Свет души

ОБГОНЯЮЩИЕ ВРЕМЯ

(Роман о рабочем классе Монголии)

Обычно слово «Монголия» вызывает определенные ассоциации, основанные на когда-то прочитанных книгах; бескрайние степные просторы, одинокие юрты кочевников, бесчисленные стада пасущихся овец и коров, табуны лошадей. По степным трактам идут караваны верблюдов с грузами. А где-то в сердце страны таинственная пустыня Гоби со следами динозавров на выжженной солнцем каменистой земле, засыпанные песками мертвые города. Одним словом, экзотическая страна, овеянная легендами, многократно описанная путешественниками разных веков: Плано Карпини, Марко Поло, Пржевальским, Козловым.

В какой-то степени подобные, очень общие представления о Монголии верны и сейчас. И сегодня иностранного туриста чаруют ее величаво-суровые просторы, гостеприимство ее мирных людей, и он уезжает из страны с тайным желанием когда-нибудь вновь посетить ее.

Многовековая история Монголии оставила бесчисленные свидетельства о сложной жизни народа, о его своеобразной культуре. Об этом говорят и археологические находки, и богатый народный фольклор, отразивший не только духовную, но и общественную, социальную жизнь кочевников.

Современная Монголия стала страной строгой упорядоченности. Академия наук МНР взяла под контроль все памятники старины. «Таинственная» Гоби с уникальным животным миром, с долиной Нэмэгэту, где палеонтологи действительно обнаружили скелеты динозавров и других доисторических животных Земли, превращена в государственный заповедник. Одинокие поселения кочевников объединились в крупные аратские хозяйства, возникли госхозы. В голой степи, там, где брели караваны верблюдов, позванивая боталами, где разносился скрип неуклюжих арб-тырок с тяжелыми деревянными колесами без ободьев, где стояли лишь убогие серые юрты кочевников, вдруг появились громады корпусов промышленных комбинатов, индустриальные центры, подобные Дарханскому промышленному комплексу, высокомеханизированные и автоматизированные тепловые электростанции. В степи выросли шахтерские поселки, ее прорезали железнодорожные магистрали и линии высоковольтных передач. В Гобийском крае, где раньше обитали лишь дикие животные, ударили первые фонтаны нефти.

В Монголии возник рабочий класс, который выдвигается на первый план в своем стремлении в конечном счете превратить Монголию в страну индустриально-аграрную, успешно завершить социалистическое строительство.

Перед монгольскими писателями стоит нелегкая задача по осмыслению современных процессов в социалистическом обществе, где художественный прогресс является прямым следствием общественного прогресса. Писатель должен беспрестанно осовременивать свое сознание в этом быстро меняющемся мире, чтобы не отстать от уровня мышления своего передового героя, строителя новой Монголии. Главная трудность заключается в преодолении теории дистанции, этой попытки писателя осмысливать современность образами прошлого.

С возникновением рабочего класса в монгольской литературе появились произведения о жизни рабочих: рассказы, повести, романы. По словам известной монгольской писательницы С. Удвал, в Монголии наблюдается необычайно быстрый рост жанра романа, этого самого эффективного, по ее выражению, средства для создания широкой и правдивой картины современности в ее героике и в ее сложности.

В жанре романа о современном рабочем классе работают сейчас такие известные писатели Монголии, как Н. Банзрагч, Д. Гарма, С. Дашдэндэв, Д. Тарва, Б. Явуухулан, С. Дашдооров, Д. Даржа, Л. Чонжилсурэн.

В своих произведениях эти писатели стараются прежде всего отразить психологическую революцию в сознании вчерашнего кочевника, шагнувшего в современное производство, показать сложный процесс становления нового, передового человека.

Если вдуматься в слова «роман о рабочем классе Монголии», то в их сочетании много необычного и непривычного. Рабочий класс Монголии молод, он возник и развился на нашей памяти.

В Монгольской Народной Республике каждому известен плакат: стремительный всадник, держащий в руке развернутое красное знамя, перескакивает через глубокую пропасть. Так монгольский народ в образной символике выразил исторический путь, пройденный страной за последние полвека от средневековья и кочевого феодализма к социализму и современному производству.

Точка отсчета новой монгольской действительности хорошо известна: это победа народной революции в 1921 году. А до этого — почти три столетия маньчжуро-китайского ига, которое оставило Монголию как бы в далеком средневековье. Великий монгольский поэт Д. Нацагдорж назвал свою родину дореволюционной поры, оторванную от всего цивилизованного мира, перевернутым котлом, куда словно бы не доходили прогрессивные веяния из других стран, где господствовали средневековые крепостнические отношения кочевого феодализма. Народ жил в темноте и невежестве, был обречен на постепенное вымирание. Почти половина мужского населения находилась в монастырях и была выключена из сферы производительного труда. Здесь отсутствовала промышленность, не было ни одного предприятия, тем более рабочего класса.

После революции монгольскому народу предстояло преодолеть огромные трудности, связанные с экономической и культурной отсталостью страны, а это предполагало постепенное подведение индустриальной основы под важнейшие отрасли экономики, создание современной промышленности, развитие современных средств транспорта и связи и формирование для них квалифицированной рабочей силы.

В. И. Ленин неоднократно указывал на значение промышленности, особенно тяжелой, для преодоления экономической отсталости той или иной страны и создания материально-технической базы нового общества. Один из пророков империализма, Дж. Мэрфи, уже в наше время вещал, что монголы мало что могут сделать для формирования своего будущего. Но монголы сделали многое, несмотря на крайне низкий исходный уровень для создания современных производительных сил в стране.

Промышленность в МНР создавалась методами социалистической индустриализации. Здесь большое значение имела разносторонняя помощь Советского Союза и других социалистических стран. Опыт Монголии на практике подтвердил ленинские слова, что «с помощью пролетариата передовых стран отсталые страны могут перейти к советскому строю и через определенные ступени развития — к коммунизму, минуя капиталистическую стадию развития»[1].

В программе Монгольской народно-революционной партии указывается, что главной задачей сейчас является всемерное развитие производительных сил социалистического общества на базе достижений современного научно-технического прогресса. Выполнение этой задачи будет обозначать создание материально-технической базы социализма в МНР и превращение страны в индустриально-аграрную, И это живая действительность Монголии!

Научно-техническая революция уже захватила Монголию, она проявляется не только в механизации и автоматизации предприятий и цехов, в создании комплексов, таких, как Дархан-Шарынгольский, Чойбалсанский, Уланбаторский промышленные узлы, Бэрхэ, Буренцогт, Эрдэнэтийново, в росте национальных научно-технических кадров, но и в своеобразном сдвиге в сознании народа, в изменении внутреннего облика человека труда Монголии.

Все эти процессы породили массу новых конфликтов, которые не носят антагонистического характера, как это было при феодализме (и существуют в капиталистическом мире сейчас), а лежат в плоскости человеческих отношений. Именно через человеческие отношения, через психологию героя монгольские прозаики пытаются сейчас решать общественные и нравственные проблемы. Это привело к поискам новых форм, новых тем, новых художественных средств изобразительности, стремлению понять природу современного конфликта.

Предлагаемый вниманию читателя роман С. Лочина «Свет души» посвящен жизни шахтеров Налайхи, этой, по сути, первой в Монголии кузницы рабочих кадров. Роман «Свет души» является первым большим произведением молодого писателя. Он интересен не только своей актуальной темой рабочего класса, но и новаторским решением этой темы.

Перед нами уже не роман-событие, который так характерен для литературы послереволюционной Монголии, а роман человеческих судеб, истории характеров в связи с определенными общественными событиями. Уже само название романа «Свет души» говорит о том, что речь в нем пойдет о каких-то душевных драмах его героев.

Роман написан в строго реалистической манере без всякой экзотики и элементов фольклора, которыми так изобилуют монгольские исторические романы. Интересно и его композиционное построение. Писатель попеременно рассказывает о судьбах людей двух поколений шахтеров Налайхи, как бы сопоставляя события и характеры двух разных по своему историческому значению эпох. Временные рамки повествования: 1936 год — период завершения общедемократической революции в стране, зарождение рабочего класса, романтика трудовых подвигов, 1958 год — эпоха развернутого строительства социализма. Главы, рассказывающие о судьбе молодого современного рабочего Доржа, снабжены небольшими прологами, в которых отражены события сиюминутного времени. Прологи придают особую драматическую напряженность сюжету. Несмотря на довольно сложную композицию, роман оставляет впечатление удивительной стройности и компактности, что свидетельствует о профессиональном мастерстве писателя. Сономын Лочин сам был шахтером, поэтому в романе все дышит достоверностью, а герои покоряют читателя своей жизненностью, глубокой правдивостью изображения.

После небольшого пролога, сообщающего о том, что молодой шахтер Дорж попал в аварию и лежит полузасыпанный на дне глубокой штольни, автор сразу же вводит читателя в круг современных проблем.

Герой романа, вчерашний школьник Дорж, только что окончивший десятый класс, вынужден в силу обстоятельств пойти работать на шахту Когда-то на этой шахте работал его отец Даланбаяр, но он погиб при катастрофе в шахте. Доржа вырастила мать, и теперь, постаревшая, больная, она нуждалась в кормильце.

Подруга Доржа Уянга поступила в университет, и он тайно завидует ей. Да и как не завидовать? Народная власть дала такие большие возможности учиться, что не использовать их просто обидно.. Тут уж и вопрос престижа. Но обстоятельства остаются обстоятельствами. Да и любит Дорж свою Налайху, этот благоустроенный поселок в привольной долине, с большими домами, Дворцом культуры, а главное, с прекрасно оборудованной по последнему слову техники шахтой. «Перед зданием, в котором помещается правление шахты, бьет фонтан. Его высокие тонкие струйки устремляются вверх и, рассыпаясь мелкими брызгами, сверкают всеми цветами радуги. Подъемник на металлических тросах в мгновение ока доставляет рабочих на нужную глубину, а вверх непрерывным потоком ползут вагонетки с углем…» Дорж считает себя обязанным продолжить дело отца и втайне мечтает стать таким же заслуженным шахтером, как он. Уянга тоже хотела остаться на шахте, но ее отец Бадрангуй, который так обрадовался приходу Доржа на шахту (рабочих-то рук не хватает!), отправил свою дочь в университет. Но Дорж его не осуждает, по его мнению, так и должно быть — раз есть возможность учиться, нужно учиться.

Прослеживая историю Доржа, невольно задумываешься о том, что и в нашем обществе существуют подобные проблемы — противоречия между возможностями и объективными требованиями момента. Значит, идентичные общественные отношения порождают и одинаковые конфликты? Почему старый, заслуженный рабочий Бадрангуй препятствует желанию дочери пойти работать на шахту и посылает ее учиться? Вопрос престижа? В романе это прозвучало именно так. Но молодой писатель идет дальше. Всем ходом повествования о судьбе Доржа он стремится доказать, что в социалистическом обществе престижность — дело довольно условное. Важно стать максимально полезным обществу, вытравить в себе пережитки прошлого — зависть, карьеризм, мелкость души, стать социалистической личностью. На примере инженера Батмунха показывается, что можно иметь образование, занимать высокую должность, а в душе оставаться маленьким, завистливым обывателем, приспосабливающим все преимущества народного строя для личных благ. Вначале Батмунх — щеголеватый, высокомерный студент, который смотрит на своего бывшего школьного товарища Доржа, ставшего шахтером, свысока, — вот, мол, мы какие, а ты… Но этот гордец, увидев в шахтерском магазине нарядный свитер, сразу же становится угодливо-просительным, лишь бы заполучить модную тряпку (свитеры продавали только шахтерам). Позже — Батмунх инженер, в качестве инженера он приходит на ту шахту, где работает Дорж. Батмунху нравится Уянга, он оскорблен тем, что она, студентка, любит простого шахтера, а не его, инженера, интеллигента. Пользуясь своим служебным положением, Батмунх начинает преследовать Доржа, рабочего, применяя самые подлые методы. Необоснованными придирками он подрывает его рабочий авторитет. Способный молодой рабочий вдруг объявляется недотепой, тупицей. Инженер всячески препятствует Доржу получить новую квалификацию крепильщика, стараясь завалить его на экзамене. Но за Доржем стоит авторитет его учителя Бадрангуя, и Батмунх вынужден отступить. Дорж потрясен несоответствием общественного положения Батмунха и его внутренней сущности, сущности обывателя, злостного мещанина, индивидуалиста.

Мы не можем заподозрить здесь писателя в каком-то противопоставлении рабочего и интеллигента, потому что в романе есть и другие представители интеллигенции, как, например, начальник шахты Жала, всю свою жизнь посвятивший шахте и воспитанию рабочих. Вот как сам Жала думает об этом: «К каждому нужно было найти индивидуальный подход; они (рабочие. — М. К.) нуждаются в постоянном внимании».

Личные взаимоотношения между Уянгой и Доржем не лишены своих внутренних противоречий. Бадрангуй противится их браку. Когда-то отец Доржа Даланбаяр жестоко предал Бадрангуя, и старый шахтер боится, что сын мог унаследовать плохие черты характера своего отца. В то же время он хотел бы выдать дочь за ровню, за интеллигента, человека, уже имеющего положение, — ведь он-то не знает, каков Батмунх-человек. Привыкнув повиноваться авторитету отца, Уянга в какие-то моменты принимает ухаживания Батмунха. Дорж все чаще встречает их вместе то в кино, то на танцах. С горечью думает он о том, что любимая им Уянга предпочла ему, простому шахтеру, инженера. Стараясь забыть ее, он обращает свое внимание на молодую мотористку шахты Дарийму и завязывает с ней дружбу.

История Дариймы очень характерна для Монголии тридцатых годов, когда еще частично существовала частная собственность и было еще сильно влияние лам. Под видом усыновления богатеи брали в дом детей бедняков и беспощадно эксплуатировали их, превращая в батраков и прислугу. Так случилось и с Дариймой. Ее бедные, многодетные родители продали девочку состоятельным горожанам. Жизнь в чужом доме была для Дариймы сплошным кошмаром. Работа с утра до вечера, побои, попреки. После сложных жизненных перипетий, в которых много было по-настоящему драматических моментов, Дарийма попала на шахту Налайхи. Только здесь, в рабочем коллективе, обрела она счастье и личную самостоятельность. История Дариймы — страничка из истории народной Монголии. Любовь ее к Доржу несколько нарушила равновесие сложившейся жизни — Дарийма поняла, что сердце любимого отдано другой, и уволилась с шахты. Но этот ее благородный поступок не вызывает тревоги за дальнейшую судьбу девушки. Веришь, что честная, сильная характером Дарийма прочно стоит на ногах и еще найдет свое личное счастье.

Тем временем Уянга сделала свой выбор не в пользу Батмунха и объявила отцу, что любит Доржа и выйдет замуж только за него. Так через любовь молодых людей автор еще раз подчеркнул, что в социалистическом обществе, где женщина экономически уже не зависит от мужчины, и в личных отношениях основную ценность составляют нравственные качества человека. Писатель рассматривает любовный конфликт своих героев уже с каких-то новых, современных позиций.

Попеременно рассказывая о двух поколениях шахтеров Налайхи, автор свободно переходит из одной эпохи в другую.

Приход Доржа на шахту вызывает у Бадрангуя определенные воспоминания. Начинается рассказ о судьбах отцов — Бадрангуя и Даланбаяра, но отнюдь не в ретроспекции, а как самостоятельное лиро-эпическое повествование. Это дает автору возможность глубже проникнуть во внутренний мир героев, полнее дать объективную картину времени.

Из современности мы сразу попадаем в мир прошлого — в 1936 год. Перед нами кусок старой Монголии: огромный монастырь с богатыми пристройками, с восьмистенными юртами, где живут ламы, с просторными загонами для скота. Вокруг монастыря — подворья богатеев. А на окраине поселка лепятся друг к другу убогие жилища бедняков. Новое еще только начинает медленно проникать в жизнь поселка. Китайские лавки заменены народным кооперативом, разрушена тюрьма, где князь творил «правосудие», дети ходят в школу. Но еще сильны старые предрассудки и влияния ламства, еще много в монастыре послушников-шаби.

В этом-то поселке однажды весенним вечером горожанин из Улан-Батора Галсан столкнулся нос к носу с молодым послушником Бадрангуем. Голова Бадрангуя была вся в крови, а сам он насмерть перепуган. Галсан узнал, что послушника так жестоко избил лама за нарушение монастырских правил. Автор не рассказывает нам о представителе старшего поколения Галсане — его задача рассказать о втором и третьем поколениях, выросших после Народной революции. Но мы догадываемся, что Галсан-гуай — из тех энтузиастов новой жизни, которые чувствуют себя за все в ответе. Так он почувствовал себя в ответе за судьбу молодого человека и решил приобщить его к новой жизни. Он предложил Бадрангую оставить монастырь, поехать с ним в Улан-Батор и стать рабочим. Молодой шаби с радостью согласился. Он уже слышал о какой-то новой жизни, которую принесла людям революция. Бадрангуй еще больше обрадовался, когда узнал, что Галсан-гуай берет в Улан-Батор и его приятеля Даланбаяра, грузчика с местного шерстяного склада.

Рассказывая о всех перипетиях друзей в Улан-Баторе, автор показывает тогдашнюю столицу. В городе существовали уже народные предприятия, промышленный комбинат. Нужны были рабочие, но жилья для них не хватало, и Галсану не удалось пристроить приятелей в столице. Он отправил их в Налайху на шахту. «В Налайху они приехали после полудня. В долине на небольшой возвышенности стояли десятков пять-шесть юрт да несколько домов. Всюду пыль, грязь, груды угля. А где же шахта? В одном месте они заметили ведущие под землю небольшие темные, словно дверные проемы, отверстия. Одни в незнакомом поселке, друзья чувствовали себя неуютно. Неужели в этом унылом месте их ждет что-нибудь радостное? Не похоже. «Богатый Хангай, будь к нам милостив», — произнес слова молитвы Даланбаяр». Но и здесь нашлись хорошие люди. Начальник шахты Жала помог им справиться с растерянностью и страхом. Друзья получили комнату и впервые в жизни улеглись на белые простыни. Этот факт вызвал новое потрясение в их душах: ламы запрещали мыться — грех. Носи одежду, пока не истлеет, проповедовали они. Как же сохранить простыни чистыми? Впоследствии друзья убедились, что с новой жизнью приходилось отрешаться от старых обычаев. Писатель показывает национальный характер, своеобразную психологию своих героев, их сложное приобщение к непривычным условиям. Систематический труд требовал самодисциплины — вовремя вставать, вовремя являться на работу, уметь подчиняться обстоятельствам. Вместе с героями мы спускаемся в шахту. Добыча угля ведется самым элементарным образом. Отбойка производится киркой с ручной отгребкой и погрузкой, откатка угля осуществляется конным транспортом в ящиках. Производительность труда низкая. Чтобы работать на такой шахте, нужно было обладать хотя бы мужеством, не говоря уж о физической силе. «Эта шахта — первенец монгольской тяжелой промышленности, и ваше желание трудиться здесь заслуживает одобрения», — сказал им начальник шахты. Позже Бадрангуй будет вспоминать: «Поначалу приходилось трудно. С рук не сходили кровавые мозоли, было больно даже пошевелить пальцем. Помню, решил: брошу все и уйду в степь. Лучше буду овец пасти». Но постепенно приятели втягивались в работу. Советский инструктор терпеливо приобщал их к делу. Мы видим, как свободный труд не только раскрывает все потенциальные возможности героев, но и выявляет их нравственные качества. А нравственные качества приятелей оказались очень разными. Возможно, здесь имело значение их разное социальное происхождение Ведь основа характера закладывается с детства, в семье… Бадрангуй родился в бедной, нищей семье. Его мать всю жизнь батрачила на богатеев. Из-за нужды юноша пошел в монастырь. Ему, конечно, была знакома солидарность бедняков. Даланбаяр происходил из княжеского рода. Правда, отец его бежал от революции, когда сын был еще маленьким, а мать рано умерла, и мальчик рос сиротой. Но какие-то задатки индивидуализма, себялюбия, желания властвовать над другими так и остались в этом княжеском отпрыске. По-видимому, приведенные факты из биографий героев имели немаловажное значение для автора в последующих оценках их поведения. Но как бы там ни было, приятели по-разному отнеслись к труду. Бадрангуй сразу понял, что труд его — не только средство для жизни, но главным образом — служение большому общему делу. Сознание этого рождало в нем особый энтузиазм, бескорыстный и чистый.

Другое дело Даланбаяр. Он вдруг увидел, что трудом можно добиться для себя лично славы, почета, уважения и особого, привилегированного положения среди товарищей. И он старался вовсю, выбился даже в почетные ударники, получил особый значок. Малейший успех Бадрангуя вызывал в душе Даланбаяра черную зависть. А когда между ними встала любовь к прекрасной Долгор, эта зависть выросла в скрытую ненависть. Впоследствии Даланбаяр оказался способным на самое низкое предательство.

А время шло. Советский Союз, оказывая помощь братской стране, прислал на шахту Налайхи новое оборудование и опытных инструкторов. Неожиданно Бадрангуя перевели на врубовую машину. Это было особой честью, и Даланбаяр остро позавидовал приятелю. Но, поразмыслив, он приходит к выводу, что при ручном труде личные достижения шахтера заметнее и он может обскакать Бадрангуя, получив звание почетного ударника. Так оно и получилось. Бадрангуй искренне порадовался за приятеля и тут же задумался, что если ручным трудом, при соответствующей его организации, можно добиться поразительных результатов, то правильная организация труда при машинной добыче угля должна резко повысить производительность всей шахты. То есть писатель показывает, как по мере внедрения техники на шахте происходит сдвиг в мышлении рабочего, — оно становится шире, масштабнее. Бадрангуй уже стремится к повышению общей производительности труда и, в своеобразной форме, к совершенствованию производства. А для этого необходимо было повышать свою квалификацию, профессиональный уровень, и Бадрангуй старательно учится всему, чему можно научиться у более опытных товарищей, у русского инструктора. И в то время как Даланбаяр остается пока прежним индивидуалистом с потребительским отношением к жизни, Бадрангуй все глубже осознает свою взаимосвязь с коллективом.

Кульминацией отношений двух приятелей является их любовь к одной девушке. Долгор предпочитает Бадрангуя и становится его женой. Ослепленный ревностью и ненавистью к удачливому товарищу, Даланбаяр решает раз и навсегда убрать со своей дороги Бадрангуя. Он пишет донос в органы безопасности, обвиняя бывшего друга во вредительстве — поджоге юрты, где хранились подарки ударникам труда. Бадрангуя сажают в тюрьму.

Этой историей с Бадрангуем писатель отражает определенный исторический момент в монгольском обществе. 1936—1937 годы были тревожным временем в стране, временем контрреволюционных заговоров и ламских восстаний. А так как Бадрангуй пришел на шахту из монастыря, то доносу Даланбаяра был дан ход. Убрав с дороги соперника, Даланбаяр внушает Долгор мысль, что Бадрангуй ее забыл и никогда не вернется в Налайху. Потрясенная всем случившимся, подавленная презрением окружающих (жена вредителя!), Долгор поддается уговорам Даланбаяра и соглашается стать его женой. Так была окончательно разрушена жизнь Бадрангуя его бывшим другом.

Но несчастья не сломили этого сильного человека. Не утратил Бадрангуй и веры в людей, считая, что все случившееся с ним нетипично. Память хранила благодарность к Галсан-гуаю, к товарищу Жале, к русскому инструктору Юрию Ивановичу — ко всем, кто приобщил его к новой жизни, сделал человеком коллектива. Невиновность его была доказана, и он нашел в себе силы вернуться на шахту к своей любимой работе. Мы видим его снова в забое, в авангарде своей бригады.

В новой рабочей среде постепенно менялся и Даланбаяр. Захваченный общим энтузиазмом трудовых подвигов и здоровым соревнованием с товарищами, он незаметно для себя освобождался от своего злостного индивидуализма, пережитков, становился настоящей рабочей косточкой. Даланбаяр осознает всю неприглядность своего поведения по отношению к Бадрангую и приходит к выводу: «Каждый человек вправе бороться за свою любовь, за свое счастье. Но нельзя их покупать ценой такого чудовищного предательства!»

Впоследствии Даланбаяр погибает как герой, спасая целую группу рабочих в забое, погибает, сознательно жертвуя жизнью ради своих товарищей.

Так через отношения своих героев писатель показывает, как общественная среда (в данном случае производственный коллектив шахты) формирует человека, меняет его внутренний облик, создает работника нового типа.

Через много лет на смену поколению, пробудившему Монголию к деятельной жизни, приходит на шахту третье поколение, которому предстоит построить социализм. Мы встречаемся с сыном Даланбаяра Доржем, решившим продолжить дело своего отца. Мы понимаем, что это будет уже качественно новый рабочий, вооруженный теоретическими знаниями, готовый к овладению современной техникой. Сложен его характер, сложен его внутренний мир.

Делая жизненные коллизии отцов и детей во многом сходными (особенно любовные коллизии), автор подчеркивает, насколько тоньше, изощреннее, психологичнее конфликт ведущих героев нового поколения: Доржа, Уянги, Батмунха. В то же время на примере Батмунха мы видим, что процесс воспитания социалистической личности очень неравномерен. Батмунх — это Даланбаяр на более высоком уровне, и коллективу предстоит большая работа по шлифовке его характера.

Дорж становится учеником знатного шахтера Бадрангуя. Истории двух поколений смыкаются. Здесь уже чувствуется дыхание нового времени. Оно во всем — и в мудром отношении Бадрангуя к молодым рабочим, и в гуле первоклассной техники на шахте «Капитальная»: угольных комбайнов, механизированных конвейеров, беспрерывно подающих уголь на-гора, в грохоте вагонеток, в новых отношениях на производстве, в новых нравственных конфликтах, в новом уровне мышления героев. «Сейчас человек — хозяин подземного царства, но вскоре он покорит и космос. Впереди еще так много замечательного, и как радостно быть причастным к великим свершениям!» — мечтательно говорит Уянга Доржу.

