноет, как зуб, только в грудной клетке. Я говорю себе: эй, не перебарщивай, не стоит цепляться за ростки своих опасений, не давай им прорастать, слышишь, иначе они укоренятся, начнут плодоносить, крепко внедрятся и однажды, в один непрекрасный день, загрызут тебя, задушат, разрушат до основания. Какие основания у тебя ожидать только худшего? Их нет. Но страх приотворяет калитку в моей душе и робкими шажками пробирается внутрь. Почти каждый день. С этим невозможно жить, но я живу, такое существование похоже на сон, хочется проснуться однажды окончательно и бесповоротно, в мире без страха и порывистого ветра в груди, предельно натянутых канатов нервов и потных рук, к которым липнет тревожное и непостижимое: «А вдруг?» А вдруг у него остановится сердце. В его роду все сердечники. А вдруг образуется тромб. Когда он сдавал анализы, никогда, что у него в крови, вообще что с его организмом. А вдруг – теракт в каком-нибудь магазине, метро, на улице. А вдруг он встретится с другом. Одним из тех, кого не видел сто лет и кто умеет пить крепкие напитки без последствий. Кто напоит его в стельку, а ведь у него в роду все сердечники, вдруг у него остановится сердце. Вдруг у него случится кровоизлияние, он же совершенно, абсолютно не может, а главное, не умеет пить. А вдруг он утонет на своей рыбалке. Куда его леший несет, зачем ему эта рыба, прекрасно можно прожить без нее или обойтись морской. Сейчас все можно купить. Любой каприз, как говорится. Мне совершенно непонятна эта рыболовецкая философия. Зимой он может переохладиться и подхватить воспаление легких, может провалиться под лед, и ищи-свищи его потом, летом лодка может перевернуться. Зачем он едет покрывать крышу к этому своему товарищу, как его там… Разве он умеет класть шифер? А вдруг он упадет со стремянки? А вдруг с самой крыши?

Только одно «вдруг» невозможно. Его никогда не случится, никогда не произойдет. Это то, о чем я никогда не думаю, у такого «вдруг» ни малейшего шанса, «вдруг авария» брошена на дно пыльного ящика в щербатой, потертой тумбочке со вспученными язвами лака на скрипящих дверцах, заперта на ключ, который утерян. Тумбочка стоит в чужой квартире провинциального города, и у нее другие хозяева. Как и у машины Мечика.

57

Если хочешь знать, что будет, когда придется исчезнуть, иди на вокзал, покупай билет в первый попавшийся пункт без личных ориентиров, приватных знакомств, к чужим, попросту – в бездну. Выйди там на какой-нибудь площади и ныряй, как Маленький Мук, в толпу длинной улицы – против течения, постоянно смотри вперед, по возможности поверх-голов-ниже-неба – и все, тебя уже нет. Воскреснуть ты сможешь лишь у двери, к которой ключ подойдет, когда «куриная слепота» прихожей умрет и ты включишь свет.

Тарелка с супом, поставленная Ниной, устыдила ее, она проспала несколько часов и не удосужилась как-то продумать ужин. Но чувство неловкости, неизбежное в чужой квартире, не позволило бы хозяйничать. К тому же ее кулинарные способности… Так она себя убеждает.

– Ты просто меня ошарашила, Ивка, приехать сюда, все бросить, с чего вдруг?

Никому другому она не позволила бы называть себя Ивкой. Возможно, никому другому это и в голову не пришло бы. Нина стабильна в своей непосредственности, словно спрыгнула прямиком из детсадовской фотографии и уселась рядом как ни в чем не бывало, только ростом повыше и челка не такая кособокая.

– Странно, говорили, ты замуж вышла. Не сложилось, значит, говоришь. Но здесь, даже не знаю. Вряд ли, скажу тебе, ты здесь что-то забыла. Жители столицы на такие города смотрят как на ссылку. Тебе нечего делать в провинции. Да и не так-то просто найти что-то. Хотя я никогда этим не занималась. Газета с объявлениями, ну конечно! – позапрошлый век там, а не варианты. Ты даже не представляешь, что это могут быть за варианты! Володя! Сколько ждать тебя можно! Он у меня деликатный, не хочет мешать…

Ивета понимающе кивает, Нина ставит перед собой тарелку, задумчиво разглядывает Ивету и нервно постукивает черенком ложки о стол.

– Ты ешь, ешь… Очень изменилась, и не узнать. Внешне, я имею в виду. Раньше ты такой не была… Но на что ты собираешься жить? Здесь туго с работой, тем более – со специальным образованием. После увольнения хоть нормально рассчитали? Всегда нужна финансовая подушка. Это тебе сейчас кажется, что многого не надо. Хотя одета ты стильно, только мрачно. – Нина одаривает ее легендарным взглядом Лорен на декольте Джейн Мэнсфилд. – А говоришь, многого не надо. Давай, рассказывай…

Иве неудобно говорить и есть одновременно, замешкавшись, она поднимает ложку и снова кладет в тарелку.

– Если рассказывать нечего, значит, несчастная любовь. Он изменил?

Ива отрицательно качает головой, говорит: мы просто расстались, замечает на клеенчатой скатерти тонкий порез, думает, что это неплохая идея – представляться брошенной.

– Что значит – просто? Он ушел к другой, да? А ты сбежала. Зализывать раны. Нет чтобы остаться! Сразу сдала все позиции, не надо было сбегать.

Ивета снова берется за ложку, разглядывает ее, словно на ней есть рисунок. Володя высовывает голову из-за двери, но тут же ее закрывает.

Нинин смех похож на чирканье спичкой. Она говорит: у тебя совсем плоский зад, ты просто вопиюще худая, а я не даю тебе поесть толком. Пожениться? Да, собираемся, хочется красивую свадьбу, шикарную, такую, знаешь, чтобы все ахнули. Но денег нет. Так что. Все-таки ты неправильно поступила, что уехала. Нечего тебе здесь ловить, вот увидишь. Я – другое дело, Ивка, у меня здесь родители и Володя. И живу я, между прочим, за его счет. Но что, если тебе все же податься к отцу?..

Обе долго сидят за столом, не глядя друг на дружку, Нина сосредоточена на супе, Ива говорит: нет, к отцу не вариант, обещает, что останется максимум до послезавтра, ведь, в конце концов, можно пройти по частному сектору, поспрашивать.

– Не дури. Успокойся. Останешься, сколько захочешь. Если не сбежишь «максимум до послезавтра». И вот не знаю, как ты, а я бы на твоем месте пошла домой. Это и твоя квартира тоже, между прочим. А мы жили поначалу у Володиной бабки, неудобно, конечно. Все-таки личная жизнь: друзья, подруги. Зато в финансовом плане. Что-то мы там оплачивали, так, по мелочи: свет, телефон. А потом как-то раз она обвинила нас в краже пенсии, представляешь? Это собственного-то внука! Совсем из ума выжила старуха. Пришлось искать квартиру, через знакомых Володи и то еле нашли более-менее пристойную. Ты что, не поняла? Никто ничего не брал у нее, конечно, не нашли никого и ничего, это только предлог, чтобы нас выгнать… Гости посуду не моют, такая примета: денег у хозяев не будет. Даже не вздумай. Я тоже не верю в приметы. Но эта, говорят, работает. Я сама помою. Ты лучше расскажи, ты видела ту, другую? Есть хоть на что посмотреть? Потому что ты – просто красотка. Я бы тебя не узнала на улице… Здесь ты особенно личную жизнь не устроишь. А тебе все-таки надо как-то определяться. В тридцать – начнется старость. Так что тебе на все про все – около двух лет. Чтобы кого-нибудь себе завести. Но мало завести – нужно еще и укротить. Иначе у всех самцов рано или поздно просыпается стадный инстинкт, и они переключаются на восемнадцатилетних. Это сейчас ты еще сойдешь за десятиклассницу… Все они одинаковы, поверь моему опыту.

Нина открывает навесной шкафчик, достает сухое полотенце и с плохо скрываемым раздражением вытирает очередную тарелку.

– Их нужно при-ру-чать. Сила привычки – великая вещь, дорогая. Идеальный вариант – ребенок. А ты, видимо, до сих пор сама сказки читаешь. Оглянуться не успеешь – бац! – и тебе уже нужен крем от морщин. А ты – без мужа, без детей, зато со сказками. И не смотри на меня так, я нисколько не сомневаюсь в том, что мужчины присутствуют в твоей жизни… На расстояние километра ты их подпускаешь к себе, а ближе – без шансов. Ты же со школы такая, сколько я тебя помню. Мальчики, кстати, считали тебя чокнутой.

– Да что ты! – Ива впервые за весь вечер улыбается.

– Да. Но, конечно, у нас мальчиков-то нормальных тоже не было… В общем, тебе нужно стремиться к серьезным отношениям. В конце концов, это только присказка, что «хорошее дело браком не назовут», – кривляясь и ерничая, говорит Нина. – Все к нему стремятся.

– Я думаю, это субъективно.

– Господи! – возмущается Нина. – Ну откуда в тебе столько этой манерности? Причем всю жизнь – с каким-то своим непонятным стилем и словечками. Меня всегда разбирало любопытство: что творится в твоей голове? Володя, возьми тарелку, да, налей себе… Надо было хлеба купить, я думала, еще полбуханки… А помнишь математичку: как она тебя ненавидела? Так и не смогла привести в порядок твой мозг. Черный – цвет депрессии, зачем ты его носишь?..

Так забываешься, как в метро: стоит только спуститься – и ничто поверхностное не имеет значения, можно уйти в себя, не зацикливаясь на том, что произошло за последние часы, так рельсы прикладывают к ранам, холодный металл к содранной коже, это – так же – слушать, что говорит Нина, и представлять, что будет дальше, еще пока даже не совсем понятно, в какой из разрешенных тебе жизней, в этом ли городе, где, увы, никогда не будет метро. Но вот ты встретила лучшую подругу, которую с неосознанного далека знаешь и совсем не знаешь в то же время, потому что – не она изменилась, а ты – изменилась, и с этим ничего не поделать, и ей кажется, что она все про тебя понимает, про тебя – ту, другую, прошлую, какой ты себя не помнишь, какой ты не являешься, зато она не носится с тобой, относится без предубеждения и, когда нужно, может встряхнуть тебя и послать к дьяволу – на то и существуют лучшие подруги – или сказать: «Черный – цвет депрессии»…

Но внутри взрывается что-то, сопротивляется. Детонирует это состояние, в котором пребываешь. Хочется встать и заорать ей, ни в чем не повинной, в лицо: это самый обычный цвет! – однако вместо этого говоришь:

– Приятного аппетита, Володя.

Ничего не происходит и больше не произойдет, остались только недоумение и сомнения в реальности происходящего, когда дом рушится, оказывается, можно выжить и выйти из-под его обломков, держаться за прутья забора и смотреть в прошлое, в настоящем можно только нырнуть в чей-то холодный интерес, наизнанку вывернуться, ибо нет больше сил, нет больше целей, и не нужно пытаться стать за их счет живой, то, что тебе не на что опереться, для других – не значимо, у них все идет своим чередом, свою рутину, свои руины – меняй сама, вот тебе – город, может, поможет тебе такая данность, глупость по большому счету. Писать тоже нечего, можно только описывать сны, они вернулись, и там есть какие-то события. Но сны вызывают фобии, панический животный страх и чувство вины, они возникают как явления в реальном времени, и я путаю события, почерпнутые из новостей, с грезами, и временами, невпопад, вдруг начинает казаться, что кошмар не просто закончился, его и не было никогда, я подолгу собираюсь с мыслями, но в них только повторяющиеся мотивы, как в унических картинах Стржеминского.

– Нина, я не могу есть без хлеба… Все, я не хочу больше… Нет, что ты за человек, сама бы столько ела, я бы посмотрел на тебя!..

– А через полчаса ты скажешь, что у тебя сводит от голода желудок, и будешь ходить и подбирать все, что плохо лежит в холодильнике, бедный, несчастный.

Есть люди, которые не помнят или не замечают, что живут как бы во сне, во многих цикличных снах, но во мне так сильно развито это чувство и память на такие вещи, а Нина… Как же ей удается всегда быть самой собой, остается только удивляться, вот уж кто не перепутает…

– Володя, я знаю Ивету с шести лет, и она всегда такая, да, но как нам нравились ее вести, которые она приносила, как почтовый голубь, мол, «сегодня – литературный вечер / концерт / смотр, два последних урока отменяются». Не из-за стихов, конечно, нравились, которые она читала в актовом зале с остальными школьными звездами, никто в классе, кроме нее, стихов не писал, и не многие любили. Но отмену занятий все любили – это точно. Жаль, что после девятого она уехала.

Такие вещи не объяснишь первому встречному, иногда – даже очень близкой подруге, иногда – за всю жизнь – никому, особенно если такие сны и дни ты осознанно пытаешься удержать, возвращаешь на прежнее место, начинаешь прокручивать заново, как пленку, чтобы не упустить главного, а вокруг – все, непохожие на тебя, для которых ты – простота, пусто та, одна из многих, они улыбаются и машут или не улыбаются и не машут – сплошь тематика испаноязычных писателей.

– И кстати, Ивка, кажется, уже в тринадцать лет была безнадежно влюблена, во всяком случае, стихи уже тогда были с намеком, всё – вокруг да около любви. Сейчас, видишь, та же драма, как в детстве: объекта, на который можно направить чувства, нет, и от безысходности…

– Но ты же ничего не знаешь, Нина.

– Да, ну и кто же он?

Ивета с сомнением смотрит на Володю.

– Я не это имела в виду, я не готова к новым отношениям.

Ядолов. Володя наоборот – ловец ядов. Он стрижет ушами, как лошадь, так, что очки на носу подрагивают, ловит ее слова и думает, снизойти ли до разговора с ней.

– Я ничего не понимаю, Нина, я иду спать, Ивета, спокойной ночи, до завтра.

– Заведи будильник на семь тридцать, мой ослик.

– Спокойной ночи.

И я как будто не одна. И если бы боли было меньше, возможно, проще было бы стать безрассудной и непредвзятой. Такой обычной, земной до жути, кого никто не вправе обвинить в эгоцентризме. Я бы даже могла выйти снова замуж, разделить с суженым все свои тревожные мысли, волноваться из-за наличия пыли и отсутствия нового ковра на полу, стиральный порошок – лучше тот, где есть голубые крапинки. Постарайся я немного, и сумела бы нравиться свекрови и ее подружкам, и записывала бы кулинарные рецепты в книжку, навсегда покончив с музыкой, навсегда завязав с рифмами. Но нужно признать, что однажды ты уже проиграла, Ива, и вряд ли сделаешь ставку на новый брак, поэтому позволь себе окружиться людьми, сбегая от одиночества, боли и коньяка, позволь им себя ненавязчиво спасти.

– Слушай, я посмотрю, как он там, – говорит Нина. – Может, ты бы хотела гренков – с чаем, на ночь, плюнув на диету?

– Ты думаешь… Если ты хочешь…

– Ну и прекрасно. Молоко и яйца в холодильнике… Где же батон? Да вот он!

– Ты полагаешь, я могу их приготовить?

Разумеется, она не может их приготовить. Трудно объяснить это Нине.

– Но ты же знаешь, как поджарить гренки? – не уступает Нина, лукаво улыбаясь.

Да, я знаю. Я прекрасно знаю. Я делала гренки в прошлой жизни, на своей кухне. Но миска, в которую я налью молоко, – ее, чужая миска, и батон, который нужно нарезать ровными частями – чужим ножом, демонстрируя умение и легкость, и масло на сковороде, которое будет ворчать, и Нинин Ядолов, который, не дай бог, примется ворчать тоже…

Но Нина уже смеется и кладет батон в хлебницу.

– Я пошутила, пошутила, – говорит она. – Неужели ты думала, что я могу всерьез предложить тебе, моей гостье, жарить какие-то дурацкие гренки? Нет уж, хочу задницу как у тебя. Никакого мучного на ночь.

Я не родилась с умением и знаниями кухарки, которые обязаны присутствовать у всех представительниц женского рода. Если бы я была не просто гостьей, а подружкой, частенько забегающей поболтать, Нина непременно однажды поставила бы меня у плиты. Ей невдомек, что такие, как я, не всегда могут собраться и твердой рукой нарезать хлеб даже на собственной кухне, что уж говорить о чужой.

– Все нормально, улегся. Ох уж эти мужчины! Как дети иногда, честное слово. Ну что, Ивка, будем тебя сватать? – Нина насухо вытирает раковину, с любопытством поглядывая на нее.

– Нет. Мне нужен наш город в качестве места силы, для того, чтобы забыть, не для того, чтобы писать новую историю.

– Понимаю. Иногда вдруг представлю, что с Володей что-нибудь случится или мы расстанемся, и думаю: как буду дальше жить? – Нина присаживается рядом с Ивой, берет ее руку в свою. – Некоторые люди умеют прогнозировать свою судьбу и с улыбкой выходят из неудач, даже самых скверных. Мне казалось, что ты к ним принадлежишь, по крайней мере раньше…

– Обстоятельства оказались сильнее всех прогнозов и программ. И меня. А потом потерялся контроль. Но у меня еще есть дела, так что. Я как-нибудь тебе потом все расскажу, не сейчас.

Тебе нужно отдохнуть, хорошенько выспаться, все заканчивается, даже самые тяжелые времена, да, Нина, наверное, так часто говорят, возможно, это действительно правда, я рада, что ты приехала, мы не виделись – сколько? – лет восемь, не меньше, все еще наладится, вот только куда же тебе пойти работать, если ты по специальности не хочешь, ничего на ум не приходит, в дом культуры только если, как думаешь? – мне кажется, закладывают они там много, а что, если в библиотеку – конечно-конечно, не люблю спать в новых местах, но в последнее – я постоянно пребываю в сонном царстве: такая защитная реакция организма… Если что, зови меня или постучи в стенку, пойду, Володя засыпает быстро, видит уже десятый сон… Угу, да, удобно, удобно, не волнуйся, да, спокойной.

31

В какой-то момент она взглянула на Женю со стороны и удивилась, до чего хороша ее девочка. Ее девочка, как странно, неужели это она дала жизнь вот этому чуду с белыми бантами, и было мучительно, и было больно, невыносимо, душно, смертельно? Как показала практика, больше всего на свете ей не понравилось рожать, но что теперь об этом говорить.

Такое впервые с ней. Это болезненное чувство обожания и восхищения, ни с чем не сравнимое понимание, что ты – обладатель сокровища, к тому же еще и его автор.

Что-то изменилось в одну минуту. У нее появился повод для гордости. Всего лишь ребенок, который поначалу, как все: ревел, безумствовал, срыгивал, температурил и делал в штаны. С которым теперь так легко договориться: нельзя брать чужое, не плачь, до свадьбы заживет, давай выпьем таблетку, смотри, это специальная крышка для унитаза, твой персональный трон. Всего лишь: девочка. Всего лишь: целый мир. Она создала этот мир. (Женя-старший тоже участвовал, но он просто Создатель № 2 – он заменяем – этот второй участник таинства, верно? – им может быть любой рандомный мужчина, не способный выносить и предъявить Мир миру, не так ли) Она и подумать не могла, что в ее силах так много. Это она прошла этапы линялой фланели пеленок и зловонных памперсов (свое – не пахнет!), она вытирала сопли и помогала растить конопляные волосы с частоколом металлических заколок, она читала сказки и учила переходить дорогу, она каждое утро наряжает Женю, украшает эту созданную ею жизнь, передает из рук в руки воспитательнице, забирает из сада и кормит ужином.

Конечно, Женя самая красивая девочка в группе. Конечно, каждая мать думает так о своем ребенке. Но надо же, оказывается, она такая же мать – нормальная, как все, она думает, как все, и для нее во всем этом есть смысл (а ведь очень долго казалось, что все бессмысленно!).

Она учит новую жизнь – жить. Пока с ее, материнской, помощью.

Не надо убегать вперед, нужно взять взрослого за руку. Не надо плакать, Женька, если что-то не получается. Нужно сказать: мама, помоги!

Мамаомоги! – зов по любому поводу. Не только призывный клич о помощи. Чаще попытка завладеть вниманием и привлечь к игре. Дочери никто не сказал, что следует говорить: идем играть! И Женя кричит, как пересмешник: мамаомоги!

В первые дни после возвращения на работу она страдает. Уходит за ворота и не может сдержать слез. Чувствует себя предательницей. Кому Женя скажет: мамаомоги, если ее обидят другие дети? Углядит ли воспитательница за дочерью на прогулке? – она такая шустрая, лезет на самые высокие горки, а в группе так много детей. Не забудут ли ей надеть на прогулку куртку? – сегодня сильный ветер. Что она там ест? Как она там спит? (Женя-старший подливает масла в огонь: кому нужна эта твоя работа. Какие-то жалкие гроши, во имя чего? Разве он недостаточно зарабатывает? Женя-старший ведет себя как Господь-всеблаг. Добродетельное упорство, снисходительный тон, игнорирование ее желаний и обесценивание ее значимости и заслуг. Похоже, дочь – единственное свидетельство ее состоятельности в его глазах. Похоже, такое положение его не устраивает. Но и ее, ее тоже.)

Тем временем Женька чувствует себя превосходно. Хорошо ест. Крепко спит во время тихого часа. Безропотно надевает куртку. Мирно ковыряется в песочнице с другими детьми и не делает поползновений в сторону запрещенных горок. Когда что-то не получается, кричит воспитательнице: мамаомоги!

Произошла еще одна перемена. Уколы ревности чувствительно задевают материнское самолюбие. Ее девочка прекрасно без нее обходится. Новый мир заселяется другими персонажами, не только отличными от матери, но и взаимозаменяемыми. Новый мир превращается в независимое государство. У него своя конституция и свои законы. И в этом есть какой-то новый смысл, какие-то новые правила игры, которые следует принять и понемногу изучать, не спеша в них разбираясь.

Никогда нельзя быть уверенным, что ребенок отблагодарит тебя за свое появление, но всегда можно надеяться на то, что он найдет смысл своего существования.

58

Острым леденцом, ранящим нёбо, железной хваткой судороги в голени, которую лихорадочно растираешь (но без толку!), так является память, иногда прыгает на голову незадачливым воробушком, топчется колкими коготками по макушке, иногда выныривает из подворотни, я вглядываюсь в нее, как в темноту, мне от нее ничего не нужно.

Мне ничего не нужно, я очень устала, мы – очень устали: мое тело, лицо, волосы, душа, тонкая оболочка, толстая оболочка, мы все вместе жутко устали, только мысли мои неутомимы, корчатся, будто мимы, в попытке мне что-то доказать (много всего, на самом деле, чего только не), я желаю запретить их, как вагнеровский «Тангейзер», я желаю им небытия, забвения, вместилище переполнено, довольно.

Моя память любит преподносить сюрпризы, подсовывает мне свой кеш, всегда в подарочной упаковке: взгляни, поскорее, на содержимое, а теперь содержи мое.

А мне ничего не нужно. Я наперед знаю, что память вроде опостылевшего коммивояжера явит мне тебя, ведь это так естественно, не мочь без тебя жить, а на прощание пожелает вернуть дорогу к боли без конца, пока я желаю с этой дороги свернуть, а если можно, свернуть эту дорогу в ленту, в рулетку, в рулон.