На новых шахтах Налайхи с комплексной механизацией соревнуются между собой уже не герои-одиночки, как это было во времена Даланбаяра и Бадрангуя, а целые коллективы. Рассказывая Батмунху-студенту о выполнении годового плана, Дорж говорит не о своем личном успехе, а об успехе бригады: «В голосе Доржа звучали горделивые нотки — он действительно гордился трудовыми победами своей бригады».

Техника потребовала от рабочего предельной собранности, высокой квалификации. Небольшая оплошность Доржа чуть не стоила ему жизни.

Писатель не случайно обратился к нравственно-этической теме. Воспитание человека с социалистическим сознанием в Монголии имеет особое значение. Если в европейских социалистических странах рабочий пропустил свое сознание через суровую школу капиталистического производства и приобрел идейную закалку в длительной революционной борьбе за свои права, то в Монголии человек прямо от феодального рабства, обремененный самыми темными феодальными пережитками, шагнул сразу в социализм. Всем ходом повествования в романе доказывается, что в условиях активного строительства социализма даже с такой основой человек может за довольно короткий срок стать морально надежной личностью, то есть личностью с сознанием общественного долга, с пониманием ответственности перед другими людьми, способного пережить все трудности. Примером тому Бадрангуй и Даланбаяр. Дорж и Уянга — это уже продукт социального прогресса. Они не только усваивают традиции молодого рабочего класса как ведущей силы общества, но и развивают, углубляют эти традиции на новом этапе строительства социализма. От них уже требуется всестороннее развитие — образованность, общая культура, высокий нравственный потенциал, идейная убежденность. Такими и показывает их автор в своем романе.

Нравственно-этическая тема приобретает в настоящее время и острый идеологический интерес. Буржуазная пропаганда стремится изнутри разложить социалистическую идеологию, сделать человека безыдейным, бездуховным, посеять национальную вражду, нанести вред дружбе народов, содружеству социалистических стран.

В романе С. Лочина показана братская дружба между русскими и монголами, уважение друг к другу, искренняя солидарность. Когда Бадрангуя ошибочно арестовывают по навету Даланбаяра, он больше всего беспокоится о том, что подумает о нем его русский наставник Юрий Иванович. И первое, о чем Бадрангуй взволнованно спрашивает у своего бригадира, вернувшись на шахту, — знает ли Юрий Иванович, что он невиновен. В свою очередь, Юрий Иванович искренне обрадовался возвращению Бадрангуя, так как очень любил и уважал своего способного ученика и отличного товарища. В романе дружба между русскими и монголами чувствуется во всем — в оснащении шахт первоклассной техникой, в подготовке квалифицированных кадров, в передаче монгольским рабочим не только технического, но и духовного опыта. Чувством дружбы между монгольским и советским народом пронизан весь роман.

Ю. Цеденбал называет советский народ «первооткрывателем нового мира», и в романе наглядно отражается адекватность общественных процессов в Советском Союзе и в Монголии.

Роман С. Лочина «Свет души» имеет историческую значимость. Писатель берет самый острый момент в истории зарождения рабочего класса Монголии и прослеживает его формирование, его становление как класса на протяжении двадцати с лишним лет.

Думается, что роман «Свет души» — заметное явление в монгольской литературе, он вызовет большой интерес и у русского читателя своей современностью, масштабом проблем, иногда созвучных нашим проблемам, и, наконец, своим историческим оптимизмом. Острые сюжетные коллизии, интересные характеры, живой, современный язык делают роман увлекательным чтением.

М. Колесникова

СВЕТ ДУШИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

На шахте произошла авария, молодой шахтер оказался погребенным на дне глубокой штольни. В течение нескольких часов, показавшихся ему вечностью, он находился между жизнью и смертью.

Вокруг было тихо и темно, бледно светился фонарик на валявшейся неподалеку антрацитово-черной каске. Еще немного — и заряд батарейки иссякнет, исчезнет этот живой огонек.

Шахтер лежал, вытянувшись на спине. Губы у него посинели, дыхание стало прерывистым, и жизнь его постепенно угасала, как угасал свет фонарика на каске. В его затуманенном сознании всплывали воспоминания… Шум, напоминающий треск льда перед вскрытием реки по весне, зловещий скрип обломившихся потолочных креплений и стоек. Оглушительный грохот осыпающейся породы… Как же все это произошло? Почему?

Шахтер с трудом приподнял отяжелевшие, словно свинцом налитые, веки. Упершись руками в землю, сделал попытку встать, но в то же мгновенье острая боль пронзила все его тело, и он опять беспомощно опустился на землю… Неужели все кончено? Неужели смерть победит?

Молодого шахтера звали Дорж.

I

В один из выходных дней утром Дорж приехал из Налайхи в Улан-Батор. Над городом повис густой белый туман, преградивший доступ солнцу, и улицы выглядели серыми и унылыми. Втянув голову в плечи и подняв воротник, Дорж шагал навстречу пронизывающему до костей промозглому ветру.

Несмотря на ранний час, улицы были заполнены народом, спешившим на фабрики и заводы, в школы и институты, и, едва выйдя из автобуса, Дорж оказался подхваченным людским потоком, устремившимся к центру города. Здесь у памятника Сухэ-Батору он замедлил шаг, а потом решительно направился к одной из скамеек.

Чтобы согреться, вытащил пачку сигарет, закурил. Опустив голову, стал с интересом наблюдать за прохожими, пытаясь по походке и обуви угадать, кто они. Каждому человеку присуща своя, особая походка: легкая, как бы летящая, степенная, медлительная или шаркающая. Вот промелькнули сапожки на высоких каблучках: цок-цок-цок! Бойкие, веселые сапожки. Наверное, и нрав у их владелицы такой же. А вот и туфельки, — Дорж пожалел модницу со стройными ножками в «капроне». В такой-то мороз! Затем мимо скамейки прошествовали тяжелые башмаки, их сменили гутулы с загнутыми вверх или тупыми носами и ботинки, поношенные или совсем новенькие, только что купленные, выглядывавшие из узких или широких штанин. Дорж невольно заинтересовался собственными ногами. Ну что ж, решил он, совсем неплохо: черные кожаные полуботинки за девяносто тугриков[2], зауженные по последней моде брюки. Все прочие атрибуты туалета, на его взгляд, оставляли желать лучшего, и хотя вчера после смены Дорж, как всегда, принял горячий душ и тщательно вымыл голову, а сегодня утром, собираясь в столицу, надел белую рубашку, однако она за время поездки из Налайхи до Улан-Батора утратила свою свежесть. Перчатки тоже были изрядно поношены, потерлись на сгибах пальцев.

Мельком взглянув на часы, Дорж встал со скамьи, пересек площадь и направился к полукруглому светлому фасаду Государственного университета. Его все время обгоняли юноши и девушки с портфелями и сумками, а то и просто с пачкой книг и тетрадей под мышкой. Жизнерадостные, веселые, они невольно вызывали симпатию у молодого шахтера. В нерешительности задержавшись у входа, в следующее мгновенье Дорж потянул на себя ручку массивной двери, украшенной резьбой — замысловатыми орнаментами с различными благопожеланиями. Через просторный вестибюль он направился к широкой лестнице, ведущей на второй этаж.

— Товарищ! — окликнул его кто-то. — Надо снять пальто!

Дорж смутился и только сейчас, оглянувшись, заметил стоявших у входа девушку и парня с красными повязками на рукавах.

— Извините, — пробормотал он, попятившись. — Мне не на занятия, я пришел повидаться с одной знакомой.

— С кем именно? — спросил парень, внимательно разглядывая Доржа.

— Ее зовут Уянга, она учится на первом курсе, только в этом году поступила.

— А как фамилия? У нас на первом курсе народу много. Да и имя какое-то странное, правда, Даша? — обратился он к своей напарнице. — Уянга — мелодия, сэтгэл уянга — лирика, уянгат дуу — лирическая песня… Кстати, так называется очень популярная песня. Но я никогда не подумал бы, что так можно назвать человека. — Парень весело захохотал, от глаз остались одни только щелочки, а во рту можно было пересчитать все пломбы. Дорж побагровел от ярости, и неизвестно, чем завершился бы этот блистательный монолог, если бы не вмешалась дежурная.

— Прекрати, Гэлдэн, как тебе не стыдно! Можно подумать, что твое имя благозвучно. «Гэлдэн» вообще не имеет никакого смысла. — Она фыркнула, окинув насмешника неприязненным взглядом.

— Извините, товарищ, — спохватился тот, поняв, что допустил бестактность, — люблю пошутить, да кстати…

Но Дорж его больше не слушал, он вышел на улицу и стал спускаться по ступенькам вниз. Столкнувшись со стайкой девушек, он пробормотал извинение и прошел было мимо, как вдруг одна из девушек удивленно его окликнула:

— Дорж! Ты? Какими судьбами?

Он резко взмахнул правой рукой, словно швырнул на землю какой-то тяжелый предмет (такая уж была у него привычка с детства), и укоризненно ответил:

— Ты еще спрашиваешь — какими судьбами? Да зачем мне сюда приходить, если не для того, чтобы с тобой повидаться?

— Прости, я второпях не подумала, растерялась.

— Ты из-за меня растерялась? Я бы скорее обрадовался!

— Ну будет тебе, Дорж. — Голос ее звучал примирительно. — А я собиралась завтра в Налайху.

— Ах, вот оно что! — Дорж сделал шаг в сторону, но девушка преградила ему путь.

— Уянга, — торопили ее подруги, — опоздаешь на лекцию!

Дорж невольно остановился, посмотрел ей в лицо. У нее задрожали губы, и слезы одна за другой покатились по щекам. Одна капелька задержалась на маленькой родинке над верхней губой.

— До свиданья, Уянга, иди на занятия, — уже мягче произнес он, — увидимся завтра.

Солнце зажгло огненным блеском окна высоких зданий, и только на склонах Богда-улы отчетливо виднелись белесые пятна — зацепившиеся за деревья клочья седого тумана.

Два месяца назад юноша и девушка сидели на зеленой, залитой солнцем лужайке неподалеку от поселка шахтеров. Утро было в самом разгаре. Солнечные лучи мягко освещали восточные горы. От поселка к шахте «Капитальная», обгоняемые вереницей новеньких самосвалов, шагали мужчины в шахтерской одежде. У самой шахты ощетинилась кузовами колонна самопогрузчиков. Над поселком звенели веселые детские голоса, сливавшиеся со звуками радио.

Девушка сидела, натянув на колени подол тонкого шелкового платья, и мечтательно говорила:

— Хотела бы я, как и ты, остаться в Налайхе. Сердце радуется, когда смотришь на наш поселок и его жителей. Кажется, нет лучше места на земле.

— Так оставайся, кто тебе не велит?

— Нельзя мне, — огорченно вздохнула девушка. — Родители настаивают, чтобы я продолжала учебу, да и все девчонки из нашего класса решили уехать.

Он насмешливо сморщил нос.

— Среди наших парней тоже многие собираются учиться дальше. Желающих, как я, идти на производство мало. — Он взял в руки ее косу, покрутил кончик. — Ладно, так и быть, поезжай в университет. Ты ведь знаешь, почему я остаюсь.

— Ох, Дорж, какой ты злюка. Недаром говорится, что с шахтером надо держать ухо востро. — Она посмотрела на него долгим внимательным взглядом. В его темно-карих глазах, опушенных густыми ресницами, светилась нежность.

— Ты опасаешься дружбы с шахтером? И все же я прошу тебя — не забывай обо мне в университете!

— Что ты, Дорж! Я ведь сама — шахтерская дочь.

Они не заметили, как село солнце и на небосклоне зажглись первые звезды. Казалось, их можно достать рукой — они словно подвешены к небу на длинных нитях — потяни за нить, она оборвется, и звезда упадет тебе на ладонь.

Порыв ветра взлохматил Доржу волосы, бросил их на высокий лоб. Вдалеке, издав протяжный гудок, промчался тепловоз. Пора возвращаться домой. Дорж подал Уянге руку, она легко вскочила на ноги, и они направились к поселку. Грустные мысли бередили душу Доржа. Он был у матери единственным сыном, и всю свою жизнь она посвятила ему. Теперь настало время сыну заботиться о ней. Он думал о том, какая нелегкая судьба выпала на ее долю; как, сколько он ее помнил, она трудилась, не покладая рук, а заработанных ею денег едва хватало им на пропитание. Родственников у них не было, Доржу некому было поручить заботу о матери. Если бы отец был жив!

— Уянга, тебе, к счастью, не довелось испытать настоящего горя. А я, к примеру, лишился отца в раннем детстве. Сколько матери пришлось приложить усилий, чтобы самой вырастить меня и поставить на ноги! И теперь, когда я вижу, что парень нос воротит, если девушка бедно одета, у меня невольно сжимаются кулаки. Да разве в том дело, как человек одет? Важно, что он собою представляет! Откровенно говоря, мне не нравилось, когда ты являлась в школу в найлоновой кофточке и с часиками. «К чему такая роскошь», — думал я. А может быть, я тебе просто завидовал? Сам-то я последние три года щеголял в своем единственном наряде — старом синем ватнике. Мама моя получает всего двести шестьдесят тугриков, на них не разгуляешься. Ты думаешь, мне не хотелось тоже поступить в университет и учиться вместе с тобой? Но пришлось рассудить иначе. Кому, как не мне, сыну погибшего шахтера, продолжить его дело? Это — раз. Во-вторых, если бы я поступил в вуз, матери пришлось бы работать еще целых пять лет. А этого я допустить не мог. Все складывалось так, что мне надо было идти на шахту. К тому же работа на шахте всегда меня привлекала, видно, врожденная склонность. Теперь, Уянга, ты знаешь все.

Дорж шагал рядом с Уянгой, широко размахивая правой рукой, сжатой в кулак. Он был взволнован собственным рассказом и не сразу заметил происшедшую в Уянге перемену — побледневшая, она шла, низко потупив голову, а потом достала платочек и стала вытирать глаза.

— Такова горькая правда жизни, — сказал Дорж.

— А может быть, в действительности все выглядело не так страшно, как ты об этом рассказываешь?

— Может быть, — усмехнулся он.

При всей своей молодости и наивности Уянга проявляла удивительную проницательность. Возможно, он и вправду сгустил краски. Пожалуй, не следовало обнаруживать слабость перед девушкой, которая тебе нравится.

— И вечно ты смотришь дичком, — продолжала Уянга, — только я знаю, что душа у тебя добрая. Ну, прощай, Дорж! — и она протянула ему руку.

Последнее замечание окончательно убедило Доржа в умении его подруги проникать в суть вещей. Он вдруг испытал острое недовольство собой. У самого дома, прежде чем открыть дверь, он постоял немного. Ему было приятно ощущать на щеках ласковое прикосновение теплого летнего ветерка, насыщенного горьковатым запахом молодой травы. Небо над головой было словно узорчатая парча.

Теплое солнечное утро, на небе ни облачка, ни ветерка. Степь, окружающая со всех сторон Налайху, подернута зеленоватой дымкой. Над перевалом плывет сизый туман. На шахте «Капитальная» только что окончилась ночная смена, и теперь шахтеры направляются домой. Навстречу им то и дело попадаются рабочие, спешащие к началу утренней смены. На ходу они обмениваются короткими фразами:

— Как нынче с планом?

— Порядок!

— Что, приятели, такие сонные? Гляньте, солнышко уже высоко, а вы еще не проснулись!

— Мы отсчитываем время не по солнцу, а по часам.

Перед зданием, в котором помещается правление шахты, бьет фонтан, Его высокие тонкие струйки устремляются вверх и, рассыпаясь мелкими брызгами, сверкают всеми цветами радуги. Подъемник на металлических тросах в мгновение ока доставляет рабочих на нужную глубину, а вверх непрерывным потоком ползут вагонетки с углем…

Ежесекундно открывалась дверь с маленькой голубой табличкой «Красный уголок эксплуатационного участка номер один». Входили новые и новые рабочие. Стены Красного уголка были увешаны таблицами и графиками, отражавшими ход выполнения плана и итоги социалистического соревнования. Здесь же висели портреты восьми передовиков производства. Одно место на доске Почета пустовало. В глубине комнаты стоял огромный стол, покрытый красной скатертью, а над ним два лозунга: «Уголь — это хлеб промышленности. В. И. Ленин» и «Соблюдайте технику безопасности!». Дорж, которого должны были сегодня принимать в дружную семью шахтеров, с волнением ожидал начала собрания. Наконец секретарь партячейки участка объявил собрание открытым. «Сегодня, — сказал он, — мы принимаем в ряды рабочих выпускника средней школы товарища Доржа, изъявившего желание трудиться на нашей шахте. А теперь слово предоставляется секретарю ревсомольской ячейки товарищу Бадралу». Под одобрительные возгласы и дружные аплодисменты на небольшую трибуну поднялся крепкий широкоплечий паренек.

— Сегодня у нас радостное событие, товарищи шахтеры, — бойко начал он, — как говорится, в нашем полку прибыло. С каждым годом все больше юношей и девушек приходят после школы на производство. И это очень правильно, потому что будущее страны, будущее рабочего класса — молодежь!

Затем он кратко изложил биографию Доржа, выразив под конец уверенность в том, что Дорж станет передовиком производства. Рабочему классу нужно достойное пополнение.

После него выступил немолодой большеглазый человек с короткой стрижкой. Выйдя вперед, он повернулся лицом к присутствующим и заговорил густым басом:

— Сегодня администрация и общественные организации нашего участка дали мне ответственное задание — обучить товарища Доржа шахтерскому ремеслу и помочь ему выйти в число передовиков. За двадцать с лишним лет работы я подготовил много квалифицированных рабочих, теперь у меня появится еще один ученик, и я очень рад этому. Мне до пенсии осталось два года. Постараюсь сделать все, что в моих силах.

Дорж сразу узнал в говорящем отца Уянги, Бадрангуя. Его портрет постоянно висел на доске Почета. Значит, он станет учеником заслуженного шахтера. Отлично, у Бадрангуя есть чему поучиться. Торжественность обстановки и сердечное радушие рабочих до такой степени растрогали Доржа, что ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы собраться с мыслями и сказать несколько слов в ответ на их доброе напутствие. И все-таки, несмотря на все его усилия, он так и не сумел выразить словами то, что испытывал в этот момент.

— Я буду стараться оправдать почетное звание шахтера, — проговорил он. — Я очень рад, что вы принимаете меня в свою семью. Очень рад. И охотно стану учиться всему, что покажет мне Бадрангуй-гуай[3]. Знаете, я с детства мечтал стать шахтером и много лет ждал этого дня. Я… я хочу продолжить дело моего отца… — Тут он не мог больше справиться с охватившим его волнением и, махнув рукой, опустился на стул.

Рабочие дружно аплодировали Доржу и тепло поздравляли его с началом трудового пути. В заключение начальник участка преподнес Доржу шахтерское обмундирование — каску, фонарь, брезентовую спецовку, резиновые сапоги и тяжелый отбойный молоток. Когда рабочие расходились по своим рабочим местам, к нему подошел Савидхан и назидательно сказал:

— Теперь настали иные времена. Я большую часть своей жизни провел под землей. Всего пятнадцать лет назад я приехал в Монголию из Синьцзяна, где работал на частной шахте. Чтобы устроить меня туда, родители много лет копили деньги — нужно было дать взятку хозяину, да еще сколько поклонов пришлось ему отбивать, передать трудно! А здесь я не могу нарадоваться, как торжественно принимают молодых людей в семью рабочих. — Он обнял и расцеловал Доржа. — Желаю тебе успехов, сынок! — И ласково погладил его по голове огрубевшей ладонью.

Переодевшись в шахтерскую робу, Дорж вместе с новыми товарищами спустился в шахту. В детстве он не раз со своими сверстниками играл на дне заброшенных штолен. В действующей же шахте ему бывать не доводилось. И вот теперь наконец его мечта сбылась. Осторожно ступая, чтобы не испачкать спецовку, Дорж гордо шагал рядом с бывалыми шахтерами и с любопытством вдыхал густой, маслянистый воздух. Внезапно из тоннеля с грохотом выскочила электровагонетка. Дорж вздрогнул от неожиданности, и лицо его залила краска — вдруг кто-нибудь заметил, как он испугался. Когда глаза Доржа привыкли к темноте, он отчетливо увидел капли воды, выступавшие на стенах, словно пот на лбу. Тонкими струйками вода стекала на дно шахты, образуя многочисленные лужи. Разглядывая бревенчатые перекрытия, Дорж с грустью думал о том, что когда-то эти балки были деревьями, росли на воле, в их листве играл ветер. Бревна были толстыми и надежными, и все-таки его не оставляла тревога — а вдруг они не выдержат, и произойдет обвал. От основной лавы в разные стороны шли ответвления: штреки. С непривычки под землей было жутковато — у Доржа по спине пробежали мурашки. Только бы Бадрангуй-гуай не заметил, как он весь съежился. Навстречу им вышла группа шахтеров, от светящихся у них на касках лампочек вдруг стало светло, и только что владевший им страх поубавился. Дорж облегченно вздохнул, и Бадрангуй, тронув его за рукав, спросил:

— Ну, сынок, как тебе наша шахта? Не страшно? Да, этот участок не из легких. Зато здесь человек проходит настоящую проверку на мужество и стойкость. Людям слабонервным да боязливым тут делать нечего.

Дорж взглянул на Бадрангуя. Спокойствие его нового учителя окончательно рассеяло тревогу Доржа.

— Запомни, сынок, — ровным голосом продолжал Бадрангуй-гуай, — в шахте с первой минуты необходимо неукоснительно соблюдать правила техники безопасности. Вот ты идешь, закинув отбойный молоток за плечо. А так нельзя. Видишь? — Бадрангуй указал на толстый белый провод, протянутый по стене, — заденешь случайно — и может случиться большая беда. Молоток и прочие металлические инструменты полагается носить, опустив к земле.

— Понял, — пробормотал Дорж, поспешно опуская молоток. — Я не знал.

Идя рядом с Доржем, Бадрангуй искоса поглядывал на него. Давно ли, казалось, он сам молоденьким парнишкой пришел на шахту вместе со своим другом Даланбаяром. Сколько воды утекло с той поры! Теперь у него седые виски, словно покрытые мыльной пеной. А Даланбаяра уже давно нет в живых. Зато сын его Дорж пришел на смену отцу. Бадрангуй работает на шахте двадцать с лишним лет, и много за это время было в его жизни грустного и радостного, мрачного и светлого. Он, как сейчас, помнит день, когда они вдвоем с Даланбаяром впервые спустились под землю и так же робко, как сейчас Дорж, следовали за своим наставником Самбудоржем. Ах, если бы можно было остановить время!.. Но в этом человек бессилен. Единственное, что в его власти, — это призвать на помощь память и мысленно возвратиться в прошлое.

Когда Бадрангуй с Даланбаяром пришли на шахту, они были неразлучными друзьями, и казалось, пронесут свою дружбу сквозь всю жизнь. Но она через несколько лет рухнула, словно подгнившее дерево. Потерял он веру в Даланбаяра… Юности свойственны легкие переходы от радости к отчаянию, от горя к счастью. С возрастом человек становится более постоянным в своих суждениях. Однако какие-то события молодости настолько прочно оседают в сознании, что время оказывается не властным над ними, память сохраняет их иногда помимо нашей воли. Вот так произошло с предательством Даланбаяра — его самого давно уже нет на свете, а его поступок Бадрангуй не может забыть по сей день, он — как незаживающая рана в сердце. И теперь сын Даланбаяра изъявил желание стать шахтером, говорит, что стремится работать, как когда-то работал отец, в шахте. Хочется надеяться, что любовь к шахтерскому делу — это единственное, что Дорж унаследовал от отца. Иначе… Что — иначе? — спохватился Бадрангуй, — ну разве можно связывать прошлое отца с сыном? Этак он рискует не найти общего языка с учеником. И все-таки Бадрангую трудно было отрешиться от мысли, что в жилах Доржа течет кровь людей, которые когда-то были бесконечно ему дороги. Он постарается сделать все от него зависящее, чтобы Дорж стал хорошим шахтером. Только вот еще что. Говорят, он дружит с его дочерью Уянгой. Впрочем, школьная дружба обычно кончается с окончанием школы. Тем более что Уянга теперь учится в Улан-Баторе, вдали от этого Доржа, — с неприязнью подумал Бадрангуй и тотчас же упрекнул себя — парень чем-то был ему симпатичен. Честно говоря, отец Доржа, Даланбаяр, не зря слыл хорошим рабочим, он был опытным и смелым шахтером, Бадрангуй мог это засвидетельствовать с чистой совестью. Все, кто знал Даланбаяра, считали его отважным и мужественным человеком.

В те времена шахта совсем не походила на нынешнюю. Чтобы работать в ней, действительно необходимо было обладать незаурядными качествами. Сейчас уже осталось мало людей, которые помнят шахту Налайхи тридцатых годов: одни вышли на пенсию, уехали к детям, иных уже нет в живых. С момента вступления в строй Налайхи-Капитальной здесь в основном работает молодежь, пришедшая сразу после окончания средней школы или после службы в армии. На шахте с каждым годом становится все больше специалистов с высшим образованием. Прежде были их считанные единицы. И все-таки старые кадровые шахтеры тоже чего-нибудь стоят! Скольким желторотым птенцам Бадрангуй помог опериться! Скольких вывел в люди! «Интересно, если бы начальник участка знал о том, что произошло некогда между мной и Даланбаяром, поручил бы он мне Доржа? Может, следовало ему сказать?» Он привык ничего не утаивать от своих товарищей, но тут — случай исключительный. Пожалуй, он поступил правильно. Да и стоит ли бередить свои собственные раны?!

Бадрангуй спохватился — долгое молчание могло насторожить юношу. Но Дорж и не предполагал, какие чувства и мысли одолевают его наставника. Он шагал рядом уже совсем без страха и с любопытством новичка во все вникал.