Мне больше нечего нести сквозь этот мрак, ни факела, ни тлеющего огонька.

– О, Ива! Какими судьбами? – У парня, окликнувшего ее, заплетается язык, получилось: «Какими зубами». – Давно тебя не видел, пойдешь со мной в «Верасок»? Составишь компанию? Я зарплату получил… вчера. А сегодня опохмеляюсь, там уже открыли, пойдем.

Ей смутно знакомо его лицо, она пытается вспомнить, кто это, выдумать ему имя, но имена к нему не прикладываются, точнее, не прирастают, он – пустое место, может, она его и не знала никогда, а может, знала и забыла, почему забыла, если знала? Что-то паническое дрожит внутри, она потеряла память, у нее амнезия, приехали.

– Какими зубами, говорю, к отцу, что ли, приехала?

Она кивает и идет по узкой дороге частного сектора без тротуара, вперед, вперед, будто у нее есть цель, но отец твой не здесь живет же, Ив, я его видел как-то недавно, в «Вераске» как раз, а ваши встречались? Был у вас вечер встречи? – прояснилось, это какой-то безымянный соученик из параллели, которого она не помнит, не обязана помнить, извини, у меня дела здесь, говорит она, где здесь, да какие здесь дела, идем, я угощаю, – очень важные дела у меня, извини, он машет рукой в сердцах, она ускоряет шаг.

Улица напоминает холодное желе, немного содрогается от обилия замерзшей воды, дым трубит из печей что-то неслышное, свинцовая рябь маячит вдалеке. Дома стоят растерянно и обезличенно, подбоченившись или прикорнув к хлипким заборам, пыльные оконца многих веранд залатаны газетами, фундаменты щерятся кариозными выбоинами. Стены домов живые, говорящие, поскольку дерево и после смерти умеет разговаривать. Она узнает их, расшифровывает как уже виденные, смутное марево проявляется, как в детской раскраске после соприкосновения с водой. Чаще всего голубые или зеленые – эти стены летом становятся частью пейзажа, а зимой ностальгируют по прошлому мокрыми слезами на своих влажных досках. Не многие могут похвастаться белозубыми улыбками тюля, чаще в глаза бросается пронзительное отчаянье пыльных, порыжелых занавесок.

Ивета думает, как темно в комнатах этих домов, каким тусклым светом подернуты кухонные потолки, как черно в их загадочных чуланах и погребах, и мысленно вздрагивает.

Длинная улица, как безнадежная река, никуда не впадает, а, сделав излучину, выливается в шумное шоссе с грохочущими грузовиками и бесстрастными автолюбителями. Смысла в этих блужданиях – никакого, таскаться и смотреть через заборы на дома, напоминающие шатры вдовицы Юдифь, в надежде завести себе среди них друга – глупо.

Эта экзотика не для меня, думает Ивета. Придется искать квартиру.

32

Постоянно сбиваешься. Когда живешь такую длинную, однотонную жизнь, нет-нет да и собьешься. Споткнешься на какой-нибудь ерунде. Кажется, что эта ерунда может добавить красок в существование. Но лучше не сбиваться, не поддаваться соблазну. В конце концов, любое отступление от распорядка искушает слишком нереалистичными вещами, ты надеешься ухватить иллюзию за хвост и не только зря теряешь время, но и остаешься с носом. Споткнувшийся в попытке взлететь за призрачным мотыльком человек, сбитый с толку какими-то напрасными надеждами, – это не только нелепо и смешно. Потом он стоит как вкопанный и долго не может собраться. Оканемелый, как говорит маленькая Женя. Немым камнем на могиле бутафорских иллюзий стоит. Пока время утекает, ведь для времени не существует лирических отступлений и репетиций. Так что предпочтительнее следовать своему расписанию и ничему не верить. Для всей жизни одного расписания маловато, но многие сюрпризы, как бы их ни любил Женя-старший, множат многие печали. А мотыльков и Женька не научилась ловить, хотя сачок она ей купила самый большой из всех, что были в наличии. Просто к ловле бабочек дочь теряла интерес почти сразу после их стремительных кульбитов в воздухе, едва начав погоню. Молодец. Так и нужно.

Она сама не всегда помнит, когда значится среди участников жизни, когда нет. Кажется, только во время болезни осознает, что существует. Женя никогда не болеет, просто приносит из сада ОРЗ, грипп, ротавирусную инфекцию, температурит один день и радостно носится по квартире, пережидая инкубационный период, пока щедро одаренная ее болезнями мама отдувается за двоих.

Женя требует внимания, кукольный дом – только не картонный, мультики – только не музыкальные. Ей не нравятся ни стихи, ни песенки. У Жени с мамой нет совпадающих интересов и увлечений. Мама Жени выпадает из собственной жизни, в редкие минуты с удивлением обнаруживает себя на работе (когда кто-то окликает по имени) или в постели (преимущественно по выходным), в остальное время думает, что приготовить на ужин, чтобы порадовать Женю, какое платье надеть дочери утром в садик, какого цвета гольфики купить в магазине, и с воинствующим стоицизмом минует в этом магазине отделы своих интересов. Как и все мамы, утешает она себя. Абсолютно все мамы. В книжном она выбирает не бумагу для себя, а альбомы для рисования, не сказки, а энциклопедии.

Пожужжи, Женя, скаж-ж-жи: Женя Желает историй о Животных. У тебя почти получается, умничка. Историй о зверьках, птицах, насекомых и многовековых сородичах амеб и инфузорий-туфелек желает тоже. Женя – папина дочь, хоть ее папа вряд ли таскал домой майских жуков из столичных скверов, земляных червей, кузнечиков и лягушек. Когда-нибудь она притащит в квартиру блохастого щенка или кошку, со страхом думает Женина мама, уже сейчас не всегда хватает аргументов для предотвращения возникновения террариума.

Иногда она вспоминает о том, что когда-то писала. Что у нее была жизнь совсем другая, непохожая, зарифмованная, закольцованная, немножко лубочная, одиночная ее жизнь. Иной раз перед ее глазами начинает мельтешить вспышками, цветными сполохами какая-то фраза, и не отделаться. Бесконечно вибрирует в голове. Она останавливается. Оканемелая. Мучительно гадает: откуда это? Вспоминает: это ее, когда-то написанное. Но теперь даже не задумывается, хочет ли продолжать писать, у нее нет времени, чтобы задумываться и чтобы писать. А все чужие рассказы о вдохновении – чушь собачья, оно легко и бездарно разбазаривается, разбивается о быт, о невозможность одиночества, как траченные молью меха, которые больше не выгулять, – маячит в очереди на свалку, застывает в горле оскоминой, похожей на тугую пленку кипяченого молока. Вдохновение или нет, что-то живет внутри, но всякий раз, когда оно скребется наружу, на его пути возникает кто-то из Жень.

Поначалу это «что-то» она легко предавала, не придавала ему большого значения. Но постепенно начала походить на клубок пряжи, навылет пробитый спицами, ожидающий, когда спицы вынут и он превратится в изделие, распустится, пустится, наконец, во все тяжкие. Поэтому завела дневник, чтобы хоть как-то оправдать бессмысленность своего существования.

Но однажды оно вернулось – это «что-то», это «вдохновение или нет», – она его не привечала, но игнорировать не вышло. Считавшееся запертым внутри, обрушилось на нее извне, неотвратимое, как селевой поток. Она закрывала глаза и уши, доказывала, что это никому не нужно, и ей – ей тоже, но исподволь вырывала листочки в клеточку из тетрадей, потом украдкой прикладывалась к альбому для рисования дочери, как алкоголик к бутылке. И не могла остановиться. К тому же на работе бумаги было хоть отбавляй, она бросалась на нее с энтузиазмом такой величины, что на нем можно было построить несколько небоскребов. Женя посмеивался над ней. Кажется, он вообще перестал принимать ее всерьез. Утверждал, что она слишком много пишет, вследствие чего слишком рассеянна, слишком несобранна, слишком невнимательна, ей нужно просто какое-то отдохновение для души. Но ей вдруг стало начхать на его слова. Все души разные. Темпераментная душа не станет вышивать крестиком. Пусть, пусть призрачный мотылек окажется обыкновенной ночной молью. Если она разрушена до основания, пусть хоть один камень останется на могиле ее иллюзий.

93

Каждый композитор пишет на своем диалекте, но эту Вавилонскую башню не способен разрушить даже Бог. И только равнодушный не заблуждается. Только ищущий способен сотворить нечто новое. Так я начала. Как всегда. Понимаешь, я слишком мало сплю в последнее время, пишу кое-что… Нужно возвращаться к режиму, но меня просто переполняет вдохновение, оно меня жжет изнутри, пылает в груди, как бенгальский огонь. Кстати, об огнях. Мне очень хорошо зачинили то платье, которое я прожгла на Новый год, почти ничего не видно. Так вот. Я рассказывала ребятам о Скрябине и его философии, о том пожаре сердца, с которым на протяжении десяти лет он создавал «Мистерию», нет, я не хочу кофе, спасибо, меня немного мутит… я же не знаю, какое у меня давление… вот я без конца и думаю об этом, наверное, завидую, мне бы и в голову не пришло создать симфонию, где музыка сочеталась бы с цветом, светом, запахами, движущейся архитектурой. При этом нельзя сказать, что я его большая поклонница, кстати, ты знаешь. Дело не только в том, что асимметричный лад, мне нравится атональная музыка, я сама любила играть такое раньше… И если говорить об экспериментах, то Восьмая симфония Малера занимает меня не меньше, но у Скрябина был цветной слух все-таки… Все-таки, наверное, я просто увлеклась. И рухнула, как эта самая движущаяся архитектура. До сих пор не могу понять, как это произошло. Нет, я не ударилась головой, откуда сотрясение, кажется, я очень легко отделалась… Только у меня постоянная нехватка воздуха… дышу, как рыба на суше. Довольно давно такое состояние. Наверное, и коронавирус сказался в какой-то мере… Не знаю, но говорят, последствия бывают отсроченные. Анализы я сдавала недавно, гемоглобин сто тридцать, это даже больше нормы. То есть хорошо. Ты же видишь, как в классах сейчас жарко. Топят, просто дурдом, как топят, с этими новыми стеклопакетами невыносимая духота. Ну и все молнии и зигзаги скрябинского света ударили в меня, я просто не устояла на месте! Да, я уверена, что не нужно никого вызывать. Ну что мне сделает врач? Укол от обморока?.. Понимаешь, если я не буду рассказывать им сверх школьной программы, я не смогу увлечь их музыкой. А Скрябина я хочу сама переосмыслить. «Мистерия» своенравна для своего времени, но сейчас, чувствую ли я этот огонь сейчас, спустя сто лет? К тому же у него такая странная судьба. Но стыдно так, стыдно! Учительница, которая грохается на пол посреди урока. Что они подумали? Без сомнения, жутко перепугались. Что сказал Марк, когда ворвался к тебе в кабинет?

– Я думаю, ты беременна, – сказала Тимофеева.

59

– Сами видите, квартира чистенькая, мебель, все условия, цена небольшая, а сколько нам, старикам, надо-то? Жила здесь у нас девочка-студентка несколько месяцев, что-то ей тут не приглянулось, ну и ладно… Вот, можете смело открывать секцию, места много и шкаф не нужен, и для вещей, и для одежды вполне хватит, видите, мне семьдесят два на Рождество стукнуло, чего уж там, нам с мужем уже не до одежды, так что я прибрала здесь все свое…

Комната насторожившаяся, нахохлившаяся, как пеструшка, аляповатая и глупая, кричащая и старомодная, заставлена разномастной мебелью, беспомощно пригвожденной к стенке, путающейся в собственных тенях, жмущейся по углам. Толпится очередь из секционных полок, тумбочек с телевизором и без, полированного стола, кресла, дивана в роли кровати, очередь – желательно на вынос вперед ногами, вот какая. Советская комната пролетариев, не отягощенных изысканным вкусом. С коврами и люстрой, с хрустально-фарфоровым изобилием на каждой несвободной полке: статуэтки и рюмочки, бокалы и салатницы, три разных цветных сервиза на шесть персон. Все остальные ниши уставлены старыми открытками, небрежно прикорнувшими к миниатюрным вазочкам, и черно-белыми фотографиями молодой девушки с одутловатым болезненным лицом.

– А это карточки моей дочки, и квартира ее. Хотите – можете их убрать, если мешают, все можете переделать по своему усмотрению… Кухню вы видели, если кран в ванной начнет подтекать или еще что… – Хозяйка неопределенно разводит руками. – Павел Сергеевич, муж мой, приедет, починит, вы согласны? Как? Вам подходит? Запах? Не знаю, может, и специфический, может, от ковра, не знаю, я не чувствую: мне привычно. Все можете поменять, что хотите.

Вета достает из сумки кошелек, хозяйка с любопытством следит за ее движениями.

– Вот и славно. Ключ я вам отдаю, телефон мой мобильный записан на календаре в прихожей: это я по старинке, чтоб не забыть; звоните, Иветочка, если вдруг какая посуда понадобится, звоните, мы-то за городом живем, в доме, там воздух получше. Павел Сергеевич – он-то меня на пять лет старше – любит за городом. Пора, пора приобщаться к природе, сейчас – что? – больше проблем, чем радости, но ничего: через месяц начнем сажать, копать, огородик у нас хороший, картошку посадим – все свое у нас, а Павел – это третий муж мой – с руками, землю любит, вот и не живем здесь: воздух, воздух…

Ивета обводит взглядом комнату, как человек, которого ненадолго пустили посмотреть чужую жизнь. Замечает шероховатости на ковре, пятнышки на скатерти, несимметричных солнечных зайчиков на обоях. Прислушивается к своим ощущениям. Кажется, до сих пор она не вполне отдавала себе отчет в своих действиях. Здесь, конечно, нельзя жить, но вполне можно умирать. Ивета идет в кухню, окидывает взглядом стены, сплошь заклеенные журнальными вырезками и плакатами с изображением природы – от этого фотоизобилия рябит в глазах, возвращается в комнату, с высокомерием бездомной выискивает, чего не хватает в этом бардаке.

Книг. Вот чего. Когда книг мало, это вызывает беспокойство. Каждая новая книга бросается в глаза и норовит быть прочитанной. Когда книг много, что-то уравновешивается. Тогда не важно, сколько их – сто или сто одна.

Она всегда расставляла книги по росту, потому что по цветам мама не разрешала. По цветам ты все перепутаешь, классиков и современников перепутаешь, нельзя Пикуля рядом с Гюго ставить, что с того, что они синенькие и про историческое, это наш советский писатель, а то – француз, Пикуль тоже звучит как француз, нет, не нужно, все равно.

По росту мама разрешала, но только в пределах границ полки, на которую собственноручно определяла заранее тот или иной опус.

Самой высокой была «Энциклопедия молодой семьи», разительно контрастировавшая с четырехтомником Пушкина, причем не только терракотовой суперобложкой, но и содержанием, однако переставлять энциклопедию все равно было бессмысленно, она оказывалась чуждым элементом на любой полке.

Книги влекут, манят, заискивают, соблазняют, зовут, поблескивают золочеными корешками, высовывают тканевые язычки капталов, искушают шрифтами и словами, шелестящими страницами и гладкими обложками, книги притягательны и умиротворительны, с ними не соскучишься, это без них – тоска смертная. Она перечитала всю домашнюю библиотеку до пубертатного периода, то есть к периоду полураспада – перехода из девочки в девушку – уже успела ознакомиться не только с Калевалой и Упанишадами, но и со старательно утопленной между ровными рядами постельного белья на верхней полке секции «Гармонией интимной жизни», элегантно обернутой в передовицу газеты «Совершенно секретно». К тому же мама предпочитала всевозможную эзотерику, энциклопедии, поваренные книги, словари, эссе и мемуары. Она читала и забивала полки нехудожественной литературой, усердно стремясь опробовать на практике гадания, рецепты и всю ту прикладную чушь чужих измышлений, которая ей предлагалась. Дочери оставалось лишь удивляться тому, насколько у них разные пристрастия. Но когда в доме не осталось ни одного печатного издания, которое бы она не исследовала своим пытливым взором, Ивета решила, что тоже непременно станет продавцом книжного магазина, как мама, чтобы всегда иметь под рукой эти сокровища на любой вкус, возраст и притязания в любое время дня и года, любоваться и наслаждаться ими, вдыхая запах новоприбывших из типографии и щекочущую нос пыль постояльцев стеллажей.

Однажды страшная догадка осенила ее провинциальный ум: увы, продавцы книжных магазинов, в сущности, считают больше, чем читают. Впрочем, как всякие другие продавцы всякого другого магазина. Считать Ива категорически не умела. В этом она определенно пошла не в мать. Это озарение, помнится, повергло ее в отчаяние.

В общежитии столичного училища Ивета думала о судьбе своей библиотеки. Об их с мамой книгах. Что Другая со своим сыном, поселившиеся в ее квартире, с ними сделают? Сдадут в макулатуру или просто выбросят? Это единственное, что она забрала бы. Но некуда.

Может, это судьба? Можно стать владычицей бумажной, государыней в царстве слов и снов, картотек и формуляров. Библиотека. Нина права, действительно. Неужели ее не возьмут в библиотеку? Да хоть бы уборщицей.

Здесь неприятно пахнет, кошачьей мочой, нужно проветривать долго – лучше купить освежитель воздуха с каким-нибудь романтичным названием, вроде «Французская роза». В комнате сейчас полумрак, потому что на улице уже темнеет, смазаны предметы, я их еще не до конца разглядела, наверняка здесь есть привидения, и так далее в том же духе. Вид из окна – обыденный, совсем не открыточный вид, как любой другой двор – такой двор: кое-где лежит снег, большие лужи, припаркованные машины, люди изредка выходят из подъезда, вороны прыгают в невидимые «классики». А дальше – за пределами двора, на порядочном расстоянии, которое вписывается в мой личный горизонт, – лесополоса, бурые скелеты деревьев с прическами из серых облаков. Резко заканчивается город – обрывается, такое мне попалось место. Время здесь – уже ясно – очень медленное, дни – бесполезные, затянутые, как романы Кафки, можно прожить в таком городе много жизней, в любом случае бестолковых, сутки ощущаются неделей, месяц, вероятно, годом, через неделю – опишу подробнее. Но этот район неизученный, еще вызывает интерес, я никогда не бывала здесь прежде – это как с новой игрушкой, которая радует глаз только до поры до времени, город – понятие одушевленное, лишь когда его замечаешь, а я – не кошка, не привыкаю к месту, мне все равно, где жить.

Она отложила ручку, машинально включила телевизор – без звука, просто картинку. Он транслировал какие-то таблицы и спортивные соревнования, Ивета тут же выключила его, подумала, не зажечь ли свет, подумала, что при свете все станет гораздо сложнее, свет сможет продемонстрировать только ее обездоленность, пусть будут фантазии, сейчас они предпочтительнее правды, сейчас она привечает иллюзорный мир, путающийся у реальности под ногами. Свет – убийца желаемого, а желаемое всегда лучше действительности.

Она открывает балкон (хозяйка сказала – не балкон, а застекленная лоджия), оттуда ощутимо тянет холодом.

На стене балкона размашистым, похожим на детский, почерком – белым мелом на серости бетона – написано: «ЗОЯ». Ивета берет тряпку – грязную, пыльную, будто специально оказавшуюся на полу, стирает «ЗО». «Я» остается один на один с Иветой, удивляющее своей кричащей бессмысленностью. Буква-отражение. Одушевленная запись. Большая голова на ножках. Вета чувствует себя не в своей тарелке, ей становится жаль себя, она вспоминает, что давно не плакала, что с тех пор, как разрушилась ее жизнь, она все чаще думает о себе в третьем лице.

«Я». Место-имение. Выходя на балкон, она всегда сможет найти себя на какое-то мгновение.

Ивета бросает тряпку, выглядывает на улицу. В свете едва мерцающего фонаря различимо – несколько шагов по диагонали от скамейки – привидение. Сохнущее белье на веревках – в такое время года, в такой час, бог ты мой. Недвижимо свисают длинные белые рукава рубашки, страдальчески тянущиеся к земле, большие черные брюки имитируют сами себя в изгибе, майка-безрукавка таращится горловиной, похожей на букву «о».

Так развешивали белье в этом городе и в ее детстве. Когда летом не везло с погодой, белью не удавалось просохнуть до конца. Она бежала снимать его раньше, чем начинался ливень. Почти всегда успевала с первыми огромными каплями сдернуть его, собирая в охапку.

«Ветка! Гроза, гроза! Снимай!»

Она плотно закрывает раму, смотрит в окно сквозь свое отражение на лесополосу, отделяющую высотки, индустриализацию, прогресс от заиндевелых огромных пустых полей, зеленеющих летом, плодородных или никчемных, потом смотрит на себя, едва различимую на стекле в этот час в жидком свете уличного фонаря. Зачем она здесь?

33

Ну почему никогда не уезжаешь ты!

Неправда, она уезжала, один раз даже на трое суток, в гостинице ночевала с директрисой, в обшарпанном номере с тумбочками, у которых не закрывались дверцы от старости. Ничего странного в этом неуюте она тогда не почувствовала, комната была тем, чем была, – изолятором временного пребывания, но очень хотелось одноместный номер. Чтобы было по-человечески комфортно, чтобы не испытывать стеснения, чтобы всякий раз, открывая чемодан, быть уверенной, что в него не заглянут через плечо, чтобы ее зубная щетка свободно себя чувствовала в пыльном казенном стакане (нет, это не пыль, это настолько вытертая пластмасса, фу), чтобы ее личный рулон туалетной бумаги был заведомо неприкосновенен, чтобы ее бюстгальтер беззастенчиво мог расположиться на любом из двух шатких стульев, ее расческа – валяться как попало, безумно ощетинившимся дикобразом, не заботясь о наличии неприлично скопившихся волос. Чтобы не приспосабливаться, не думать об очереди в ванную и греть воду на чай неубиваемым кипятильником когда вздумается, хоть в три часа ночи, не соблюдая условностей и тишины.

Но вышло иначе, конечно. Сплошной дискомфорт и похрапывающая соседка, с которой пришлось сохранять дистанцию и субординацию, даже когда утром они перепутали одинаковые мыльницы и дружно посмеялись (может, считалочка рассудит, где чья? – у меня так дочь делает, мой сын тоже в детстве…), несмотря на неглиже.

Трое суток она провела в командировке в чужом туманном городе, который даже не успела разглядеть, и две ночи подряд думала о том, действительно ли Женька не скучает по ней, как утверждает по телефону, хорошо ли спит без нее, спит ли вообще.

Она уезжала. Ненадолго, конечно, и все-таки. Женя уезжал «по делам фирмы». Чтобы «не подвести отца, его старания и труды». Она не вникала. Его командировочные дела могли длиться неделю или даже две. У мужа были дела, а у нее так – делишки.

Женька не просто скучала по папе, она горевала. Она говорила: ну почему никогда не уезжаешь ТЫ. Могла без нее обходиться. Папина дочка. Мать опостылела ей. Три года декрета. И всего два года работы. Но какая там работа, всегда у нее есть время забирать Женьку из сада и водить в сад, а у любимого папы – никогда нет. Папино фото зацеловывается и прижимается к груди перед сном. Ее фотографию даже распечатывать не стоило. Она и без того вечно маячит у дочери перед глазами. Возвращаясь после редких минут отсутствия, она получала отчет о том, как двум Женям было весело. Даже если они просто пялились в телевизор с фильмом каких-нибудь ужасов 18+ и не включили ни одного мультика. Эти двое, сооружающие палатки из двух одеял и воображения, тяготились ее вечными страхами перед сквозняками, острыми ножницами, кишечной инфекцией после плохо вымытых продуктов, падением с опасной высоты. Этим двоим ничего не стоило пропустить обед и проигнорировать ужин. Но она надеется. Что эти двое – снисходительно, а как иначе! – выслушивающие ее наставления, остаются под колпаком флюидов ее самозабвенной материнской преданности и контроля – даже в ее отсутствие. И нет, она не ревнует, разве что немного завидует. Умению быть такими беспечными, как Жени.

60

Хотела убежать от прошлого, как Лавиния Фуджита из Венеции, а нашла лавину воспоминаний и заблудилась. Оказалось, что рядом с той жизнью, в которой я благоденствовала восемь лет, есть другая, которая тоже могла стать моей.

Этот город, где меня никто не ждал и отчего заведомо было пусто внутри, с такой очень слабой весной и совсем маленькой историей, с глазами талого снега на асфальте и шелухой семечек на перроне – я сразу захотела его сменить, этот город, сразу же по прибытии. Может быть, я попала в неурочный час, может быть, стоит выждать и оглядеться, промелькнула подспудная мысль, что мне не все равно, надо же. Для равнодушного пассажира сгодится любая станция, хоть у черта на куличках, а тут. Пока я думала, где и каким психотерапевтом обзавестись, внезапно стала отличным аналитиком.

Я хотела найти себя ту, тогдашнюю, какой была до того, кем являюсь теперь, хотела пуститься на поиски отчасти забытых образов, чтобы вернуть себе автобиографию, чтобы не рехнуться от боли, чтобы снова ориентироваться в пространстве.

Если суждено падать в пропасть, подобно Алисе, то пусть это будет знакомая нора, думала я. Найду себе какой-нибудь старый дом, где при входе пахнет прелой картошкой и тусклым светом, все знакомо и нет посторонних, отмою его, наведу уют и развешу свои кружева. Вариант, что я не найду в этом доме себя, я как-то не учла. Не учла, что мне придется уживаться с этими небесами и с этими улицами. Хотя почему бы и нет, в конце концов. Ведь смешно даже думать о будущем. Будущего не существует, а смысл у жизни тот, который дает ей человек. Иногда он не может ничего придумать, и жизнь начинает походить на книгу с провисающим сюжетом.

И вот я стою и спрашиваю себя: с чем я осталась? Проще описать без чего. Без того легкого пожатия руки, без трепетного касания, которое кажется самым дорогим теперь, когда поздно стлать соломку, стою и оглядываюсь по сторонам, всеми брошенная, никто не смотрит мне в рот, никто не заполняет собой мое существование, никто не демонстрирует мне свою вездесущность. Разве не этого я хотела? Разве не я пыталась выстроить преграды, заборы, воздвигая шаткие стены, а порой и неприступную крепость ради краткого мига одиночества? Сколько раз мне приходила головокружительная мысль, какой прекрасной была бы моя независимая и свободная жизнь? Итак, все, что повторяется трижды, – сбывается. По крайней мере, в сказке. А у большинства сказок, как известно, несчастливый конец.

7

Когда это произошло, в какой момент, она уже и не помнит. Мама всегда была симпатичной, если не красивой, то манкой какой-то своей внутренней красотой. А потом вдруг будто сдалась, будто отчаялась. Ей едва минуло сорок, но она неожиданно перестала краситься, сначала исчезли губы, потом ресницы, на веках проступил неровный пигмент, мама начала превращаться в эскиз, замысел, раскраску по точкам родимых пятен и расширенных пор, с нотным станом морщин на лбу, которые больше не скрывал тональный крем, без макияжа ее белая кожа стала казаться рыжеватой, даже какой-то оранжевой, наверное, это были первые признаки болезни, наверное, мама что-то чувствовала – еще не зная и не страдая, уже зная и страдая от измен отца. Она впервые тогда подумала про старость. Конечно, сорок лет – это еще не старость, но. Ее приметы появляются то тут, то там: когда мама улыбается, вдруг обвисает нижняя часть лица, на животе образовался лишний жир, или что там, вообще, находится, отчего вдруг распирает этот живот у нее, как было на первых сроках беременности у их соседки, которая «где-то нагуляла девочку, а избавиться не успела». Хотел ли отец избавиться от нее, мечтал ли?

Когда это произошло, в какой момент, она уже и не помнит. Вдруг осенило: мама – родная, а папа – нет. Я – папина приемная дочь. Ничего маминого не было в ней, кроме такой же белой кожи. Все было в ней от отца: и пшеничные брови, и зеленоватые глаза, и зубы с небольшой щербинкой, но. Разве родной отец может испытывать неприязнь к своему продолжению? Эта неприязнь длилась всю жизнь, он не мог простить ей потерянной юности, ей или все-таки маме? – хотя внешне казалось, что маму он любил. Пусть когда-то, пусть как-то, по-своему. Но однажды, наверное, разлюбил, и мама сдалась, просто молча наблюдала, как отец отдаляется.

В четвертом, может быть в пятом, классе, наткнувшись на свое свидетельство о рождении, она прочитала то, о чем ей и так было прекрасно известно. Ее родители были ее родителями. Да и фотографии есть с самого младенчества, какие еще доказательства. Дети часто фантазируют сверх меры, только и всего.

О том, что мама – не родная, она узнала в день маминой смерти. Ее родная мать умерла при родах, а ее умирающая мать – очень любила ее родного отца. Все слишком запутано. Кроме одного. Не будь ее, папина жизнь сложилась бы иначе. С любой из этих женщин. А дочь вклинилась в нее своим появлением и смешала все карты.

94

Как она сказала?

Она сказала: «Ты не поверишь, кто мне устанавливал счетчик» – или: «Слушай, а кто мне устанавливал счетчик!», возможно, она сказала: «Ты ни за что не догадаешься, кто мне устанавливал счетчик», но, скорее всего, она сказала: «Ты не представляешь, кто мне устанавливал счетчик», потому что я тотчас представила его и даже едва не произнесла вслух, мол, ну кто же еще, он, конечно. Как будто он был сантехником. Точнее, электриком. Но в данном случае это все равно. Ибо он не был (и вряд ли мог стать) ни тем ни другим. Я вообще не представляю, почему я о нем подумала. Видимо, пришла пора. И нет, нет, я, конечно, не представляла, что он приехал устанавливать счетчик. Это такой оборот речи.

Первым, о ком я подумала, когда Тимофеева сказала: ты не поверишь / ни за что не догадаешься / слушай, ты не представляешь, – был он, вот и все. И я очень на себя разозлилась. Подумаешь, тоже мне. Хоть долго злиться мне не пришлось, потому что любопытство брало верх, и я вся превратилась в слух, а Тимофеева добавила: «Кстати, счетчик не получится спрятать в тот ящичек, который вы подарили мне на днюху, я так размечталась, так и представляла себе уже, но он очень маленький, по сути же это сундучок, да, ты не помнишь, что там было на этикетке, ладно, мой как-нибудь это обыграет. Конечно, тот старинный счетчик выглядел лучше и аутентичнее…»

Я молчала и походила на натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть, но молчала и молчала, пока Тимофеева говорила о чем угодно, кроме того, кто именно приехал устанавливать счетчик. Внезапно она с какой-то насмешкой и, как мне показалось, облегчением сообщила: «О, мне звонит муж, наверное, хочет узнать про электропроводку», и вышла из кабинета. Я поразмышляла надо всем этим еще не более пяти минут и переключилась на детей: начинался урок.

А когда Тимофеева зашла ко мне спустя несколько часов, по обыкновению сразу заполнив собой все пространство, то снова дала понять, что мне и в голову не придет, кто ей устанавливал счетчик. Не сразу, разумеется. Сначала она велела протереть чашки, потому что ужасно проголодалась – она никогда не ленится таскать с собой на работу большой термос с кофе и какие-нибудь сырнички-пирожочки, удобно уселась за стол и даже словечком не обмолвилась об этом глупом счетчике. А я уже снова внутренне напряглась. Это чувство, посетившее меня утром, вернулось и не отпускало.

Когда мы начали есть, обсудив ее кулинарные способности и нехватку салфеток для вытирания пальцев от сырничков, она вновь подняла тему: я ж е т а к и н е с к а з а л а кто. А я, хочется надеяться, была величавой и равнодушной, как булыжник. Я ждала, пока Тимофееву разорвет от ее новости. У меня больше не оставалось никаких сомнений, что я узнаю что-то о нем.

Тем временем Тимофеева рассказывала: «Они приехали, уже повесили счетчик, да, сказали, что электропроводка – это к электрикам, а они – только по счетчикам, – и тут о н сел выписывать бумаги и говорит: "А ты меня не узнаёшь?" А я вижу – лицо знакомое. Так неудобно. Оказалось… Что это Виталий! Брат твоего».

У меня внутри что-то все же лопнуло наконец. Такое очень физиологическое чувство. Как после горячего укола, разливающийся жар. Но я постаралась ничем этого не выдать и не меняться в лице.

– Ну, откуда мне его помнить? – продолжала Тимофеева. – Я же видела его стопятьсот лет назад, на твоей свадьбе. Он передавал тебе привет. А я спросила о твоем. Виталий сказал, что у него все хорошо.

Я старалась смотреть в тарелку, потому что точно знала, что Тимофеева смотрит на меня.

– У него двое детей. Мальчик… Семь, кажется, лет назад родился… Да, кажется, семь. А девочка еще маленькая…

– Да-да, – сказала я. – Я знаю.

– Знаешь? Но откуда?

Я принялась что-то врать. Сочинять, что виделась с ним во время отпуска в Черногории. Это было не очень сложно, тем более что он действительно там был, просто получалось немного нескладно. И Тимофеева тоже вроде бы что-то еще рассказывала. Я слабо соображала, что именно. Стало горько, даже во рту такой полынный привкус и сырнички комом в горле. Кроме горечи, еще много-много какого-то неясного чувства поселилось во мне. Ревности? Смятения? Обиды? Разочарования. Гордыни. Самолюбия. Чего? Жало, буравящее внутри, не имело названия. Еще за столом я начала задаваться вопросами и анализировать, почему мне так: больно? Неприятно? Досадно? Почему мне так.

На самом деле ответ я знаю. Просто не знаю, как с этим жить.

34

Ей нравятся музеи, но по музею Жениной бабушки она ходить не любит. Есть нечто противоестественное в этой антикварной квартире, где сложно передвигаться, не задумываясь о цене каждого неверного шага. К тому же всякий раз она испытывает легкое замешательство, когда ей представляют какой-нибудь салатник как нечто одушевленное. Должен же быть предел власти у этих предметов. Ведь даже к самым близким людям там не питают столь пылких чувств. Она заметила, богатые часто играют в других людей. Только вряд ли каждый получает жизнь по заслугам. Просто некоторым больше везет.

Сегодня у Жениной бабушки день рождения. И гости. Может быть, необязательно идти сегодня? Почему бы не разграничить: праздник для друзей и праздник для семьи.

Это хлопотно, говорит Женя-старший. Это накладно. Мама устанет. К тому же две ее лучшие подруги и Ольга Павловна с мужем – какие это гости. Это почти члены семьи. Нельзя быть такой предвзятой.

Нельзя. Она берет себя в руки, надевает улыбку и лучшее платье, идет туда, где все пропитано притворством и нафталином, сплошной фарс, жеманство и наигранность. Женька не тушуется в этой атмосфере, в отличие от нее. Женьке здесь нравится, как любая девочка ее возраста, она приходит в восторг от волшебных вещей, стоящих баснословных денег.

Бидермейеровский столик накрыт лучшей кружевной скатертью (Бельгия, 1840 год), на ней большая хрустальная ваза с печеньем, фруктовница (фарфор, роспись, позолота. Франция, 1894 год), сахар только кусковой, иначе невозможно продемонстрировать антикварные серебряные щипцы с эмалью, 1910 год, отличное состояние. Они стоят как вся ее зарплата.

В центре ваза с цветами (Королевская берлинская мануфактура, XIX век). Вокруг тарелочки с тартинками, ветчина с огурчиком, бутерброды с форелью, на серебряном подносе серебряные вилочки, ложечки, мельхиоровые ножички. Она на минуту задумывается, что дороже: икорница или ее содержимое. Теряет аппетит.

Женька кричит: бабушка, можно я поиграю с этими собачками?

Бабушка рассаживает гостей, подружки садятся по одну сторону стола, Ольга Павловна – по другую. Ее муж пытается пристроиться рядом, но получается – сбоку, Ольге Павловне требуется много места. Она полная, сильно накрашенная, ее пестрый наряд режет глаз, контрастирует с гармоничной атмосферой гостиной.

Женькины вопли тоже контрастируют:

– Ну ба, ну можно?

Бабушка хватается за сердце.

– Нет, Женечек, это не собачки, это редкие статуэтки, клеймо ЛФЗ. И это не дядя с тетей, это «Вакх» и «Вакханка», Копенгаген, начало ХХ века. Кто такая Вакханка? Это жена Вакха. Кто такой Вакх? Подрастешь – узнаешь.

Женьку отвлекают австрийской шкатулкой из красного дерева. Именинницу просят к столу. Произносят тост, восхищаются личными качествами новорожденной и ее примерной семьей.

Едят. Как можно тише орудуют приборами на тарелках Императорского фарфорового завода.

Ольга Павловна рассказывает о чудесной посудомоечной машине, которую они с мужем приобрели на днях. Подумать только, какая экономия воды и сил.

Подруги расхваливают сочную форель. Потому что бывает сухая.

Женька ходит кругами вокруг дубового книжного шкафа европейских мастеров. Достает Достоевского – книгу, которую легче всего вытащить, недолго думая, протягивает ее Ольге Павловне – она яркая, привлекательно болтливая и ближе всех сидит:

– Почитай мне!

– Милая, ко взрослым принято обращаться на «вы». Нужно говорить: почитай-те.

– Я не хочу, чтобы мне читали все, – заверяет Женька. – Только ты одна. А почитай-те – это когда много.

– Если взрослым тыкать, тебя сочтут невоспитанной.

– Нет, «почитай-те» – говорят только царям, – возражает Женька, неумолимая, как капитализм.

– Милая, так говорят всем взрослым, не только царям. А тыкают только не-ве-жи, – умничает Ольга Павловна.

– А ты – га-ма-дрил, – заявляет Женька. – У тебя такие же большие красные щеки, как у него – попа.

Присутствующие ошеломлены. Ревизор, немая сцена. Страх, стыд и восхищение.

Женька дуется, бросает на пол книгу и уходит к резной консоли, изучать бронзовые часы с римскими цифрами.

Женькиной маме смешно, но смеяться она не смеет, ждет, когда кто-нибудь – Женя-старший? – обратит сказанное в шутку. Но он бросает на нее взгляд, который трудно расшифровать, и предлагает обновить бокалы.

61

Страшнее смерти может быть только жизнь.

Сильнее жизни может быть только смерть.

Явилось в голову ночью, такая пришлая мысль – всегда отзвук чего-то невысказанного пока… Но это, конечно, соседи – живые трупы, наводняющие этот дом, разносчики вредных микробов сплетенных – заискивая передо мной на лестничной площадке, старушка-погремушка: «Знаете, знаете, знаете, почему вам сдают? Потому что ихняя дочка-то померла: прям посреди кухни упала – неживая. Не нужна им квартира энта больше, не нужна без ей». Морщусь и спускаюсь вниз, пока она продолжает свой маньячный рассказ.

Вчера долго смотрела на фотографии этой бывшей девушки. Ну, конечно, у нее нездоровый вид, такой несоответствующий жизни, я отметила это сразу, но все-таки думала: вдруг вышла замуж и уехала далеко, куда-нибудь на Север?

«Милая Нелли! Поздравляю тебя с днем рождения! Мама и Пав. Сергеевич».

Такими открытками (+ Новый Год, 8 Марта) уставлена вся квартира, даже в кухне на холодильнике два таких послания.

«Милая Нелли», уезжая на Север: Мама! Муж-полярник сказал, куда так много вещей я оставлю у тебя все свои фотографии и ваши с отчимом открытки как-нибудь потом я все заберу как-нибудь потом в другой раз присылайте мне лучше теперь открытки в каждом письме для новой коллекции не скучайте без меня смотрите чаще вспоминайте долго протирайте от пыли я буду рядом следить за вами со всех сторон берегите себя берегите меня я ваша формула любви меня выдумали чтобы забыть но до свидания всегда есть надежда на встречу

Звенят столовые приборы, что-то щелкает в стене… Отчего это может быть? – эти незаметные колебания в воздухе, такой резонанс, неугомонная душа квартиры. Но в души вещей и места я не верю, знаю, в чем причина на самом деле. Здесь была смерть. Почему-то хозяйка это скрыла от меня, видимо переживала за мою психику. Здесь, вообще, все странное, и особенно соседи.

Они изучают меня, как шпионы, всегда поочередно выходят на лестничную площадку, реагируя на звук моей закрывающейся двери в любое время, я их тоже по-своему изучаю. Но, конечно, без особых эмоций и интереса. И, кстати говоря, хорошо, что второй этаж: неизвестно, что еще творится наверху… Иногда я сижу в комнате и представляю соседей за стенкой, очень неприятных с виду, мне они не понравились, и непонятно, что у них на уме, представляю, как они едят, лязгают, что-то делают, ложатся спать, встают по утрам – пустая пища для размышлений. Но какая есть.

– В любом случае я живущих людей как-то больше боюсь, чем бывших, – говорит Ивета Нине в ответ на ее телефонные расспросы. – За стенами – по обе стороны – очень странные женщины, при встрече они смотрят с нездоровой иронией, будто знают обо мне страшные вещи, с чем мне не повезло, так это с соседями.

– Надо было остаться у нас или выбирать квартиру дальше, сама же говорила о вариантах, – замечает Нина.

– Я почти не бываю в квартире, хожу по городу, это же мое настоящее – понимаешь? – я хочу его прочувствовать. Присматриваюсь, не сижу в четырех стенах, снова похолодало, да, морозы меня не смущают, что поделать, нет, с работой здесь не очень – нерадужные перспективы, ты была права, но это ничего, как-то образуется, я ничего не планирую заранее, да, заеду, часто буду заезжать, какое тут новоселье? – ну что ты, Нина, – вы – тоже, непременно, большой ему привет.

1

Воплотить в цвете мир звуков. У нее хорошо получалось. Еще не было ничего для нее, у нее еще не было собственной шариковой ручки, разлинованных страниц, еще не были подобраны ключи – никакие, не говоря о скрипичном и басовом, она еще не умела правильно писать буквы, зеркалила согласные, брала в заложники гласные, которые пишутся не так, как слышатся, но, увидев мелодию, хватала карандаши и быстро ставила палочки на любом обрывке, на каждом бумажном огрызке, где можно чиркать. Увидеть мелодию удавалось часто, она кружила вокруг нее бабочкой, только успей схватить. Просто однажды учительница музыки в детском саду начала занятие не с попевочки, а сыграла гамму, рассказала о нотах, дала звукам имена, и у этих имен был цвет.

Коричневый, голубой, ро-озовый, коричневый, желтый, зеленый, голубой, желтый, бе-елый.

Потому что учительница спела не словами, а спела:

Соль ми ля-я соль,

ре фа ми ре до-о.

Что в переводе означало: от улы-ыбки станет всем светле-ей.

Она пришла домой и впервые нарисовала песню, так, как помнила эти ноты, какими помнила эти ноты, а потом музыка начала появляться из ниоткуда, неслышная никому другому, видимая ей одной.

Что ты рисуешь? – Я рисую музыку.

Мама смеялась, мама говорила знакомым, что художником ее девочке точно не стать, ее девочка рисует только разноцветные палочки, мама не понимала системы, где до – белый, соль – коричневый. Беда с этим белым до, даже когда в карандашной палитре появился белый, как запечатлеть его на снежной странице?

Мама еще не знала, что ее девочка и не собирается становиться художником. Ее девочка находилась в плену звуков, которые можно нарисовать и уже никогда не забыть больше, даже через неделю, через много дней, когда случайный клочок бумажки с цветными палочками обнаружится среди игрушек, ведь они снова оживают – эти звуки, пусть их и не слышит мама, но девочка-то может их пропеть. Она очень увлечена, она везде и всюду поет, готова озвучивать и дарить свою – в воздухе витающую – музыку каждому встречному: старушке на лавочке – «ишь ты, какая шустрая!», кассиру в магазине, незнакомому мальчику, бесстрашному, почти ручному воробью, дяденьке-тугодуму, который не понимает, что это песня такая, просто без слов пока, никакой не ор, никакой не хор, а капелла это называется, сказала учительница, – песня без сопровождения из каплицы. Кап-лица – капает прямо на лицо дождь, у него своя музыка, всегда новая, как закат, хотя закат чаще всего звучит как ля, он розовый, и его можно разложить в обратную сторону – на звуки, из цвета в ноты, а капелла – песня из часовни, час сов наступает после заката, в это время отсутствия света и нужно только спать. Сны – чаще всего белые, как нота до, потому что в белом растворяются все звуки.

Это потом она узнала, почему до – белый, почему соль – коричневый, все точно по Римскому-Корсакову, ничего общего со Скрябиным. До – белый, соль – коричневый. Пока вместо знаний – одна интуиция. Вместо нот – коробка с карандашами. И вокруг так много звуков и цветов. Даже в помидоре – ми-до-ре.

Мама готовит омлет с помидорами, ей не нравятся жареные помидоры, она думает только о том, какое это музыкальное слово: по ми-до-ре, совсем не красное слово, впрочем, если взять за основу ре-мажор, получится вполне съедобный желтый томат, мама взбивает яйца, масло шипит и причмокивает, как старая заезженная пластинка, маме очень нравится музыка с проигрывателя, ужасная музыка, невыносимо слушать симфонические концерты, потому что пластинки старые, все партии шипят и причмокивают, сливаются в какофонию, как яйца на раскаленной сковороде.

Помидоры – должны быть желтыми, говорит она маме. Та отвечает, что у соседки в парнике видела такие, какая-то импортная рассада, более мясистый сорт и именно желтые, дочь не слушает, желтые помидоры прекрасно сочетались бы с золотистым яйцом, из которого приготовлен омлет. Тогда он станет похож на фугу Баха из «Хорошо темперированного клавира».

– Давай, я сыграю тебе омлет? – предлагает она.

Мама соглашается. Слушает. Говорит: действительно, немного напоминает омлет. Музыка такая же воздушная, каким был омлет пять минут назад, пока не остыл. Давай есть.