— А куда ведет этот забой? — поинтересовался он. Бадрангуй, поглощенный своими мыслями, не услышал вопроса, Доржу пришлось его повторить:

— Скажите, пожалуйста, учитель, куда ведет этот забой?

— Это — вспомогательный штрек для проветривания, и называется он — просек, — принялся объяснять Бадрангуй, стараясь сбросить с себя груз воспоминаний. Но это было не в его власти…

II

Шла весна тысяча девятьсот тридцать шестого года. Более десяти лет минуло после свершения Монгольской народной революции, избавившей страну от гнета иноземных захватчиков, лишившей всех прав и привилегий светских и духовных феодалов. Однако в стране, где до революции ламаизм занимал очень прочные позиции, решить религиозный вопрос было не просто. Власть духовенства была довольно прочной, поэтому всякие поспешные действия в этом деле могли принести только вред. В монастыре Тонхил, как и во многих других монастырях в середине тридцатых годов, по-прежнему жили ламы и большое количество молодых шаби — послушников. Но постепенно свежий ветер проник и в монастырский поселок. Все труднее становилось ламам удерживать народ в духовном рабстве, ибо люди, особенно молодежь, стремились к новой жизни, и воспрепятствовать этому стремлению было невозможно, как невозможно заставить реки течь вспять. Тут необходимо рассказать о монастыре Тонхил, ибо отсюда проистекает история Бадрангуя и Даланбаяра.

Река Зуйлийн Чулут-Гол, берущая начало в покрытых вечным снегом горах Сутайт, достигнув предместья монастыря, словно специально раздвоилась, чтобы охватить его своими рукавами с запада и востока. Главный храм о ста восьми колоннах сверкал на солнце золотым ганжиром[4]. Храм этот находился в окружении больших и малых храмов. И тут и там неторопливо, исполненные достоинства и важности, прохаживались ламы в желтых и красных одеждах, кожаные подошвы гутулов, шаркая, поднимали пыль. Руки лам перебирали четки — тибетские или индийские, украшенные причудливой резьбой. Губы беспрестанно шевелились, издавая монотонное гуденье, — монахи бубнили свои молитвы.

Монастырский поселок, выросший вокруг этого, одного из крупнейших в Халхе, монастырей, был расположен, как уже говорилось, по обоим берегам реки Зуйлийн Чулут-Гол. В центре поселка находились главный храм — Чогчин и Чойрын-сум[5]. Невообразимо узкие улочки, огромные загоны для верблюдов с воротами, украшенными узорами из шляпок гвоздей. В просторных восьмистенных юртах и уютных домах с окнами обитали ламы.

В восточной части поселка беспорядочно громоздились многочисленные китайские лавки, просторные подворья богатеев, а уже где-то на окраине одно к другому лепились убогие жилища бедняков, работавших по найму.

К югу от монастырского поселения в открытой степи высилось три холма. Они словно три крупные слезы застыли на плоской щеке Земли. На среднем, самом высоком из них, до революции стояла юрта местного князя с прилегающими к ней постройками. Юрта была большая и красивая — белая с красным орнаментом. В начале революции князь исчез, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Память людей еще хранила воспоминания о том, что на двух других холмах прежде располагались учреждения, помогавшие князю отправлять правосудие, а точнее — чинить произвол: здание тюрьмы, высокое и прочное, словно крепость, и караульные помещения со слепыми окошками. Теперь многое переменилось в поселке. Китайские лавки постепенно заменил народный кооператив — у него товары были и лучше и дешевле. Представитель народного правительства заботился о том, чтобы дети аратов ходили в школу, чтобы богатые, нанимая бедняков на работу, заключали с ними трудовые соглашения. Помощник исчезнувшего князя пристроился было учетчиком в кооперативе, но вскоре проворовался, и его арестовали, а имущество конфисковали. Поговаривали, что не только в воровстве был замешан этот человек. Он усердно помогал тем, кому не нравилась народная власть. Тюрьму снесли до основания. Медленно, но верно в поселке упрочивалась новая жизнь, однако пережитки старого продолжали сказываться. Ламы не сдавали своих позиций.

Стоял мягкий тихий вечер. Сумерки опускались на крыши храмов, окутывали хашаны[6] и жилища. По одной из улочек в западной части поселка бежал, то и дело оглядываясь назад, высокий бритоголовый паренек лет двадцати. Весь затылок у него был в крови — очевидно, его саданули чем-то острым. Вот парень круто повернул за угол, столкнулся с каким-то человеком и, решив, что преследователь настиг его кружным путем, резко отпрянул назад, в ужасе воскликнув:

— О наставник!

Однако он ошибся, это был не лама. Перед парнем стоял человек средних лет, широкоплечий крепыш, стройный и моложавый, совершенно не похожий на рыхлого, неуклюжего ламу. На носу у него красовались очки в узкой металлической оправе, густые черные усы резко выделялись на белом лице. Под мышкой человек держал большой портфель.

— Успокойся, парень, подойди-ка поближе, — сказал он. Уловив в его голосе нотки сочувствия, парень подошел. Тот распахнул полы дэла, извлек из кармана брюк чистый носовой платок и, внимательно осмотрев рану, ловко повязал им голову пария. После этого он спросил:

— Как тебя звать-то?

— Бадрангуй, — охотно назвал себя парень.

— Судя по всему, уносишь ноги от собственного наставника?

— Угадали!

— Чем же ты перед ним провинился?

— Да я… ну встретился с одним человеком, а он подсмотрел!

— Он застал тебя с девушкой? — усмехнулся догадливый собеседник Бадрангуя.

Бадрангуй покраснел, но отпираться не стал: он действительно несколько минут постоял за оградой хашана с девушкой.

— Да, — со вздохом признался он.

— Понятно, — многозначительно протянул незнакомец. Голос у него был серьезный, но умные карие глаза искрились смехом. — Скажи, Бадрангуй, есть у тебя родители, братья, сестры?

— Нет! — юноша покачал головой и поморщился от боли в затылке. — Мать только была, но и та померла давно, четыре года назад.

— Хочешь пойти со мной?

Юноша испуганно и с недоверием уставился на незнакомца. Нет, глаза его больше не улыбались — похоже, он и правда хочет ему помочь.

— Я бы пошел, — сказал Бадрангуй нерешительно, — да боюсь — узнает наставник, тогда мне несдобровать: он у нас лютый.

— Полно, Бадрангуй, пора тебе стать мужчиной. Ну, решай! Поживешь у меня, осмотришься, а потом мы для тебя что-нибудь придумаем, сидеть без дела не будешь. — Незнакомец пригладил усы и сделал решительный жест. — Пошли!

Бадрангуй согласился — ему была столь ненавистна мысль о возвращении к рассвирепевшему ламе, что он готов был бежать хоть на край света.

Незнакомец привел Бадрангуя на просторный двор шерстяного склада в восточной части поселка, где находилась его юрта. Там, к безмерному удивлению, Бадрангуй застал своего приятеля Даланбаяра, занятого приготовлением ужина. Судя по всему, он был здесь своим человеком. При виде Бадрангуя тот только коротко присвистнул, но больше ничем не обнаружил их знакомства. Хозяин не заметил, какие выразительные взгляды бросал Бадрангуй на Даланбаяра. Просмотрев наскоро какие-то бумаги, он сказал:

— Я иду по делам, ужинайте без меня. Если задержусь — не ждите, укладывайтесь спать.

Едва за ним затворилась дверь, Даланбаяр, обнажив в усмешке свои крупные желтые зубы, несколько выдающиеся вперед, уставился на Бадрангуя. У того на лбу торчала огромная шишка, а повязка на голове пропиталась кровью.

— Чего это твой лама так осерчал? — спросил Даланбаяр.

— Я сам виноват, грешен…

— Эх, Бадрангуй, Бадрангуй, — укоризненно произнес Даланбаяр. — Сколько раз я твердил тебе, бедняга, что грех — благодетель, гнев — милость, черти и привидения — все это чушь, ерунда, придуманная ламами, чтобы морочить голову таким доверчивым глупцам, как ты.

То, что его назвали глупцом, Бадрангую не понравилось. Он возмутился:

— Мы с тобой не первый день знакомы, Даланбаяр. Скажи на милость, когда ты успел превратиться в такого безбожника? Давно ли ты сам отбивал поклоны в храме? — Бадрангуй гневно нахмурил брови, на скулах у него заходили желваки.

Даланбаяр резонно возразил:

— Сколько лет прошло, как победила Народная революция, пора и за ум взяться, не маленький. Я это давно понял, а вот ты… Знаешь ли, что означает само слово — революция?

Бадрангуй, конечно, не знал, но на всякий случай утвердительно кивнул головой.

— Врешь ведь, не знаешь. Ну да я тебе объясню, — снисходительно сказал Даланбаяр. — Революция означает перемены. Выходит, вся жизнь должна измениться. Не будет не только светских феодалов и князей, но и духовных феодалов скоро не будет. И тебя ожидает такая же участь. Подумай хорошенько, ну кто ты есть? Ты — духовный феодал, отравляешь народ ядом религии. Чего отмахиваешься? Достаточно взглянуть на твою бритую башку да рваный ламский дэл, чтобы стало ясно, кто ты такой.

— Я не феодал, — обиделся Бадрангуй и окончательно надулся. — Я — сирота. И имущества у меня сроду никакого не было — ни овцы, ни козы, ни даже собаки. Вот и пошел я в монастырь на выучку, думал — таким путем в люди выйду. Зато я ничего не скрываю.

— А я разве скрываю? — завопил Даланбаяр, забыв о том, что пора было засыпать лапшу в кипящий котел.

— Если ты еще раз обзовешь меня феодалом, то я всем расскажу, что ты сам феодал. У тебя больше оснований называться феодалом, чем у меня. Скажи, где твой отец?

— Ну и бестолковый же ты, Бадрангуй! Только сейчас тебе объяснили, что́ такое революция. Придется повторить еще раз. Революция все изменила. В новых условиях титул отца к сыну не переходит. Ну что с того, что мой отец был тайджи?[7] Я вырос уже при новой, народной власти, и тебе это хорошо известно. Считают, что мой отец эмигрировал в Китай. Но это только домыслы а где доказательства? Может быть, они тебе известны? Ах, нет? Так знай — однажды отец ушел на охоту и домой не вернулся. Может быть, его дикий зверь в тайге задрал. Он был хорошим охотником, но на всякого охотника находится свой зверь. Если же он ушел за кордон, то и пусть! Сын за отца нынче не в ответе, так считают партия и правительство. Я же тогда еще совсем несмышленышем был, а вот твой отец… Тьфу, забыл, что у тебя его и вовсе не было, тебя твоя мать без отца родила. — Даланбаяр даже сплюнул от злости: уж очень хотелось ему уязвить товарища. На висках его отчетливо набухли вены, желтые зубы торчали, словно клыки. Но и Бадрангуй, несмотря на страх перед ламой, был не робкого десятка. Нападки Даланбаяра вывели его из себя.

— Взгляните-ка на этого революционера! Откуда только такой взялся? Красный-то ты красный, только, наверно, потому, что тебя кипятком ошпарили. Так что не прикидывайся действительно красным. Отец твой точно был против революции. — Тут он не удержался и в сердцах добавил: — Кто тебя знает, может, и ты в душе такой же. Как говорится, если у кобылы шкура в белых пятнах, то и жеребенок пятнистый.

Даланбаяр, повернувшись спиной к приятелю, бросал в котел лапшу, всем своим видом подчеркивая, что считает недостойным для себя продолжать спор далее. Под четырехногим узорчатым таганом пылал огонь, пламя его бросало яркие блики на лица спорящих. В котле закипела лапша. Душистый пар мягко выбивался из-под крышки. Запах еды вызывал спазмы в желудке Бадрангуя, рот его наполнился слюной, но даже голод не мог заглушить в нем возмущения: давно ли Даланбаяр определился грузчиком на склад, а глядите, каким революционером успел заделаться. Другого такого не сыщешь! Бадрангуй вознамерился было восстать против столь откровенного цинизма, но дверь в юрту внезапно отворилась, и вошел хозяин. Он удивленно посмотрел на молодых людей: что-то насторожило его в их напряженных лицах.

— Вы до сих пор не ужинали? Лапша раскиснет — станет невкусной. Давайте поедим и ляжем спать, уже поздно.

С этими словами он уселся на место, предназначенное для старшего в юрте. Даланбаяр, придав лицу приветливое и добродушное выражение, принялся хлопотать вокруг котла. Он снял крышку, помешал аппетитное варево и, наполнив первую чашку, почтительно поднес ее хозяину. В большой щербатой чашке он подал угощение Бадрангую. Тот с жадностью проглотил содержимое чашки и, держа ее за донышко, принялся, уже не спеша, обгладывать косточки. Через открытое тоно[8] в юрту заглядывал месяц. Настроение у Бадрангуя заметно улучшилось. Теперь ему казалось, что Даланбаяр, несмотря на только что вспыхнувшую ссору, парень хороший, а их разногласия — дружбе не помеха. От одной мысли о том, что ему, может быть, придется возвратиться к ламе, ему сделалось страшно. Бадрангуй робко поглядывал на хозяина, намереваясь спросить, что ждет его в дальнейшем, но Даланбаяр опередил его:

— Галсан-гуай, когда мы уезжаем отсюда? — спросил он вкрадчивым голосом, совсем ему не свойственным.

— Вот завтра вы с Бадрангуем упакуете остатки шерсти. А в путь мы двинемся, по-видимому, послезавтра. Дела мои здесь близятся к концу. — Он внимательно посмотрел на Бадрангуя, и тот уловил доброту в его взгляде. Поедем, сынок, с нами в Улан-Батор. Мы живем в замечательное время, надо же и тебе это постичь! Увидишь столицу — это прекрасный город. Там ты сможешь подыскать себе работу по душе. Какая тебе радость от пребывания здесь? Лама тобою помыкает, бьет за малейшую провинность. А кем ты станешь? Ламой? Разве это достойно гражданина свободной республики? В столице ты поступишь работать на какое-нибудь государственное предприятие, оно тебе за труд будет платить ежемесячно жалованье. В Улан-Баторе построили большой промышленный комбинат, с просторными цехами, с новейшими станками. А под столицей, совсем близко, есть каменноугольная шахта Налайха. Она снабжает каменным углем всю страну. Захочешь — можешь стать шахтером. Словом, найдешь себе занятие по душе и по силам. Возьми пример с Даланбаяра — он твердо решил ехать со мной в Улан-Батор.

Бадрангуй молчал — в первый момент предложение Галсана ошеломило его. Прежде всего его тронула забота этого незнакомого человека. Выходит, если судьба Бадрангуя не безразлична государственному служащему, то она не безразлична и государству. Тут даже трудно все осмыслить, не то что принять решение. И все-таки решиться на такой отчаянный шаг было боязно. Ведь он никогда никуда не уезжал из поселка. На этой земле он вырос, а она мягка лишь в родном краю, гласит старая мудрая пословица. К тому же бедная мать Бадрангуя, отдавая сына в монастырь, наставляла его быть прилежным и послушным. Она верила, что сын научится грамоте, а коли повезет, станет ламой, и у него будет обеспеченная жизнь. И перед смертью она молила его о том же. Теперь он один на белом свете, и не с кем ему посоветоваться, как поступить. Куда унесет его неведомое течение? Как его встретит незнакомый город? Какая она, эта новая жизнь? Он задумчиво притих, но его вернул к действительности голос Даланбаяра:

— Посмотрите-ка на него — он еще сомневается! Что тут думать? Поедем с Галсаном-гуаем! Мы сильны и молоды. Неужто не прокормимся? Ну посуди сам — кто мы сейчас? Я хоть грузчик, как говорится, рабочий, а ты? Гнешь от зари до зари спину на своего гавжи[9], а он тебе и слова доброго не скажет. За каждый кусок изволь благодарить, точно за великую милость. А уж коли с девушкой словом перемолвишься, так тебе, того гляди, голову прошибут. Какой прок в молитвах? И это называется жизнью! — Кроме неподдельного возмущения в голосе Даланбаяра звучало явное сочувствие к Бадрангую, к его горькой судьбе. На сердце у Бадрангуя полегчало. Он смотрел на Галсана и Даланбаяра повлажневшими глазами, сомнения отодвигались куда-то в сторону, а перед ним открывалась новая жизнь, манившая радостями и надеждами. Ему уже двадцать, а чего он достиг? Как вознагражден за ревностное служение религии? Только сейчас он признался сам себе в том, что все мечты и надежды, связанные с религией, уже давно рассыпались прахом.

— Ну как, Бадрангуй? — мягко спросил Галсан, понимая, что происходит в душе юноши.

— Еду! — решительно ответил тот и внезапно успокоился. Вся прошлая жизнь его с этой минуты словно осталась позади, а впереди замаячил огонек надежды, суливший ему счастье. — Еду! — еще раз произнес он и почтительно поклонился Галсану.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Дорж открыл глаза и с трудом приподнял голову. Его, словно молния, пронзила внезапная мысль: много лет назад, возможно, так же умирал его отец — Даланбаяр. И горячие слезы покатились у него по щекам.

Отец, отец, и ты, наверно, беспомощно лежал на дне шахты и предавался грустным думам. Интересно, вспомнил ли ты в последние минуты жизни о своем маленьком сыне, или мысли твои целиком были отданы той, которая была тебе всего дороже — жене твоей Долгор, моей матери? Скорее всего, ты видел именно ее лицо, сияющее какой-то необычной гордой и светлой красотой. Говорят, она места себе не находила, когда ты ушел в тот день на работу. А я, твой сын, не подозревал, что скоро осиротею, и весело играл в камешки с соседскими ребятишками. У меня нет сына, о котором я мог бы думать теперь, лежа в отсеке, окутанном кромешной тьмой. А ведь у меня уже могли бы быть и ребенок, и верная жена. Да, видно, не суждено мне соединиться с любимой. А другой мне не надо. И зачем только существуют на свете такие низменные чувства, как ревность и зависть? Ведь это из-за них моя судьба сложилась именно так, хотя могла бы сложиться иначе. Из-за них много лет назад два друга сделались врагами, и тень отцовской вражды мешает счастью их детей. Почему дети должны расплачиваться за ошибки отцов?

I

Удивительная штука время! Оно без оглядки мчится вперед. Давно ли Дорж впервые спустился в шахту, с любопытством разглядывая деревянные крепления, поблескивающие в темноте куски угля, ленточный конвейер в штреках. Поначалу его не покидала тревога, что он безнадежно заблудился и не сможет найти выхода из шахты. Он то и дело оглядывался по сторонам, стараясь запомнить, где подъемник. Однако вскоре Дорж вполне освоился, и работа под землей сделалась привычной. С того памятного дня, когда шахтеры торжественно принимали его в свою семью, уже минуло два месяца. Дорж заметно повзрослел. Теперь у него был вид заправского шахтера. Даром что молод! Лицо покрыто угольной пылью, на руках мозоли! Дорж научился различать человеческую речь, а ведь в первую неделю среди гула отбойных молотков и стука вагонеток он не мог разобрать ни слова. Говорящие люди казались ему персонажами немого кино. Постепенно он постиг и специфику шахтерского дела. Он узнал, что добыча угля распадается на ряд самостоятельных операций: вскрытие пласта, подготовку, нарезку и, наконец, очистку, то есть вывозку. Работая в бригаде крепильщиков, Дорж вместе со всеми возводил крепления в очистных выработках вслед за выемкой угля в забое. Иной раз Доржу претили солоноватые шутки товарищей, затевавших вдруг веселую возню в шахте. Но вскоре он привык этого не замечать. Глядя на себя как бы со стороны, он видел человека бывалого, причастного к общему труду, и это давало ему ощущение уверенности. А как он уставал первое время! К концу смены казалось, что деревянные стойки увеличиваются в весе и становятся неподъемными. На протяжении многих дней, приступая к работе, Дорж в страхе думал, что через несколько часов после начала смены руки нальются свинцовой тяжестью и сделаются совершенно непослушными. Принимать горячий душ после рабочего дня у Доржа не хватало сил. Он спешил к машине, отвозившей рабочих в поселок, а дома, наспех поев, сразу же заваливался спать. Иногда появлялось желание вечером погулять, посмотреть кино или новую постановку, которую обсуждали его товарищи в забое, но он не мог заставить себя выйти из дома. По утрам мать, с тревогой глядя на осунувшееся лицо Доржа, ласково будила его: «Вставай, сынок! Вставай! Пора на работу!» Он поднимался совершенно разбитый, словно накануне засиделся допоздна и совсем не отдохнул. За ночь усталость не проходила, а оставалась в нем, как бы затаившись в руках и ногах. Все это не могло укрыться от заботливого материнского ока. Долгор частенько корила себя за то, что уступила желанию сына и согласилась пустить его на шахту. «Разве по силам ему такая работа, ведь он совсем еще ребенок, — думала она, и ее красивые карие глаза наливались слезами. — А если бы пошел в институт, через несколько лет приобрел бы солидную профессию и стал большим человеком. Молодежь не зря стремится в институты! Жизнь изменяется на глазах, и человеку с высшим образованием легче найти в ней свое место». Однажды Долгор поделилась своими мыслями с сыном.

— Милая мама, — возразил он. — Я уже не ребенок. Мне восемнадцать лет, а ты все хочешь водить меня за ручку. Не огорчайся, пожалуйста. Разве плохо, если я стану настоящим шахтером, как мой отец, твой муж?

Она всегда немного робела перед своим взрослым сыном, и на сей раз не нашлась, что ответить. Наверное, Дорж прав, пусть поступает по собственному разумению. Теперь он вставал утром по первому ее зову и глядел бодро: он догадывался, что мать страдает из-за него, и старался ее щадить. В его представлении она была слабой, но самоотверженной женщиной, которая посвятила ему всю жизнь и вырастила его одна, без посторонней помощи.

Прошло две-три недели, и физическое состояние Доржа заметно изменилось: он окреп, горячий душ после смены приносил ему истинное наслаждение. Теперь он пробуждался отдохнувшим, а мысль о предстоящем трудовом дне создавала хорошее настроение. Однако он станет еще не скоро квалифицированным рабочим-крепильщиком. Доржу полюбилась работа на шахте. Он старательно выполнял свои обязанности, но пока ему не хватало сноровки. И все-таки будущее рисовалось ему в розовых красках. Ведь он молод, силен, настойчив и непременно сумеет в совершенстве овладеть своей профессией!

Тусклое осеннее солнце клонилось к закату, бледно-желтый диск повис над горизонтом на фоне голубого шатра неба. По березовой аллее, ведущей к главному зданию шахты, ветер гнал сухие листья. А под землей, в шахте, совсем не ощущалось наступление осенней поры. Щедрой рекой тек по конвейеру нарубленный уголь к поджидавшему его каравану вагонеток. Тяжело стучали забойные молотки, разгоряченные лица рабочих взмокли от пота. Здесь, на большой глубине, жизнь била ключом.

Но вот кончилась первая смена. Подъемник доставил рабочих наверх. При выходе на поверхность Доржа ослепило солнце. Он сощурился, прикрыл глаза ладонью и постоял немного, привыкая к дневному свету. Подобно истомленному жаждой человеку, жадно припадающему к чаше с айраком, Дорж с наслаждением вдыхал свежий осенний воздух. До чего же хорошо! Он опустил молоток на землю, пошарил в карманах, вытащил кисет, скрутил козью ножку и затянулся, но курить ему не захотелось, и он повернулся в поисках урны. И тут увидел знакомого молодого парня с оттопыренными ушами в черных узеньких брючках и белоснежной рубашке. Парень опешил от удивления, словно увидел рогатого зайца, и, разинув рот, уставился на Доржа.

— Вот уж никак не ожидал, что встречу тебя здесь. Здравствуй! — сказал он, протягивая Доржу холеную руку, и Дорж нерешительно пожал ее своей натруженной, темной от въевшейся в кожу угольной пыли рукой.

— Значит, шахтером стал! Ну, как работенка? Сперва, наверно, тяжеловато приходилось, а? Да ведь любое начало с трудом дается. Я вот студент, скоро закончу институт, и должен сказать, что студенту тоже не сладко живется, особенно поначалу. То лекцию не успеваешь записывать, то на семинаре иной раз тебя такая робость вдруг охватывает, что все из головы вылетает. Конспект не успеешь составить, а преподаватель, как назло, тебя вызовет — и стоишь перед ним, как истукан, и слова вымолвить не можешь. Потом, конечно, привыкаешь, человек ко всему может привыкнуть.

Пока тот сыпал слова, будто из рога изобилия, Дорж напрягал память, пытаясь вспомнить, откуда он знает этого парня. А, кажется, они учились в одной школе, только парень был на несколько лет старше Доржа и сразу после десятого класса уехал учиться горному делу за границу. Как же его зовут? Баянмунх? Ага, вспомнил — Батмунх! Помнится, он хорошо играл в баскетбол, тогда он Доржа и не замечал — тот был для него мелюзгой, а теперь вдруг признал. Уянга рассказывала, что в прошлый свой приезд она ходила на танцы с одним знакомым, который учится за рубежом и сейчас вроде бы проходит практику в Налайхе. Наверное, она имела в виду Батмунха. Дорж так увлекся воспоминаниями, что совсем забыл о присутствии Батмунха. А тот все болтал и болтал, ни на минуту не умолкая, и когда, вспомнив о собеседнике, Дорж снова взглянул на него, он с удивлением обнаружил в голосе и в глазах Батмунха мольбу.

— Дорж, а Дорж, так ты купишь мне в вашем шахтерском магазине свитер, толстый такой, пестрый, а? — просительным тоном говорил Батмунх.

Дорж поспешно согласился:

— Куплю, куплю.

Ему не могло прийти в голову, что Батмунх специально для этого поджидал его у шахты.