Но ты заметила, насколько они желтые? Все эти звуки, которые опустились на стол, на замасленную сковородку, на удивленную вилку и рассеянный нож, на льняную скатерть.

Ты меня пугаешь, детка, отвечает мама.

Миски должны быть голубыми, сироп – синим, фарш – зеленым, соль – коричневой.

До – белый, соль – коричневый.

Ее путали только ноты, попавшие в название еды и столовых предметов. К остальным словам она не прислушивалась, точнее не приглядывалась. Только название ее зодиака, единственное из двенадцати созвездий, заключавшее в себе ноту, тоже было белым. Независимо ни от чего.

95

Синкопа – смещение ритмической опоры в музыке с сильной доли такта на слабую. Несовпадение ритмического акцента с метрическим. Синкопы являются очень важным выразительным средством для ритма. Нота взята на слабой доле и продолжает звучать на сильной. Предваряющие синкопы встречаются у Шумана, например. Так называемые предвестники – симптомы синкопе, которые предшествуют потере сознания: дурнота, туман перед глазами, шум в ушах, суетливая, дрожащая беспомощность, как тремоло у верхнего порожка. Внутритактовые синкопы – их название говорит само за себя, иными словами, мышечный тонус снижается, человек оседает, потом падает. Часто ритмику можно подчинить свободной фразировке мелодии, а вот синкопы хорошо подчеркивать педалью. К слову, только этому инструменту так повезло, знаете ли, благодаря педали сильнее звучат обертоны, передается смещение гармонии, развивается воображение. Музыке педаль нужна для создания красок, как картине яркие пятна. Мне нравится педалировать, иногда я излишне увлекаюсь. Я вообще склонна увлекаться. Синкопа ломает равномерный ритм, падающий человек может удариться или что-нибудь сломать. Одна молодая девушка так сломала челюсть и лишилась зубов. Важно понимать, что если есть возможность присесть или выйти на свежий воздух, то не стоит педалировать ситуацию. Непосредственно синкопальное состояние длится от нескольких секунд до нескольких минут. В это время человек лежит неподвижно. Наблюдаются бледность кожных покровов, холодный пот, поверхностное дыхание, низкое артериальное давление. Для импровизации в любой тональности нужна пульсация, можно просто попытаться отбивать ритм ногой. Нельзя подниматься быстро, в постсинкопальном периоде человек ощущает слабость, разбитость, головокружение. Запаздывающие синкопы встречаются у Рахманинова. Междутактовые синкопы записывают двумя нотами, связывая их лигой через тактовую черту. Я заметила, кардиограмма на бумаге очень похожа на партитуру, и бумага для нее тоже нужна особенная. Диаграммная лента. Междолевые синкопы перекрываются звучанием друг друга. В междолевых перегородках – накопление жидкости, это скверно. Я правильно понимаю, что аритмия – это тоже смещение ритмической опоры – только в сердце? Значит, мои головокружения отсюда. Это самые очевидные примеры. Данные анамнеза, сердечные патологии, в стадии декомпенсации, нарушение кровотока, общая слабость организма, наличие шума в сердце, принимать лекарства, применять меры.

Синкопе – потеря сознания, вызванная преходящим ухудшением кровоснабжения головного мозга, сопровождающаяся падением человека.

– Как давно и как часто вы падаете в обморок?

62

– Привет… Узнала?

Она хотела сказать: нет, но сказала правду. Успела удивиться – и этому голосу, и себе. Констатировала факт, что способна удивляться.

– Как хорошо, что ты ответила… В смысле, я хотел сказать… Я вообще не надеялся, что у тебя прежний номер. В смысле, я надеялся. Очень. Короче, я все знаю. И не буду говорить каких-то пустых слов, я не мастер, ты в курсе. Просто хочу тебе помочь. Позволь мне помочь.

Он звонил с улицы, она отчетливо слышала шум проезжающих машин. Почему-то это показалось важным. Наверное, она уже скучала по большому городу.

– Откуда ты знаешь? Странно это все. Мне не нужна помощь.

– Я так не думаю. То есть, конечно, чем уж тут поможешь. Но мы могли бы встретиться. И на берегу решить – что делать. Пожалуйста. Я очень тебя прошу. Как ты себя чувствуешь?

– Не спрашивай, как я себя чувствую, я никогда не знаю, что ответить. У тебя же есть кто-то. Кажется…

– Нет, ты думаешь… Нет, ты не думай!

Он засмеялся. Так невпопад, как всегда.

– Были у меня отношения… Довольно долго. Но мы расстались. Ничего серьезного.

Его голос пропадал, отзывался неравномерными волнами, это нервировало, сказанное казалось необязательным и пустым.

– У меня нет времени, извини. Желания и сил, если честно, тоже нет.

– Это не страшно. Я не отниму много времени. Ладно. Черт. Скажу как есть. Я переживаю за тебя. Нет, не так. Я боюсь за тебя.

– Не бойся. Я слишком труслива для того, чтобы покончить с собой, если ты об этом. Ни на что мне не решиться. Ни на повешение, ни на прыжки в апрельскую воду, ни на сиганья с крыши. У меня неистребимая ненависть к таблеткам, а на оружие требуются разрешение и лицензия.

– Ты шутишь… Это хорошо, что ты шутишь. Твой знаменитый черный юмор…

– Если у тебя всё…

– Погоди, нет, не всё. Как тебя можно найти?

– Давай я как-нибудь потом сама позвоню, хорошо? И спасибо тебе.

– За что?

– За память.

9

После смерти мамы она села за инструмент только на девятый день, не потому, что нужно соблюдать все эти церковные правила, – мама была воинствующе неверующей, – так вышло. До вступительных экзаменов в академию оставалось не очень много времени, в голове неотступно вертелись наставления педагога («Не отлынивайте, – твердила учительница, она вечно обращалась ко всем на «вы», – непременно занимайтесь, промедление смерти подобно»). Но смерти ничто не подобно, нет, это она узнала позднее, через три недели, хотя поехала к маме в больницу на пару дней.

Жизнь между домом и больницей всегда сильно напоминает фестивальное малобюджетное кино, где нет никаких диалогов, только невнятные маршруты и утрированные звуки города: захлопывающиеся двери, шум транспорта, оголтелые мотоциклисты, уверенное стаккато чужих каблуков. В этом независимом фильме изо дня в день меняется лишь платье на героине, а все остальное – то же. Те же пейзажи, тот же асфальт под ногами, скамейки, постсоветские елочки у входа, ступени, лифт, персонал, стул в палате, капельницы, судно, окно. В главной роли этого фильма – Время. Величина непостоянная, здесь оно не терпит сослагательного наклонения.

Мама умерла в апреле, сыром и холодном, так и не дождавшись ее выпускного, о котором мечтала больше ее самой. На газонах только-только проклюнулись тюльпаны, красные, как флаг пионерии в мамином детстве. Других цветов в городе не было, она вообще не помнит, что люди несли на кладбище, но что-то же несли, как всегда хвойное и искусственное, должно быть, но помнит, как с удивлением обнаружила, что весна все-таки наступила, вопреки позавчерашним, куда-то исчезнувшим сугробам и ее усталости, густо замешанной на безысходности горя, помнит, как сыпал дождь и тут же высовывалось заспанное солнце, бесформенное, на весь небосклон, помнит, как синегрудые голуби собирались на совещания прямо напротив их подъезда, деловито прохаживаясь взад-вперед, – вся живая природа вообще вызывала в ней тогда недоумение, потому что своей реальностью обесценивала мамин уход.

Выпускные экзамены предстояли только по теории, академический экзамен по фортепиано она успешно сдала еще в январе, не было ощущения, что сыграла на отлично, но учительница, кажется, приложила все усилия, чтобы выставить ее в лучшем свете, сообщить, что «одаренная девочка собирается поступать на композицию». Она однажды нечаянно услышала фразу, произнесенную каким-то педагогом с кафедры эстрадников: «Вы не представляете, какая это одаренная девочка». Для будущего композитора техника не столь важна, как для исполнителя, хотя она еще в школе выработала манеру игры. Главное, дать глубокое звучание и привнести что-то свое, неповторимое в самую затасканную пьесу. А любой экспромт – это хорошо отрепетированный экспромт. Все годы, проведенные в училище, она не забывала об этом.

На вступительных экзаменах в академию ей предстояло исполнять собственные сочинения, и это тоже требовало ежедневной подготовки. Партитур с собой она не взяла, полагалась на память, а в крайнем случае – на импровизацию. В любом случае это очень ответственно – представить на суд экзаменаторов свои сочинения. Но повышенное внимание ей, скорее, нравилось. Первое яркое впечатление – она выступает на сцене дома культуры. Отчетный концерт. Нет, она не волнуется, больше удивляется: роялю – чужому и непривычному, запахам закулисья и тому количеству народа, которое сидит в зале. Ее пришли послушать не только учителя и ученики, но и совершенно посторонние люди. Она играла сдержанно, но уверенно, придавая значение каждому туше. Однако играть с оркестром, потом, позднее, у нее получалось гораздо хуже. Слишком уж сосредоточена она была на себе и глохла, как Бетховен, «сверху вниз», не всегда слыша целое, а лишь какую-нибудь заискивающую виолончель, что недопустимо, если ведущая партия у первой скрипки. Стало очевидно, что ей проще переносить на бумагу целые оркестры, чем быть в тени за роялем, не помышляя о роли возмутителя спокойствия.

Она села за инструмент на девятый день, поняла вдруг, что за время без упражнений руки стали резиновыми, как клизмы, которые ее научили ставить в больнице, пальцы – ватными и неподатливыми, начала для разминки 39-й этюд Черни, довольно быстро закопалась в терциях и не услышала, как вошел отец. Он стоял на пороге, довольно далеко, сам на себя непохожий, какой-то грязный, будто падал (наверное), но она все равно разглядела его совершенно кроличьи глаза, не от слез, разумеется, от поминальных возлияний всю последнюю неделю.

– Не стыдно тебе? Святое есть что? – спросил он, зло зыркнув глазами.

Соль-мажор повис в воздухе красно-коричневой дугой.

– А у тебя? – Она отвела от него взгляд, посмотрела на бронзовый подсвечник, который любила мама, и поймала себя на том, что улыбается. Она часто улыбается в глупых ситуациях, такая реакция организма.

– А я – что? Песенки пою во время поминок? В пляс пускаюсь, как животное неразумное, не понимающее, что… Ты правда не понимаешь, а? У тебя мать умерла, а ты играешь на пианине своей как в порядке вещей, это нормально?

– Ненормально спать с чужими бабами при живой жене! – она закричала. От бессилия.

– Еще что?

Он шел к ней навстречу и тоже улыбался. Они улыбались друг другу.

– Что еще? – повторил он, одной рукой схватил ее за волосы, а другой ударил. Вмазал со всей дури по рту и носу обратной стороной ладони.

По губе тепло потекла кровь, он толкнул ее, сидящую на винтовом стуле, прямо на инструмент, она взмахнула руками, будто можно удержаться за воздух, и опала на пианино, больно ударившись спиной, как неловкое соломенное чучелко, поддавшееся порыву ветра. Брякнули ноты основной гаммы. Отец сказал: тварь ты. Сказал: жизни она меня учить будет.

И неторопливо вышел. Его не заботил ее диплом и ее выпускной. Их больше ничто не объединяло. Так она сразу осиротела вся, полностью, целиком. Так бившийся внутри нее плач нашел разрешение. Она плакала так долго, как никогда больше. До непроизвольных спазмов и судорог, до икоты, до насквозь промокших волос, до пустыни в сердце, рассыпавшейся барханами невысказанных ему вдогонку слов.

35

Младенец кричал и кричал. Мать отчаянно жестикулировала и трясла перед его носом погремушкой. Отец стоял соляным столпом и никак не реагировал. Мать попыталась подвесить погремушку к мобилю переноски, та не прикрепилась и упала, мать потеряла к ней интерес, потеряла интерес к ребенку, повернулась к мужу и застыла, глядя не на него, а куда-то на стену, поверх его головы. Женька наблюдала за ними широко раскрытыми глазами, не в силах вникнуть в происходящее.

– Мне только подписать… медосмотр. – Юноша в толстовке потряс обходным листом.

Каково это, быть взрослым парнем, ходить на дискотеки с девочками и при этом сидеть в очереди к педиатру наравне с новорожденными, потому что ты взрослый – но недостаточно?

– Всем только подписать! У нас температура! – взвизгнула мать угрюмого румяного парня лет семи, румяного от температуры, сытости или стыда.

– Непонятно, непонятно ничего, – сказала Женька.

– Входите, – крикнули из кабинета.

Мать младенца, который то затихал, то принимался за старое, была первой в очереди, но продолжала неподвижно стоять, Женькина мама тронула ее за плечо, указала на дверь. Когда сверток в переноске исчез в дверях кабинета педиатра, Женькина мама подняла погремушку и протянула задумчивому отцу, который в кабинет не вошел.

– Непонятно ничего, – повторила Женька.

Юноша с медосмотром резко стартовал по кишке коридора поликлиники, почти вприпрыжку, словно на зов. Не стал дожидаться. Передумал. Придет позже, когда станет не так.

– Та-ак непонятно! – возмутилась Женька.

Женщина с младенцем вышла из кабинета, очень быстро, как будто ей тоже надо было только подписать, ее муж устремился им навстречу, и они медленно и печально побрели по коридору, держа переноску с ребенком с двух сторон, как тяжелую ношу, точно ведро с камнями, почти пригибаясь к земле.

Наступила очередь нервной матери и ее румяного сына. Коридор опустел.

– Ты испугалась?

Нет, Женя не испугалась, Женя любопытствовала.

Они поссорились? Почему родители малыша так странно себя вели? Почему не утешали его словами? Почему не спели колыбельную? У них нет слуха? Не только музыкального? Как это вообще нет слуха, так не бывает.

Она объясняла. Да, ничего не слышат, поэтому и говорить не могут. В нашем привычном понимании не могут. Разговаривают жестами. Для таких людей, как родители малыша, разработали специальный язык, который они переводят на язык рук. Так они умеют общаться между собой. Красиво, ты заметила? – будто ткут невидимый ковер из невидимых слов… На самом деле музыку могут слышать, только по-своему. Как ни странно, они ее могут даже писать. Был такой композитор – Бетховен, он почти совсем оглох, а потом написал еще четыре симфонии и другие произведения. Такие люди могут слышать музыку через вибрации. Это колебания воздуха, которые мы не замечаем, такой резонанс…

Мальчик в кабинете заорал. Завопил: я не хочу анализы!

…В конце концов, музыку можно писать и мысленно. Когда знаешь ноты.

Но я не хочу в музыкальную школу, мама, я хочу выучить этот жестяной язык. Научи меня. Как-как? Супдепереводчик? И ты что же, так плохо училась в школе, что так его и не выучила? Почему этому не учат в школе? Это же самый главный предмет должен быть. Когда я вырасту, я стану супдепереводчиком.

Шустрая девочка своими заявлениями всегда ставит ее в тупик. Еще недавно Женя мечтала стать археологом.

Она подумала о себе. Кем она хотела стать в шесть лет? В десять ясно кем, а в шесть?

Непонятно, ничего непонятно. Она ищет потерянное время, она скучает по матери.

Ты скучаешь по мне, Женька, в садике? А в школе будешь скучать?

Дверь хлопает. Мальчик канючит и торгуется: только не кровь из пальца, давай только не из пальца, почему нельзя из ноги?

У них хорошие анализы. И Женя совсем не боится их сдавать.

Но в садике на следующий день – катастрофа. Женя перестала разговаривать. Сочинила свою собственную дактильную азбуку. Показывает на пальцах буквы, которые в ее представлении соответствуют алфавиту, и воспитательнице предложено выучить этот вымышленный язык, иначе разговаривать Женя не желает. Девочка рано научилась читать, девочка придумывает странные игры, хорошо, что девочке скоро в школу.

– Это все от одиночества, – недовольно констатирует Женя-старший. – Она становится такой же странной, как ты. Все от одиночества. Я знаю, ты хочешь сказать, что я тоже в семье один. Но не забывай, какая у меня семья. Приемы, дети маминых подруг, цирк или театр по воскресеньям. Мне некогда было скучать. Почему я так же не развлекаю свою дочь? У меня много работы. А ты, я не виноват, что ты не любишь цирк. Но если бы Женя была не одна…

Так он впервые заговаривает о втором ребенке. О том, что это пойдет на пользу им всем. Как будто речь идет о поездке на море.

63

Гостеприимство Веты закончилось на пакетике случайных карамелек из дорожной сумки. Кофе не осталось, она разделалась с тем, что был у нее с собой, за два дня, посему заварила сомнительный чай из коробки, которую нашла в шкафчике, и теперь наблюдала, как чашка обрастает розоватыми помадными следами, которые оставляет Нина. Наверное, потому, что чай горячий, а ей хочется быстрее его выпить, она попеременно держит чашку то в правой, то в левой руке, множит фантики от конфет, пока Ивета с удивлением смотрит на безнадежно вытертую клеенку, которая только сейчас обратила на себя ее внимание, нужно будет поменять, найти какой-то компромиссный вариант, может быть, скатерть, впрочем, какая разница, она все равно не сидит за этим столом. Ивета почти не ест, поэтому и с угощением туго – или забывает, или просто не хочет, – еще она успела забыть, какая Нина активная, и теперь жалеет, что сообщила свой адрес. Вдруг это войдет у них с Ядоловом в привычку: часто бывать у нее в гостях. Впрочем, кажется, Володе она нравится не больше, чем он ей. За стенкой бормочет телевизор, вот кто его отличный собеседник.

Нина допивает чай, вскидывается на реплику Ивы о том, что город слишком серый и ему не хватает красок и настроения, со знанием дела рассуждает, что сейчас везде одинаково: сырость, слякоть, плохие дороги, можно подумать, в твоей столице ранней весной Диснейленд. Потом с напускным равнодушием отправляется исследовать квартиру, поочередно заглядывая в ванную, туалет, рассматривая прихожую. Выносит вердикт, что квартира, конечно, не фонтан. Интересуется, чем Ива занималась целую неделю. Ивета не знает, что ответить. Большую часть времени она гуляла по городу и собиралась съездить к маме, но так и не нашла в себе сил. Ничего, до годовщины еще есть время, она возьмет себя в руки и съездит, к тому времени окончательно сойдет снег и можно будет поменять цветы.

Володя не отвлекается на их появление в комнате, Нина озирается по сторонам, выглядывает в окно.

– Вот. Телевизор хороший, – говорит она между прочим. – Много каналов, наверное?

Ивета отвечает, что не смотрит телевизор, Володя уточняет, что каналов сорок четыре, так чем ты занималась, снова спрашивает Нина.

– Я просматриваю вакансии, но пока что-то…

– Надо как-нибудь собраться, нормально обсудить, что с тобой можно сделать. В смысле куда тебя пристроить.

– А у вас много знакомых?

– У Володи. Наши же все укатили, как ты, сразу после школы. – Нина ложится на диван, ворочается на нем из стороны в сторону, как кошка: ничего, вполне удобно, – велит Володе собираться, нужно еще постирать, мы все делаем вместе, хвастается Нина, и Иве тоже пора подумать о том, как не заскучать в одиночестве. Найти себе мужчину. Все-таки это очень странно, что она решила вернуться. Нужно расширять границы возможного, а Ивета все профукала, по глупости небось, подумаешь, несчастная любовь, но терять из-за этого прописку в столице!

64

Моя главная потеря похожа на апокалипсис, все остальное – просто медленное отмирание каких-то клеток, каких-то частиц, если бы можно было ускорить этот процесс, но увы. А для жизни в таком состоянии нужна практика. Даже аксиома подлежит заучиванию наизусть. Однако вы молодцы, ребята, что-то включили во мне, я чую, нечто живое еще теплится, возмущенно отвечает на несправедливость, это уже было, было, какое головокружительное дежавю! – и, пожалуй, с меня довольно этих вопиющих совпадений, пожалуй, я больше не смирюсь. Я больше не умею держать чувства под колпаком, заматывая в целлофан и не допуская обид – рассадников негатива. Теперь я умею только жечь напалмом, всю свою жизнь я позволяла себя разворовывать, но нет, теперь я требую хотя бы объяснений, вам ведь известно, что в древности – и сейчас еще в некоторых странах арабского мира – за воровство отрубали руку?

Нина растерянно моргает густо накрашенными ресницами, она даже не приглашает ее войти, эхо подъезда разносит звенящий голос Ивы, возможно ли, чтобы это была Ива, вся сталь и ярость, опасная, как бритва, у которой пропали деньги, все деньги, кроме той мелочи, что была в кошельке.

Нина исподлобья глядит на Володю. Он нависает над невысокой Ниной, опираясь плечом о комнатную дверь, смотрит Иве прямо в глаза – с вызовом и без малейшего намека на непонимание. Ива отводит взгляд, сдавшись первая, под натиском его неприкрытого цинизма.

– Кроме вас, в моей квартире никого не было, – говорит она.

– Может быть, ты спрятала их куда-то и забыла, так бывает, потом нежданно находишь, может быть, они у тебя выпали случайно… Ты же помнишь, мы сидели на кухне, пили чай, разговаривали, – дрожащим голосом произносит Нина и умолкает.

Напряжение растет, тишина становится почти осязаемой, Иве кажется, что – вот-вот сейчас – она разлетится на части.

– Это были все мои сбережения до тех пор, пока я не определюсь. А ты? – обращается она к Володе. – Что думаешь по этому поводу – ты?

– Хочешь сказать, я украл твои деньги? – вопросом на вопрос отвечает Володя. Он смотрит ей прямо в глаза, но интонация его голоса звучит не утвердительно.

– Ты сам ответил, – говорит Ива почти шепотом.

– Ты думаешь, это – я?

Он снимает очки – иными словами, стирает ее, ненавистного собеседника, превращая в безликое пятно. Потом стирает себя – дверь в комнату за ним с грохотом захлопывается, Нину начинает трясти как в лихорадке, она пропускает Иву вперед и вместе с ней направляется в кухню. Молча достает сигарету из пачки, молча закуривает, говорит: это невозможно, говорит, может, к тебе все-таки кто-то приходил, я даже в комнате почти не была, мы пошли на кухню…

Слезы текут по Нининым щекам, она всхлипывает и стряхивает пепел куда попало.

– Ты обязательно должна с ним поговорить.

Музыкальная колонка за стеной демонстрирует свои способности на пределе, оглушает их, растворяет слова. Ива подходит к Нине, берет ее за руку.

– Видишь? У него неадекватная реакция. По сути, он признался. Я отдаю себе отчет в том, что люди, укравшие деньги, не возвращаются с повинной, не приносят их на блюдечке, но ты – моя подруга…

Нина молча кивает головой.

Не освободиться от этой гнетущей тяжести. Когда Нина выходит из кухни, смешанные чувства начинают сплетаться в косы, вырываясь и требуя, негодуя и сопротивляясь, протестуя и смиряясь. Не надо было приходить сюда, не надо было выяснять все это, делать тебе больше нечего, но как мерзко – так поступать, даже настоящие воры не крадут у своих, что же это такое?