Завернув за ближайший угол, они вскоре очутились возле магазина с табличкой: «Обслуживаются только шахтеры». Батмунх вручил Доржу деньги, тот зашел в магазин и вскоре вернулся со свертком. Свитер действительно был красив — плотный, с высоким воротником, из белой и черной шерсти. Батмунх просиял:

— Спасибо, приятель, угодил. Я давно мечтал о таком.

— Не стоит, — усмехнулся Дорж. — Курить хочешь?

Он сделал попытку достать кисет, но Батмунх опередил его:

— Бери сигарету!

— Спасибо, — отказался Дорж. Ему уже стало надоедать общество этого щеголя, а кроме того, он устал, и мать ждала с обедом. — Мне пора. До свиданья, рад был оказать тебе услугу. — И он по-приятельски тронул Батмунха за локоть. На белоснежной рубашке появилось темное пятно. Дорж смутился. Батмунх ничего не сказал, но взгляд его довольно красноречиво говорил: «Эх ты, медведь неуклюжий. Как я теперь с таким пятном по поселку пойду? Мне могут повстречаться знакомые девочки. Все привыкли к тому, что я чистенький и одет с иголочки, а тут вдруг рубашка грязная!»

— Извини, пожалуйста, я такой растяпа, — пробормотал Дорж с искренним сожалением, а в его виноватом взгляде Батмунх прочел следующее: «Ничего страшного не произошло. Отстирается твоя рубашка! Я, конечно, неловок, но тебе пора привыкать общаться с рабочими. Инженер на шахте чистеньким долго не проходит. Придется попотеть, и тогда не только рубаха, но и тело почернеет от угольной пыли. Не бойся измазаться, главное, чтобы душа оставалась чистой».

— Да брось ты, чепуха какая! Пока. — И Батмунх зашагал к шахтерскому поселку, уверенно печатая шаг новенькими черными полуботинками. Походка выдавала в нем человека благополучного и самодовольного.

Дорж постоял минуту, глядя ему вслед, и направился в душ. Горячая вода тотчас сняла усталость. Оставив рабочий комбинезон в специальном шкафчике и надев вместо него свой повседневный костюм, Дорж вышел на улицу. Солнце уже село за горы — наступил вечер. Батмунх отнял у него изрядно времени, и теперь Дорж жалел об этом. Он едва успел на последний рейсовый автобус, курсировавший между шахтой и поселком, и когда вошел в квартиру, находившуюся на верхнем этаже недавно построенного двухэтажного дома, навстречу ему вышла мать.

— Что так поздно, сынок? — встревоженно спросила она. Эта маленькая сорокалетняя женщина со следами незаурядной красоты на смуглом, преждевременно состарившемся лице, с поседевшими прядями волос на висках беспредельно любила своего сына и, заждавшись, теперь кинулась к нему, словно он возвратился из дальних странствий, а не с работы.

Кого не согреет материнская ласка! Даже взрослый сын, совсем мужчина, для матери продолжает оставаться ребенком. Вот и сейчас мать поспешно накрыла на стол, подала горячий чай, принесла еду. Выпив чашку чая, Дорж принялся есть, рассеянно скользя взглядом по комнате. Вдоль стен стояли две железные кровати, накрытые хлопчатобумажными покрывалами. Подле одной из них примостился длинный деревянный сундук, на нем — большое зеркало, местами изрядно потускневшее, на стенах фотографии. Над кроватью Доржа в деревянной рамочке висит фотография выпускников его класса. Под ней цифры: тысяча девятьсот сорок восьмой — тысяча девятьсот пятьдесят восьмой годы. Закончив ужин, Дорж вытер разгоряченное лицо полотенцем и молча уселся на кровать.

— Сынок, у тебя начальник Бадрангуй? — спросила мать.

— Да, мама. Я говорил тебе об этом уже не раз.

— Верно, говорил. Что-то с памятью у меня сделалось — все забываю. Ты не сердись. Как подумаю, что ты под землей работаешь, страх берет — опасно там, сынок, ты побереги себя!

— Ладно, мама, — успокоил ее Дорж, а про себя подумал: «Вот твердишь ты, мама, мне каждый день одно и то же. Но ведь когда работаешь, о себе забываешь. И зачем беспокоиться, ничего со мной не случится!»

— Эх, сынок, жизнь — сложная штука. Я почему о Бадрангуе спросила… Между ним и твоим отцом много лет назад произошла ссора. Кто из них был прав, а кто виноват, судить трудно, да и подробностей я не знаю. Люди всякое говорят. Чему верить? Как узнать правду? А тут еще кумушки начали судачить, что, мол, гуляет Дорж с дочкой Бадрангуя, Уянгой. Я совершенно потеряла покой — боюсь за тебя, сын!

Голос у матери был усталый и грустный. Ее настроение невольно передалось Доржу. В самом деле, почему мать должна о близких ей людях узнавать от посторонних? Тем более об отце, которого и в живых-то давно нет. Сегодня мать уже в который раз намекает о том, что между отцом и Бадрангуем когда-то произошла ссора. Но из-за чего? Хорошо бы узнать об этом. Что касается Бадрангуя, то на шахте нет человека более уважаемого и почтенного. О нем никто не говорит худого слова. Отца тоже всегда добром поминают. Когда в шахте случился обвал, он делал все, чтобы спасти товарищей. Если бы отец был жив, он наверняка сам бы все рассказал сыну.

Доржу сделалось так тоскливо, что он уже не находил себе места. Он быстро собрался и вышел из дому. Над землей поднимался белый туман, и, едва очутившись на улице, Дорж испытал какую-то смутную тревогу, нараставшую у него в душе. Дорж машинально брел по улице и так же машинально раскланивался или обменивался рукопожатием с встречавшимися ему знакомыми. Незаметно для себя он зашел в продовольственный магазин, купил пачку сигарет и побрел дальше. В конце концов он очутился у огромного дома в форме буквы «Г» и остановился напротив окна, задернутого прозрачной занавеской, в которой то и дело мелькал силуэт девушки. Теперь тревога в душе Доржа уступила место радостному волнению. Внезапно оконные створки распахнулись, и выглянула девичья головка. Дорж смутился и хотел было сделать вид, что просто идет мимо. Но девушка помахала ему рукой, прося подождать ее. Окно тотчас снова закрылось, а вскоре Уянга уже стояла перед Доржем.

— Как я хотела, чтобы ты сегодня пришел к нам! — живо заговорила она, поблескивая небольшими, но очень яркими черными глазами. Ее родинка над верхней губой, обычно едва заметная, теперь казалась ему огромной.

— И вот я здесь. А мне захотелось проведать твою родинку, узнать, как она поживает, — пошутил Дорж.

— Выходит, ей повезло больше, чем мне, — усмехнулась Уянга.

— Конечно, — подтвердил Дорж, — не будь у тебя родинки, я тебя, пожалуй, и не приметил бы. Уянга, отец твой дома?

— Нет, ушел куда-то. А у меня новость — нас посылают в госхоз.

— В какой же госхоз отправится Уянга, чтобы способствовать подъему сельского хозяйства? — все еще шутливо спросил Дорж.

— В Жаргалантуйский. И не смейся, пожалуйста, студенты университета работают там каждый год, и весьма успешно.

Они направились к холму в северной части поселка и поднялись в беседку. Тут можно было укрыться от любопытных взглядов.

— Послушай, Уянга, я сегодня встретил Батмунха. Помнишь, он учился в нашей школе, окончил ее года три назад? Он бросился ко мне со всех ног, словно я брат родной, которого он не видел лет десять. Оказалось, что я понадобился ему только для того, чтобы купить в шахтерском магазине свитер.

— Я ведь тебе говорила, что встречала его на танцах. По-моему, он парень неплохой, общительный, веселый. Он переписывался с нашей соседкой, Чимгэ.

— Может быть, и неплохой, — рассеянно повторил Дорж. — А что говорит обо мне твой отец?

— Дорж — юноша старательный, к работе относится серьезно.

— А еще что?

— А разве этого недостаточно? — резонно возразила Уянга.

— Может быть, и достаточно, — разочарованно сказал Дорж. Он почему-то втайне надеялся на то, что, говоря о нем, Бадрангуй непременно так или иначе обмолвится о его отце.

— Уже поздно, пойдем домой, — сказала Уянга, поднимаясь со скамьи. Он тоже встал и положил руку ей на плечо.

— Какая у тебя жесткая рука, — тихо заметила девушка.

— Еще бы! Я ею не авторучку держу, а отбойный молоток, а в нем без малого пять кило!

— А совсем еще недавно твои ладони были мягкие, как мои.

— Не совсем. У мужчины рука должна быть твердой. У меня, во всяком случае.

— Почему?

— Во-первых, я уже взрослый, во-вторых, вырос без отца. Я не был белоручкой и до поступления на шахту. Вся тяжелая работа по дому лежала на мне… — Дорж внезапно умолк. Они шли рядом, славная юная пара, встречные им улыбались и зачастую даже оглядывались вслед. У дома Уянги Дорж поспешил проститься:

— До свиданья! Желаю тебе удачной поездки в госхоз. — Он собрался было уйти, но она удержала его за руку. Ладонь Уянги была холодна, как лед.

— Ты замерзла? — спросил он.

— Нет!

— Ну, до свидания.

— До свидания.

Вернувшись домой, Бадрангуй не застал Уянги, она тем временем беседовала с Доржем, прогуливаясь по поселку.

— Где сестра? — спросил он у младшей дочери. Та мгновенно притащила школьную фотографию класса Уянги и, отыскав Доржа, ткнула в него пальцем.

— Вот оно что! — тихо произнес Бадрангуй. Он уселся за стол и стал задумчиво потягивать чай из серебряной чашки.

«Все идет своим чередом! Дети подрастают, находят себе пару. А нам, старикам, отжившим свой век, пора на покой. Жизненный путь долог, но рано или поздно он приходит к концу».

Невеселые мысли одолевали старого шахтера. Что ж, жизнь прожита, надо полагать, честно. Во всяком случае, ему не в чем себя упрекнуть, и в глаза людям он может смотреть смело.

Скрипнула входная дверь — это вернулась Уянга. Бадрангую достаточно было взглянуть на нее, чтобы все стало ясно. Ее миловидное лицо светилось каким-то удивительным светом, глаза сияли радостью. «Ну что ж, дочка, если тебе хорошо, — размышлял он, молча любуясь дочерью, — я счастлив».

— Послезавтра весь наш курс едет в госхоз, — весело сообщила Уянга.

— Что ж, в таком случае я рад за тебя и поздравляю! — уже вслух подумал он, чем немало удивил Уянгу.

II

Перемены, происшедшие в жизни Бадрангуя, были настолько невероятными, что порой казались чудесным сном. Живя у Галсана, он окончательно уверовал в то, что старые времена прошли, что никто не может вернуть его в лоно церкви. В нем проснулось чувство человеческого достоинства, и оно крепло с каждым днем. Даланбаяр и Бадрангуй с нетерпением ждали предстоящей поездки в Улан-Батор, город Красного богатыря, о котором они знали только понаслышке.

В конце весны тысяча девятьсот тридцать шестого года Бадрангуй и Даланбаяр вместе с Галсаном отправились на уртонных[10] лошадях в столицу. Дорога отняла у них более полумесяца. В пути юноши сдружились и никогда не вспоминали о стычке, которая произошла между ними в юрте у Галсана.

Длительное путешествие обычно сближает людей. Даланбаяр оказался мастером на все руки. Он умел быстро оседлать и расседлать коня, разжечь костер из сырых веток и вскипятить чай на ветру. Медлительный Бадрангуй восхищался ловкостью и проворством своего приятеля. По вечерам они с восторгом слушали рассказы Галсана о новой жизни в Улан-Баторе и неустанно строили планы на будущее. Оно и манило и пугало одновременно. Скорее бы добраться до места и приняться за поиски работы! Галсан обещал помочь им устроиться на какое-нибудь промышленное предприятие. «Стране нужны рабочие руки, — не уставал повторять он. — Станете рабочими и быстро убедитесь в том, как это хорошо. Сейчас многие скотоводы уходят на предприятия и ничуть об этом не жалеют».

Улан-Батор, столица народной Монголии, поразил воображение Бадрангуя и Даланбаяра обилием людей на улицах и площадях, суетой и сутолокой, несвойственной поселкам. «Неужели в Улан-Баторе живет такое несметное количество людей?» — не переставали удивляться они.

Как они существуют, если у них нет никакого хозяйства — ни овец, ни коз? Что едят? Правда, Галсан сказал, что у многих кое-какое хозяйство имеется, но очень небольшое, и в основном горожане живут за счет зарплаты.

Вид всадников, проносившихся небольшими группами по улицам, покорил наших друзей. Мужская часть населения щеголяла в дэлах разных цветов, отделанных по тогдашней моде широкими полосами, а подметки у них на гутулах были не обычные — с набойками, называвшимися каблуками. Изредка попадались молодые мужчины в европейских костюмах. Это выглядело совсем странно. О женщинах и девушках и говорить не приходится! Каких только нарядов не увидели Даланбаяр с Бадрангуем в первый же день приезда в столицу! Дэлы с яркой отделкой у ворота и на рукавах, шляпки с перьями, колечки, серьги, сапожки с короткими голенищами!.. Вид модниц повергал друзей в оцепенение, если можно так назвать чувство недоумения у Бадрангуя и восторга у Даланбаяра. Они лишь удивленно переглядывались и пожимали плечами.

Ни у Бадрангуя, ни у Даланбаяра в городе не было родных или знакомых, которые могли бы оказать им гостеприимство. Пришлось воспользоваться любезностью Галсана. Их добрый гений обитал, как и многие столичные жители, в большой белой юрте. Квартир в новых домах не хватало, да и привычка к юрте играла не последнюю роль. У него было двое детей и жена — высокая, светлокожая женщина с крутым и властным нравом. Когда к ней обращались с вопросом или просьбой, она имела обыкновение молча воззриться на дерзкого неестественно широко раскрытыми глазами. В первый же день, едва все устроились на ночлег, она принялась, не смущаясь присутствием незнакомых людей, распекать мужа за то, что тот не привез из командировки ничего путного, а только этих двух нахлебников. «Что хорошего нашел добрый, великодушный Галсан в этой скаредной и ворчливой женщине? — недоумевали Бадрангуй с Даланбаяром. — Она, правда, намного моложе Галсана, но это не дает ей права тиранить мужа».

На следующее утро Галсан ушел из дому с твердым намерением устроить парней на работу. Жена его, сменив гнев на милость, пригласила их к столу. Приготовленную еду она подавала молча с кокетливой улыбкой: по-видимому, ей хотелось им понравиться. После полудня явилась пожилая женщина с круглой надменной физиономией, изрытой оспой. В ушах ее красовались массивные золотые серьги с прямоугольными подвесками. Это была теща Галсана. Расспросив дочку о гостях, она вытащила из-за голенища трубку с длинным мундштуком и, удобно устроившись на ковре, задымила. Оглядев Бадрангуя и Даланбаяра с ног до головы, она с притворным огорчением вздохнула.

— Эх, детки, детки, молодые вы, наивные, настоящей жизни еще и не нюхали. Зачем вы приехали в Улан-Батор? Народу здесь тьма-тьмущая, заблудиться ничего не стоит, а вот прокормиться — дело хитрое. Мой зять вечно что-нибудь придумает. Ну скажите на милость, чего ради он приволок вас с собой? Человек он вроде бы солидный, не какой-нибудь вертопрах, а наивный, как ребенок. Только и рассуждает о своей революции да о каких-то правах. А одними правами сыт не будешь. Все командировочные привозят из худона мясо и шкурки, а он всегда с пустой котомкой. Вот зачем он сманил вас в город? Животы понадорвете прежде, чем на еду несколько грошей заработаете. Вам надо домой возвращаться, и чем скорее, тем лучше. Я поговорю с зятем, пусть отправит вас назад…

Бадрангуй и Даланбаяр сразу приуныли. Они и так были достаточно обескуражены приемом, который оказала им жена Галсана, а притворное сочувствие старухи совсем сбило их с толку. А что, если старуха права, и мечты их об Улан-Баторе напрасны? В столице действительно много жителей, и всем им нужна работа. Что ж теперь делать? Возвращаться назад? А как же их мечты? Неужели им не суждено сбыться? Да ни за что!

Теща Галсана, убедившись, что слова ее произвели на гостей должное впечатление, снова набила табаком трубку и нравоучительно добавила:

— Послушайтесь моего совета — возвращайтесь домой. Тут вам делать нечего!

Бадрангуй украдкой взглянул на Даланбаяра. Тот покраснел как рак и все порывался вставить слово. Воспользовавшись тем, что старуха на минуту умолкла, чтобы выбить пепел из трубки, он, стараясь изо всех сил соблюсти спокойствие, произнес:

— Спасибо за заботу, тетушка! Только решили мы с приятелем поселиться в городе. У нас своего хозяйства нет, так что в худоне нам делать нечего. А о том, что в столице много народу, мы и прежде знали. Галсан-гуай нас не насильно сюда привез. Мы очень ему за все благодарны. Хороший он человек!

— Замечательный! — подтвердил насупившийся Бадрангуй. В эту минуту он и завидовал другу и гордился им: сам Бадрангуй никогда не решился бы дать старухе такой отпор. И все-таки смутная тревога не покидала его. Денег у них с Даланбаяром почти не было, и если сегодня ничего не получится с работой, что они будут делать? Неужели и впрямь придется домой возвращаться?

Старуха покосилась на Даланбаяра. Глубоко затянувшись и выпустив струйку голубоватого дыма, принялась ворчать:

— Современная молодежь уж больно прытка на язык. Ей бы помалкивать, старших слушать, да где там! Такие молокососы и слова доброго не стоят.

Она угрюмо насупилась и несколько секунд сидела молча, но потом вдруг спохватилась:

— Вот что, гости дорогие, раз вы приехали зарабатывать на жизнь, ступайте-ка во двор и наготовьте дров. А завтра приходите к моему старшему зятю, у него саженные бревна распилить надо.

Юноши переглянулись.

— Сэржмядаг, — обратилась мать к дочери, — дай-ка им пилу да покажи, какого размера должны быть поленья.

Бадрангуй с Даланбаяром отправились во двор. Подумать только, здесь жгут в очагах дрова. В их краях дрова идут лишь на растопку, их привозят из дальних районов за много километров и бережно хранят в специальных ящиках или корзинах. Каждое полено на вес золота. Основным топливом служит саксаул, который приходится разбивать камнями. В некоторых местах жгут корни можжевельника.

Так впервые в жизни Бадрангую с Даланбаяром довелось пилить дрова. Поначалу у них ничего не получалось.

— Ты слишком сильно нажимаешь!

— А как же иначе? Тогда пила будет лишь царапать, а не пилить!

— Держи пилу прямо!

— Ты сам криво держишь!

Спины у парней взмокли от пота, руки покрылись волдырями, а дело не двигалось с места. До вечера они кое-как распилили несколько крупных бревен. Сэржмядаг, вышедшая посмотреть, как идет работа, разразилась громким смехом.

— Поглядела бы матушка на вашу работу! — и, покосившись на обнаженную грудь Бадрангуя, видневшуюся из распахнутого дэла, добавила: — Красивое у тебя, парень, тело. Из тебя получился бы отличный борец. Ну-ка, подойди ко мне поближе!

Когда Бадрангуй приблизился, она своими цепкими пальцами ощупала его мышцы. Бадрангуй смутился.

— Неженка! — укоризненно сказала она. — Ишь какой застенчивый, — и снова захохотала.

И в этот момент Бадрангуй вдруг увидел лицо Даланбаяра — оно поразило его. Неужели он завидует? Но Даланбаяр действительно завидовал: не могла же молодая женщина залюбоваться его цыплячьей грудью.

Галсан вернулся домой поздно вечером.

— Вот какое дело, ребята. Придется вам идти на каменноугольную шахту Налайха. В городе, конечно, тоже можно найти работу, но трудно устроиться с жильем, я рад был бы оставить вас у себя, да сами видите… А в Налайхе жильем вас государство обеспечит.

— Погоди, — вмешалась жена, — что это ты все распоряжаешься? Вспомни, каким я тебя в свой дом пустила? На тебе и одежки доброй не было. Ведь и эта юрта, и этот двор принадлежат моим родителям. — И она презрительно посмотрела на мужа.

Молодые люди едва не прыснули со смеху — ну и заноза!

— Сэржмядаг, дорогая, что случилось? Видно, опять приходила твоя мать? Ты ведь повторяешь ее слова!

— Допустим. Но ведь моя бедная мать права!

«Какая благополучная с виду семья! — подумал Бадрангуй. — И дом у них полная чаша, и сами красивые, здоровые. Им бы только жить да радоваться, а не препираться из-за имущества. Верно говорят люди: не в богатстве счастье, оно может и бедой обернуться. Вот в один прекрасный день лопнет терпение у Галсана, и он подожжет весь этот хлам — пропади он пропадом!»

И как бы ища поддержки у друга, Бадрангуй посмотрел на Даланбаяра — тот глаз не спускал с молодой женщины. Однако он был поглощен не созерцанием белого личика Сэржмядаг, как это сперва показалось Бадрангую, а своими мыслями, потому что вдруг спросил:

— Галсан-гуай, значит, мы завтра едем в Налайху?

— Да, я уже договорился относительно вас.

Ужин прошел в угрюмом молчании, и сразу же после еды все улеглись спать. На сей раз Сэржмядаг не упрекала мужа за нахлебников и даже не пожаловалась, что они не умеют пилить дрова. Она о чем-то рассказывала ему шепотом, то и дело весело посмеиваясь.

Наутро друзья встали чуть свет, напились чаю и вместе с Галсаном вышли из дому. Сэржмядаг немного постояла в воротах, провожая их разочарованным взглядом, и вернулась в юрту.

Галсан привел молодых людей на площадь, кишевшую народом. Тут же стояли повозки. Извозчики громко, стараясь перекричать друг друга, зазывали пассажиров…

— Отвезу на барахолку!

— На молочный рынок!

— К американской фирме!

Галсан переговорил с одним владельцем «экипажа» и, подозвав Бадрангуя с Даланбаяром, помог им поудобнее устроиться.

— До свиданья, ребята, — сказал он, — все будет в порядке. Не беспокойтесь. Как только приедете на место, тотчас же разыщите начальника шахты. Его зовут товарищ Жала. За проезд я уже рассчитался.

В Налайху они приехали после полудня. В долине на небольшой возвышенности стояли десятков пять-шесть юрт да несколько домов. Всюду пыль, грязь, груды угля. А где же шахта? В одном месте они заметили ведущие под землю небольшие темные, словно дверные проемы, отверстия. Одни в незнакомом поселке, друзья чувствовали себя неуютно. Неужели в этом унылом месте их ждет что-нибудь радостное? Не похоже.

— Богатый Хангай, будь к нам милостив, — произнес слова молитвы Даланбаяр, — а я докажу тебе, что не боюсь работы.

— Ты, кажется, отрекся от религии, — съязвил Бадрангуй.

— Это я так, просто к слову пришлось, — сердито буркнул Даланбаяр. — Чего же мы стоим, пойдем разыскивать товарища Жалу.

«Все-таки Даланбаяр куда умнее меня», — с досадой подумал Бадрангуй, нерешительно направляясь за товарищем.

— Ты что это плетешься сзади, как баба? — пристыдил его Даланбаяр и обратился к двум мужчинам:

— Здравствуйте! Не скажете ли вы, где найти товарища Жалу!

— Начальника шахты? Вон видите маленький белый домик? Он обычно бывает там, — охотно объяснил первый.

— Молодые люди решили стать шахтерами? — приветливо спросил другой. — Вы, конечно, не послушники, хотя, погодите. — Посмотрев на Бадрангуя, он весело засмеялся.

— Ничего смешного нет, — пристыдил его тот, который объяснял, как найти Жалу. — И удивительного тоже. Паренек, как наш Ринчин. Послушай, Ринчин, — окликнул он поравнявшегося с ними шахтера, — ведь ты тоже приехал в дэле с тупым вырезом, как у ламы?

Бадрангуй и Даланбаяр поблагодарили встретившихся им мужчин и продолжили свой путь. Когда они подошли к белому домику и собрались уже открыть дверь, навстречу им вышел невысокий коренастый человек.

— Начальник на месте? — обратился к нему, словно к старому знакомому, Даланбаяр.

— На месте, — ответил тот на ходу, — а вам начальник нужен?

— Да.

— А кто именно?

— Товарищ Жала.

— В таком случае это я, — сказал коренастый человек и рассмеялся.

Друзья оробели:

— Мы же вас в лицо не знаем…

— Ничего, ничего, пойдемте в контору, еще немного, и мы разминулись бы, — сказал он, приведя их в маленькую неуютную комнату, усадил за стол и приказал: — Рассказывайте!

Внимательным, терпеливым слушателем оказался товарищ Жала. Он ни разу не прервал их сбивчивый рассказ и, только когда друзья умолкли, сказал:

— Вы оба можете стать шахтерами. Эта шахта — первенец монгольской тяжелой промышленности, и ваше желание трудиться здесь заслуживает одобрения. Мы недавно посылали в ваши края своего агента по набору рабочей силы. Если бы вы с ним встретились, вас доставили бы сюда без всяких хлопот на машине. Ну да ладно, главное — вы здесь. Пока мы поселим вас вместе, а позже, когда обзаведетесь женами и ребятишками, дадим квартиры.

Упоминание о женитьбе смутило Бадрангуя. А Даланбаяр воспринял это как должное.

— У вас тут и знакомых нет?

— Нет!

— Тогда пойдемте ко мне, переночуете, а завтра выделим вам комнату, и вы заживете, как князья, — пошутил Жала.

На душе у друзей стало легко и радостно: встретили хорошего человека, определились на работу, завтра у них будет жилье — чем плохое начало?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В штреке, где лежал Дорж, было тихо. Слышалось только его слабое дыхание, да изредка потрескивали крепления, словно изнемогая под тяжестью земли. Внезапно раздался знакомый гул. Он постепенно нарастал. «Наверно, пустили вагонетку, — решил Дорж. — Она должна проехать мимо. Надо посигналить фонариком». Он напряг все силы, пытаясь дотянуться до угасающего фонаря и взять его в руки, но так и не смог… Совсем недавно фонарик весело сверкал на его шахтерской каске. Он попробовал приподняться и схватить фонарь двумя руками, но тут же рухнул снова на землю. «Видно, что-то случилось с головой! Да откуда здесь взяться электровагонетке, когда поблизости и рельсов-то нет!» — с грустью подумал он.

Вагонетка прошла стороной, и гул ее мгновенно стих.

I

Дорж, как и его учитель Бадрангуй, работал в две смены: дневную и ночную. Мелькали за сутками сутки, складываясь в недели, — так незаметно пришла зима. Бадрангуй относился к Доржу сдержанно, порой даже холодно, и Дорж не мог не ощущать этого. Уянга время от времени приезжала домой на субботу и воскресенье, и тогда вдвоем с Доржем они отправлялись в кино либо на танцы или уединялись в каком-нибудь укромном месте и вели нескончаемые беседы.

Чаще всего их беседы касались воспоминаний о школьных годах. Эта далекая пора казалась им такой счастливой! Только теперь Дорж и Уянга осознали, что память об этом времени они сохранят навсегда.

Однажды Уянга проговорилась, что родители не одобряют ее дружбы с Доржем. Такая откровенная неприязнь со стороны Бадрангуя ошеломила Доржа. Сколько раз он порывался поговорить с матерью или Бадрангуем, выяснить у них, что произошло когда-то между отцом Доржа и Бадрангуем и в какой мере это касается Доржа. Но в последний момент у него не хватало духа, и он опять откладывал этот очень важный для него разговор.

Случай, о котором пойдет речь ниже, произошел в один из дней, когда бригада Доржа работала в ночную смену. Незадолго до этого бригада получила новую технику — небольшую проходческую машину. Она смело вгрызалась в угольный пласт толщиной в несколько метров и дробила его приспособлениями, похожими на слоновьи бивни! И управляли этой машиной всего два человека. Шахтеры прозвали ее «горным слоном». Однако на пути новой техники всегда возникает множество препятствий. Так было и с машиной. Прежде, когда пользовались отбойным молотком, бригада успевала спокойно ставить крепления. Угнаться же за проходческой машиной было никак невозможно, и она подолгу простаивала. Так что фактически от новой техники не было никакой пользы. Шахтеры, естественно, с таким положением мириться не могли и в конце концов нашли выход из положения. Пока машина острыми зубьями вгрызалась в угольный пласт, они подготовляли крепильный материал и в считанные минуты, остававшиеся между вырубкой угля и подачей его на конвейер, возводили прочные крепления. Тут зевать не приходилось, каску на голове поправить было некогда. Ежесекундно слышалось:

— Бревно!

— Доски!

Несмотря на почтенный для шахтера возраст, Бадрангуй не обнаруживал никаких признаков усталости и бодро командовал установкой креплений:

— Правее возьми! А теперь чуть левее-ле-ве-е…

В шахте стоял невероятный шум, скрипели цепи конвейера, гудела машина, грохотали молоты, визжали пилы. И весь этот шум во сто крат усиливался эхом.

В ту ночь Дорж чувствовал себя особенно усталым, ему не удалось днем поспать, и он едва держался на ногах. Ни шум, ни суета в шахте его не взбодрили. Переезжавший на новую квартиру приятель попросил ему помочь. Дорж не мог отказать и вернулся домой только к вечеру. Он едва успел поужинать и отправился на работу.

Он отмерил рулеткой нужную длину бревна для крепления, отпилил кусок, затем вытер пот со лба и спросил у подносчика материала, сколько времени. Тот показал ему на пальцах — два часа.

— Подумать только, как мало! — разочарованно пробормотал Дорж.

— Ты чего вздыхаешь? — крикнул его напарник Дагва. — Работа одолела?

Бывают люди, которые, завидев кривой забор, начинают злословить. А ведь язвительным словом кривизны не исправить. Вот и Дагва тоже — видит, что человек устал, и все-таки пристает, что, мол, работа одолела. Дагва никогда не упускал случая съязвить, и Дорж обиделся на него. Он даже забыл об усталости.

— Да, — закричал он, — одолела! Только ты один такой бодрый. А я устал! — Дорж демонстративно стащил с головы каску и уселся на бревно, вытирая взмокшее от пота лицо. Он не подозревал, что его слова слышал Бадрангуй. «Да, нечего сказать, здорово мать его избаловала. Не любит, когда ему делают замечания. Ишь как глаза засверкали, даром что минуту назад ходил как в воду опущенный. Правда, обычно Дорж работает рьяно, даже зло, как когда-то работал его отец. Видно, не успел сегодня перед сменой отдохнуть».

— Нахал ты, братец, — услышал Бадрангуй ответ Дагвы. — Тебе не только вкалывать, а даже слушать, что старшие говорят, лень.

Дорж промолчал, и это понравилось Бадрангую. Дорж все еще сидел на бревне. Вдруг с потолка, где крепилась рама из досок, к его ногам посыпались комки земли. Дорж быстро вскочил с места. Бадрангуй подошел ближе, подобрал брошенную им каску и, протягивая ее Доржу, с упреком сказал:

— Шахтер под землей каску никогда не снимает. Я говорил тебе об этом не раз.

Дорж кивнул. Теперь он чувствовал себя лучше — то ли его взбодрила перепалка с товарищем, то ли он немного отдохнул, но усталости как не бывало. Он надел каску, взял молоток и принялся вколачивать клин. Ему было стыдно: в такой напряженный момент, когда его товарищи выбивались из последних сил, он позволил себе расслабиться и отдыхать у всех на глазах. А ведь зарплата делится между всеми членами бригады поровну. Выходит, в конце месяца Дорж получит больше, чем заработал.

Совесть не давала ему покоя, и он изо всех сил старался наверстать упущенное. Никто из товарищей не упрекнул его — это и радовало и еще больше обязывало.

Вскоре в забой спустились начальник участка и секретарь партийной организации.

Начальник участка располагал к себе людей с первого взгляда. Невысокий, энергичный, всегда ровный в обращении, он пользовался у шахтеров непререкаемым авторитетом. В ранней молодости поступил он на шахту забойщиком, затем стал крепежником, ремонтником, мастером и вот уже несколько лет руководил участком. Глядя на него, никак нельзя было сказать, что профессия шахтера рано старит человека: ему уже было за сорок, а выглядел он значительно моложе. Он не получил специального образования, но обладал большим опытом и был руководителем-практиком, основательно, до малейших тонкостей знающим свое дело. Деятельность его не ограничивалась кабинетными указаниями. Непрерывный круглосуточный процесс добычи угля требовал постоянного руководства на месте, непосредственно в шахте; поэтому чаще всего его можно было увидеть не за письменным столом, а в забое.

Остановившись возле Доржа, старательно наносившего разметку на бревна, он спросил:

— Как дела, Дорж? Устал?

Дорж, все еще испытывавший угрызения совести, растерялся.

— Хороший у вас ученик, а? — обратил свой вопрос начальник участка к Бадрангую.

— Старательный, — сдержанно ответил тот. — К обязанностям своим относится добросовестно. — И после некоторой паузы уже более дружелюбно добавил: — Думаю, что Дорж наши надежды оправдает. — И он с улыбкой посмотрел на юношу.

— Постараюсь, — едва слышно отозвался Дорж.

Машина безостановочно рубила уголь, и воздух становился густым и маслянистым от угольной пыли. Она собиралась в тяжелые капли и оседала на шахтерских касках.

— Сегодня дела идут хорошо, норму, наверное, уже выполнили, — заметил кто-то из шахтеров.

— А ты сходил бы и узнал, сколько вагонов угля выдали на-гора, — отозвался Бадрангуй. Смена близилась к концу. Скоро шесть часов, нужно сворачиваться и подготовить все необходимое для того, чтобы утренняя бригада без промедления приступила к работе.

Клеть на скрипящем стальном тросе доставила Доржа и Бадрангуя на поверхность. Дорж быстро принял душ, сменил одежду и, не ожидая Бадрангуя, вышел на воздух. Резкий ветер обжег ему щеки. Было уже семь часов, но солнце еще не взошло, и только на востоке из-за кромки гор проступил оранжевый закат, который стал быстро растекаться по небу. Дорж постоял немного на высоком крыльце, вдыхая полной грудью морозный воздух, казалось, очищающий легкие от угольной пыли.

— Имеет ли смысл ждать рейсовую машину? Лучше пройтись до поселка пешком, — раздался за спиной у Доржа голос Бадрангуя. Дорж понял, что Бадрангуй ищет предлога для разговора, и охотно согласился прогуляться. Вскоре их нагнала машина, рабочие, плотно прижавшись друг к другу в кузове под брезентовым тентом, удивленно смотрели на смельчаков, вздумавших прогуляться по такой погоде.

Бадрангуй двигался уверенным шагом, глядя себе под ноги. Усы его покрылись белым инеем. Дорж нахлобучил шапку на лоб, руки сунул в карманы ватника и при резких порывах ветра останавливался, подставляя ему спину. «Может быть, Бадрангуй-гуай, не простив мне сегодняшней слабости, решил со мной побеседовать? — размышлял Дорж. — Я действительно поступил опрометчиво. Надо менять свой характер и прежде всего избавляться от вспыльчивости. А то могут подумать, что я вздорный человек и мне нравится отлынивать от работы. Может быть, Дагва вовсе не хотел меня обидеть?» Иной раз чистосердечного человека не сразу поймешь; если судить по словам — он первый насмешник, а в действительности душа у него белая, как молоко. И лишь чрезвычайные обстоятельства обнажают ее перед людьми, и люди обнаруживают, что относились к человеку хуже, чем он того заслуживал.

— Озяб? — спросил Бадрангуй, поворачиваясь к Доржу.

— Не очень.

— Дома-то у вас тепло? Наши батареи иногда совсем не греют.

— А у нас отопление работает хорошо, — отозвался Дорж, тщетно пытаясь раскурить сигарету на сильном ветру.

— Когда ты научился курить?

— Недавно, — вздохнул Дорж. — В школе дальше баловства дело не шло. А на работу поступил и всерьез курить начал.

«Нехорошо, — подумал Дорж, — иду рядом с солидным человеком и красуюсь — смотрите, мол, какой я самостоятельный».

— Привык, значит. Что ж, привычка — вторая натура. Скажи правду, Дорж, ты вчера днем не отдыхал? — В голосе Бадрангуя прозвучали сочувственные нотки.

— Не отдыхал, — откровенно признался Дорж, тронутый заботой наставника. — Я помогал Пурэву переезжать на новую квартиру. Он теперь будет жить в доме, по левую сторону от Дворца культуры.

— Чтобы этого больше не было! Спать после смены необходимо! Человек должен работать не за деньги, за совесть. А то иные в погоне за длинным рублем все забывают. Ты понимаешь, что́ я имею в виду? Теперь нам с тобой нужно особенно стараться. Мне — чтобы все видели, какой я хороший учитель, а тебе — чтобы стать настоящим шахтером. Я перед всеми давал обещание тебя выучить, и ты уж меня не подводи. Сейчас, конечно, работать на шахте намного легче, чем в прежнее время. Однако шахта всегда есть шахта! И работа на ней требует от человека выносливости, смекалки, мужества. Шахтеры, как правило, народ бескорыстный, хотя и среди них находятся негодяи. Я более двадцати лет тому назад начал работать на шахте под руководством Самбудоржа. Он давно уже на пенсии и живет теперь в Баянзурхэде. Уголь тогда добывали не комбайном, а вручную, кайлами. Поначалу приходилось трудно. С рук не сходили кровавые мозоли, было больно даже пошевелить пальцем. Помню, решил: брошу все и уйду в степь. Лучше буду овец пасти. Тогда Самбудорж отхлестал меня по щекам. Горячий я был, сильный, а с ним постыдился драку затевать, только схватил кайло и со злостью вонзил его в угольный пласт. Вскоре Самбудоржа назначили десятником — по-нынешнему мастером. В конце смены он, бывало, сядет у выхода, и если норма не сделана, кричит: «Куда идете? А план за вас кто выполнять будет? Вы предпочитаете не трудиться, а как бабы на рынке торговать? Ну-ка, марш назад!» И мы покорно возвращались и снова брались за работу. Зато потом Самбудорж иной раз ставил у выхода полный бурдюк айрака. «Пейте, пейте», — упрашивал он нас, словно малых детей, когда норма была выполнена. А о том, что кое-кому из нас довелось отведать кулаков Самбудоржа, мы и не вспоминали.

Теперь я частенько думаю о своем наставнике. Он работал в другое время, и сейчас его методы не годятся. Однако сила моего учителя заключалась в том, что он приучал к дисциплине, приучал доводить работу всегда до конца и во что бы то ни стало достигать поставленной цели. За все это я ему благодарен по сей день. Хороший он был человек, а то, что иной раз поколотит, — ничего.

— Скажите, а мой отец тоже у Самбудоржа-гуая учился? — спросил, набравшись храбрости, Дорж.

— Да, мы работали с твоим отцом вместе…

Дорж с замиранием сердца ждал продолжения разговора, но Бадрангуй больше не проронил ни слова.

Постепенно растаял утренний туман, показалось бледное зимнее солнце. Вот и окраина поселка. Завтра бригада Доржа снова заступает в ночную смену. Хорошо бы днем съездить в Улан-Батор, повидать Уянгу. В прошлое воскресенье она домой не приезжала. Можно было бы сходить в кино или просто немного погулять. А к началу смены он успеет вернуться в Налайху.

II

Переночевав у начальника шахты, Бадрангуй с Даланбаяром засветло вместе с ним отправились в контору оформляться на работу, а затем занялись устройством собственных дел. Их поселили в крошечном, всего в одну комнату, деревянном домике. Выдали два топчана, постельное белье и посуду. Вечером они скудно поужинали остатками обеда и впервые в жизни улеглись спать на белых простынях под одеялами.

— Какое блаженство! — восхитился Бадрангуй. — Жаль только, эта белая ткань скоро запачкается! — Он с удовольствием провел рукой по мягкому одеялу.

— Простыни не скоро загрязнятся, если часто мыться, — ответил Даланбаяр со смехом. — Да ведь ламы мыться не велят: смоешь, мол, с себя благодать. — Собственная шутка привела его в такой восторг, что он чуть не захлебнулся от смеха. Бадрангуй подхватил с пола войлочный чулок и запустил им в приятеля.

— Грешно смеяться над религией! — гневно воскликнул он.

— Ладно, забирай назад свой чулок. Уж и пошутить нельзя, — примирительно сказал Даланбаяр.

— Вот лежим мы с тобой здесь, далеко от родных мест, — загрустил Бадрангуй, — а как было бы хорошо услышать теперь шум реки Зуйлийн Чулут-Гол. — Перед глазами Бадрангуя возник монастырский поселок.

— Ты что, соскучился? Тебя, верно, твой лама ищет. Ведь Галсан-гуай не докладывал ему, что увозит нас в-Улан-Батор.

— Галсан-гуай славный человек!

— Если бы не он, нас бы здесь не было, — согласился Даланбаяр и снова съязвил: — А его жена такими алчущими глазами на тебя посматривала! Твоя широкая грудь привела ее в смятение.

— Замолчи сию же минуту! — рассвирепел Бадрангуй.

— Ладно, ладно, — спохватился Даланбаяр. — Не буду. Подумать только, мы с тобой теперь рабочие. Как хорошо нас здесь встретили! Жилье дали и все необходимое на первое время. Мы должны хорошо работать.

— А мы и будем хорошо работать, — подтвердил Бадрангуй.

Вскоре оба крепко уснули. Снились им родные края и всякие небылицы из далекого детства. Утром, вскипятив воду для чая, они наскоро позавтракали и отправились на шахту. Жала встретил их приветливо и, окликнув проходившего мимо окон конторы высокого желтолицего человека, сказал:

— Эрдэнэ! Захвати с собой этих парней. Они новички, только что прибыли из худона. Того, который покрепче, поставь на отгрузку угля, а другого — погонщиком. Пусть приступают к работе немедленно, надо им к забою привыкнуть — это дело не простое. Ступайте, ребята, с товарищем Эрдэнэ — это начальник забоя номер один, да присматривайтесь к работе горного техника: он русский, из Советского Союза приехал.

Бадрангуй и Даланбаяр молча последовали за Эрдэнэ. Он повел их мимо входа в шахту, мимо гор поднятого на поверхность угля, в наскоро сколоченный деревянный домик, где временно размещалось правление. Эрдэнэ открыл шкаф и, достав оттуда шахтерские комбинезоны, каски и свечи, вручил их Бадрангую и Даланбаяру.

— Тебя как звать? — спросил он у Бадрангуя. Тот назвал свое имя.

— Значит, так — ты, Бадрангуй, пойдешь на отгрузку, а ты…

— Меня зовут Даланбаяр.

— А ты, Даланбаяр, видать, парнишка не шибко крепкий, будешь лошадь погонять, то есть вывозить уголь. Ну а теперь живо переодевайтесь, — сказал он решительным, но дружелюбным тоном.

Друзья посмотрели, как натягивает на себя спецовку Эрдэнэ, и последовали его примеру. Затем все трое по узкому проходу, крепленному бревнами и досками, с зажженными свечами спустились в шахту. Внезапно новичков обуял страх, от вчерашней бодрости не осталось и следа. Хорошо, что Эрдэнэ шел впереди, не оглядываясь, и не видел их испуганных лиц.

— Наклонитесь! — повелительно сказал он вдруг. — Разобьете лоб.

Бадрангуй, который шел непосредственно за Эрдэнэ, не успел наклонить голову и ударился макушкой о деревянную кровлю.

Бадрангую и Даланбаяру казалось, что спуск продолжается целую вечность. Бледное пламя свечей в фонарях едва освещало проход. «Так можно сквозь всю землю пройти», — проворчал Даланбаяр, больно ударившись об уступ забоя. Бадрангуй не одобрил реплики приятеля. Но промолчал. Нехорошо в первый же день выказывать недовольство. В конце концов они знали, что уголь добывают под землей, и нечего теперь возмущаться. Бадрангуй даже себе не захотел бы признаться в том, что ему страшно. Вскоре проход стал расширяться, впереди показались огни, послышались голоса, тяжелые удары и глухой треск осыпающегося угля. Навстречу им по узкой колее катилась маленькая тележка. Рабочий-подносчик ловко опрокинул в нее полный ящик угля, затем второй, третий… Эрдэнэ окликнул погонщика:

— Чулун, возьми-ка с собой этого паренька, пусть попривыкнет, прежде чем начнет самостоятельно работать.

— Ладно, пошли, — ответил человек, которого звали Чулуном.

Даланбаяр покосился на Бадрангуя и неуверенно шагнул вперед.

— Ну, смелее, смелее! — подбодрил его Эрдэнэ.

Погоняя лошадь с груженой вагонеткой, Чулун и Даланбаяр исчезли в тоннеле. Эрдэнэ подвел Бадрангуя к рабочему, отгребавшему уголь от узкоколейки.

— Кэнсэр-гуай! Вот новый погрузчик. Поработайте эту смену вместе, а в следующий раз я поставлю вас к подъемнику.

Так для Бадрангуя и Даланбаяра началась новая, трудная, но прекрасная жизнь — они приобщились к труду шахтеров, и он пришелся им по душе.

Сперва Бадрангую казалось, что он был под землей очень долго. Но с момента их спуска в шахту прошло всего четыре часа. Первая смена закончилась. Из соседних забоев стали появляться шахтеры с черными от угольной пыли лицами, на которых отчетливо выделялись белки глаз да зубы. В руках они несли фонари, ломы, кайлы, лопаты.

— Ну как, привыкаешь, паренек, не страшно? — приветливо спросил один из них, останавливаясь возле Бадрангуя.

— Привыкаю, — бодро ответил Бадрангуй, — хотя с непривычки у него отчаянно ныла спина и болели руки. Оказывается, не так просто грузить уголь вручную.

— Все будет хорошо, — утешил его рабочий, понимая, что Бадрангую поначалу тяжело. — Мы тебя еще утром приметили, когда вы с приятелем в контору шли. Дружок твой, видать, не такой крепкий, как ты. Ну да ничего, у нас он мышцы живо накачает. Гляжу я на тебя и думаю — если выдержишь первый день, получится из тебя настоящий шахтер.

— Верно! — подхватили остальные.

Бадрангуй был тронут таким вниманием к своей персоне, но смутился и не знал, что ответить.

Перекидываясь веселыми шутками и подталкивая друг друга локтями, чтобы немного поразмяться, шахтеры, а с ними и Бадрангуй вошли в клеть, поднявшую их на поверхность земли. Яркий солнечный свет на мгновенье ослепил Бадрангуя, и он зажмурился. Жарко припекало солнышко, вокруг зеленела молодая трава, чуть поодаль сверкали белизной юрты, а еще дальше, на склонах холмов, мирно паслись отары овец… Кто-то потянул Бадрангуя за рукав спецовки.

— И долго ты намерен так стоять? Пошли!

Бадрангуй узнал Даланбаяра по голосу и открыл глаза. Он не мог двинуться с места, у него неимоверно кружилась голова. Пришлось постоять еще немного, чтобы привыкнуть к свежему воздуху.

— Вечером к восьми приходите снова, — напомнил им десятник на прощанье.

— Ты устал? — спросил Даланбаяр, когда они, едва передвигая ноги, побрели к своему дому.

— Спина ноет и руки. Ящики с углем, знаешь, какие тяжеленные! — нехотя признался Бадрангуй. — А ты устал?

— Ноги болят, приходится все время ходить. Мой напарник говорит, что привыкну. Я, кстати, спросил у него, когда дадут зарплату. Он сказал, что еще не скоро. Интересно, на что мы с тобой жить будем?

— Проживем как-нибудь, — беспечно отозвался Бадрангуй. — А я толком ни с кем и поговорить не успел — некогда было, едва успеваешь с этой погрузкой поворачиваться. Давай немного отдохнем и пойдем погуляем.

— Это тебе не город, — засмеялся Даланбаяр. — Вряд ли здесь встретишь девчонок в белых беретах набекрень. Ты заметил, в Улан-Баторе модницы носят береты? Говорят, немецкая мода.

— Да хоть бы и были девчонки, нам-то что? Они все равно на нас глядеть не станут.

— Это еще как сказать. Тут многое от нас самих зависит. Как говорится, в душе каждый мужчина — лихой наездник, храбрости ему не занимать.

Приятели уставились друг на друга. Даланбаяр, с худой физиономией, перемазанной углем, узкоплечий, хилый, поглядывал на Бадрангуя насмешливо. А Бадрангуй, широкоплечий, высокий, с добродушным, тоже в угольной пыли лицом, искренне недоумевал — когда это Даланбаяр успел рассмотреть уланбаторских девчонок? Мысленно он даже завидовал другу, завидовал легкости и простоте, с которой тот завязывал знакомства и поддерживал беседу с посторонними, будь то мужчина или женщина. Сам Бадрангуй был робок и мучительно это переживал.

Так они подошли к дому.

— А что нам, собственно, делать дома? — спросил Даланбаяр. — Отдохнуть мы успеем — до вечера еще далеко. Теперь мы здесь свои люди, надо познакомиться с местностью: осмотреть поселок, заглянуть в магазины, узнать, что почем. Пошли?

Сначала они отправились в кооперативную лавку и, ничего не купив, так как денег у них было мало, обследовали все товары и выяснили цены на них. Затем постояли во дворе, наблюдая, как дети играют в кошки-мышки. Выйдя на улицу, они набрели на здание шахтерского клуба. Старательно перечитали все объявления и афиши, повертелись у запертых дверей и вернулись домой. Напилили и накололи дров. Дрова оказались сырыми, и их долго не удавалось разжечь. Даланбаяр с Бадрангуем, опустившись перед печкой на колени, попеременно раздували огонь. От едкого дыма слезы катились у них по щекам. Наконец дрова запылали, а вскоре забулькала вода в чайнике. Тут они спохватились, что еще не умывались. Угольная пыль въелась в кожу, и им пришлось снова и снова намыливать лицо и руки. Не успели они умыться, как тихонько приоткрылась дверь, и в комнату вошла, осторожно ступая, пожилая женщина с добродушным лицом и карими глазами. В руках она держала кувшин с молоком.

— В такую жару пить черный чай не годится! Надо добавлять молоко. Это вам, у нас своя корова. — И она поставила молоко на стол.

Друзья обрадовались, вылили молоко в чайник, а в кувшин положили половину купленного накануне сахара. Таков обычай — посуду, в которой вам принесли гостинец, не полагается возвращать пустой.

Слегка перекусив и вдоволь напившись чаю с молоком, друзья улеглись на свои жесткие топчаны. Однако им они показались мягкими и удобными, а вскоре Даланбаяр с Бадрангуем уже спали крепким сном. Спали долго. Первым проснулся Бадрангуй.

— Даланбаяр! — испуганно воскликнул он. — А как мы узнаем, когда идти на работу? Часов-то у нас нет!

Даланбаяр протер глаза. Вставать ему не хотелось. В самом деле, как?

— Послушай, Бадрангуй, утром, когда мы уходили, было около восьми, и солнце светило в верхний край окна. В юрте вечернее солнце скользит вниз по балкам, а здесь балок нет!

— Давай спросим у соседей, — предложил Бадрангуй. Он уже был на ногах и старательно разглаживал руками вмятины на одеяле.

— Еще чего выдумал! — возмутился Даланбаяр. — Да они нас на смех подымут, скажут: вот деревенщина, даже время определить не умеют. Через несколько месяцев никто и не вспомнит, что мы — худонцы. Не беспокойся, Бадрангуй, я думаю, когда солнце уйдет со стены, как раз будет время идти на шахту. Давай еще немного поспим, у меня глаза слипаются. — И, не дожидаясь ответа, Даланбаяр повернулся лицом к стене и захрапел. Бадрангуй последовал его примеру. Он прилег на одеяло и тоже мгновенно заснул. Проснулся он, когда за окном уже стояли светлые сумерки: солнце почти село. Он стал настойчиво теребить Даланбаяра за плечо.