Музыка за стеной обрывается. Мелкий, еле слышный дождь стучит по скатам подоконников, как бумага-гофре по нервам, она пытается отвлечься на эти звуки, желает немедленно уйти отсюда, жалеет Нину, – каждый хочет видеть только то, что хочет, – прокручивается мысль, однажды поселившаяся, – не хочется верить в плохое, она тоже видит всегда только то, что хочет, только прекрасное и непорочное, а потом – поздно, поздно. Зря она приехала в этот город, он куда беспомощнее ее. Ничто здесь не способно вылечить и помочь справиться с горем. Только еще больше безысходности, усталости, нелепости, разочарования.

И Нина возвращается и стоит, почти совсем успокоенная и надменная, ты проиграла, как обычно, на сей раз тоже, твое отчаяние оказывается непригодным ингредиентом для здравого смысла, ничто не может быть понятым, когда восстают эмоции, сильные чувства, совесть, страх; и борьба принимает формы и размеры отдельно взятого помещения, в котором происходит, охотно облачается в любые одежды – было бы слово названо, – сама себя порождает и подстегивает, было бы угодно вашей милости. Нина, ждущая вызова, Нина, готовая защищаться до последнего, говорит: я ему верю, он сказал, что ничего не брал. – Но ты же понимаешь, это абсурд! Деньги не могли самоликвидироваться. – А были ли они? Очень трудно доказать, что ты говоришь правду. – Значит, ты считаешь, что я все это сочинила?

Нина молчит. Ее ответ понятен без слов. Она ему не верит, но она его любит. Раболепный детский сад.

Мне нечем крыть, и если, Нина, ты сейчас молчишь, то лишь потому, что не можешь ранить меня сильнее, я понимаю это, я пришла за справедливостью, которой грош цена, когда в подсудимых – любовь, но как мне быть, я доверяла – тебе, доверяла – ему, доверяла – вам, ваше сплочение – совершенно закономерно, но. – Подумай сама, куда бы он девал эти деньги, разве он мог бы скрыть? Он все отдает мне. – Значит, не все, Нина, ему тоже нужна определенная свобода, и финансовая тоже. – Ты говоришь глупости, ты совсем его не знаешь. – В том-то и дело, ты знаешь его лучше, ты же рассказывала: у его бабушки пропала пенсия. – Она его оговорила, чтобы выгнать нас, это все – ложь, она потом рассказывала что-то такое, хвасталась, как расправилась с внуком. – Я не верю тебе, Нина, и ты сама сейчас не веришь – ни ему, ни себе. – Но я не брала твоих денег… – Ты ничего не поняла, бессознательно защищаешься, обороняешь свою любовь на своей территории, когда-нибудь ты поймешь, что это – страшно, жить с таким человеком, это может плохо кончиться…

Точно тонкий скальпель воткнули и ушли – обиженными и оскорбленными.

– Он ничего не брал, – ледяным тоном сообщает Нина. – Ты мне просто завидуешь. Потому что у тебя никого нет. Хватит, мне все это надоело.

– Я могла бы доказать свою правоту. Вызвать милицию. Снять отпечатки пальцев с тумбочки… Придать это дело огласке, – равнодушно сказала Ива. – Но я, конечно, не опущусь до такого, твоя любовь так слепа – ты бродишь со своими чувствами совсем незрячая, хватаешься за нее, как утопающий, а так нельзя.

– Да что ты вообще знаешь о любви? – раздраженно говорит Нина.

65

Что я вообще знаю о любви – так это то, что, случается, от нее вдруг очень устают, начинают говорить нервными голосами, уходят в неизвестном направлении, скрываясь, пускаются в бега, пишут длинные электронные письма с одним рефреном: «Нам нужно расстаться», – почему? – просто. Просто я недостойна тебя, во всех отношениях ты лучше меня, я не смогла тебе соответствовать, если бы можно было все вернуть, но ничего вернуть нельзя, это необратимо, кто его вспомнит, кто его знает, как было бы, если бы. Ты, конечно, самый лучший из всех живущих, поэтому здесь мы ставим точку, хватит, замени объект любви, я – не Колдунья, не Чародейка, нет, я – черт знает что такое, ты – сумеешь, научишься жить иначе, а я не могу больше, я не знаю, как расставить знаки препинания в «казнить нельзя помиловать». Уйти честнее, нельзя давать камни просящему хлеба. Непоправимое не стоит слез. Что я знаю о любви, так это то, что когда к ней привыкают, то для нее не находится даже слова, она становится чем-то вроде собственных стихов сколько-нибудь-летней давности или кристально-ясной картины импрессионистов в галерее, мимо которой проходишь, не зацепив взглядом, потому что прибыл новый шедевр. Ты носишься с этим шедевром, как с писаной торбой, совершенно незрячий, немного безумный, оттого что это новое доставляет тебе счастье, волнует и вдохновляет, а потом вдруг что-то вызывает сомнение в подлинности. Какая-то мелочь. Незначительная деталь. Скрепя сердце ты проводишь экспертизу этого новоявленного шедевра, глядишь, а там подделка. Искусная, надо сказать, другому бы пришлась по вкусу и такая за неимением подлинника, а у тебя опускаются руки. Ведь заполняло же тебя – твое, неназванное, как недописанный текст, как недоигранная партитура, бурлило внутри, волновало, будто первый весенний цветок, а ты – на что позарился, на что ты то, свое, променял? Что я знаю о любви, так это то, что порой ее предают в какой-нибудь подворотне, потом, утратив свою индивидуальность, не могут найти этому объяснение, досадуют, если попранное ответное чувство в другом продолжает длиться. Я помню, что любовь умела настигать меня неожиданно, что разглядывать ее нужно было под разными ракурсами, видоизменяющуюся, как фрагмент дерева за окном в зависимости от времени года. Любовь придает смысл или, во всяком случае, оберегает от бессмысленных поступков.

И еще я знаю, что любовь мне пока не начать и не встретить. Пока не встретить – инвариантно и слепо, оно оставляет надежды, шансы и синонимы. Может быть. Возможно. Допустим. Но не здесь. Не здесь.

5

Света и Ивета.

Переведемся к эстрадникам, смеялись, создадим группу «Две Веты».

Света – яркая, черноволосая прелестница из преуспевающей семьи. С дедушкой – заслуженным артистом, получившим квартиру в центре и место на главном кладбище столицы. Ее глаза широко распахнуты и невинны, людям неискушенным сложно заподозрить в ней острый ум и мощное туше, но внешность обманчива. Она обеспеченна и ни в чем не испытывает нужды, однако предпочитает зависать в общаге и угощаться домашними пирожками сокурсниц с периферии.

Ивета – хрупкая и печальная, светловолосая нимфа, лимита, живущая на мизерную стипендию. Она почти не ездит домой на выходные, хоть ей редко передают посылки, постоянно недоедает, обедая в студенческой столовой, и недосыпает, потому что пишет по ночам. Мечтает раздобыть пропуск на жизнь в столице.

Девушек роднит созвучие имен и, пожалуй, амбиции. Приблизительно одинаковые по величине, но разнонаправленные.

Света пленяет, очаровывает, завораживает. Как будто даже и не специально. Да, конечно, не специально, все у нее естественно и органично получается. Даже преподши – «синие чулки» подпадают под ее обаяние, даже историк, которому она плетет бог знает что на зачете, даже угрюмый физрук.

Надо отдать должное, Света лучше переносит публичность, упивается ею, хоть и напускает на себя неприступность. Как ни странно, в ее игре есть глубина, она умеет передавать динамические оттенки во время исполнения, зато Ивете без труда дается сочинение вариаций на инвенции Баха. При этом им обеим скорее далеко до виртуозно выверенной техники во время выступлений на академических концертах. И сама Света, и ее игра – яркие и манкие вспышки. Ивета – это красота, спрятанная глубоко внутри. Они совершенно разные, но упрямства и самоуверенности не занимать обеим, поэтому на курсе они неожиданно взаимозаменяемы. Но только Ивета, кажется, только она одна пишет музыку, вряд ли среди десяти человек их группы скрывается какой-то тайный Моцарт. Ивете давно не нужен рояль. Она сочиняет без бумаги, в голове, а записывает когда придется. Это невозможно объяснить, говорит она, музыка живет где-то внутри и просится наружу. Но не терпит, не выносит постороннего вмешательства, оттого до окончания сочинение не показывается никому, замыслы новых работ не обсуждаются.

Когда Света безапелляционно заявляет, что тоже собирается поступать в академию на композицию, Ивета удивляется. Зачем тебе композиторско-музыковедческий? Ты же ничего в этом не смыслишь.

Подумаешь, научат. Буду делать аранжировки, поймаю волну, научусь писать для попсы, знаешь, какие это деньги! А в классике все-таки гендерное неравенство. Классический композитор в сознании масс – мужчина. Предвзятость и конкуренцию ни за что не победить. Так что главное – выйти на кого-нибудь медийного, необязательно, знаешь ли, сочинить оперу и балет и помереть во цвете лет. Гляди, я и стихи могу. Не переживай, я научусь и найду свою аудиторию.

Ивета до последнего думает, что Света шутит. С таким же успехом она могла бы заявить, что собирается работать в баре тапером. С чем она собирается поступать, у нее ведь нет ни одной, даже самой маленькой детской пьески. И потом, пять лет учиться с несомненно одаренной молодежью в академии не то же самое, что быть каждым третьим трепетным подростком в училище.

Света смеется и уверяет, что полна сюрпризов. На самом деле у нее все есть.

Даже партитуры. Просто она до поры до времени не хочет этим ни с кем делиться. Она уверена в своей музыке. Она довольно сложная для исполнения и очень оригинальная. Но не ты ли говорила, Ивета, что музыка не должна заигрывать и нравиться, искать одобрения и похвалы?

Так Ивета впервые узнает, что ей не очень-то доверяют. Что ж, поделом, сама она то и дело норовит прихвастнуть своими сочинениями – пустое ребячество глупой гордячки, а Света такая загадочная и ничего не выставляет напоказ. По сути, внешне человек может быть абсолютно невыдающимся, а внутри у него – дебри, таинственный сад.

66

– Не бывает тепло там, где тонкими нитками вышито, я всего лишь набросок, эскиз, контур, тайнопись знаками. Можешь взять меня треком в наушники – никто не услышит. Сердце не тили-бомкает больше и не тик-такает. Время вдруг стало сравнимо с землей, замусоренной острыми нежелательными предметами, на которые можно наступить нечаянно; дни больше не нужно проводить, их некуда вести, некуда, они сами берутся за руки и уходят, вечера, превращающиеся в тихую невидимую панику, перетекают в невыносимые ночи. Все понемногу покрывается плесенью, и я, я тоже.

– Выслушай меня, – он говорил. – Это хорошо, что ты позвонила, соглашайся, я приеду и заберу тебя, ты не заслуживаешь той своей дыры, у нас будет много новых дней, мы напишем нашу историю, создадим новый мир, где нет ничего невозможного, я понимаю тебя.

– Нет, не понимаешь. Все бессмысленно, и в особенности я сама, все мои дни скомканы, как прошлогодний календарь, жизнь – это не всегда выбор, иногда живешь сообразно с необходимостью, у меня есть еще одно дело, а потом хоть трава не расти.

– Какое дело? Я помогу тебе. Попробуй жить ради меня. Я понимаю, как это звучит, и все же. Представь, что от твоей жизни зависит моя. Между прочим, это правда. Ты – мой дом. И всегда им была. Сейчас в моем доме паршиво, как в третьесортной гостинице, и тоже очень немного смысла. Ты – мой уют.

– Я уже даже не человек, так, безнадежный манекен, какой уж там уют. Я чувствую усталость, как жаль, что она несмертельная. И все-таки испытываю гнев. И все-таки испытываю ярость. И бессилие. И отчаяние! Неужели никто не воспринимает меня всерьез? Неужели все вечно будут расценивать меня как грязный, пожухлый, перезимовавший под снегом лист, с которым можно делать все, что заблагорассудится? Растоптать, ждать с ухмылкой, пока он превратится в прах, безнаказанно уничтожать, всегда безнаказанно! Я хотела установить красивый памятник. Самый красивый из возможных. Я хотела сделать это сама, потому что это единственное, что я могу сделать. Но это недешево. Я сбежала сюда, чтобы спрятаться здесь, в этом мире, поближе к маме, устроиться кем угодно, ведь мне ничего не нужно, и начать откладывать, но меня снова обокрали, представляешь? На этот раз – буквально. Теперь у меня остались только какие-то копейки несущественные. Какой уж тут памятник…

– Ничего не говори больше. Только адрес. Я приеду, и ты мне все расскажешь, хорошо? Я буду слушать, а ты будешь плакать, ругаться, жаловаться, хорошо? Тебе сегодня пора завязать со спиртным, договорились? Что ты пьешь, ты одна? Мне так нужно к тебе, чтобы просто понять и обнять тебя…

– У меня есть вина и вино, вся программа максимум… Не одна, а с подругой. Какой? – тебе не понравится. Да и мне, если честно, эта подруга – так себе.

Я бросаю в нее бокал, и зеркало разбивается.

2

Ее увлечение музыкой началось рано, наверное, она родилась с несмолкаемой музыкой в голове.

Поэтому самым желанным и ожидаемым подарком было пианино. Сначала маленькое, зеленое. Потом настоящее: «Беларусь». Папа долго противился и злился: куда ей! Но мама сказала: пусть. Суеверная мама часто повторяла, что дочь недаром родилась в день смерти великого аргентинского писателя, который любил классическую музыку и своим творчеством заморочил голову всему свету. Она верила, что его душа из Парижа перелетела в белорусский райцентр и переселилась в нее. Многие знания множат многие странности, и странностью мамы, которая решительно предпочитала полку с эзотерической литературой всем прочим, было пророчить дочери большое будущее. Сама мама мало музыкальна, если не сказать – совсем не. Как обстоят дела у папы, непонятно, но очевидно, что его раздражают походы дочери в музыкальную школу. Он об этом и слушать не желает. Одна блажь эта музыка. «Лучше бы ты портнихой стала, – говорит папа. – И профессия, и хлеб, и толку больше». Но его дочь строптива и непослушна, у нее нет прилежания к трудам и способностей к шитью, зато энтузиазма и стремления прильнуть к черно-белым клавишам – хоть отбавляй.

Однако если быть пианистом, то только таким блестящим виртуозом, как Горовиц. Ну или Глен Гульд, хорошо. В общем, таким, которому до лампочки мнение большинства, настолько лучист его гений, который может размахивать свободной рукой во время выступления и не выходить на сцену без собственного стульчика, сделанного отцом. Безликость, бесталанность, обыкновенность – увольте. Это ей не подходит.

Так она решила еще в детстве. Ей всегда недоставало того мастерства, перед которым обычно преклоняются. В ее игре слышались усилия. Она играла неплохо, но заурядно. Такой-то – довольно заурядный, говаривала ее учительница, и хуже определения придумать было нельзя, настолько ее пугало само это слово, она начинала его расчленять, и выходило, что этот исполнитель не только за рядом, но еще и просто У ряда, держится в сторонке, как собачонка, привязанная к плетню за поводок. За-у-рядный, вообще не принадлежит ряду, не то что к выдающимся. Быть посреди, то есть посредственным, можно только композитору. Разумеется, в начале пути, в детстве, когда ты только пытаешься ухватить что-то, найти свою уникальную тропинку. Озвучить для других радугу. Сыграть полуденный зной.

Мама, говорила она, сейчас ты услышишь, как звучит рассвет. Мама слушала и смеялась, ведь она ничего не смыслила в цветном слухе. Впрочем, ее дочь тоже. Она только хотела нащупать свой стиль, найти свою манеру. В детстве еще можно подражать и пробовать, позволительно проводить опыты на чужом материале. Пока ощущается влияние всего на свете, но уже трепещет внутри язычок-огонек, чирк-явленный спичкой вдохновения, чтобы подарить миру побольше авангардных экспериментов. Потом можно побыть снисходительным: к непониманию твоего таланта, к восхищению твоим талантом.

Почему в этой пьесе так много неестественного? Не притянута ли эта часть за уши? С раннего детства ей хотелось исправлять партитуры, даже признанные шедевры все чаще нуждались в ее правке. Не удавалось полюбить чужую музыку, не сделав ее своей. Просто тогда она не знала главного правила: ничего не получится с исполнительской карьерой, если тебе мешает другая музыка. Музыка, звучащая в твоей голове. И еще кое-что. Ты всегда можешь создать нечто, что способен исполнить только гений с сумасшедшей техникой.

В пасмурную погоду она думает, как написать дождь. Давно, приблизительно с тех пор, как научилась думать. Дождь – белый – до мажор, торжественный и отчаянный. У нее получается незамысловатая мелодия, ведь для того, чтобы создать шедевр, нужно соприкоснуться, потрогать первоисточник. Как можно овеществить дождь, если смотришь на него из окна, если тебе не позволено выйти и вымокнуть, послушать, как он стучит по асфальту, по газонам, по цветным раскрытым зонтикам, а не только по жести подоконника? Она хочет написать арию утюга. И конфетную рапсодию.

В музыкальной школе она узнает, что свет и мрак в музыке называется мажор и минор. Что учительница, как и мама, тоже не видит ноты цветными. Что их такими и остальные дети не видят, в то время как ее палитра становится все более широкой. И До в миноре оказывается темно-фиолетовым, как ночь, а вовсе не белым, а До-диез минор вообще фуксиевым, как цветок в кадке, которым хвасталась их полная соседка по лестничной площадке, приговаривая, что сестра его «выписала из-за границы». Ре – эта река солнечного света – в миноре вдруг становится ее блеклым подобием цвета красного золота. Ми капризничает, как море, в зависимости от погоды – от бирюзы до ляпис-лазури. Фа – фасоль, нежно-зеленые звонкие, весенние мажорные побеги в миноре ржавеют и приобретают загадочный рыжий цвет ее переспелых стручков. Коричневая Соль в миноре краснеет. Ля бывает всех оттенков роз, которые она видела на школьной экскурсии в Ботаническом саду, но в тональности Ля-бемоль мажор начинает буйно лиловеть сиренью, а Си как небо, прозрачно-голубое в мажоре, в тональности Си-бемоль мажор становится серым, мрачным, предгрозовым. Интервалы тоже ассоциировались с цветами, поэтому у нее никогда не возникало проблем с их запоминанием. Терция всегда была синей, а квинта – зеленой.

96

Утро вполне обыденное, если не считать того, что я немного слишком жду момента, когда он покончит с завтраком, немного чересчур раздражена тем, что капли воды, которые он умело распространяет на плитке пола, нервирующе блестят, впрочем, ничего необычного, почему ты никогда не вытираешь насухо продукты, которые моешь, почему я должна повторять тебе это десять лет, как об стенку горох, фасоль в зеленых стручках шипит на сковороде и расстается с наледью, на второй сковороде хлюпает, чмокает глазунья, можно было бы все это жарить вместе, смешать, совместить на одной сковороде, я думаю об этом, я тут же забываю об этом.

Он спрашивает, какую яичницу я хочу, зажаренную или не очень, он предпочитает добавлять ветчину, но вчера ее не привезли, ветчину привозят только по средам, хочу ли я колбасы в восемь утра, десять лет он спрашивает одно и то же, прекрасно зная, что я хочу только кофе и свой заслуженный глазированный сырок, я желаю лишь остаться одна и додумать третью часть, как это будет, хотя бы условно, часто повторяющийся мотив или что-то новое, вплетающееся исподволь, может, изменить гармонию, внезапно, прямо посреди бала цветов, такое неумолимое приближение смерти, или все-таки дать репризу первой темы, тот же бал глазами Студента, лишь изредка внутритональные модуляции, или оживить, разнообразить интонационно, или.

Мечик все неистовей гремит посудой, у меня перед глазами от отчаяния пляшут черные мошки и тошнота подступает к горлу, говорит, что придет поздно, его попросили помочь в автомастерской, как жаль, я говорю, безбожно кривя душой, поздно, это значит, я смогу начать оркестровку партитуры, я больше не в состоянии носить ее в себе, хватит откладывать, не устроиться ли мне туда, в эту мастерскую, на заводе дела – хуже некуда, а ребята, вообще-то, серьезно зовут, я отказалась от музыки, а ты от автомобиля, теперь я вернулась к музыке и ты хочешь, нет, я не собираюсь садиться за руль, нет, ты можешь вернуться за руль, Мечик, довольно приносить себя в жертву, и, конечно, лучше устроиться и работать на себя, в этой автомастерской, лучше, не говоря уже о деньгах, которые нам не помешают, но, господи, ты же хочешь сказать совсем не это, абсолютно не это.

– Я здоров, и уверен, что ты тоже. Мы найдем другую клинику. – Он говорит.

Уверен, что ты тоже.

Я молчу. Не возражаю ему.

– Но сначала нужно убедиться, что с твоим сердцем можно беременеть. И рожать. – Он говорит.

– У меня нет времени! – Не сдерживаюсь. – Это какая-то глупость несусветная! Я уже рожала! Все было прекрасно с моим сердцем!

– Удивительно, до чего ты временами эгоистична. Даже когда это касается твоей собственной жизни, – говорит Мечик.

Так пренебрежительно говорит, что мне больно.

– Если в двигателе стучат клапаны, неисправные клапаны, их нужно менять, и только потом ездить на машине, – говорит Мечик. – К тому же ты не машина… Да и врач мне все объяснил. Детально. На пальцах. Любой протекающий клапан заставляет качать кровь вхолостую. В клапанах твоего сердца поломка, серьезная поломка, оно как дырявая, медленно спускающая шина, причем дырявая – в нескольких местах одновременно, твой сочетанный порок – это не глупость, а ты так беспечна!..

– Ты консультировался? С врачом? За моей спиной?

– С лучшим врачом из РНПЦ, с которым только мне удалось встретиться. А как ты хотела? Ты думала, что будешь падать в обмороки, а я буду молча за этим наблюдать? Да, мне сказала Тимофеева.

– Предательница!

– Она любит тебя. И переживает. Ты подумала о том, что можешь умереть еще до родов? А если – во время? Кому нужен будет твой ребенок? Конечно!.. Конечно, я очень хочу ребенка. – Понял, что хватил лишку. Сейчас начнет фиглярствовать, изворачиваться. – Кому я буду жарить по утрам яичницу? От кого получать нагоняи за крошки и брызги?

У Мечика потрясающе развито умение давать одной рукой и отнимать другой.

– Нужно сделать еще одно УЗИ, легочная гипертензия – это серьезно, и чтобы понять и правильно оценить все угрозы, нужно хорошо обследоваться.

Я меняю возражения на безучастность, только бы он поскорее…

– Я пойду?

…ушел.

36

– Где мой близнец? – Женя вертится перед большим овальным зеркалом в прихожей, потом резко припадает к нему, заглядывает в свои зрачки, прижимается к прохладной поверхности одной щекой, второй. Быстро множит отпечатки своих пальчиков на амальгаме.

– Осторожно! Отойди! Не то упадет и разобьется!

– Но где же он? Почему я его не вижу? Ты же сама говорила, что я – близнец.

Мама не может справиться с искушением, порывисто хватает ее в охапку – блеснул фианит в серебряном кольце на пальце ее руки, – целует дочь в щеку. Женя отвечает маме тем же.

– У тебя нет близнеца, ты родилась под знаком зодиака, который так называется – Близнецы. Каждый человек рождается под каким-то определенным знаком. Это зависит от солнца.

– Ну я же помню, что он был!

– Не выдумывай. – Она выпускает Женю из объятий, идет к журнальному столу в комнате, складывает какие-то документы в папочку.

Женя отстраняется от зеркала, бросает на себя последний, недовольный взгляд, берет листочек с тумбочки: это мамина напоминалка, она всегда так делает, когда опасается что-нибудь забыть, – показывает листочек отражению, долго вглядывается.

– Абракадабра какая-то, – говорит со вздохом. – Буквы какие-то неправильные.

Женя садится рядом с мамой – они делят один столик на двоих, обыкновенный журнальный столик в комнате, потому что письменных столов мне хватает на работе, частенько говорит мама, – Женя берет ручку и переписывает с листочка в альбом: ДЕПО ГОЛ 0321.

Выводит большие печатные буквы. Пузатые неровные цифры.

Мама заглядывает через плечо, говорит: точно! В двенадцать тридцать – логопед! Я чуть не забыла. У тебя будет красивый почерк, Женя. Нужно писать слева направо, любимая.

Женя пишет: ЕШЬ НЕМ.

Пишет: ГОРИ П.

Мама говорит: напиши слитно – МЕНЬШЕ.

Напиши: ПИРОГ.

Женя не слушает. С тех пор, как она неожиданно для всех самостоятельно научилась читать, целые дни у нее уходят на поиск слов, которые могут обернуться другими. Поскольку самостоятельно без ошибок пока никак, Женя внимательно изучает слова в книгах, инструкциях, на этикетках. Это немного пугает. Какая-то нездоровая мания. Я и наМ. Маме не удалось заразить ее ни стихами, ни сказками, но дочь заразила маму словами.

Женя говорит: мне нравится розовая колбаса. Мама невольно думает, не может не думать, что колбаса – аса блок.

Но больше всего мне нравится колбаса по имени Лас, говорит Женя. Теперь и мама не думает о салями иначе, чем как о колбасе по имени Лас.

Женю не принимают сверстники, не понимают взрослые: зачем зеркалить слова? Она не такая, иная среди всех прочих, мама пыталась помочь ей походить на других, что-то рассказывала про направление письма в разных языках мира, что-то показывала на примерах из книг. Потом бросила попытки. Увлеклась ее игрой. Когда-нибудь я расскажу ей, думает мама, что тоже не такая, как все. Что жизнь дана не для того, чтобы быть как все. Самое главное – индивидуальность и аутентичность. А слова остаются только словами, потом они и вовсе перестают быть, превращаются в части речи, потом слова покрываются тайной, как патиной, потом – становятся вещью в себе. И не обязательно, глядя в зеркало, видеть в отражении истину.

Женя пишет:

ЕШЬ ЛОБ

А ТОН

И НЕТ

НАМ РАК

ЛЕЗУ

Я НЕЖ НО АПАП

Мама прилежно переписывает ее находки себе в дневник.

97

Студент вырезает деревянные фигурки и домики, трехдольный размер, девять восьмых, плетет очаровательным голосом задорного гобоя свои небылицы, любопытная Ида вопросительно интонирует скрипичным эхом: отчего это, отчего это бедные мои цветочки завяли, неужели, неужели цветы умеют танцевать? Виолончель помогает Студенту идти на ухищрения, подтверждает, что цветы танцуют на балах, еще как, девочка моя, каждую осень цветы только и делают, что пляшут, розовые король с королевой торжественно открывают бал струнным пиццикато на фоне духовых и движущихся на контрасте с ними камер-юнкеров – петушьих гребешков, в самый разгар веселья сварливо звякает ключами старик – смотритель замка: что это тут вдруг пахнет цветами? – но, разумеется, ничего не видит, цветы замирают, водят его за нос, насмехаются форшлагами.

– Можно еще подговорить цветы из Ботанического сада! – воодушевляется Студент. – Выманить, к изумлению рассеянного профессора ботаники – второго фагота, растерянно вопрошающего: куда, позвольте, делись все цветы?

Присутствующий в гостях ворчливый советник порывисто и беспокойно взвизгивает флейтой-пикколо, он не любит Студента, требует оставить Иду в покое и не морочить голову бреднями. Иде нравится Студент, нравятся цветы, нравится жизнь, ее смех серебрится колокольчиком в верхнем регистре, она просит куклу Софи уступить свою постель и позволить отдохнуть цветочкам.

Интермеццо ночи будит Иду игрой фортепьяно, девочка спускается по уменьшенному септаккорду с кровати: это, верно, мои цветы танцуют, думает она, не в силах совладать с любопытством, пробирается в соседнюю комнату. Так и есть, цветы очень мило танцуют, пускаются в простые секвенции и сложный контрапункт. На фортепьяно играет большая желтая лилия – наверное, ее маленькая Ида видела летом! Она хорошо помнила, как Студент сказал: «Ах, как она похожа на фрекен Лину!»

Большой голубой крокус начинает вторую тему интермеццо, плавно позволяет басам отдернуть полог кроватки с больными цветами, в то время как, звякнув треугольником, спрыгивает со стола масленичная верба с бумажными цветами, на ее верхушке восковая куколка в широкополой черной шляпе кричит голосом Советника – назойливой флейтой-пикколо presto presto: можно ли забивать ребенку голову подобными бреднями? Но бумажные цветы ударяют ее по тонким ножкам, и она опять съеживается в маленькую восковую куколку. Ида заливисто смеется восходящими секвенциями. Кукла Софи капризничает, тоже желает танцевать, свалившись с ящика на пол и наделав такого шума ломаными пассажами, что все сбежались и стали спрашивать, не ушиблась ли она. Цветы маленькой Иды благодарят ее за чудесную постельку, уводят за собой пунктирными чертами полонеза танцевать в лунном свете, остальные цветы кружатся вокруг них.

Теперь Софи очень довольна, что уступила цветочкам свою кроватку.

(NB! Здесь нужно еще подумать… Как лучше изобразить усталость больных цветов?)

Токкатный ритм демонстрирует надвигающуюся катастрофу: мы не можем жить так долго! Утром мы совсем умрем! Софи, скажи маленькой Иде, чтобы она схоронила нас в саду, где зарыта канарейка.

Внезапное появление цветов из дворца… Продумать, как лучше начать эту часть. Годится ли, что король с королевой – розы – повторяют основную тему, пересказанную в начале Студентом. Музыканты – крупные маки и пионы – дуют в шелуху от горошка и совсем покраснели от натуги, а маленькие голубые колокольчики и беленькие подснежники звенят хрустальными бубенчиками челесты.

Вот забавная музыка! Затем пойдет целая толпа других цветов – дать тональный контраст, характерный для первой части, разделить паузами аккорды, использовать полифонические приемы, акцентировать каждый новый цветок – и голубые фиалки, и красные ноготки, и маргаритки, и ландыши.

Утром Ида открывает картонную коробочку и кладет туда мертвые цветы.

– Вот вам и гробик! А когда придут мои кузены, мы вас зароем в саду, чтобы на будущее лето вы выросли еще красивее!

Да, нужно дать свет, как можно больше света для сцены танцев и тень в коде для темы умирания. Что-то создающее нерв. Торжественный, но при этом трогательный финал. Ведь кузены Иды – тоже дети, пусть и такие деловитые и предприимчивые.

37

– Мне нужен сын, наследник.

Сказал и разрезал плоской ладонью воздух. Как дирижер в затакте. Обычно он никогда не жестикулирует во время разговора. Обычно он собран – руки навытяжку. Поэтому ей показалось это настолько странным, что она глупо улыбнулась.

– Мне нужен наследник, – повторил он, и голос у него дрогнул, точно сомневался, стоит ли это повторять, а слова разбились елочной игрушкой. И ранили ее. Тонкий осколок вонзился в солнечное сплетение и засаднил.

Она невольно подалась вперед, втянула живот, но улыбка продолжала недоверчиво блуждать в уголках губ. Защитная реакция.

– Не слишком ли это громко сказано? Это даже абсурдно звучит. Будто ты арабский шейх с традициями и сокровищницами. И вообще. Значит, Женька в качестве наследницы тебя не устраивает?

– Перестань драматизировать, ты же знаешь, как я ее люблю. Но любой мужчина мечтает о сыне, это естественно. По-моему, самое подходящее время. Хорошая разница в возрасте получится. Женя будет опекать братика, и потом… скоро у нее начнется школа, кружки по интересам, новые друзья, и тебе будет чем заняться…

– А если я не хочу… этим заниматься? С моим мнением, желаниями и интересами – как быть?

Он заинтересованно посмотрел на нее, она узнала этот взгляд: так он изучал прайс-лист. И новые образцы материалов.

– Ой, ну брось, ну какие у тебя интересы, какие-то писульки, которые ты никому не показываешь, тратя на них все свободное время? Или нищенская зарплата – твои интересы? Пусть за нее поработает кто-нибудь другой, чем такая работа, как твоя, лучше никакой. Не смотри на меня так… Я, конечно, за то, чтобы ты работала! Но если ты пару лет побудешь дома, ничего не случится!

– Ты хотел сказать: если я забеременею, если я сумею выносить, если я рожу, если я смогу кормить сама или если не смогу, если я оправлюсь за эти пару лет, не скачусь в депрессию, научу его ходить, любить, говорить, отрывать от сердца. То ничего не случится. Ты все заранее предусмотрел, да? Даже то, что это будет мальчик. Но ведь это может быть девочка. Вторая, другая девочка. И что тогда?

– Не может. Это не может быть девочка.

– Ты что, убьешь ее?

– Дура! Что ты несешь…

– Нет, но ведь это ты начал. Тебе нужен наследник, оставить след. А я – нахлебник, а Женька вообще черт знает кто…

– В таком тоне продолжать разговор бессмысленно. Если у тебя напрочь отсутствует материнский инстинкт…

– Что?!

– Любая женщина мечтает о ребенке!

– Это неправда!

– Любая! Мечтает. А не мечтают – только…

– Ну? Продолжай.

– Любая женщина счастлива родить ребенка от своего любимого человека. Ты меня не любишь, вот в чем дело. Ты – холодная, бесстрастная ледышка, мне вообще иногда кажется, что ты вышла за меня по расчету…

– …

Он развернулся на каблуках, но не вышел, точно проверял, смогут ли молнии ее взгляда прожечь в его спине дыру, несколько раз со всех сторон одернул пиджак, будто он стал ему мал, провел ладонью по затылку.

– Я хотел, чтобы это было как-то по-другому, – сказал он. – Надеялся, что у нас начнется новый… период, немного лирики и много романтики, все, что предшествует зачатию, и… Короче, я думал, ты обрадуешься.

– А теперь у тебя такое чувство, будто ты совсем меня не знаешь. Будто я какой-то странный посторонний человек, с которым ты жил все это время, спал все это время и даже не понимал, насколько этот человек тебе чужой…

– Нет, это не так. Не нужно проецировать на меня свои чувства. Ты не чужая. Просто… Просто: давай заведем ребенка…

– Женя! Заводят животных и музыкальные шкатулки…

– Тебе не надоело препираться?

Он сделал шаг ей навстречу, но не решился подойти и обнять, или ободряюще провести по щеке, или что там еще делают в таких случаях, как сглаживают неловкость, когда не чувствуют никакой вины за собой.

– Пусть у нас будет еще и сын. Женьке веселее. Только представь, как будет здорово, если на свет появится маленький мальчик. Наш – мальчик. Подумай об этом, ладно?

Он вышел из комнаты.

Она подумала: наконец-то. Наконец-то он вышел из комнаты.

98

Хорошо было Брамсу – сильно близорукий, он потешался над собой, говоря, что все скверное ускользает из его поля зрения. Вот уж чего не скажешь обо мне. «Единица» – подтвержденная медосмотром, и пристальный «внутренний взор». Сначала каждое утро я наблюдала, как ксерокопия ночи нехотя стирается с моего лица, как морщинки укореняются на своих заслуженных местах – у губ и переносицы, и не стираются ничем, каждое утро вспоминала, как мало времени отпущено женщине, а теперь еще и эта напасть. Глаза опухают, их невозможно накрасить, проводя тушью по ресницам – попадаешь в веко. А мечтаешь плюнуть в вечность. И попасть. Мечик прав, я слишком эгоистична и тщеславна, нужно довольствоваться тем, что есть, и радоваться каждому дню. Спрыгнуть с эмоциональных качелей, не зацикливаться на незнании будущего – своего будущего никто не знает, верно? Не выдумывать себе никакого потерянного рая, рай и принадлежит нам потому, что его у нас нет. Как нет вчерашнего дня, он больше не вернется. Но навсегда останется со мной.

Что у меня в прошлом? – у меня там – всё. Однажды я сделала выбор: предпочла не утонуть в нем, а позволила ему удержать меня на плаву, держа в уме, как много важного и неизвестного может поджидать меня в любой подворотне. Теперь нужно выучить еще кое-что: обладание – это то, к чему мы стремимся, а не то, чего мы достигли. Лучшее из того, на что я способна, – еще не написано, оно не в прошлом, оно всегда впереди, оно всегда призрачный маячок, ночной светлячок, желтый глазок нимфеи, покачивающийся вдали, я только пробую воду тыльной стороной ладони. Раньше перед моим лицом проплывали не воспоминания, а возможности. Пришло время перестать разбазаривать Время, хватать их за хвостики и укладывать на нотоносец. Мне хочется отдать свое творчество людям. Не ради славы и признания, не ради оваций в мою честь при моем появлении. Просто я устала от одиночества, и пора признать это.

Пока я возводила хрустальный дворец для вечно недовольной Несмеяны, он обернулся песчаным замком с подтопленным краем. С одной стороны ладно и крепко стоит, а с другой – нещадно разрушается штормом. В конце концов от него останутся два камушка – оранжевый и голубой. В море исписанных партитур.

38

Женька с младенчества мечтала о котенке. Едва научилась говорить, сразу начались эти «киси-киси». Женя-старший был не против, ну, конечно, с чего ему протестовать, все бы легло на ее плечи, точнее, на ее ладони, которым только кошачьих лотков и двойного ворса у ковров не хватало. А этот запах! Этот пресловутый запах, который следует за всеми кошатниками по пятам. Впрочем, как и их приговаривания заискивающие: мой абиссин, ах, он исключительно чистоплотен, никаких посторонних ароматов! Так и хочется спросить: вы в этом абсолютно убеждены? Но спросить нельзя, это неудобно, неприлично, просто-напросто бестактно. А Женя тем временем уже обнимает этого чужого абиссина с оливковыми глазами, которые глядят на Женину маму враждебно. Женина мама отвечает столь же недобрым взглядом. Игра в гляделки заканчивается легким ознобом по позвоночнику Жениной мамы, пробегающим по двум причинам. Из опасения, что кошка прыгнет на нее и вцепится всеми своими зубами и когтями (хорошо еще, если в грудь, а не в лицо), и из брезгливого отвращения: необходимо, чтобы Женя помыла руки, немедленно, сейчас же.

В детстве ее укусила кошка. Нормальных людей кусают собаки, но она всегда заметно отличалась. Что-то та кошка про нее такое поняла, вцепилась, зараза, в руку, как умалишенный крокодил, когда они с мамой заглянули к соседке «на минуточку». Ох, причитала соседка, моя Нюся совершенно не выносит резких движений! Должно быть, ты размахивала рукой, детка? Рука распухла до состояния бревна и оставалась такой почти неделю. И вот та Нюся давным-давно умерла, а следы от ее зубов так и остались на руке и психике.

Женя-старший потешается над ней. Кошек не любят исключительно несимпатичные личности, вроде алкоголиков. Ну или извращенцы со сломанной психикой. Не может прелестная маленькая женщина, каковой является его жена, содрогаться при мысли о прелестном маленьком котенке.

Но она содрогалась.

При мысли, сколько предметов мебели станут котеночкиными когтеточками. Как и где добывать кошачий корм, причем постоянно держа его наличие и отсутствие в уме. Все эти искусственные мышки и коты для вязки. Или лучше стерилизация? Лучше кастрация? Переноски, лотки, дурацкие кошачьи туалеты и их наполнители. Не слишком отягощенные деньгами карманы были бы в этом смысле преимуществом. В смысле, только кошки нам и не хватало. Но с деньгами проблем не было. Проблемы были исключительно с ее непринятием и неприятием.

Женька занималась подготовкой почвы исподволь. Просила купить книжку с домашними животными и ненавязчиво предлагала оценить иллюстрации с «такими миленькими котятами». Разглядывала наборы открыток с породами, невзначай указывая на преимущества одних и красоту других. И хватала на улице всех, кто позволял хвататься, игнорируя ужасы о глистах и блохах.

Есть хорошая порода, сказал Женя-старший. Бенгальская. Чистоплотная, без запаха, ладит с детьми.

Это не кошка, возражала она, это мини-леопард, а стоит как неплохой автомобиль! Хорошо, неплохой подержанный автомобиль.

Но его мама, оказывается, уже все уладила. Нашла профессиональных заводчиков с гарантией чистокровности, с родословной и документами, какими-то чемпионами-родителями и прививками. Собственно, котенок уже у Жениных родителей, остается только поехать и забрать. Женьке предварительно ничего не говорить. Пусть будет сюрприз. К примеру, завтра.

Ну, дава-а-ай.

И она согласилась.

Ей ничего не оставалось делать. Так она думает. Но не всегда. Порой она думает, не может не думать, что стоило найти любой предлог. Сослаться на болезнь или аллергию на шерсть. Придумать срочные дела дома или не терпящие отлагательства обстоятельства в другом месте. Но не допустить, не допустить, не допустить.

Она не может отделаться от мысли, что виновата.

8

«Зеленую сказку», свою первую фортепианную пьесу, она написала в десять лет, и были у этой пьесы не только цвет, но и весеннее настроение и запах влажного сада, детская непосредственность, утонченная безмятежность, присущая фа-мажору. «Зеленую сказку» она представила на суд матери, бесконечно волнуясь, а потом уже не могла остановиться. Все писала и писала, словно боялась не успеть и времени было в обрез, но его было вдоволь, его еще не нужно было делить – с кем-то, дробить – на части, наверстывать и догонять. Просто ее переполнял восторг от возможности поделиться тем, что звучит внутри, от того, что она является живописцем музыки, дает ей жизнь, посредством волшебства, которым владеет она одна (а другие знакомые – нет), что звуки становятся почти осязаемыми в воздухе, как клавиши – податливые и послушные ее пальцам. Она писала свое счастье и детские горести, свою радость и незаслуженные обиды. Не смущало ее и то, что мама не видела музыку, а только слышала, не важно, ведь она восхищалась дочерью, поначалу не без тени сомнения – действительно ли ты это сама, неужто правда? – но тем приятнее была ее похвала, такая значимая, что хотелось продолжать: усложнять поначалу безыскусное, выдумывать сумасшедшие арпеджио по нескольку часов кряду, забывая выучить уроки. Мама понимала ее, принимала вместе с той неуемной страстью, которой жила ее девочка. Разрешала играть до позднего вечера, пользуясь педалью-глушителем на фортепиано, накрыв струны шерстяным одеялом, а потом подольше спать по утрам, не мороча голову сетованиями по поводу обязательных предметов. Мама всегда принимала ее сторону, скрывала от отца прогулы в школе и, не раздумывая, писала записки учителям. Достаточно было сказать: нужна «увольнительная». В этом слове были воля и волнение. Нить, которую мама протягивала ей навстречу. И дочь никогда не злоупотребляла ее доверием.

А мама никогда не требовала от нее мужества. Была мужественной за них обеих, да что там, за них троих. Будь у отца хоть толика ее храбрости, она (возможно) осталась бы жива. Ведь прогнозы не были такими уж неутешительными. Они были всего лишь неопределенными. Неуверенными, как ее четвертый палец, который нужно больше тренировать. Неясными, облачными, но с прояснениями – такие были прогнозы. После химиотерапии, сказал доктор. Все будет видно после химиотерапии.

Она настояла, чтобы доктор делился прогнозами, даже самыми неопределенными, с ней, а не с отцом. Доктору пришлось согласиться, поскольку отец не горел желанием узнавать подробности маминого пребывания в больнице. Почти год он сожительствовал с Другой, вроде бы тайком, но так, что знали все, и всё чаще начал выпивать, чего раньше за ним не водилось.

Мама сказала: когда меня не станет, обещай, что не перестанешь писать. У тебя есть талант, ты станешь прекрасным композитором, я в тебя верю.

Она слабо запротестовала, всем своим видом выражая недоумение: что значит «не станет», от язвы желудка еще никто не умирал, даже от прободной теперь спасают, куда это ты собралась? – спросила, трижды сплюнув, чтобы не сбылось, и поняла, увидела по маминым глазам, что она знает, никакой язвы нет, есть кое-что другое, о чем не стоит говорить, если ее дочь выбрала лгать.

Мама сказала: «Зеленую сказку», свою первую музыкальную фантазию, ты сыграла для меня ровно девять лет назад, это было нечто прекрасное, сверкающее, драгоценное, что улетучилось, как высыхает запотевшее оконное стекло, и что тронуло меня до глубины души. Ты сыграла ее в такой же апрельский день, конечно, ты об этом не помнишь, но так случилось, что я запомнила. Просто тогда был и сегодня, разумеется, тоже – день рождения твоей матери. Ты сделала самый замечательный подарок на свете. Ей и мне. Нам.

О том, что мама ей не родная, она узнала в день ее смерти. В день рождения другой тожемамы. Тожемама прекрасно пела. У нее был абсолютный слух. Наверное, тоже цветной. Она мечтала стать вокалисткой, но успела стать только ее мамой. Тоже. Вообще-то, «не тоже», потому что это не одно и то же. Дать жизнь – это главнее… или нет? А она ее… убила своим появлением, получается? Она ждала от мамы подробностей. Она всегда подозревала, что мама была переполнена невысказанными словами.

Но оказалось, она носила в себе безмолвие.

Мама добавила лишь (пока она плакала, глядя не на маму, а в окно, где подслеповатый свет клубился и умирал в наступающих сумерках): ты – особенная, ты всегда будешь нуждаться в духовном общении с людьми. Но помни, что бы ни случилось, если не найдется человека, способного тебе это предложить, знай: я очень тебя люблю, постарайся не давать волю страхам и почаще спрашивай себя, когда ты в последний раз делала что-то впервые.

Она решила, что расспросит маму обо всем позже. В другой раз. Что-то тогда она почувствовала, но не поняла. Не поняла, что это прощание. Мама не позволила репетировать над собой надгробные речи, отвергла временную жизнь между смертью и смирением, выбрала тот апрельский день, потому что у нее было мужество. И выбор выбирать. Соседку по палате в тот день выписали. А окна, навстречу весне, уже распахивали достаточно широко.