— Что тебе нужно? — огрызнулся сонный Даланбаяр.

Бадрангуй посмотрел ему в лицо, засмеялся:

— У тебя глаза, как у кровопийцы…

— Ну и что? — Даланбаяр сбросил одеяло, сел на постели, сладко потянулся и зевнул. — Вот чудак! Неужели ты не знаешь, что от дневного сна в жару глаза краснеют. Ты бы лучше на себя поглядел. Жаль, зеркала у нас нет!

Они наскоро ополоснули лицо холодной водой и поспешили на работу. У входа в шахту их ждал десятник, тут же на бревнах сидели и другие рабочие.

— Опаздываете, ребята. В другой раз постарайтесь приходить вовремя. Хорошо, что сейчас в шахте пласт взрывают, и мы немного задержались…

Друзья смутились.

— У нас нет часов. Мы решили немного вздремнуть и проспали до вечера, — оправдывался Даланбаяр, ободряюще подмигивая Бадрангую, который заметно огорчился.

— Ладно, — смягчился десятник, — с первой получки купите себе будильник.

Облегченно вздохнув, Бадрангуй и Даланбаяр тоже присели на бревна. Даланбаяр вытащил из-за голенища трубку с плохоньким металлическим чубуком и закурил. Дым относило ветром в лицо Бадрангую, тот закашлялся, замахал руками. Шахтер, сидевший рядом, покосился на приятелей:

— Один заправский курильщик, а другой, видать, и запаха табака не выносит. Разные вы, ребята! Честно говоря, когда очень устанешь от работы, намахаешься забойным молотком, приятно выкурить трубочку-другую. Затянешься, и кажется, нет на свете ничего слаще табачного дыма! — С этими словами он достал кисет, выколотил погасшую трубку и набил ее свежим табаком.

Бадрангуй пересел на другое место и залюбовался алой полоской заката над самым горизонтом. Словно сквозь туман до него донесся голос Даланбаяра:

— Я-то — человек обыкновенный. А вот мой приятель из лам, а ламы табак презирают! — Узкие глаза Даланбаяра насмешливо сверкнули, желтоватая кожа лица заметно порозовела, видимо, от удовольствия, что удалось поддеть товарища.

Рабочие весело захохотали. Оказывается, их новый шахтер — бывший лама. Интересно! Бадрангуй вспомнил всю свою прошлую горькую жизнь, и от обиды у него на глаза навернулись слезы. Из-под земли донеслось несколько глухих взрывов. Появившиеся взрывники сообщили:

— Сейчас дым рассеется — и можно опускаться.

— Ребята, — обратился десятник к Бадрангую и Даланбаяру, — Кэнсэр и Чулун, с которыми вы работали утром, переходят в бригаду. Придется вам обойтись без напарников, что́ и как делать, вы уже знаете.

— А нас когда в бригаду переведут? — спросил Даланбаяр.

— Поработаете сперва так, как начали. Вам надо освоиться в шахте, попривыкнуть немного. Добыча угля — дело не простое. Ну, пошли, нам предстоит сегодня добыть еще шестьдесят вагонеток угля.

Рабочие зажгли фонари и стали спускаться в шахту. Дым еще не совсем рассеялся. Даланбаяр пригнал первую вагонетку, и Бадрангуй принялся ее разгружать. Он работал молча, ни разу не взглянув на Даланбаяра. Бадрангуй вдруг почувствовал себя ужасно одиноким. Даланбаяр, которого он считал другом, все время старался ему напомнить о том, чего он сам вспоминать не хотел. «Чужие люди намного лучше таких друзей», — подумал он, припоминая соседку, угостившую их молоком. Как жаль, что матери нет в живых! Перед ним промелькнуло его детство, когда он босоногим мальчишкой пас скот на берегу реки Зуйлийн Чулут-Гол.

«А теперь я уже взрослый, и многое в моей жизни изменилось. Как хочется стать настоящим шахтером! Да ведь и у Даланбаяра было трудное детство, разница между нами лишь в том, что ему не пришлось батрачить. Но он, как и я, — сирота. Мать у него умерла, отец куда-то пропал. Только характер у Даланбаяра трудный, уж очень он вредный и задиристый», — с сожалением думал Бадрангуй. А ведь они могли бы стать верными, надежными друзьями.

Закончив погрузку, Бадрангуй с удивлением отметил про себя, что серая лошадь сделалась черной от угольной пыли. Если бы рассказать об этом в худоне, ни за что не поверили бы. Вот китайцы запрягают лошадей в повозки; он видел в городе, как в одну повозку набилось множество народу, бедняга лошадка никак не могла сдвинуться с места, а кучер настегивал ее кнутом. Монголы же прирожденные всадники. В этих местах лошади более крупные, чем на родине Бадрангуя. Могучая грудь, длинные ноги. На такой можно всю степь одним махом обскакать.

— Ну-ну, пошевеливайся! — послышался голос Даланбаяра, а вскоре показалась и лошадь.

— Ты чего разорался? — вступился за лошадь Бадрангуй. — Плохо идет — значит, устала. Лошадь — существо бессловесное, бесхитростное, есть силы — работает, нет — значит, не может. Не умеет бедняга сказать, что устала.

— Так-то оно так, — согласился Даланбаяр. — Но не могу же я сам вместо нее в тележку впрячься! И когда только смена кончится? Бросили нас тут одних. А случись какая-нибудь беда, никто и не узнает!

— Не скули! Вот догорят свечи, и смена кончится. Уже совсем немного осталось.

Спокойствие и рассудительность приятеля благотворно подействовали на Даланбаяра — теперь он уже добродушно понукал усталую лошадь, но она по-прежнему стояла на месте. Работавшие на погрузке шахтеры, заждавшись Даланбаяра, решили узнать, в чем дело.

— Что случилось? Почему не едешь за углем?

— Лошадь, видать, до смерти устала, никак не хочет идти.

Подбежал десятник.

— Да это тот же самый конь, который в утреннюю смену работал. Вечером должны были дать другого, значит, перепутали. Кончай, ребята, работа дальше не пойдет.

— Правильно, — поддакнул Даланбаяр, — животное пожалеть надо.

Удивился Бадрангуй — с каких это пор Даланбаяр стал таким сердобольным?

— Не забудьте, что завтра на работу к восьми, — напомнил десятник, прощаясь.

Стояла прекрасная летняя ночь. Высоко в небе загадочно подмигивали звезды, нежный ветерок ласково гладил лицо.

— Приедем домой и сразу спать! — предложил Даланбаяр, — с ужином провозишься до утра.

— Надо есть, а то обессилеешь, как та лошадь в шахте, — возразил Бадрангуй.

— Один раз можно и попоститься. А лошадь мне завтра дадут другую.

— Тебе надо было сразу сказать десятнику, что лошадь едва ноги переставляет. В другой раз напоминай, чтобы не забывали менять, — посоветовал Бадрангуй, задумчиво разглядывая усеянное звездами небо.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Дорж лежал с закрытыми глазами. Внутри все болело, в ушах стоял несмолкаемый звон. И даже тогда, когда боль ненадолго отпускала его, облегчения он не испытывал. Сознание, что он попал в беду по собственной вине, не давало покоя. «Случилось непоправимое, — думал он, — нечего и мечтать о том, чтобы выбраться из забоя. Не зря говорится — подбросишь над собой камень, он тебе же на голову и упадет. А если и выкарабкаюсь чудом, как я посмею взглянуть в лицо товарищам?» И чтобы отвлечься от этих горьких дум, он возвращался к прошлому.

I

Дорж направился в универмаг сделать порученные ему матерью покупки. Он, конечно, предпочел бы повидать Уянгу, но у нее сначала были лекции, потом семинар. Они могли бы провести это время вместе, но он не будет понуждать ее отпрашиваться с занятий. Он огорчился, что не может немедленно встретиться с Уянгой, но эта маленькая победа над собой смягчила его огорчение…

По широкой лестнице Дорж поднялся на четвертый этаж и в зеркале, висевшем над прилавком, неожиданно увидел знакомое лицо. Рука Доржа, поправлявшая на голове шляпу, застыла в воздухе — он узнал Батмунха. Дорж недолюбливал этого самоуверенного молодого человека, интуитивно угадывая, что Батмунх относится к нему свысока. Однако сейчас Батмунх расплылся в широкой улыбке.

— Здравствуй, Дорж! — сказал он, протягивая руку. — Ты что перед зеркалом прихорашиваешься? — Его широкоскулое лицо выражало доброжелательность. На Батмунхе было новенькое пальто нараспашку с воротником из искусственного меха, белоснежная рубашка с жестким воротничком и ярким, завязанным причудливым узлом, галстуком.

— Здравствуй, здравствуй! — усмехнулся Дорж. — Я думал, ты все еще по заграницам путешествуешь, никак не ожидал тебя здесь встретить.

— Я только вчера приехал. Буду в Налайхе преддипломную практику проходить. Завтра-послезавтра появлюсь, у меня здесь куча дел, да и в Министерство заглянуть просили, — небрежно сообщил Батмунх, все еще продолжая улыбаться. Он был рад встрече с Доржем: в Улан-Баторе у него не было знакомых, перед которыми можно было бы покрасоваться, а тут подвернулся Дорж. Только что-то уж слишком дерзко он смотрит, станет ли слушать Батмунха, разинув рот? Вряд ли.

— Что же мы стоим? Пошли! — сказал Дорж. Они бродили вдоль прилавков, разглядывая манившие новизной и яркими красками товары.

— Какие новости в Налайхе? План выполняете? — деловито спросил Батмунх, остановившись у прилавка с шерстяными вещами. Дорж оживился.

— Ничего, справляемся. Сейчас конец года, начались так называемые Дни высокой производительности труда. Двадцать пятого декабря у нас будет в клубе шахтерский праздник. Объявят итоги предновогоднего социалистического соревнования. Наша бригада рассчитывает на призовое место.

— Вкалываете вовсю?

— Стараемся. Как говорится, сам не потрудишься — судьба не поднесет! — В голосе Доржа звучали горделивые нотки — он действительно гордился трудовыми победами своей бригады и радовался возможности рассказать о них. Дорж ожидал от Батмунха дальнейших расспросов, но тот, очевидно, только из вежливости спросил его о делах и даже не слышал ответа. Его внимание было поглощено грудой товаров, хорошенькими девушками и молодыми женщинами. Дорж попытался избавиться от общества Батмунха и стал прощаться, но не тут-то было!

— Когда ты возвращаешься в Налайху? — спросил Батмунх.

— Сегодня вечерним поездом.

— Значит, в твоем распоряжении еще несколько часов. Давай пообедаем вместе.

Заметив колебания Доржа, Батмунх насмешливо спросил:

— Может быть, деньги жалеешь, рабочий класс?

И Дорж вынужден был принять предложение.

— Будь добр, не говори, пожалуйста, нашим общим знакомым, что встретил меня в Улан-Баторе, — попросил Батмунх. — Я хочу им преподнести сюрприз. Воображаю, как мне обрадуются! — И он засмеялся от удовольствия. Глаза его утонули в складках век, тонкие губы обнажили великолепные белые зубы, но при этом на щеках появилось множество мелких, словно царапины, морщин. Любопытно, каких это общих знакомых он имеет в виду? Уж не Уянгу ли? Кто обрадуется появлению Батмунха в Налайхе? У Доржа упало сердце. Неужели…

— Ладно, — рассеянно кивнул Дорж, встретив вопросительный взгляд Батмунха. — Не беспокойся. Сегодня я вряд ли кого-нибудь встречу — приеду в Налайху и сразу на работу: я в вечерней смене, а завтра воскресенье, буду отсыпаться.

— Вот и прекрасно! — обрадовался Батмунх.

Они направились в новую закусочную, сверкавшую на солнце огромными зеркальными окнами. Выбрав столик в дальнем углу зала, уселись на удобные стулья и, пока официантка занималась другими посетителями, принялись разглядывать закусочную. Стены приятной светло-серой окраски, круглые плоские светильники новейшей формы, прилаженные под самым потолком и, очевидно, дающие вечером мягкий рассеянный свет, — все это очень располагало к отдыху.

— Напрасно мы забрались так далеко, — посетовал Дорж. — Народу много, долго придется ждать.

— А куда торопиться? Здесь тепло и уютно.

Батмунх раскурил сигарету, удобно откинулся на спинку стула и выпустил в потолок длинную струйку дыма. Он явно не тяготился ожиданием.

Подошла официантка, молоденькая девушка в короткой юбке, обнажающей стройные ноги.

— А мы уже потеряли надежду дождаться вас, — небрежно бросил Батмунх, стряхивая пепел в пепельницу.

— Что желаете заказать? — деловито спросила девушка, не обратив внимания на язвительное замечание Батмунха, и нацелилась карандашом в книжечку для заказов.

— Сегодня мне придется по вкусу любое национальное блюдо — ведь я только что из-за границы. Мы с приятелем решили отпраздновать встречу в вашем кафе.

— Я сразу догадалась, что вы приехали из-за границы, — оживилась девушка, кокетливо взглянув на пестрый галстук Батмунха.

— Что вы нам порекомендуете из напитков? — вкрадчиво спросил Батмунх, и Дорж внезапно понял, что именно эта притворная мягкость привлекала девушек, потому что придавала Батмунху загадочность.

— Попробуйте монгольское вино новой марки, оно очень приятное.

Не чокаясь, Дорж и Батмунх выпили по рюмке, потом по другой. У Доржа, не привыкшего к спиртным напиткам, зазвенело в ушах.

— За твои успехи в учебе, Батмунх!

— За твои в работе, Дорж!

Подали суп. От тарелок исходил ароматный запах.

— Я больше пить не буду, — решительно заявил Дорж, отодвигая наполненную Батмунхом третью рюмку.

— Ну давай по последней, мы же мужчины!

Дорж залпом проглотил вино и принялся за суп. Съев несколько ложек, он почувствовал, как голова наливается тяжестью, а веки смежаются.

— Что с тобой, Дорж? — испуганно спросил Батмунх, глядя на его побледневшее лицо. Нечего сказать, хороший собутыльник — совсем пить не умеет.

— Помнишь, я запачкал твою белую рубашку? — пробормотал Дорж. — Что ты с ней потом делал?

— Постирал, да и все. Кстати, с тебя причитается за стирку, да я человек не мелочный. Послушай, Дорж, тебе плохо?

— С чего это ты взял? Все в порядке, — покривил душой Дорж, а сам подумал о том, как хорошо было бы сейчас оказаться на свежем воздухе — он быстро пришел бы в чувство.

— Придется мне проводить тебя на вокзал и усадить в вагон. Выпей кумысу.

Устремив вперед бессмысленный взгляд, Дорж наклонился над пиалой, и тут произошло непредвиденное: сидевший напротив полупьяный субъект вдруг заорал:

— Ты чего на меня уставился?

— Нужен ты мне, — ответил Дорж, недоуменно пожимая плечами.

Они рассчитались с официанткой и направились к выходу, но, когда поравнялись с соседним столиком, полупьяный субъект преградил им дорогу. Дорж попытался было обойти столик с другой стороны, но задира так толкнул Доржа, что он едва удержался на ногах. Все остальное происходило, как в дурном сне — поднялся невероятный шум, подоспел милиционер и увел с собой задиру, а заодно и Доржа. Батмунха, лучше всех присутствующих знавшего, что не Дорж был инициатором ссоры, как ветром сдуло. Эта встреча с Батмунхом принесла Доржу много огорчений, и впоследствии он вспоминал о ней с досадой и неприязнью.

Дорж не вернулся домой, как обещал, чтобы успеть отдохнуть перед сменой, и его мать Долгор встревожилась не на шутку. Такого прежде с ее сыном не случалось. Она искала утешение в том, что Дорж задержался в Улан-Баторе и прямо с поезда пошел на работу! Но вот окончилась вечерняя смена, все рабочие вернулись домой, а Доржа все не было. Оказалось, на шахте он вовсе не появлялся. Долгор не находила себе места от дурных предчувствий. Она знала, что только очень серьезные обстоятельства могли заставить ее сына не выйти на работу. Что же произошло? Тревожные мысли не покидали Долгор, ночь она провела без сна. И хотя поездов до утра больше не было, у нее все еще теплилась надежда, что Дорж приедет на какой-нибудь попутной машине. Она приготовила ужин и чутко прислушивалась к звукам на улице. Несколько раз ей казалось, что она различает знакомые шаги сына по лестнице.

Она поминутно вскакивала с кровати, порываясь отправиться на поиски, но потом поняла, что придется дождаться утра, когда начнут ходить поезда. Неужели с Доржем случилась беда? Но какая? Дорж скромен, даже застенчив, вина он не пьет, до сомнительных развлечений не охотник да и деньги на себя тратить не любит. Может быть, он ввязался в драку и его так избили, что он не мог добраться до дому?

Она, словно тень, бродила по комнате, бессмысленно перекладывая вещи с места на место. Скорее бы утро! Чтобы убить время, тщательно причесалась, заплела в толстую косу все еще густые, едва начавшие серебриться волосы, уложила их пучком на затылке, погладила свое будничное платье, перемыла посуду и взглянула на часы — стрелки приближались к семи. Кто-то нерешительно постучал в дверь. Неужели Дорж? — встрепенулась Долгор, поспешно распахнула дверь и увидела незнакомого молодого человека в пальто с воротником из искусственного меха. Потирая вязаной перчаткой щеку, он обратился к удивленно смотрящей на него женщине:

— Здравствуйте! Если не ошибаюсь, вы — мать Доржа? Разрешите войти?

Долгор молча посторонилась, пропуская незнакомца в комнату. От дурного предчувствия слезы навернулись ей на глаза, она до боли закусила губу.

— Что с вами? Не волнуйтесь, Дорж жив и здоров. С ним произошла маленькая неприятность — он вчера поссорился с одним человеком, и его задержали. Я приехал из Улан-Батора утренним поездом и, понимая, что вы беспокоитесь за сына, решил предупредить вас. Моя семья тоже живет в Налайхе. — Батмунх оглядывал скромную обстановку комнаты, а когда снова посмотрел на мать Доржа, он подивился про себя незаурядной красоте женщины. Мягкий овал лица, узкие скулы, нежный подбородок, густые, словно нарисованные брови. Так вот от кого Дорж унаследовал свою внешность!

— Как тебя зовут, сынок? — пригласив гостя садиться, спросила Долгор.

— Батмунх.

— Ты друг Доржа? Почему я тебя никогда раньше не видела?

— Мы учились в одной школе, но я старше. — С этими словами Батмунх поднялся со стула. — Я очень тороплюсь, извините.

Ей хотелось расспросить о подробностях случившегося, но она постеснялась его задерживать. Долго стояла она потом посреди комнаты, ломая руки. В голове никак не укладывалось: ссора, Дорж, милиция! Затем, стряхнув с себя оцепенение, стала лихорадочно одеваться. — Надо скорее помочь Доржу! Произошла какая-то нелепость — на дурной поступок он не способен! Она мать! Она знает своего сына, она скажет об этом тем, кто задержал его, и ей поверят, непременно поверят… Дрожащими пальцами она долго застегивала дэл, потом тщетно пыталась отыскать хозяйственную сумку, которая стояла на самом видном месте. Тут выдержка изменила ей, и она разрыдалась. Слезы капали на сверток с едой, в чай, которым она наполняла термос. «А его друг Батмунх? — подумала она. — Почему он не остался с Доржем, не помог ему? Ведь он утверждает, что Дорж ни в чем не виноват и его сегодня же отпустят? Спасибо и за то, что сообщил о случившемся».

Тщательно завернув теплое пальто Доржа — на улице было холодно, а он уехал совсем налегке, — сунув в карман несколько тугриков, Долгор выбежала из дому.

Начинался рабочий день, и автобусная остановка была запружена народом. Долгор с трудом втиснулась в машину. Незнакомая девушка уступила ей место. «Какая славная. Мне бы такую невестку, — думала Долгор, разглядывая девушку с откровенной симпатией. Дорж упрям, привязался к Уянге. Вот и в город вчера он, конечно, из-за нее помчался. А ведь ничего хорошего из этого не выйдет! Если бы Дорж знал, как я поступила по отношению к Бадрангую, он наверняка перестал бы с ней встречаться». Как медленно тащится автобус! Еще целый час ехать! За двадцать лет жизни в Налайхе Долгор неоднократно ездила в Улан-Батор, но ни разу ее не одолевало такое нетерпение, как сегодня. Ни разу… Долгор припомнила, как молодой и наивной девушкой приехала она в Налайху. Здесь пришла к ней первая любовь, и она ног под собой не чуяла от счастья. Она и не предполагала, что станет яблоком раздора между закадычными друзьями и вся ее последующая жизнь потеряет для нее реальный смысл. Она была счастлива только еще один раз, когда родила сына. Как гром среди ясного неба постигло ее разочарование в человеке, которого вскоре она потеряла навсегда. И тогда бремя забот о крохотном, беспомощном существе легло на ее слабые плечи. Так, в труде и нужде промелькнула жизнь. Изменились люди, изменилось все вокруг. И сама шахта стала другая, с прежней ее и не сравнить…

За грустными воспоминаниями она не заметила, как промелькнул час и автобус прибыл в Улан-Батор. Справившись у прохожих, как найти нужную улицу, Долгор пришла в отделение милиции.

Увидев мать, Дорж растерялся.

— Зачем ты приехала, мама? Откуда ты узнала, что я здесь?

— Приходил твой товарищ, высокий такой. Он мне сказал, где тебя искать.

— А, Батмунх. Он уже успел и к нам сунуть свой нос. Не беспокойся, мама, со мной все в порядке. Здесь сразу разобрались, что я ни в чем не виноват. Сейчас поедем домой. Только вот на работу я не вышел, как теперь я объясню свой прогул? Бадрангуй-гуай не заходил?

— Бадрангуй… Если бы ты знал, сынок.

Долгор едва не рассказала о том, что́ тщательно таила от него долгие годы. Неожиданно вошел начальник милиции.

— Ничего, ничего, все обошлось. Только не злоупотребляйте спиртным, — наставительно напутствовал он Доржа, здороваясь с Долгор. — Вы свободны.

— Зря ты приехала, мама, — сказал Дорж, когда они вышли на улицу, — зря волновалась. Я уже взрослый и отвечаю за себя сам.

— Я совершенно потеряла голову, мне представлялись всякие кошмары. Как же не волноваться? — удивилась она.

Доржу стало неловко: мать о нем тревожилась, а он ей нагрубил. За окном автобуса мелькали телеграфные столбы, выстроившиеся вдоль дороги, одинокие юрты с синим дымком над крышами, отары овец. Но Дорж был поглощен мыслями о Батмунхе. Почему Батмунх вместо того, чтобы выручить его из беды, отправился к нему домой и так напугал мать, что она до сих пор не может прийти в себя? Странный, неприятный человек!

Дома, в своей комнате, в окружении знакомых вещей, Дорж почувствовал себя счастливым. После чая он лег на кровать, попросив мать разбудить его ровно в девять, и мгновенно заснул. Когда Долгор разбудила его, он с трудом оторвал голову от подушки, но превозмог себя, оделся и отправился на шахту. Получая наряд в Красном уголке, он встретил начальника участка.

— Явился, Дорж? А мы думали, ты заболел. — Лицо его выражало неподдельное сочувствие.

— Я здоров, — тихо ответил Дорж.

После переклички мастер ознакомил бригаду с предстоящим заданием, и все разошлись по своим рабочим местам. Ни Бадрангуй, ни другие рабочие не докучали Доржу расспросами, однако к концу смены один из них все-таки не выдержал:

— Шататься по закусочным да в милицию попадать — последнее дело.

Дорж обрадовался дружескому упреку — это было значительно приятнее, чем неодобрительное молчание.

II

Теплым весенним утром собрались рабочие у шахты номер один. Настроение у всех было праздничное, — то и дело раздавались шутки и смех. Вскоре руководители шахты в сопровождении русских инженеров заняли места на небольшой трибуне.

— Дорогие товарищи! — обратился к присутствующим начальник шахты. — Сегодня у нас знаменательный день! Кончился на шахте век тяжелого физического труда. Отныне мы будем добывать уголь не кайлом, а врубовой машиной. Советские специалисты помогут нам освоить эту машину, и недалек тот час, когда все мы перейдем на новую технику.

Шахтеры встретили сообщение с огромным воодушевлением. Лишь немногие из отработавших ночную смену пошли домой, остальные — среди них находились Бадрангуй с Даланбаяром — спустились в забой, чтобы посмотреть, как работает удивительная машина, которая положит конец тяжкому и изнурительному ручному труду на шахте.

Прошло несколько месяцев со времени приезда Даланбаяра и Бадрангуя в Налайху. Они втянулись в трудовой ритм, полюбили свою работу, обросли друзьями — словом, стали заправскими шахтерами. Однако их все еще держали на подсобных операциях. Когда же им наконец доверят отбивку угля? Они об этом уже не раз справлялись у начальства, это служило поводом для их бесконечных огорчений. Быт свой они постепенно наладили. Правда, обстановки в их комнате не прибавилось, не считая двух новых деревянных сундучков, но теперь им не надо было брать взаймы у соседей чашку или тарелку, когда к ним наведывался кто-нибудь из друзей. И по утрам они могли спать спокойно — на столе у них уютно тикал будильник.

По вечерам Бадрангуй и Даланбаяр регулярно посещали клуб шахтеров. Они очень любили танцы, но присутствовали там в качестве наблюдателей, так как сами танцевать еще не научились. Иной раз их звали в гости знакомые, и они охотно принимали приглашение. Их уже не тревожила ночами тоска по родным местам. Теперь каждый из них хранил память о прошлом в себе.