39

Перед любой трагедией люди делают самые обычные вещи. Занимаются уборкой или любовью. Пьют кофе, чистят зубы, покупают хлеб, надевают бюстгальтер, выгуливают собаку, бросают в стирку одежду, моют сковородку, вытирают пыль. Или выбирают яблоки – пусть будет только антоновка, кисло-сладкое сочетание. Моют их. Принимают решение опробовать новую форму для пирога.

Потом заходят в интернет и читают, что. Или открывают имейл из диагностической лаборатории и видят, что. Или отвечают на звонок и слышат, что.

Она успела подумать, где будет стоять кормушка и когтеточка и до чего же быстро он доехал, надо же, раз уже звонит. Успела сделать глоток чая – мелиссой здорово пахнет. А мелодию нужно сменить, кто ее поставил?

– Добрый день, вы знаете владельца этого номера?.. – спросил мужской незнакомый голос.

Чай был вкусный, как никогда. Как всегда.

– Дело в том, что ваш номер последний из набранных… Здесь есть еще номер, подписанный «Мама», но лучше, наверное, подготовить маму заранее, если вы знакомы…

Она поставила чашку и вышла из кухни. Встала истуканом в прихожей, как на перепутье. Потому что пол вдруг начал дезертировать. Уплывать прямо из-под ног.

– С кем я говорю?

– Понимаете, девушка, тут авария произошла… Надо бы родственников предупредить…

– Что с Женей? – Она пошатнулась и налетела прямо на дверной косяк.

– Он вроде бы еще в сознании был, когда его деблокировали, но…

Казалось, разум способен ухватить только отдельные детали. Запах мелиссы сменил резкий, можжевеловый запах бальзама после бритья, проникающий из ванной. Или кедровый. Или это и то и другое? Целое ускользало. Она села на пол. Разжала пересохшие в одну минуту губы. Провела языком по шершавому нёбу. Звуки получались удивительно хриплые и свистящие.

– Что с моей дочерью Женей, что с ней, что с моей дочерью? Женей?

– …возможно, повреждения окажутся… Дочерью?! Так вы жена. Ох, простите ради бога. Я думал… Тут не написано… В телефоне не подписано, что жена, только имя…

– Что с моей дочерью? Девочка, там должна быть девочка, что с ней?

– Вы присядьте, пожалуйста. Понимаете, мы мимо проезжали, здесь уже и скорая, и ГАИ, меня попросили позвонить, телефон крепкий у вашего мужа, совсем не разбился, даже стекло не треснуло… Вы только не переживайте…

В квартире стало темно. Зашло солнце, она ослепла, или просто случился конец света.

– Хотя как тут не будешь переживать… Такое дело… В смысле… Примите мои соболезнования.

99

Тимофеева сказала: это гениально! Не талантливо, не мастерски, а именно: гениально. Вечно она все преувеличивает. Впрочем, за это я ее и люблю. Она льстит моему самолюбию. Больше некому, у меня нет никого, кто разделял мою жизнь дольше, чем несколько лет, кроме нее. И Мечика, разумеется.

Не уверена, что она поняла верно и вообще поняла все мои идеи, особенно в той части, где вступает восковая кукла на вербе, и ведь главное не слишком ускоряться здесь, хоть и очень хочется, выдержать темп, но когда твой муж засыпает еще при подходе к гардеробу филармонии, а до этого, о! до этого… однако уже после того, как я решу, в каком платье пойти: в терракотовом или темно-каштановом – нет, только не в темно-каштановом, это платье такое же безысходное, как ноябрь, хоть у него очень удачный фасон, – до этого: мои новые, голубые, стильные джинсы! – скажет он и неуместно рассмеется, если бы мы были женаты, я имею в виду: если бы у нас была свадьба, добавит он многозначительно, я бы мог всюду щеголять в костюмных брачных брюках, на все твои программы и концерты, но у меня нет свадебного костюма, скажет, и действительно засобирается идти в джинсах, как ни в чем не бывало, игнорируя вешалки с одеждой на выход в своей части шкафа, которые включают минимум три пары отличных брюк, и у меня опустятся руки, испортится настроение, я вся капитулирую в отчаяние, поэтому если твой муж способен свести на нет любой порыв еще на выходе из дома, а других ценителей музыки рядом не наблюдается – выбирать не приходится. К тому же. Если он пойдет, если вы сойдетесь на брюках и не слишком отравляющем его жизнь джемпере, то во время концерта он обязательно скажет: это та мелодия, которая… – Нет, не та, Мечик. – А мне кажется, та… – Нет.

В каком-то смысле Тимофеева не подруга, а уже сестра. Разные границы и рамки. Порой становится страшно одиноко: если не разделять радость искусства с другими, то творец никогда не будет в ладах с собой. С другой стороны, моя музыка – это то, что я могу единолично присвоить. Я всегда была такой же «везучей», как Гайдн: когда моими рукописями не пользовались в качестве подставок под горячее, я легко могла проиграть своим более длинноносым друзьям. И не только шампанское. Впрочем, теперь у меня нет друзей. И больше мою музыку никто не обесценит и не отнимет.

Однако врет или не врет? Она не умеет, ее восхищение неподдельное. Как и разочарование: искренние люди ничего не умеют скрывать, оттого некомплиментарную искренность часто путают с сарказмом, обидой, ненавистью, робостью, отчаянием. Только фальши позволено называться фальшью. Искренность – как Бог, у нее много имен, ее тоже никто не видел в чистом виде. Искренность – это искра – мимолетная и бренная. Понятие искренность можно искоренить. Не все заметят. Многие обрадуются. Но моя музыка, я надеюсь, будет такой, как Тимофеева. Я сама чувствую, что получается, будто некая невидимая сила помогает мне. Что-то существует, неподвластное разуму, ведет меня, и не знаю, кто – я или не я – решает, каким будет следующий такт, но пресловутый Фатум, да, он существует тоже. Все не так просто, если отец может стать самым значимым композитором всех времен, а сын – только лишь придворным клавесинистом на посылках у любимого флейтиста короля. Я богата музыкой, как Крез, но, конечно, слишком нетерпелива, нужно было показать ей сказку позже, когда я доведу ее до ума, однако чую, что могу править ее до конца жизни, как Шуберт свой «Форелевый квинтет».

Кем я себя возомнила… Шубертом? Уствольской? Пока мои сочинения пылятся в ящиках стола и никому не известны, я могу быть талантом, я могу быть профаном, столько вариантов для жизни! – пока не рискнешь и не явишь себя миру, не узнаешь. Речь только о готовности.

У меня есть:

Интермеццо.

Токката.

Пять прелюдий (юношеских, но любимых).

Трио для фортепиано, скрипки и виолончели.

Две сонаты для фортепиано.

Сюита для симфонического оркестра.

Симфония (с которой еще можно поработать).

Две законченные сказки.

Четыре черновика сказок по мотивам Андерсена (многое нужно доработать, но их можно объединить в цикл).

«Цветы маленькой Иды» – сказка для сопрано, камерного оркестра, ударных и, возможно, чтеца (в процессе).

Не густо.

Но еще у меня есть целый ворох черновиков.

И со всем этим я пытаюсь бороться всю жизнь, прячу от самой себя. А ведь это я и есть. Сколько импровизаций можно построить только на обрывках партитурных страниц, как глупо я транжирила время. Предпочла жить мертвой, вместо того чтобы продолжаться. Преподавать теорию, вместо того чтобы явить миру свою индивидуальность на практике. Подобно тем посмешищам – бездетным педагогам-мотиваторам, которые учат воспитывать чужих отпрысков.

– Итак, диктант написан в тональности ре-мажор. Марк, какие знаки нужно поставить для этой тональности?

– Эмм… Для какой? Я забыл.

– Ты не забыл, а прослушал. Какие знаки в ре-мажоре? Ника, не подсказывай.

– Фа-диез, до-диез.

– Верно. В ре-мажоре ключевые знаки фа-диез и до-диез. С размером и тональностью определились, я играю еще два раза, слушаем внимательно…

В воскресенье был день рождения Прокофьева. Руководствуясь своей вечной сентиментальностью, я выбрала для диктанта музыкальную фразу из его «Русской увертюры». С детства путаю ее начало с Золушкиным «Добрым жуком». Возможно, Спадавеккиа находился под сильным влиянием Прокофьева и использовал первые такты увертюры в детской песенке, щедро приправив ее штраусовскими вариациями – неумышленно? Возможно, это мое субъективное. Однако мои дети тоже, из года в год, покупаются на похожесть этих мелодий.

Слава богу, что отключили отопление. После того как я грохнулась во время урока, дети чувствуют мою уязвимость. Особенно Марк. Смотрит на меня каким-то взрослым, невыносимым взглядом. Мечик тоже так на меня смотрит, когда я говорю, что боюсь побочных эффектов от новых таблеток больше смерти. Без отопления мне, правда, все время холодно. Плохое кровообращение. Но это бодрит.

Ника, как обычно, первая протягивает тетрадь. Невероятно, она ошиблась, надо же… А ведь всегда пишет диктанты на десятки, будто оправдывая свое имя. Однако сегодня выше восьмерки не получится…

Закрываю тетрадь, откладываю в сторону.

Тетрадь Марка, тетрадь Арсения. У обоих те же ошибки.

Дети сегодня вели себя как сущие ангелы, я расслабилась и утратила бдительность. Если бы Ника ошиблась на терцию… но она ошиблась на секунду, и все развалилось, разлетелось, в конце получились совсем другие ноты. Эти двое списали у нее, значит, списывали и раньше… Что им поставить?

Я как дети. Тоже ума не приложу, что заслуживаю. Просто у меня слишком большое прошлое.

– Вы списали. С ошибками. Я не знаю, что вам поставить за то, что вы списали.

Арсений, по своему обыкновению, рдеет аки маков цвет.

– А вы? Вы никогда не списывали? – Марк явно не намерен сдаваться без боя.

– Никогда.

Не моя вина, что в моем прошлом столько ошибок. Не только моя. В моем жизненном диктанте тоже должны быть другие ноты. Я ошиблась на секунду, на час, на год, ошиблась судьбой, как дверью, и я получилась – не я.

– Марк, Арсений, не думаю, что я могу поставить вам за диктант оценку выше тройки…

Потому что за все нужно платить.

– …потому что Ника просто ошиблась, а вы… Я не уверена, что вы сами написали хотя бы одну ноту. В следующий раз постараетесь… и исправите.

Или так и должно быть? И я другая – тоже я? Другая – но та. Мне хочется освободиться. Хочется, чтобы мне не нужно было никому ничего доказывать. Тимофеева может показать мои партитуры кому надо… сама я не смогу, не сумею. А там будет видно. Что мне еще терять? Неизвестно, сколько у меня вообще времени… Я будто выпавшая из колоды карта, никто не помнит обо мне и не знает моего достоинства. Хватит.

67

Вода в кране пахнет хлоркой. Рыжий ручеек ржавчины намертво въелся в раковину. Ивета моет чашки.

– А чему тут удивляться, – говорит Зоя Петровна. – Я и заселить сюда никого надолго не могу из-за соседей. Распустят слухи, тьфу! А сами-то, сами! Да и будто бы люди не умирают.

Она берет фотографию с холодильника, проводит по ней рукой.

– Напридумывают «страстей»! Диабет у ней был. Сахар прыгал. А однажды оторвался тромб. Так прямо здесь, на вот этом месте, и умерла.

Зоя Петровна делает шаг вперед, указывая ногой на середину кухни.

– Я вам сочувствую, – говорит Ивета, глядя на пол. Она пытается представить «милую Нелли» лежащей, но видит только истертости линолеума.

– Да что уж… Шесть лет уж прошло. Я привыкла.

Ивета слышит ее свистящее дыхание. Думает, что к этому нельзя привыкнуть. Она знает, что к этому нельзя привыкнуть. Слушает рассказ о семейной трагедии, от первого подозрения – кажется, что-то не так, – до того, как дочь начала добреть, не полнеть, Зоя Петровна говорит: «раздобрела слишком, больше ста килограммов при невысоком росте», – и до того самого последнего понедельника, когда она еще на лестнице услышала, как орут коты.

Ивета не любит фотографироваться. Только теперь она ясно поняла, почему людям так нравится запечатлевать моменты, – вся эта выцветшая фотобумага, нерезкие полароидные снимки, приметы времени, облаченные в дешевые рамочки, – вещественные доказательства любви. Наряду с невыветриваемыми запахами от ковра и природой из журнальных вырезок.

Когда у нее хватит духу открыть свои фотоальбомы?

Будто спохватившись, что Ивете все это может быть неинтересно, Зоя Петровна меняет тему разговора. Говорит, что решилась сдавать квартиру только сейчас, спустя годы, но с жиличками ей не везет.

Ивета думает о своем. О том, что раньше ей казалось, будто мать, потерявшая ребенка, должна немедленно тронуться умом, пуститься на бесцельные поиски прошлого, как нищенка в оборванном платье, по городам и весям, подобно матери Мальчика-Звезды. Или переселиться на кладбище. Закопать себя там живьем. Но, оказывается, можно просто сдавать квартиру. Горевать молча. В здравом уме. С гигабайтами воспоминаний, на которые у сердца не хватает оперативной памяти. Признаться, даже измену и развод Ивета раньше расценивала как апокалипсис. Но, судя по всему, почти все выживают. Их держит если не Земля, то ее движение.

– Поначалу я хотела продать квартиру, а потом поняла, что всех покупателей моих распугают. Это ж социальное жилье. Для инвалидов. Здесь через одного – если не даун, то алкоголик.

– Я заметила, что очень странный дом.

– Да уж… А что думаешь – завидуют. Все – завидуют. Жилплощадь у стариков! Как есть завидуют! Убираться ты, видно, не мастерица. – Зоя Петровна проводит пальцем по подоконнику. – Пыли много. Но это ничего. Это я все уберу. «Природу» всю мою поснимала, мешала она тебе?

– Извините. – Ивета чувствует, что неумолимо краснеет. – Я думала, что надолго здесь. Мечтала переклеить обои…

– Ты? Обои? – Зоя Петровна добродушно смеется. – Ладно. Ничего. Я сама дура, что Неллины карточки не прибрала до сих пор. А на жильцов грешу. Рука не поднимается. И зеркало… как оно так упало-то, что разбилось? Не то страшно, что разбилось, а что это плохая примета очень. Ты когда уезжаешь-то?

– Послезавтра.

– А что ж так рано собираешься?

– У меня привычка такая. Заранее собираться.

– А-а… Но я послезавтра-то зайду. За ключами и проверить все. Ты не думай, я не за то беспокоюсь, что снесешь чего… Я воду перекрою. Газ проверю.

– Да-да, конечно.

Ивета не знает, пойти ли ей в комнату, где она до прихода Зои Петровны укладывала свою одежду, или оставаться в кухне. Но хозяйка сама направляется в комнату.

– А что ж тут у тебя? Столько бумаг и тетрадей… По работе? – Зоя Петровна намерена разглядеть что-нибудь из Иветиной жизни, ее любопытство пышет, будто языки пламени из-под сковородки.

– Да, это важное. Это – документы. Не трогайте, пожалуйста.

Они молчат какое-то мгновение. Иве неудобно собирать вещи под зорким контролем и сложно вести себя раскованно.

– Что ж ты – замуж, что ли, собралась?

Зоя Петровна смотрит вверх, изучая потолок, будто потенциальный специалист по ремонту.

– Нет, не собралась.

– Правильно, успеется еще… Ой, но переезды! Еще мама моя говаривала: «Три раза переехать – все равно что один раз сгореть». Это ж сколько сил надо – туда-сюда, туда-сюда!.. Хорошо, вещей у тебя немного. Не буду тебя отвлекать.

Говорит и тяжело опускается на диван. Значит, уходить она не торопится. Ивета, пытаясь не обращать на нее внимания, укладывает не поместившиеся вещи в пакеты: острые края больших тетрадей в твердых обложках дырявят бока.

– Павел мой – оглох совсем почти. Поговорить не с кем. Тяжела жизнь в старости…

100

Он широко распахнул дверь, будто ждал около, и, наверное, ждал, но вряд ли ее. Точно не ее. Он смотрел так, как смотрят на тех, с кем уже встречались при каких-то обстоятельствах: на продавца из ближайшего магазина или работника почты, которого хорошо знаешь в лицо, но никогда прежде не видел в верхней одежде на улице. Так смотрят на знакомых, вдруг оказавшихся на пути без каких-то элементов, привычных глазу, – униформы или особенного макияжа.

– Ты? – спросил Женя, не веря своим глазам. Он медлил и, казалось, надеялся, что она растворится или хотя бы признается в ошибке и можно будет с легким сердцем захлопнуть дверь у нее перед носом.

– Я войду, – не спросила, а констатировала она.

– А я ждал курьера, подумал, что ты – это он.

Она вошла уверенно и прямо, как к себе домой, в квартиру, которая некогда была ее домом. Вошла вместе с апрельской сыростью и мелким грильяжным песком на ботинках, подумала, что следовало бы разуться. Но не разулась.

Дверь тут же коротко отозвалась неприятным пчелиным бз-з! – она любознательно остановилась за Жениной спиной, пока он открывал ее. Не солгал. В дверях действительно появился курьер с пакетом.

– Здравствуйте, вот, держите… проверяйте, пожалуйста.

– Я не буду проверять…

– Проверьте, все же такая вещь…

– Я не буду проверять! Вот карточка, давайте я расплачусь, где расписаться?..

– На складе проверяли, конечно, но лучше бы вам тоже проверить. Гарантийный талон внутри. Хороший планшет, шустрый, вы ребенку брали? – Курьер вдруг доверительно обратился к ней: – Для ребенка идеально, знаете, у моего такой же, но и себе тоже берут.

– Замечательно. Чудно. Наши дети будут счастливы, – сказала она и прошла в гостиную так буднично, словно только что вернулась из магазина, словно не прошло двенадцати лет.

– Все в порядке? – спросил Женя в прихожей.

Она остановилась посреди гостиной и придирчиво огляделась. Почти ничего не изменилось. Они – ничего не изменили. Это вызывало противоречивые чувства. Чужая женщина, вероломно проникшая сюда, осталась заложницей созданной ею обстановки. Только в одном углу, напротив окна, теперь стоял горшок с монстерой. Или диффенбахией. Она не увлекалась цветами настолько, чтобы помнить их названия, она не замечала их в принципе. Но этот горшок был чем-то вроде надгробия. Памятником по прошлой жизни, фальшивым артефактом, имитирующим подлинность. И еще какие-то вещи, незначительные мелочи, безвкусные и аляповатые, появились. Настольные часы-будильник с подсветкой, голубая и розовая пластиковые рамки для фотографий на столе. Но даже обои те же, даже шторы. «Оплата прошла», – донеслось из прихожей.

– До свидания, – сказал Женя курьеру, курьер Жене, и шепотом щелкнул дверной замок.

Она села в кресло. Вдруг почувствовала, что сдулась, как подвешенный воздушный шарик, размякший от долгого натяжения, напряжения и ожидания, превратилась в резиновую тряпочку, только хвостик ниточки отчаянно болтается, цепляясь за существование.

Она была так решительна. Но этот чертов курьер все испортил.

– Хорошо выглядишь, – непринужденно сказал Женя. Он всегда владел собой, в любой ситуации, этого у него не отнять. – Новая прическа тебе к лицу. Я удивился, конечно, пришел пораньше, ждал курьера, потому что это – подарок, в общем – сюрприз…

Его спокойное равнодушие стирало смысл слов, она не очень понимала, что он говорит, смотрела на фотографии, борясь с искушением подойти к журнальному столику, взять и разглядеть поближе голубую рамку со снимком некрасивого мальчика и розовую – со снимком совсем маленькой девочки с узкими Жениными глазами. С глазами обоих Жень.

– Чаю я тебе не предлагаю, может, ты наконец скажешь, зачем пришла?

За стенкой заворчал лифт, она взглянула на него и заметила, что он боится. Что желает от нее избавиться. Оставаясь при этом деликатным, галантным и независимым. Но он был зависим. От тех людей, которые могли приехать в лифте. Возникнуть в дверном проеме. И быть похожими на снимки в рамочках. И обрадоваться планшету. И не обрадоваться ей. На что рассчитывала она сама, идя сюда, больше понятно не было. Если вообще было. Не на чай же, в самом деле. Не на комплименты и не на это кресло.

Она молча поднялась и пошла к выходу, отмечая, что Женя безотчетно отпрянул назад, что по паркету пронесся пыльный клубок и где-то в районе кухни щебечут какие-то птицы, возможно канарейки или очень говорливые неразлучники.

– Я вспоминаю тебя… Ты мне снишься.

– А Женя? – Она резко обернулась и впервые посмотрела ему в глаза. – Она тебе не снится?!

– Послушай. Давай поговорим спокойно.

– Почему ты ее не пристегнул?!

– Это не имело значения. Я понимаю, насколько кощунственно звучит то, что я говорю, но это не имело значения. Понимаешь, удар был такой силы и именно в эту сторону, понимаешь, это ничего бы не изменило, мне уже тогда сказали, думаешь, я не мучился этим вопросом, но ты должна мне поверить, просто поверить, если бы она не вылетела в окно, то все равно бы не выжила, понимаешь, это рок, судьба, фатум, с этим нужно смириться, приходит время, когда нужно снова начинать жить, понимаешь, нельзя поедом себя есть, нам давно стоило поговорить, но, возможно, это и к лучшему, что именно сейчас, когда боль… Понимаешь, это не имело значения. Если бы она была пристегнута, ее все равно… Ее не было бы, понимаешь, ее раскромсало бы на месте…

Пощечина звонко всхлипнула на Женином лице, еще одна, и еще. Женя схватил ее за руки, силой привлек к себе, она на мгновение обмякла в его объятиях – шарик, окончательно лишенный воздуха, – потом вырвалась и зашагала прочь.

– Тебе бы хотелось, чтобы я умер…

– Ты и так умер.

40

Я опускаюсь. На дно. Иногда на кафель. На стул в кафе, потому что ты просишь съесть за тебя пирожное, на дорожное полотно М-1 (там ужасный трафик), на этой трассе я шептала тебе отчаянно невозможные чужие истины из тины и логик Буля. Я опускаюсь: до ненависти к белому потолку и прочим закономерностям, таким как дурные вести из вестибюля или звонки самозванцев. У тебя был красивый почерк. У глагола «был» в голове дыра: сырость, ветер, дети, ставшие взрослыми, осы, кружащие беспрестанно у винограда, атомы, их распады, трещины на паркете, трещины на портрете, рамочки в сухоцвете, тутовые шелкопряды. Я опускаюсь. Рядом. Прямо на тени призраков, на бюллетени признаков, знаков, звуков. По виадуку боль от тебя ко мне, от тебя ко мне… Обретений все-таки в жизни больше. Я опускаю руки. Я подпускаю потерю. Снимаю пробу, плачу, не верю, кремирую, ищу для нее кружевное другое слово, каждую ночь в полусне бегу на автобус, потом еду к тебе в больницу, и ты воскресаешь снова.

101

Чайковский, Лядов, Вагнер. Май богат на дни рождения великих композиторов. В программе филармонии в это время, по обыкновению, только песни военных лет.