Однажды воскресным утром Бадрангуй и Даланбаяр отправились в Улан-Батор. Они внимательно осмотрели новый Дом культуры — красивое современное здание с парадным подъездом, увешанным яркими завлекательными афишами. Им удалось попасть на соревнования по борьбе, а потом они долго бродили по городу, тщетно пытаясь отыскать юрту Галсана, — для его детишек они накупили много гостинцев и игрушек. В Налайху вернулись только поздно вечером.

Жизнь стремительно катилась вперед, меняя и труд и быт шахтеров. Фонари со свечами заменили бензиновыми лампами, теперь уголь рубили и отваливали машинами. Шахтеры, прошедшие обучение у советских специалистов, умело управляли этими новыми чудо-механизмами. Бадрангуй и Даланбаяр давно с любопытством приглядывались к ритмичным действиям мощных механизмов, и управлять машиной казалось им верхом блаженства. Но мечтать об этом пока не приходилось — не было ни одного шахтера, который не стремился бы к этому.

— Уже год прошел, как мы поступили на шахту, — сказал однажды Даланбаяр. — Я сплю и вижу, как буду работать на машине. Но пока нам об этом и мечтать нечего. Давай проситься в отбойщики.

— А я все-таки рискну попроситься в ученики к русскому товарищу, — мечтательно произнес Бадрангуй. — Откажут так откажут.

Приближалось время ужина. Бадрангуй взглянул на будильник, стоявший перед маленьким зеркалом на сундуке, и сокрушенно покачал головой — часы, по-видимому, стали. — Я пойду к соседям, узна́ю время, — сказал он.

Спустя несколько минут он с шумом ворвался в комнату и поспешно захлопнул за собой дверь. Даланбаяр изумленно уставился на Бадрангуя — куда девалось его спокойствие! Щеки его пылали, глаза — блестели, он не мог вымолвить ни слова.

— Что случилось? За тобой какое-нибудь чудовище гонится? Объясни, в чем дело.

— Даланбаяр!

— Ну?

— У Хорло-гуая…

— Да говори ты толком. Ты пошел к Хорло-гуаю, а они со старухой давно спят? — засмеялся Даланбаяр.

— Вечно ты со своими дурацкими шуточками, — обиделся Бадрангуй, — не стану ничего тебе рассказывать.

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Даланбаяр, — рассказывай, я больше не буду.

Бадрангуй приложил ладонь к пылающему лбу. У него пропала охота делиться с Даланбаяром своим открытием, и он нехотя ответил:

— К Хорло-гуаю приехала гостья. Она очень похожа на карточную червовую даму.

— Ты хочешь сказать, что она при тебе сошла с картинки?

— Ты опять за свое! — Бадрангуй насупился.

— Откуда же она взялась? Может быть, она и раньше приезжала, да мы ее не видели?

— Нет, прежде ее не было.

— Ну, и что она делает? Ты хоть словом с ней перемолвился?

— Когда я вошел, она заплетала косы младшей дочери Хорло-гуая. Я спросил, который час. А она поглядела на наш будильник и говорит: «Молодой человек, сейчас пять часов, а на ваших лишь четвертый, они у вас намного отстали». Я растерялся и ответил невпопад: «Это неважно, у них привычка — торопиться». И, поняв, что сказал глупость, пустился наутек. «Странная привычка у вашего будильника», — услышал я вслед.

— Она наверняка подумала, что часы — это предлог, чтобы на нее поглядеть. А я и без предлога пойду и познакомлюсь с ней, — то ли всерьез, то ли шутя сказал Даланбаяр.

— Как ты объяснишь свой приход?

Даланбаяр решительным жестом отодвинул чашку с едой.

— Никак. Мы же соседи и можем ходить друг к другу запросто. Хотя, постой… Ханда-гуай давно обещала сшить мне тэрлик[11]. Сейчас очень уместно напомнить ей об этом.

— Ну и ловкач! — с восхищением сказал Бадрангуй.

Но Даланбаяр его уже не слышал — он выскочил из-за стола и исчез за дверью.

Оставшись один, Бадрангуй долго слонялся из угла в угол, потом, усевшись на кровать, прислонился спиной к стене и незаметно задремал. Проснулся он оттого, что Даланбаяр настойчиво тряс его за плечо.

— Ну что, Ханда-гуай поручила своей родственнице сшить тебе тэрлик? — пробормотал он спросонья.

— Ты не маленький, чтобы спать среди бела дня, — огрызнулся Даланбаяр.

Бадрангуй протер глаза и обнаружил, что, кроме приятеля, в комнате находится «червовая дама». На круглом юном лице ее сияла лукавая улыбка. Бадрангуй поспешно вскочил с кровати, поискал глазами стул и предложил его гостье.

— Садитесь, пожалуйста.

Она кокетливо опустилась на краешек стула:

— Часы ваши действительно спешат, сейчас уже гораздо позднее.

«Горожанка, — подумал Бадрангуй, незаметно разглядывая симпатичную девушку, — худонские такими бойкими не бывают». Даланбаяр между тем развил бурную деятельность: он налил гостье чаю, поставил на стол сахар и стал подавать приятелю какие-то знаки.

— Чего ты? — спросил простодушный Бадрангуй, не поняв их значения.

Девушка засмеялась:

— Секретничать неприлично! Ваш приятель хотел сказать, что вы оба приглашаете меня в кино. — Она вдруг смутилась и покраснела. У Бадрангуя радостно забилось сердце.

Когда стемнело, они втроем отправились в шахтерский клуб смотреть новую кинокартину. Бадрангуй испытывал неловкость. Ему очень хотелось сесть рядом с новой знакомой, но инициатором культпохода был Даланбаяр, и он имел на это большее право. Девушка вынесла мудрое решение, сев между молодыми людьми. Странное волнение ощутил Бадрангуй, созерцая в темноте ее нежный профиль, ощущая на себе ее легкое дыхание. А когда он заметил устремленный на него ласковый взгляд ее продолговатых глаз, у него словно крылья выросли за спиной и он ощутил себя сильным и смелым, сказочным богатырем. Мысли его витали где-то в облаках, фильма он, разумеется, не понял и, когда зажегся свет, поспешно спрятал улыбку, выдававшую его восторг. Ему было трудно вернуться в реальный мир; он не помнил, как они покинули зрительный зал, как добрались до дому. Ему все время мерещилось что-то светлое, радостное, а перед мысленным взором его неотступно стоял образ юной и прекрасной соседки.

Несмотря на бессонную ночь, Бадрангуй бодро вскочил с постели, разбудил Даланбаяра, и, наскоро поев, друзья отправились в контору.

— Здорово, ребята… Как работается? — приветливо встретил их начальник шахты.

— Спасибо, хорошо. Мы пришли к вам с просьбой. Переведите нас в забой, надоело за лошадью ходить, — с несвойственной ему робостью ответил Даланбаяр.

Бадрангуй, напротив, с внезапной решимостью отчеканил:

— Я хочу работать на врубовой машине. Поставьте меня учеником к русскому товарищу, я буду очень стараться!

Начальник шахты внимательно посмотрел на друзей:

— Пожалуй, вы правы. Молодежь всегда стремится вперед. Хватит держать вас на подсобных операциях; я имел в виду, когда вы попривыкнете к шахте, перевести вас на более сложную работу. Но потом, откровенно говоря, забыл о своем намерении. А десятник почему-то не проявил инициативы. Вы могли бы и сами прийти ко мне раньше. Ну да не беда, и теперь еще не поздно. Скажите десятнику, что я распорядился поставить вас в забой. Вопрос о машине придется временно отложить. Их у нас пока мало, и работать на них должны опытные шахтеры. Проявите рвение в работе, и я не только прикреплю вас к русскому товарищу, который обучит вас работе на машине, но и пошлю на курсы проходчиков в Советский Союз. Кстати, как у вас с грамотой?

Бадрангуй смущенно посмотрел на Даланбаяра, но не обнаружил на его лице и тени огорчения.

— Хорошо. Посещаем кружок для малограмотных, — живо ответил Даланбаяр. — Мы и раньше умели писать и читать, а теперь совсем грамотными стали. А за заботу о нас большое спасибо, товарищ Жала.

— Пожалуйста. Будьте самостоятельны, но не пренебрегайте советами старших товарищей. У них есть чему поучиться.

По выходе от начальника шахты Даланбаяр и Бадрангуй направились к десятнику на дом. Завидев их в такой ранний час, тот очень встревожился.

— Что случилось? Мы сегодня работаем в дневную смену, а не в утреннюю! А я вчера в кино видел вас с прехорошенькой, между прочим, девушкой!

— Ну, по хорошеньким девушкам ты у меня специалист, — проворчала, стянув с него одеяло, жена и закричала: — А ну, вставай, солнце шпарит вовсю, гости пришли, а он разлегся, как князь!

Эрдэнэ стал одеваться.

— Так что привело вас ко мне?

— Мы идем от товарища Жалы. Он велел с сегодняшнего дня поставить нас в забой.

— Ладно. Только кем я вас заменю?

Приятели ушли, так и оставив его задумчиво сидящим на кровати в одном сапоге. По пути к дому Даланбаяр вдруг спросил:

— Чего ты вздумал называть нашу соседку червовой дамой? Она может обидеться.

— Городские девушки не обидчивы, — возразил Бадрангуй. — Да и что плохого в таком прозвище? Она, я думаю, не обратила на это внимания.

— Много ты понимаешь в девушках!

— Не сердись, Даланбаяр, скажи лучше, кто она и зачем приехала в Налайху. Ты, наверно, уже все разузнал о ней.

— Ничего подобного. Я у них был недолго да и постеснялся задавать вопросы при стариках. Но с ее слов знаю, что жила она в городе.

— Это без тебя известно, по ней сразу видно, что она городская.

— Будешь перебивать — ничего больше не скажу, — рассердился Даланбаяр. — Она то ли играла в художественной самодеятельности, то ли была настоящей артисткой. Но в Налайху она приехала добровольно и хочет здесь обосноваться.

— Что делать такой красотке в шахтерском поселке, какая работа ей здесь придется по нутру? — удивился Бадрангуй.

— Что-нибудь найдет.

— Ты вчерашнее кино понял?

— Ничего я не понял, — буркнул Даланбаяр, — просидел весь сеанс, так и не разобрав, в чем там дело. А ты?

— Я — тоже, — признался Бадрангуй, и оба, взглянув друг на друга, расхохотались.

Когда они пришли на шахту к началу смены, Эрдэнэ сказал:

— Идите, ребята, с этим товарищем, он покажет вам, что и как надо делать. — И он указал на крепко скроенного мужчину с короткой бородкой, смахивающего больше на профессионального борца, чем на шахтера.

Это был Самбудорж, по прозвищу «Крепыш», всеми уважаемый человек. Самбудорж выдал им инструмент, похожий на лопату с изогнутой ручкой, и велел следовать за ним. Проходя мимо старого рабочего места, Бадрангуй заметил, что оно уже занято каким-то новичком. У него тревожно сжалось сердце: год проработал он на разгрузке, привык. Бадрангуй, обладающий мягким и робким характером, имел особенность быстро привязываться к людям и, хотя всей душой стремился в забой, сейчас уныло плелся за Даланбаяром.

Мерно гудела врубовая машина, смело вгрызалась она в породу, отваливала блестящий уголь и двигалась дальше. Машиной управляли двое: монгол и русский. Вот монгол повернул какую-то ручку, нажал ногой на педаль, машина заворчала и стала врезаться в пласт. Русский специалист одобрительно закивал головой, потом наклонился и что-то сказал на ухо своему ученику. «Чудеса какие! Я непременно должен стать проходчиком, непременно!» — думал Бадрангуй.

— Эй, парень! Ты что прилип к месту? Работа не ждет, возьми лопату и отгребай уголь! — Низкий голос Самбудоржа вернул Бадрангуя к действительности.

Даланбаяр уже орудовал вовсю. Сначала работа показалась легкой. Однако спустя короткое время они взмокли от пота, рубахи прилипли к спинам, на ладонях вскочили волдыри. Они старались изо всех сил, но гора угля все не убывала. Это тормозило работу крепильщиков, и они нетерпеливо подгоняли новичков. Затем, видя, что дело двигается медленно, один из рабочих взял лопату и, став рядом с Бадрангуем, принялся помогать. Держа лопату наклонно, он ловко зачерпывал уголь с земли, стараясь при этом продвигаться от края к середине. Он работал уверенно, и дело пошло быстро. Бадрангуй тотчас усвоил полезный опыт старого шахтера. А он-то думал, что тут нет ничего хитрого! Оказывается, как и в любой профессии, в этом деле есть свои тонкости.

— Ну что, понял? Будешь стараться — дело пойдет, — сказал шахтер, отставляя лопату в сторону. — Самбудорж не любит лентяев, он у нас строгий. Я в свое время этого уголька много перекидал. — И он направился туда, где работали крепильщики.

Бадрангуй старался изо всех сил. Он настолько увлекся, что ничего не слышал и не видел вокруг, кроме угля, который ему предстояло одолеть. Скорее, еще скорее! Лопата так и мелькала в его руках. Кто-то тронул его за плечо. Бадрангуй с трудом распрямился, вытер рукавом заплывшие глаза — рядом стоял Самбудорж.

— Устал? — обратился он к Бадрангую.

«Нет», — хотел было ответить тот, но у него невольно вырвалось: «Очень!»

— Молодец, — сказал Самбудорж. — Скоро кончим. А пока маленько отдохни, — и направился к Даланбаяру.

— Ну как, трудно? — спросил он, подходя к Даланбаяру.

— Что вы! Нисколько! — с деланной бодростью в голосе ответил Даланбаяр.

— Вот и отлично! Работай, и я рядом с тобой покидаю уголек, — сказал Самбудорж, беря лопату.

Даланбаяр с завистью покосился на Бадрангуя. «Везет же ему. Надо было и мне правду сказать! Я же устал до смерти», — подумал Даланбаяр.

Когда дневная смена кончилась, солнце спряталось за горы, легкие сумерки окутали землю. Придя домой, Даланбаяр и Бадрангуй, усталые, но довольные, выпив горячего чаю, прилегли отдохнуть.

— «Крепыш»-то наш — кремень. Не дает ни минуты передышки, — завел разговор Даланбаяр.

— Надо было признаться, что ты устал, — возразил Бадрангуй.

— Что поделаешь? Я не такой умный, как ты…

Друзья помолчали.

— Ты собирался к Хорло-гуаю? Передумал? — спросил Бадрангуй.

— Я бы пошел, да ноги не идут. Иди один, если есть желание.

— Желание-то есть — сил нет.

— Доработались. Лежим, как восьмидесятилетние старики, ни рукой, ни ногой пошевелить не можем. Позор!

— Ничего позорного я в этом не вижу.

Внезапно дверь отворилась, и на пороге появилась гостья Хорло-гуая.

— Молодые бездельники изволят отдыхать? — спросила она звонким голосом.

— Бездельники? Почему бездельники? — удивленно пробормотал Бадрангуй. Оба поспешно вскочили с кроватей и стояли, переминаясь с ноги на ногу.

— Тебе это слово неизвестно? — продолжала она. — Жаль! Ну ничего, вырастешь, малыш, узнаешь.

— Что ты сказала? — возмутился Бадрангуй. — Да мои младшие сестры твои ровесницы!

— Даже твои старшие еще мелюзга! — парировала она.

Друзья восторженно глядели на девушку. Сегодня она казалась им особенно привлекательной: нежное лицо с высокими бровями, слегка подкрашенные губы, белые холеные руки с длинными полированными ногтями, голубой шелковый тэрлик, изящно подпоясанный широкой лентой. Расправляя складки на бедрах, она спросила:

— Как вам понравилась вчерашняя картина? Меня то и дело в дрожь бросало от страха.

— Страшная картина, — незаметно перемигиваясь, согласились парни.

— В клубе висит объявление — завтра танцы. Пойдем?

— Непременно, мы завсегдатаи танцев!

— Вы, вероятно, искусные танцоры? — поинтересовалась девушка.

— Нет, — возразил Бадрангуй. — Мы смотрим, как веселятся другие, сами мы танцевать не умеем.

— Действительно — не умеешь?

— Умею наступать на ноги, — сказал Бадрангуй.

— А Даланбаяр?

— Даланбаяр такой же искусник, как и я, правда?

— Да, — согласился тот, — но ведь вы можете нас научить.

Девушка растерялась:

— Как же я вас на людях учить буду?

— Зачем же на людях? Наша комната светлая и просторная, как танцевальный зал.

— А музыка?

— Мелодию можно напеть. Итак, окажите мне честь! — И Даланбаяр отвесил почтительный поклон. Игриво улыбнувшись, она протянула ему руку.

…Много лет покорялась

женщина мужчине,

а теперь все прошло,

стало все иным…

И под нежную мелодию популярной песни девушка показала первые па.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Лежа на земле, Дорж с грустной иронией смотрел на свою каску, валявшуюся невдалеке. Только вчера утром он с большим трудом получил ее у заведующего складом, к которому отправился за новой спецодеждой, положенной по сроку. Спецодежды у того не оказалось, да и каски он давать не хотел, ссылаясь на то, что оставил ее для инженера Рэнцэндоржа, который должен на днях вернуться из отпуска.

— Почему вы отдаете предпочтение инженеру? — возмутился Дорж. — Рабочему эта каска нужнее, чем Рэнцэндоржу, который спускается в шахту раз в месяц.

Она была действительно хороша, но не прошло и суток, как в ней пропала всякая необходимость. И теперь, как и он, эта каска лежала на земле.

I

Всю ночь напролет лил дождь. Струи его колотили по крыше, по земле, но с наступлением утра ливень прекратился и засияло яркое солнце. Из земли, насыщая воздух неповторимой свежестью, поползла молодая травка. Но вскоре небосвод вновь заволокли серые тучи — их принес северный ветер. И сразу все померкло вокруг, и солнечные лучи с трудом проникали сквозь эту мрачную завесу. Как лето ни сопротивлялось, а осень вступала в свои права.

На шахте все шло своим чередом. Бригада Доржа была исполнена решимости занять призовое место в социалистическом соревновании в честь юбилея Монгольской Народной Республики. И обсудить этот вопрос члены бригады собрались в Красном уголке. Мастер Мягмаржав, проверив явку всех рабочих, объявил заседание открытым. Он сообщил, что в соответствии с производственным расписанием бригаде предстоит работать в третьем забое. Призвав шахтеров к активному обсуждению предстоящих задач, Мягмаржав сказал:

— В настоящий момент на основных и резервных участках третьего забоя возводятся крепления. Крепежные работы значительно отстают от планового графика. Помимо этого в забое еще нет вентиляционного штрека. И прокладка воздушных каналов возлагается на нас. Каково ваше мнение по этому вопросу? — обратился он к присутствующим.

В Красном уголке воцарилась тишина. Тут было над чем подумать. До праздника оставалась всего одна неделя, и проложить воздухопровод длиной в семьдесят — девяносто метров в такой короткий срок — дело не простое. Но, взяв на себя обязательство, не выполнить его бригада не могла. Шахтеры на ветер слов не бросают!

— Высказывайтесь, товарищи, — спокойно и уверенно обратился Мягмаржав к присутствующим.

Довчин, один из старейших шахтеров-крепильщиков, неторопливо поднялся с места:

— Неделя — срок короткий. Но свое дело мы знаем и с заданием, надеюсь, справимся. Необходимо лишь тщательно продумать организацию работы, чтобы уложиться в срок.

Затем попросил слова Дагва:

— Воздухопровод — дело посильное, в этом вопросе я с Довчином согласен. Но мы сорвем план добычи угля, ибо строительство вентиляционного штрека потребует временного прекращения работ в забое.

— Ты прав, Дагва, — согласился Мягмаржав. — Плановая добыча угля — наша главная задача. Однако потери мы можем возместить за счет прежнего перевыполнения. Поэтому в настоящий момент необходимо определить фронт дальнейших работ.

Все присутствующие согласились с предложением мастера, бригаду разбили на несколько групп и утвердили план действий. Когда собрание закончилось и Дорж вышел на улицу, стал снова накрапывать дождь. Вскоре редкие капли превратились в обильные струи, ватник на Дорже промок, и, поеживаясь от холода, Дорж ускорил шаг. «Смелое мы взяли на себя обязательство, — думал Дорж, — выполнить его надо во что бы то ни стало. Горячая будет неделя».

Стремительно, словно стрелы из лука, летят дни. Прошел почти год с того момента, как Дорж стал шахтером. Шахтер! Гордо звучит это слово! Вот соберутся его одноклассники, станут рассказывать каждый о себе, и кое-кто, возможно, выразит Доржу сочувствие по поводу того, что он не учится в институте. Но Дорж пока не стремится к этому. Чтобы лучше узнать жизнь, надо как следует поработать. А там, возможно, наступит день, когда и перед ним откроются двери высшего учебного заведения.

Дорж отпрянул в сторону — мимо, разбрызгивая грязь, промчалась машина, груженная углем. Вот наконец и поселок. Дома было тепло и уютно. Дорж принял душ, надел сухую одежду и приблизился к окну. По стеклу, словно слезы по щекам, струилась вода.

Несмотря на ненастную погоду, на улице царило оживление. Пробегали школьники, держа над головой ранцы и портфели. В ярких плащах с капюшонами, низко надвинутыми на глаза, семенили девушки. Их пестрые фигурки были похожи на цветы. «Если собрать их вместе, какой чудесный получится букет!» — подумал Дорж и вдруг увидел Уянгу. Она шла с незнакомой женщиной и украдкой поглядывала на его окно. Вот она пересекла улицу и вошла в дом на противоположной стороне. Долго стоял он у окна в надежде, что Уянга появится вновь. Но тщетно. Грустно заныло сердце. Как встретиться с ней? Он интуитивно чувствовал, что не нравится ее родителям, и пойти к ней домой у него не хватало ни решимости, ни основательного предлога. Сон пропал, и он взялся за книгу. Вскоре дождь прекратился, на чистом небе ярко засияло солнце, над степью протянулась радуга. Улицы наполнились народом, как в дни больших праздников, детвора высыпала во двор, распахнулись окна домов. Дорж уже не мог оставаться в комнате. Он направился к дому Уянги, прошелся несколько раз у нее под окнами, потом решительно повернулся и зашагал прочь. Он пришел на окраину поселка, на облюбованную им лужайку, и, с наслаждением растянувшись на густой траве, мечтательно уставился в бездонную голубизну неба. Воспоминания о прошлом перемежались у него с мечтой о будущем. Думал он о своей работе, о том, что выполнил завет отца и стал шахтером, что теперь, когда его зарплата является основной статьей в бюджете их маленькой семьи, матери стало намного легче. Его тревожили только мысли об Уянге. Что ждет их впереди? Счастье или разлука?

Омытая дождем, пригретая по-летнему щедрым солнцем природа ликовала. Степь и небо, казалось, слились в едином порыве. В такие мгновенья куда-то исчезали все мелочные чувства: зависть, гнев, досада, обида, и человек, окруженный неожиданным чудом, ощущал себя богатырем, испытывавшим потребность совершить доброе дело.

Когда стало смеркаться, Дорж отправился домой. Мать уже хлопотала по хозяйству. Она покормила его ужином и проводила на шахту. Оказалось, что смена, которая только что закончила работу, прошла девять метров вентиляционного штрека. Пятерка, в состав которой вошел Дорж, спустилась в забой.

— Здорово, продвинулись! — восхитился Дагва, усаживаясь на крепежное бревно.

— Мы тоже постараемся лицом в грязь не ударить, — откликнулся Бадрангуй. — Проверь-ка, Дорж, как работает вентиляционная система, а ты, Дагва, тащи взрывчатку.

Вся бригада принялась дружно выполнять распоряжения Бадрангуя. Дагва принес взрывчатку и заложил ее в предварительно подготовленную выемку. Затем все удалились на безопасное расстояние и включили взрывное устройство. Раздался взрыв. Когда черный дым, заполнивший пустой штрек, рассеялся, бригада приступила к работе: один отгребал уголь, остальные, разделившись по двое, подносили крепежный лес и ставили крепления. Дело продвигалось быстро.

— Вода! — взволнованно воскликнул Дорж.

— Разве это большая вода? Все в норме, — успокоил его Бадрангуй.

Шахтеры произвели еще один взрыв. Воздухоподатчик работал нормально, но по натужному гудению мотора чувствовалось, что после двух взрывов справляться с подачей воздуха ему трудно.

— Прошли три метра. Еще один взрыв, отвалим уголь и — баста! — объявил Бадрангуй. Он сидел на земле, прислонившись спиной к стене. У него кружилась голова и ломило виски, перед глазами мелькали мушки. «Стар становлюсь для шахтерской работы, — с грустью подумал он. — Видно, пора на пенсию».

— Ну-ка, сынок, — обратился он к Доржу, — проверь цепи у подъемника.

Дорж обследовал и мотор и передачи — все работало нормально.

Последний взрыв произвели часа за два до окончания смены. Когда дым рассеялся, обнаружилось, что из породы хлещет вода. Доржа еще с одним шахтером Бадрангуй послал за насосом, остальные рабочие, выбиваясь из сил, грузили мокрый уголь на погрузчик. Вода прибывала все больше и больше, затапливая штрек; уже образовалось целое озеро, и для того, чтобы ее откачать, потребуется не меньше часа. На душе у Бадрангуя было тревожно, но положение обязывало его поддержать в товарищах бодрость духа. Услышав, как Дагва отпускает в адрес воды бранные слова, Бадрангуй сказал:

— Не ругаться, Дагва! Водоносный слой находится в этом месте, и вода могла хлынуть в любую минуту, сейчас важно откачать ее и подготовить участок работы для тех, кто нас сменит.

Прибежал мастер Мягмаржав.

— Что тут происходит? — закричал он на ходу, пытаясь мгновенно оценить обстановку.

— Вода замучила. Того и гляди, затопит все вокруг.

— Вижу. Сейчас мы это дело уладим.

— Куда вы запропастились? — накинулся Дагва на Доржа, когда он с товарищем вернулся наконец с насосом.