Младшеклассникам дать задание прослушать «Детский альбом», выбрать любимую пьесу и попробовать ее разобрать. Желательно не пользоваться образами «Союзмультфильма» – пусть развивают воображение не за счет чужой фантазии. С остальными разберем Пятую симфонию. Обсудим: кто же все-таки победил, человек или Судьба?

Чайковский не верил в холеру, и его погубила сырая вода.

Потом Лядов и все мои любимые миниатюры.

Туман опустился на город, как занавеска, как пар в горячей ванной, обнаруживающий редкий рисунок на клеенчатой занавеске. На ней нарисованы обрывки деревьев, которым я иду навстречу, за которые цепляется весна. Наверное, именно так, сквозь дымку, видят люди с плохим зрением. «Каково это, когда почти ничего не видишь?» – спросила я у Тимофеевой, долго смирявшейся с необходимостью носить очки не только за компьютером, но и на улице. Она сказала: «Это когда все вокруг – импрессионизм. Расплывчатый Моне. Не путать с Эдуардом». Надо бы вытащить ее на какую-нибудь выставку. Заодно выгулять новый плащ.

Наконец-то пахнет весной. Машинным маслом, как ни крути, тоже. Волглый запашок асфальта смешан с выхлопными газами и невидимой черемухой, воздух еще дымчат, но свеж, весной я хожу с головой в облаках, с маленьким бубенчиком, звенящим внутри, чаще всего он вырывается наружу глюковской флейтой, но обязательно замирает потерянной Эвридикой за первым углом реальности, откуда все еще тянет холодом, сен-сансовской пляской смерти, отражение витрин копирует мой растерянный взгляд, нос и губы спрятаны под защитной маской, хотя их почти никто не носит, за три года все примирились со смертью, китайцы шумно интонируют на своем инопланетном языке, прерывая мою внутреннюю музыку, куда запропастилась вчера моя ручка, такая отличная ручка была, дорогая, теперь я не скоро позволю себе такую, все равно они вечно пропадают. Кроме Мечика, некому взять. Так долго горит красный, целую вечность ждешь, пока светофор поменяет цвет, ждешь и ждешь, хоть сама уже мысленно ухватилась ладонью в тонкой полотняной перчатке за большую, вертикальную, гладкую коричневую ручку на дверях книгарни, стараясь не думать, сколько на ней заразы, сама уже мысленно в книжном и выбираешь свою будущую ручку для письма, вглядываясь в стекло витрины с чьими-то неловкими отпечатками с краю, с синим колпачком или с желтым взять, всё же желтый ярче, сложнее потерять, зеленый, говорит молодой парень с рюкзаком своей подруге, которую преданно держит за руку, и первым шагает на зебру пешеходного перехода, пару тетрадей для нот можно купить, просто так, на всякий случай, и ручку с желтым колпачком, веселым, как шарф этого мальчика, выбежавшего из фасадных дверей магазина. Зеленый человечек моргает: десять… девять… восемь, мальчик невидяще смотрит на дорогу, улыбается. Совсем как Мечик улыбается.

Семь… Шесть, ну что же вы! – что же я, путаюсь у людей под ногами, пока световор крадет последнюю секунду разрешения и не оставляет мне никакого решения, пока шелест шин не заставляет стряхнуть с себя оцепенение. Мальчик берет за руку стройную, миниатюрную брюнетку с прекрасно длинными волосами, шелковый акварельный платок выглядывает из ее распахнутого пальто, у меня тоже такой есть, во всяком случае в такой же гамме, гамме с интервалом в сексту мы уделим внимание на следующем уроке, дорогие дети, мальчик оглядывается на мужчину, отца, наверное, протягивает свободную руку Мечику, отцу, наверное, а Мечик – сыну, духу святому. Это совпадение, наверное. Мало ли мужчин в бежевых парках в этом городе, мало ли отцов, которые водят своих сыновей в кафе, магазины, школу, на стадион и умеют улыбаться такими же открытыми улыбками.

Аминь. Или нет?

10

Ивета не сразу хватилась.

Вернувшись в училище, она еще долго жила, будто во сне, не осознавая своей потери и страшась думать о будущем, благодарная тому, что никто не лез с сочувствием, но каждый старался приободрить. Лишь спустя неделю, когда любимая учительница спросила, как обстоят дела с подготовкой к экзаменам, Ивета вдруг поняла, что ей предстоит учиться молчанию и одиночеству, жить без помощи и опоры, и она неожиданно для себя рассказала свою семейную тайну и свое двойное сиротство, выложила учительнице все как на духу, осознав свое присутствие в никчемном мире, где смерть протаранила стены, казавшиеся прежде крепостью. «Трагедии преследуют только гения, – сказала учительница. – Вспомни, как рано осиротел Бах, как несладко пришлось Фанни Мендельсон, отрекшейся от своей музыки, сколько страданий выпало Шуману. Ты справишься. Сейчас жизнь тебе кажется бессмысленной, но возьми себя в руки, не бросай музыку». Она и не думала бросать, вспомнила, что еще до отъезда домой у нее закончилась партитурная бумага и надо бы купить новую, сейчас почему-то беда с ее качеством, но не важно, пока сгодятся просто одинарные листы, чтобы записать все те секвенции, которые приходят к ней по ночам и неизбывно звучат в голове, пока они не превратились в остинато, пока не улетучились совсем. Она будет писать с мыслью о маме. Ей бы это понравилось. Музыка прокомментирует мамин уход. Поможет ей смириться. Впустит туда, где Ивета еще не была. Что бы там ни говорил отец, он и понятия не имеет, как умеет скорбеть музыка.

Она не сразу поверила глазам, когда не нашла свои ноты. Они пропали. Исчезли. Растворились. Все разом. Партитуры, на которых она писала циклы, наброски будущей симфонии, эксперименты додекафонии и, главное, ее музыкальная сказка, та, с которой она собиралась поступать в академию. Она не помнила наизусть всего, что успела перевести за девять лет из мира фломастеров в мир нотного стана, ее память оказалась несовершенной дискетой, не уместила весь объем созданного музыкального материала – аккуратно записанного, но (какая дура, господи! Какая дура!) в единственном экземпляре. Черновиков она не помнила тем более.

Потому что вся организованная жизнь Иветы после смерти мамы превратилась в хаос, происходящее казалось настолько неправдоподобным, что она не сразу начала расспрашивать соседей и сокурсников о судьбе своих партитур. Она была в отчаянии, была потрясена, но самым острым чувством был стыд. Ивета стыдилась того, что не уберегла свою музыку и что музыка для нее столько значит, даже больше, чем мама, эта потеря казалась абсолютно невыносимой, и она одна была виновата в ней, и в ней – тоже, и стыдилась признаться в пропаже, стыдилась своей безмозглости, самонадеянности и наивности. На что она полагалась? Почему не делала копий? Не прятала партитуры? Не взяла их с собой? Хотя бы часть. Сказку она помнила наизусть, но что с того. Все встало с ног на голову и никогда не будет прежним. Она познала, возможно, главную истину в своей жизни: ничтожество всегда пытается уничтожить того, кому завидует.

– Не слишком ли много потерь для меня одной в этой пьесе, дорогой композитор?! – кричала Ивета, обращаясь к незвездному, черному небу, размазывая тушь и слезы, бредя и спотыкаясь на мостовой шумной столицы, где все вокруг были так же молоды, пьяны и отчаянны, но несомненно, несомненно счастливее.

Ты – чудовищный композитор, Бог! У тебя презренная, подлая сущность! Если ты существуешь, то ты, должно быть, женщина. Тебя зовут Света. И ты забрал мою жизнь.

102

Она кладет конверт на стол.

Думает, что он придет голодный. Сковорода, масло, соль. Что еще?

Думает, что если еще задержится, то не успеет.

Была бы картошка, можно было бы ее поджарить.

Сковорода, масло, соль.

Нет картошки.

Пусть ест что хочет.

Состав макарон: мука пшеничная высшего сорта, вода.

Очень просто.

Она сидит на корточках у низкой тумбочки и читает составы продуктов. Когда больно, зачастую делаешь бессмысленные вещи.

Состав печенья: мука высшего сорта, вода… Почти как макароны. Но пятнадцать строчек вниз, в каждой строчке – пятнадцать Е-консервантов.

Его нельзя есть. Она отправляет пакет с печеньем в мусорное ведро.

Клюква свежая, сахар… Свекла, вода, сахар, соль йодированная, лимонная кислота…

Масло какао, какао тертое, сухое молоко, молочный жир… Как добывают молочный жир?.. Сухой йогурт, лецитин соевый, ванилин, идентичный натуральному… Почему не натуральный?

Слова, которые ничего не значат.

Глупые слова.

Почти везде написаны глупости.

На банке с тушенкой: «Запрещается разогревать не вскрывая».

На коробке с чаем: «Сладости используются для иллюстрации, внутри упаковки сладостей нет».

На упаковке шоколада: «Может содержать следы пшеницы».

Не оставить следов – это мучительно. Осознание мучительно. Что не оставишь.

Хорошо еще, что она не зависит от вещей.

Из какой жалости он со мной? Какого цвета жалость?

Тетради, книга, книга…

Наверное, грязно-оранжевого. Вроде истоптанных листьев.

…свитер, платье, шарф.

…

Крем, шампунь, тени, помада, помада, дезодорант.

«Употребление в пищу недопустимо». Кто-то пробовал съесть дезодорант?

– Ты дома?

Не успела.

– Ты куда собралась?

Не успела уйти.

Шарф, платье, свитер, книга, книга, тетрадь. Ручка?

– Почему ты молчишь?.. Ты со мной не разговариваешь?

Тетрадь, ручка.

Я не разговариваю с тобой. Да.

– Отвечать письменно – это что – новая игра?

Плащ, сапог, сапог, сумка.

– Что происходит? Почему ты не разговариваешь со мной?

Потому что мне больно.

– Хорошо, тогда напиши, что случилось… Посмотри на меня! По какому случаю бойкот?

Ты прочтешь, там письмо на столе.

– Я хочу услышать!

Не смотреть, не смотреть, не смотреть.

– Иди. Иди-иди! Ты – ненормальная, да?

Да.

– Зачем ты так со мной? Все, что я делаю, я делаю для тебя…

Употребление в пищу недопустимо.

– Ты думаешь, я стану тебя держать? Нет смысла ограничивать твою свободу. Иди.

Ты очень красивый. Ты знаешь? Даже когда сердишься, ты очень красивый.

42

Как возник торг?

Торг – это тот гроТ, откуда мы пытаемся вынести гроб и воскресить все, и изменить все.

Торгуясь, мы предлагаем дары – не худшие, по нашему разумению, равноценные. Я торговалась на все и всех. Менялась не глядя.

Господи, Господи, пусть умрет папа, Господи, пусть умрет муж, забери меня, Господи, если нужно – замени меня на нее, только не она, нет, Господи, только не она. Хотелось куда-то бежать – к какому-нибудь старьевщику, согласному выменять все, что у меня есть, на все, чего я лишилась. Хотелось бежать. А лучше бы остановиться. Лучше бы плакать, всех обвинять на грани, после пощечин размазывать соль по скулам. Или в небо орать: ты видишь, я без нее не… как идиотский предлог, чтоб она вернулась.

Родословную чаще всего представляют в виде дерева. И мое – срубили. Я ощущала, как теряю ветви, сучья, годовые кольца, родовые пятна, корни и почву под ногами. Все опало и истлело, будто прошлогодние листья, а я осталась валяться столбом-стволом на растопку, по-прежнему надеясь, что это неправда. Потому что я потеряла и тебя тоже. Но тебяпотеря была не в счет. Ведь это ты был во всем виноват.

Ты обеспечил меня одиночеством надолго. Одиночеством в чьем-то присутствии – особенно.

В детстве я слушала мир вокруг, изучала, как звучит моя одежда, как отзывается слово холодильник, как кричит трава, как шепчет гром. Мне нравилось слушать не так, как остальные. Я не хотела слышать, как остальные. У меня были другие ноты.

Я училась больше не прислушиваться. Но ничего не вышло. Это нельзя контролировать. Как слезы.

Теперь я снова не умею плакать. Недавно не умею – два месяца. Которые, если вдуматься, – целая вечность в моем случае. Мне вынесли приговор в частном центре. В сущности, мне вынесли его давно.

Первые недели стерлись, помню только, как в моей голове проносились атмосферные разряды, грозы от сильных снотворных и лекарств, которыми меня пичкали. Чувство, что я согласна на все, кроме реальности, росло во мне, как новая жизнь. Хотя я и старую запросто подарила бы и богу, и дьяволу. Только бы тот первый день, тот последний день стерся тоже, только бы двери никогда не отворялись, только бы я не видела белой больничной кровати с тем, что от нее осталось, под простыней. Я так надеялась успеть. Точнее, я была уверена, что успею. Но и отчаянно маша рукой и жмурясь – эту картинку было не стереть, не смазать, она проникала даже сквозь темноту и становилась еще навязчивее, еще отчетливее. Произошедшее не совпадало с реальностью, я не знала, что делать. Порядок выскальзывал из рук. Мне нужно было чувствовать хоть что-то в них, в своих никчемных руках. Держать хотя бы ритуальные услуги. Но этого мне не позволили, просто накачали успокоительным и выставили.

Отстраниться – вот что ей нужно, и как можно скорее, сказал кто-то рядом, кого я не видела, потому что у меня слиплись глаза. Гнойные корочки на ресницах. Какая-то аллергия? Я помню об этом до сих пор. Мне хотелось ослепнуть.

Поддержка друзей обязательна, продолжал кто-то. Работать – желательно, это поможет абстрагироваться. Опереться на близких… Помочь преодолевать стадии… Дозировать страдания… Необходима поддержка… Следить за настроением… Не допускать суицидальных…

Я до сих пор не знаю, кому врач расписывал эти рекомендации.

Спустя какое-то, не помню какое, время после гибели Жени я пошла на крышу.

Думала ли я о смерти? Я думала о жизни.

Было холодно. По крайней мере – мне. Такой неуютный август.

Потом опомнились люди. Начались звонки. Лица с немым выражением соболезнования. Паузы между словами, наполненными трусливым сочувствием. Но многие промолчали, не в состоянии вообразить, как себя вести.

А потом все пропали.

Нужно было взять и выжить.

Все совсем не так плохо, утешала себя я. Ведь можно, как в детстве, снова выдумать себе людей и распределить роли пьесы, которую я сочиню сама. Снова выдумать себя, главное, быть убедительной в том, что я – это я. Сохранять дистанцию с детьми, потому что все, как один, стали походить на Женю, у всех стал похожий голос, и можно было рехнуться. Когда людям не с кем поделиться своим горем, они его записывают. И я начала записывать. Иначе избыть его у меня не получалось.

Я выбросила все твои подарки в мусоропровод. Порвала все открытки. Календари нашего периода. Твои фотографии.

Реинкарнация прошла успешно.

Я оставила себе право только разговаривать с ней. И научилась разграничивать тебя – первого и тебя – второго.

А потом ушла, чтобы никогда не вернуться.

103

Мальчик лет трех положил мне на колени пластмассовый грузовик.

Приятная женщина с большими карими глазами моментально оценила ситуацию, лихо развернувшись, укротила, будто питомца, свой огромный желтый чемодан, велев ему стоять, присела рядом со мной, улыбнулась, прижала к себе сына, свою маленькую темноволосую копию, сказала: не приставай к тете, поезд уже скоро. Извинилась: любимая машинка, всем ее сует показать. Поздний ребенок, поэтому балованный.

Видно, ей хочется поболтать.

– Это в советские времена были поздние, ранние… Вы прекрасно выглядите…

– Ой. – Женщина легко засмеялась. – Мне уже сорок четыре.

Значит, родила после сорока.

– А у вас? Есть дети или…

Спросила и смутилась. Испугалась собственной бестактности.

– Двое. У меня две дочери.

– Женя, осторожно! Не надо так…

– Женя? Мою старшую дочь зовут Женей.

– Я сразу решила, что у меня будет Женька. Мальчик или девочка – не важно. Знаете, бывает, что человек просто-таки уверен в чем-то, и точка. Имя – это очень важно, правда? Сколько вашей Жене?

– Почти девятнадцать… Ее больше нет со мной.

– Поступила уже, значит, уехала… Не в столице проще поступить, наверное. Но нам до этого еще далеко, к счастью. А младшую?

– Что, простите?

– Вашу младшую дочь – как зовут? Сколько ей?

– Ее зовут Ида. Ей… скоро три.

– Надо же, большая разница в возрасте. Вы отважная.

– Да. Наверное.

Вокзал. Вокальный зал с мощным туше стереодинамиков, оповещающих, что до прибытия, до отправления, до конца дня осталось. Скорый поезд номер… проходящий через… через пять минут унесет счастливую маму и ее Женьку. Мимо снуют люди – то поднимаясь, то спускаясь по эскалатору. В окнах кафе, расположенного напротив, силуэты беспечных посетителей, беззаботно пьющих кофе с пирожными или предпочитающих легкий ужин, – я пытаюсь угадать их настроение, развлекаю себя картинками, которые иллюстрируют расстояние. У меня хорошее зрение, слишком хорошее. И плохое воображение, если дело не касается звуков. Что дальше делать с жизнью, я тоже не могу придумать. Знаю, что она больше не предвещает мне ничего хорошего. Я достаточно старалась, но такие неприспособленные все равно проигрывают. Моя жизнь, как очень трудный пасьянс, никогда не складывается.

Зал ожидания – это лаЗ в адажио, данность и я. Притащившись сюда для видимости жизни с чемоданом, полным лирической чепухи, я выбрала ни о чем не думать, ничего не ждать, у меня нет даже фантазий, должно быть, я схожу с ума, разве бывает так, чтобы человека совсем не посещали мысли? Впрочем, все стало удивительно необязательным давно, с тех пор, как каждое утро Google-облако стало предлагать: «Выберите, что вы хотите видеть в своих воспоминаниях». У меня такой скудный выбор, что даже смешно, только криков горя внутри, растравляющих меня, как немую Элизу, предостаточно, чтобы ткать не переставая эти долбаные крапивные робы и знать, что все равно не успеешь. Разве только во сне. Ты снишься мне, моя девочка, моя воображаемая Ида.

– Почему ты меня не родила? – укоризненно спрашиваешь ты.

– Я хотела, я очень хотела, честное слово. Я пыталась забеременеть, даже втайне от мужа. Хотя, думаю, он все понимал, конечно. Но у меня не вышло. Когда тебе под сорок, это довольно проблематично – забеременеть просто по желанию, даже если ты выглядишь на двадцать восемь.

– А раньше ты о чем думала?

– А раньше я и не подозревала, что время так скоротечно, Идуся. Но я клянусь тебе, что пыталась. Все вопросы к Богу и всем святым, которые нас не услышали.

68

Иногда ей снится Женя, только ростом повыше и волосы потемнели у корней, но по-прежнему непослушны – выбивающиеся пряди торчат жесткими льняными волокнами.

В такие дни она записывает в дневнике: «Я видела Женю».

Видела. В сно_видении.

Женя никогда с ней не разговаривает, это она без умолку болтает, пересказывая сюжеты прочитанных книг и вечно вдаваясь в какие-то малозначительные подробности.

Подобные сны случаются не чаще трех раз в год, но память о них расходится эхом на недели вперед, резонирует внутри нее волнами, будто колокольный набат, и она корит себя за то, что снова ничего не спросила у Жени во сне, не попыталась обнять и рассказать, как сильно любит и скучает, не покормила, наконец. Почему-то это кажется ей важным: ребенок приходил к ней, а она его не покормила. Даже банальным яблочным пирогом, твердым, как подметка. Она постоянно просит прощения у своей аккуратной, педантичной девочки, рожденной замарашкой-матерью. Иногда она пишет стихи.

Всего тетрадей с записями шесть, многие страницы трудночитаемы, где-то не хватает страниц. Только на обложке самой первой есть картинка: пианино и рассыпанные партитуры вокруг него. Остальные тетради строгие, в тканевых обложках.

С тех пор как Женя умерла в двенадцатый раз и они вернулись из отпуска, в последней тетради нет записей, только конспект андерсеновской сказки и названия цветов.

Женя-старший не снится ей никогда.

По крайней мере, в дневнике нигде об этом не сказано. Или он просто невнимательно читал.

104

Девушка, можно с вами познакомиться? Я так и знал, что ты здесь. Только багаж у тебя очень скудный на этот раз. Я все понял про твой бойкот. Я прочитал твое письмо, я так и знал, что ты здесь. Хотел объявлять тебя в розыск по громкой связи, но я тебя чувствую, чувствую, даже на расстоянии, понимаешь? Я прочитал твое письмо. Прости меня. Славка, его зовут Славка, вообще-то он Мирослав и его мать зовет его Миром, хороший парень, и, конечно, он ни в чем не виноват, ты права. Но это было до тебя. То есть после. Ничто не имеет значения, кроме тебя. И до, и после. Славка имеет значение, но одно другому не мешает, я должен был сказать, ты права, я должен был, но я решил, что так будет лучше, как-то сразу решил, я не смог вклиниться в твою боль с новостью о его существовании, сначала не смог, а потом все откладывал, а потом стало поздно, поздно, хотя, наверное, это неправильно, если хочешь, я вас познакомлю, если не хочешь… Мы начнем все заново. Ты будешь писать музыку, я буду тебя любить. Напишем новую историю, как там… Бог любит троицу! Три – это как в сказке, счастливое число. Только на этот раз нам придется пожениться, чтобы у меня был костюм для походов в филармонию. Послушай, попробуй жить ради меня, ладно? Я понимаю, как это звучит, и все же. Представь, что от твоей жизни зависит моя. Между прочим, это правда. Без тебя в моей жизни паршиво, как в третьесортной гостинице, и нет никакого смысла. Ты – мой дом. Неужели ты еще не поняла, что я выбрал тебя. Давно. Еще тогда, когда ты тоже звала меня Славкой. Только не молчи, хорошо? Я буду слушать, а ты будешь плакать, ругаться, жаловаться, хорошо? Тимофеевы звонили, они взяли билеты в кино на завтра. Кирюха уверяет, что отличный фильм. Идем домой, Вета. Идем домой.

Рекомендуем книги по теме

Валсарб

Хелена Побяржина

Гнездо синицы

Рома Декабрев

Центр тяжести

Алексей Поляринов

Мифогенная любовь каст

Сергей Ануфриев, Павел Пепперштейн

Сноски

1

«Так поступают все женщины» – опера В.-А. Моцарта.

Content

Хелена Побяржина
Другие ноты

69

11

70

12

71

41

13

72

14

73

15

43

75

16

77

44

78

17

79

45

3

18

19

74

4

46

20

80

21

47

22

76

23

81

24

82

25

48

26

83

27

49

84

50

85

51

86

52

87

53

88

28

54

29

89

55

30

90

56

91

6

92

57

31

58

32

93

59

33

60

7

94

34

61

1

95

62

9

35

63

64

65

5

66

2

96

36

97

37

98

38

8

39

99

67

100

40

101

10

102

42

103

68

104

Рекомендуем книги по теме

Сноски