— Мы с трудом вытащили нашего хозяйственника из постели.

— Он небось уже третий сон видел, — подшучивали рабочие, устанавливая насос. Мягмаржав внимательно следил за их действиями.

— Мы предвидели, что водоносный слой залегает здесь, но не могли ничего предпринять — наша стационарная насосная установка сейчас на ремонте. Да тут и переносной можно воду откачать.

Насос поначалу работал плохо. Бадрангуй догадался приподнять шланг, и уровень воды стал на глазах понижаться. Рабочая смена кончилась. Обессиленные, до нитки промокшие шахтеры разошлись по домам. Дорж вызвался откачивать воду до прихода следующей смены.

После ухода шахтеров в забое установилась непривычная тишина. Мерно гудел компрессор, жадно заглатывал воду насос. Маленькая лампочка на каске едва освещала штрек. Доржу стало не по себе. Рядом — ни души, одни безмолвные каменные стены. Вспоминались рассказы шахтеров о том, как вода подмывала крепления и они не выдерживали, рушились. Доржу показалось, что время остановилось. Однако воды почти не осталось, и он с удовлетворением думал о том, что сменщикам не придется работать по колено в воде и тратить драгоценное время на откачку — они смогут без промедления приступить к делу.

Наконец послышались голоса — пришла новая смена. Принимая у Доржа насос, какой-то шутник изрек:

— Ты, Дорж, стал героем Налайхи: говорят, всю смену один проработал.

— Перестань зубоскалить! — одернул насмешника Довчин. — А ты, сынок, ступай домой, — ласково сказал он, обращаясь к Доржу, — спасибо тебе. Воды почти не осталось, и если новый взрыв пройдет благополучно, мы сможем основательно продвинуться вперед.

От теплых ли слов или от присутствия людей, страх словно рукой сняло, и теперь шахта казалась Доржу родным домом. «Хорошо, когда рядом товарищи! Ничего нет страшнее одиночества», — размышлял Дорж, покидая забой.

Прошедший накануне ливень обновил степь — она зазеленела по-весеннему. Над ней колыхалась легкая прозрачная дымка, приветливо синели далекие горы, свежий воздух был ароматен, как кумыс. «В жизни человека, — думал Дорж, — бывают дни серые и беспросветные, словно свинцовые тучи, но на долю каждого приходятся и светлые, радостные дни, такие, как сегодня».

Бригада Мягмаржава самоотверженно боролась за выполнение предпраздничных обязательств. Ежедневно вывешивалась сводка, характеризующая ход работ по каждой смене отдельно. Все, казалось бы, шло как нельзя лучше, но вдруг, как гром среди ясного неба, грянула беда. В ночь на одиннадцатое июля, накануне всенародного праздника, Бадрангуй не вышел в свою смену. Мягмаржав собирался его заменить, но был неожиданно вызван к начальнику шахты на совещание. По мнению специалистов, определяющих направление проходки, до соединения вентиляционного штрека, который прорубала бригада Мягмаржава, с основным штреком, оставалось не более двух-трех метров. Предыдущая смена, собираясь продвинуться как можно дальше, успела произвести сверхнормативный взрыв, но уголь не отгребла. Поэтому их сменщики незамедлительно приступили к расчистке.

— Еще один взрыв, и дело в шляпе, — бодро сказал Дагва, предвкушая скорую победу.

— Верно, — поддержал его Дорж. — Хорошо, что именно на нашу долю остались последние метры.

После короткого совещания все согласились с Дагвой — очень уж не терпелось увидеть наконец плоды своих упорных трудов.

Подготовили взрывчатку, заложили ее в углубление, тщательно проверили проводку и включили взрывное устройство. Вдруг раздался оглушительный грохот, треск рушащихся креплений, и в следующий момент сильная взрывная волна сбила проходчиков с ног. Однако дым и тучи угольной пыли не позволяли определить размеры бедствия.

Первым подал голос Дагва:

— Не выстояли крепления.

Это и так было ясно, но выяснить, насколько велика катастрофа, что послужило ее причиной, пока не представлялось возможным.

— Рассосется дым, тогда увидим, — заметил Дорж.

— Вы поторопились со взрывом. После отвалки угля, оставленного нам предыдущей сменой, надо было прежде всего поставить крепления, а уж потом двигаться дальше, — поучительным тоном продолжал Дагва. — Вот и результат.

Дорж неистовствовал:

— Это почему же мы во всем виноваты, а ты где был? Мы сообща решали, что делать, и ты о креплениях помалкивал, видимо, тоже забыл.

В забое посветлело. Оказалось, что от взрыва сломалось несколько опорных балок и обвалилась часть потолка. Сверху сыпалась земля, падали куски породы. Необходимо было, не дожидаясь полного обвала, подвести крепления под обрушившийся потолок.

— Я поднимусь наверх, доложу руководству о случившемся, — сказал Дагва и поспешно покинул забой.

Оставшись втроем, крепильщики, не щадя сил, принялись за работу. Таская на себе огромные бревна и не замечая их тяжести, они быстро заменили сломанные опоры, затем долго возились с потолком и завершили работу как раз к тому моменту, когда пришел Мягмаржав в сопровождении Дагвы. Мягмаржав был удручен случившимся. Он снял с каски лампочку и, держа ее над головой, взобрался на груду угля.

— Ура! — неожиданно воскликнул он. — Вышли на штрек! Да как точно!

Шахтеры радостно пожимали друг другу руки. Только недавно им грозила гибель, а теперь не было людей счастливее их: работа, которой они отдали массу физических и душевных сил, успешно завершилась! Дорж разделял всеобщую радость, но его угнетала мысль о том, что по неосмотрительности и безответственности все эти ликующие люди, а в их числе и он, могли оказаться погребенными под грудой угля. Картина, возникшая в воображении молодого шахтера, ошеломила его. Нет, в шахтерском труде не может быть мелочей! Строгий расчет, неуклонное соблюдение всех правил безопасности — неукоснительный закон для каждого, кому доверена работа под землей.

II

Снег падал крупными пушистыми хлопьями. Сухой и скрипучий, он все вокруг устлал белым покровом и изменил до неузнаваемости. Стоял безлунный морозный вечер. Ближе к полуночи снегопад прекратился, небо очистилось от свинцовых туч, и на темной поверхности его показались звезды. В домах и юртах люди не спали. Отовсюду доносились возбужденные голоса, музыка. До Нового года времени оставалось в обрез, и в веселые хлопоты, предшествующие его встрече, были вовлечены все, кто намеревался отметить этот радостный праздник, родившийся одновременно с молодой Монгольской Республикой.

До победы Монгольской революции в соответствии со старыми традициями в стране отмечался только лунный новый год, приходившийся на конец февраля — начало марта. А теперь Новый год стал одним из любимейших праздников молодой страны. И люди стремились отметить его торжественно и весело. Это делалось, разумеется, не для того, чтобы хвастать друг перед другом своим богатством — теперь были иные времена, и празднество больше не служило средством демонстрировать свою состоятельность. Теперь все были равны, все трудились и задолго готовились к этому всенародному торжеству.

Накануне Бадрангуй с Даланбаяром старательно обошли все лавки в поселке и запаслись разнообразной вкусной едой. В Баянзурхе они купили две бутылки дорогого вина и бутылку водки. По случаю праздника из сундучка были извлечены только что купленные брюки, пиджаки и дэлы с курчавыми бараньими воротниками, которые теперь назывались по-новому — пальто. Пальто с непривычки сильно жало в плечах и под мышками и производило впечатление тяжелого панциря. Бадрангуй долго вертелся перед зеркалом, тщательно оглядывая себя со всех сторон, и в конце концов заявил, что, пожалуй, переоденется в старое платье: новое пусть пока полежит, к нему еще надо привыкнуть. Он снял европейский костюм и надел монгольский. Даланбаяр предпочел современную одежду и, не переставая подтрунивать над товарищем, потащил его в клуб.

При входе в клуб Бадрангуя охватило радостное предчувствие. «Может быть, все оттого, что сегодня праздник», — подумал он. Но тайный внутренний голос подсказал ему, что это не так. В большом зале царило веселое оживление. Одни чинно восседали на стульях, расставленных вдоль стен, другие прохаживались по фойе или нерешительно топтались в дверях. Появление двух друзей не осталось незамеченным: может быть, потому, что их уже хорошо знали в поселке, а может быть, они просто выглядели очень уж по-разному. Большие карие под тонкими черными бровями глаза Бадрангуя моментально отыскали красивую девушку в широком шелковом дэле и белом берете, кокетливо сдвинутом набок. Толстая коса, перекинутая через плечо, опускалась по груди до самой талии. Вскоре и узкие, чуть раскосые глаза Даланбаяра оказались прикованными к той же девушке. Перехватив взгляд друзей, она едва заметно улыбнулась, и каждый из них был убежден, что улыбка предназначалась исключительно ему.

Посреди зала возвышалась нарядная елка, украшенная яркими картонными и стеклянными игрушками. Вот чья-то рука осторожно коснулась струн мандолины, и над гулом людских голосов полились одна за другой веселые мелодии. Весело закружились пары. В перерыве между танцами распорядитель вечера объявил «Смотр талантов». Выйдя на середину зала, он заглянул в записку и объявил:

— Поступила просьба к рабочему первой шахты товарищу Даланбаяру. Где товарищ Даланбаяр? Пусть выйдет сюда и что-нибудь споет.

Даланбаяр залился ярким румянцем и сердито шепнул на ухо Бадрангую:

— Какой наглец хочет выставить меня на посмешище?

— Наверно, «червовая дама», — засмеялся Бадрангуй. — Она, поди, и до меня доберется. — Внезапно ему захотелось убежать без оглядки из зала. В нем бурно нарастало ощущение не изведанного дотоле счастья, и он панически боялся, что кто-нибудь может осквернить его неловким словом или бесцеремонным взглядом.

Раздались аплодисменты. Даланбаяр поднялся с места. Гомон тотчас смолк — все присутствующие обратили свои взоры на молодого шахтера. Он приложил руки к пылающим щекам, как бы стараясь унять жар, затем поискал глазами гостью Хорло, но, не найдя ее, глубоко вздохнул и запел мягким низким голосом. Никогда прежде не слышал Бадрангуй, как поет его друг, и приятная мелодия и манера исполнения поглотили все его внимание.

На маленькой гнедой лошадке

Приехала сюда Лимбэ.

Она спросила у мудрого ламы:

«Где мне найти моего милого?»

До захода месяца ждала его Лимбэ

У лунного источника.

У солнечного источника

До захода солнца ждала его Лимбэ.

Тогда спросила она у своего седого отца:

«Где милого искать?..»

Это была песня алтайских краев. Снова начались танцы. Даланбаяр весело закружился по залу с их общей знакомой. Девушка положила руку ему на плечо, откинула назад голову. Бадрангуй, приподнявшись с места, напряженно следил за единственной интересовавшей его парой. Перед ним то и дело мелькало милое, слегка капризное, как у ребенка, лицо, и он не мог оторвать от него глаз.

Наконец музыка смолкла. Девушка села между двумя приятелями и принялась весело болтать:

— Ты почему не танцуешь? — лукаво спросила она Бадрангуя, приподняв тонкие высокие брови. — Зря, что ли, я обучала тебя танцам? Нельзя быть таким робким, бери пример с Даланбаяра.

И в ее голосе, и во взгляде было что-то сокровенное, призывное, отчего у него радостно и тревожно затрепетало сердце. Неужели она, эта самая красивая, самая лучшая девушка на свете, любит его! От этого предположения голова пошла кругом, и когда он осмелился поднять на нее глаза, она ответила ему настолько красноречивым взглядом, что все его сомнения развеялись прахом. Бадрангуй едва не задохнулся от счастья. О том, что он прежде и про себя произнести не решался, ему хотелось сообщить всему свету.

Девушка поправила опустившиеся на лоб волосы и что-то спросила у него. Он не ответил, он просто не понял, что она говорит. Смятение его чувств было велико — губы слегка подергивались, словно он вот-вот расплачется. Глядя вопросительно на Бадрангуя, она повторила свой вопрос:

— Значит, ты не приглашаешь меня танцевать?

— Прости меня, — виновато ответил он, не понимая, как можно сейчас говорить о таких банальных вещах. Он робко прикоснулся к ее руке, и его словно пронзил электрический ток. В это мгновенье он остро завидовал Даланбаяру, с нарочитым спокойствием державшему руку на ее плече.

«Счастливчик, Даланбаяр! Вот бы мне такое самообладание», — подумал Бадрангуй, посмотрев на приятеля, рассеянно поглядывавшего по сторонам. Ему и в голову не могло прийти, что Даланбаяра снедает ревность: он ведь тоже любил, но понимал, что любил без взаимности.

Снова зазвучала музыка. Взгляды Бадрангуя и девушки скрестились. Она выжидательно улыбнулась. Тогда, преодолев робость, он пригласил ее на танец. Это было блаженство! От ее горячего дыхания и оттого, что она была так близко, у Бадрангуя закружилась голова. Почему же прежде, когда она обучала его всевозможным па, он не испытывал ничего подобного? Очевидно, и впрямь любовь приходит внезапно, застает человека врасплох. По-видимому, с ней тоже произошло нечто подобное. Иначе откуда это покорное выражение лица, это сияние темных глубоких глаз? А какие у нее хрупкие плечи и ладонь маленькая, как у ребенка! Бадрангуй вдруг ощутил себя большим и сильным, готовым ради нее на любые подвиги. Они непременно будут счастливы, говорил он себе, бережно беря девушку под руку, когда окончился танец.

— Уже поздно, — он робко посмотрел ей в лицо.

— Поздно и жарко. Дышать нечем, — согласилась девушка, — давай убежим! Ты меня проводишь домой?

— Хорошо, — пролепетал Бадрангуй, все еще не веря своему счастью.

Они вышли из клуба. Увлеченный танцем Бадрангуй не заметил, что завистливый взгляд Даланбаяра неотступно следовал за ними. И сейчас он ни за что не оставил бы их одних, не затеряйся они в толпе.

Споткнувшись о камень, девушка ухватилась за руку Бадрангуя и больше ее не отпускала. После недавнего снегопада все вокруг было укутано беловато-синим покрывалом, и от этого небо казалось особенно темным, словно вода на дне глубокого колодца, а звезды — россыпью золотых крупинок. Мороз усилился и зло пощипывал лицо, но влюбленные шли не спеша — дорога домой казалась им короткой, а расставаться не хотелось.

Шли молча. Между ними возникла душевная близость, которую страшно было спугнуть громким словом. Счастье, так неожиданно свалившееся в эту новогоднюю ночь на Бадрангуя, ошеломило его. Но к безмерной радости, которую он испытывал, примешивалась какая-то едва уловимая грусть, порой перераставшая в тревогу. Может быть, это естественно? Человек, вероятно, всегда опасается лишиться самого дорогого! Неужели все, что с ним произошло, — правда? И эта длинная заснеженная улица, исчерченная полосами золотистого света, падающего из окон домов, и тихое, словно дремлющее небо, и нежный девичий профиль, и маленькая теплая рука, которая так доверчиво покоится на его большой ладони. Чтобы проверить реальность происходящего, Бадрангуй периодически закрывал глаза, но открывая их, обнаруживал, что любимая, устремив на него сияющий взгляд, идет рядом. И он, казалось, отдал бы все на свете, чтобы и эта ночь, и эта дорога были бесконечны.

За спиной послышался скрип башмаков. Девушка тревожно прижалась к Бадрангую. Тот оглянулся — их догонял Даланбаяр.

— Вы вообразили, что вас настигает разбойник! — с притворной веселостью сказал Даланбаяр. — И конечно, испугались? — Он смело взял девушку под руку. — Праздник в самом разгаре, а они сбежали! И мне — ни слова. Хороши друзья! Может быть, вернемся?

Даланбаяр мечтал услышать из ее уст «да», но девушка безразличным тоном сказала:

— Нет. Я устала.

— Подумаешь. Несколько раз потанцевала и выбилась из сил! А что бы ты сказала, если бы тебе пришлось в забое кайлом и лопатой орудовать? Да какой с тебя спрос — девушки вообще существа немощные. Пошли домой!

Только сейчас Бадрангуй обнаружил, что у него замерзли руки, и он вобрал их в рукава. Он не сердился на Даланбаяра, но его появление как-то сразу омрачило радость.

— Ну вот и пришли. Погуляем еще? — предложил Даланбаяр.

— Нет! — сказала девушка. — Мне пора. До свиданья! — И, даже не взглянув на Бадрангуя, исчезла за дверью.

— Вернемся в клуб? — предложил Бадрангуй.

— Зачем? — удивился Даланбаяр.

— Ты же сам предлагал вернуться!

— Ты что — глуп или хитер? Зачем ты мне нужен! Я хотел вернуться с ней. Красивая девушка, приятно с ней на люди показаться.

— Тогда пошли спать, — покорно согласился Бадрангуй. Ему стало грустно. Жаль, что им обоим пришлась по сердцу одна и та же девушка. В душу к нему проникла тревога, она нарастала все больше и больше, и ему стоило больших усилий хоть немного приглушить ее.

Оба они потеряли сон и теперь, лежа в постели, затаив дыхание, предались своим думам. Так прошло несколько томительных часов. Наконец забрезжил рассвет, наполнил комнату тусклым светом. Громко тикал на сундучке будильник, отсчитывая первые часы нового года.

— Уже утро, а я так и не сомкнул глаз, — проворчал Бадрангуй.

— И я тоже, — донеслось с соседней койки.

— Интересно, что принесет мне новый год, какие перемены?

— Ну, что-нибудь да принесет, — многозначительно произнес Даланбаяр.

— Например? — с любопытством спросил Бадрангуй.

— Что касается личной жизни, то кому — счастье и любовь, а кому — разбитое сердце и одиночество. К тому же я… — Он умолк на полуслове. Оба они думали об одном и том же, и оба верили в свою удачу.

Для каждого человека время имеет свой сокровенный особый смысл. Порой оно эфемерно и абсолютно не поддается осязанию, порой же, наоборот, оно становится настолько предметным, что кажется, его можно пощупать руками. Бывает, промелькнет год, не оставив в душе никакого следа, — и вспоминать его нечем, ни одного яркого или значительного события. Но бывает и по-иному, бывает, что помнится каждый день и каждый час, то ли радостью, которая пришла и осталась с тобой навсегда, то ли тихой печалью по ушедшему счастью. И еще: время, как правило, заключает в себе надежду, а надежда придает человеку силы.

Даланбаяр и Бадрангуй полюбили впервые. И каждого из них это чувство ошеломило, и каждый верил в свое счастье и со свойственным молодости пылом воображения мечтал о прекрасном будущем.

Прошло два месяца нового года. Однажды Бадрангуй и Даланбаяр пришли на работу раньше обычного. Самбудорж уже находился в забое. Он окинул друзей проницательным взглядом, подумав про себя: «Славный парень этот Бадрангуй, сильный и выносливый. Вполне может стать крепильщиком». Морщины сбежались у него к переносице, как это бывало, когда он принимал какое-либо решение.

— Бадрангуй, — сказал он. — Тебя вызывает начальник шахты.

«Что случилось? Неужели я в чем-то провинился?» — всполошился Бадрангуй.

— Что же ты стоишь, ступай!

В конторе толпилось множество народу — шахтеры получали рабочие наряды. Бадрангуй с трудом протиснулся к кабинету начальника и едва коснулся двери, как она сама отворилась, и на пороге появился Жала, очевидно, собравшийся уходить.

— А, это ты, заходи, заходи, — приветливо сказал он, посторонившись и пропуская Бадрангуя в кабинет. Там, кроме начальника, находился рабочий в промасленной спецовке, очевидно, русский.

— Ну, как работа, Бадрангуй? Привыкаешь? — поинтересовался Жала.

— Привык, можно сказать. Поначалу было трудновато, — признался Бадрангуй.

— Так, так. Говорят, ты выражал желание работать на врубовой машине?

В больших глазах Бадрангуя светился восторг. Он невольно повернулся к русскому и умоляюще посмотрел на него. Неужели он будет работать на машине? Трудно поверить в такое счастье!

— Значит, согласен? — спросил Жала. — В таком случае, будем считать вопрос решенным. Твой мастер хотел перевести тебя в крепильщики, но я вспомнил, что ты просился на врубовую машину. Ну как, доволен? — Жала улыбнулся и похлопал Бадрангуя по плечу.

— Еще бы! — вырвалось у Бадрангуя.

Жала и русский рассмеялись.

— Вот и хорошо. Познакомься со своим инструктором, а вы, Юрий Иванович, с новым учеником! — Последние слова Жала произнес по-русски, и Бадрангуй их не понял. Русский шагнул к Бадрангую и, протягивая юноше руку, сказал:

— Юра, меня зовут Юра.

Бадрангуй поспешно вскочил с места, так что уронил стул, и сжал в своих крепких ладонях руку Юрия Ивановича.

— Юрий Иванович Якимов говорит, что очень рад с тобой познакомиться, — перевел Жала фразу, которую произнес при этом русский. — Представься и ты.

— Бадрангуй!

Чтобы хорошо запомнить, Юрий Иванович повторил его имя дважды.

— По-русски его имя звучит примерно как «Оптимист», — улыбнулся Жала.

— Сайн, сайн, — ответил русский, — вот и хорошо.

— Бадрангуй, слушайся во всем своего инструктора и постарайся с его помощью изучить русский язык — язык наших друзей; русский язык тебе в жизни пригодится. Ну, друзья, желаю успеха.

— За, ябна, ну что ж, пошли, — сказал Якимов, обнимая Бадрангуя за плечи. Они отправились в забой. У Бадрангуя на языке вертелось множество вопросов, но он не знал русского языка и только изредка, вопросительно поглядывая на Юрия Ивановича, застенчиво улыбался. Людям разных стран и национальностей свойственны одинаковые ощущения, и Якимов отлично понимал, что испытывает сейчас Бадрангуй, тем более что лицо его, словно зеркало, отражало его душевное состояние. Новый ученик понравился Якимову с первого взгляда, и, глядя, как старательно вышагивал Бадрангуй рядом с ним, он предугадывал в этом немного неуклюжем, но сильном и симпатичном парне прилежного и способного ученика.

«Юность — лучшая пора для учебы, — думал Якимов. — Монгольская молодежь, чьи отцы, деды и далекие предки занимались испокон веков скотоводством, стремится овладеть новой сложной техникой, и это знаменательное свидетельство грандиозных перемен, которые произошли в народной Монголии. Огромные богатства таятся в недрах монгольской земли, народ хочет поставить их себе на службу, и этот юноша — один из тех, кому принадлежит будущее».

— Юрий Иванович, — взглянув на счастливую физиономию Бадрангуя, сказал Самбудорж, — поздравляю вас с новым учеником. Думаю, вы будете им довольны.

— Надеюсь, — ответил Якимов. — А теперь приступим к делу. — И он стал подробно объяснять Бадрангую назначение различных рычагов, а потом перешел к практическим занятиям.

И всякий раз, когда машина с рычаньем вгрызалась в угольный пласт и уголь с грохотом обрушивался на землю, Бадрангуй испытывал ни с чем не сравнимое чувство. На его глазах, при его участии совершалось настоящее чудо: за несколько секунд машина добывала столько угля, сколько вручную могла добыть лишь целая бригада. Старейший шахтер Налайхи мастер Лувсаншадав, присутствовавший при первом пуске новой машины, расплакался от восторга и поцеловал ее стальную голову. Когда Бадрангуй впервые самостоятельно управлял машиной, у него тоже текли по щекам слезы, но это были слезы счастья, и он их не стыдился. Поистине, щедрый подарок принес ему новый год!

Домой он мчался словно на крыльях: у него появился новый добрый друг, который учит его любимому делу, всячески подбадривает и искренне радуется его успехам. Войдя в комнату, он увидел Даланбаяра. За два года работы на шахте они впервые возвратились домой порознь: Даланбаяр почему-то не подождал его и ушел один. Сейчас он лежал на кровати в одежде, повернувшись лицом к стене. Печь была не топлена, обед не приготовлен.

— Что случилось? Ты нездоров? — встревожился Бадрангуй. Даланбаяр не ответил.

— Что с тобой? — снова спросил Бадрангуй.

— Ничего, — ответил Даланбаяр тоном крайне удрученного человека.

Бадрангуй впервые видел своего веселого, задорного товарища в таком подавленном состоянии. Он растерянно смотрел на него и не знал, что сказать. Даланбаяр сел на край кровати, обхватил голову руками и хмуро уставился в пол, не отвечая на вопросы Бадрангуя. Радостное настроение Бадрангуя пропало.

— Приготовить чай?

— Приготовь, — мрачно отозвался Даланбаяр.

Бадрангуй налил в чайник воды и поставил его на плитку. Затем принес корзину угля, выгреб золу и затопил печь. Вскоре в комнате стало тепло. Продолжая хлопотать по хозяйству, Бадрангуй исподволь наблюдал за Даланбаяром. Тот застыл в неподвижной позе, словно его постигло большое горе.

Чай закипел. Бадрангуй приготовил ужин и пригласил Даланбаяра к столу. Тот нехотя поднялся.

— Расскажи, что случилось? — Бадрангуй с состраданием посмотрел на Даланбаяра. — Мы ведь не чужие! Может быть, я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Мы-то не чужие, только помочь ты мне не можешь. — Он задумался и с внезапной решимостью продолжил: — Я — неудачник. Уж такая у меня судьба.

— Ты — неудачник? — удивился Бадрангуй. И тут у него мелькнула догадка — Даланбаяр ему завидует.

— Да, неудачник, — озлобленно крикнул Даланбаяр, — и ненавижу себя за это. Почему я должен радоваться твоим успехам? Почему не меня перевели на врубовую машину? Я ведь тоже просил об этом! Мне ночами снилось, как я работаю на машине, как режу уголь, словно свежий сыр. Но мне, видно, на роду написано махать кайлом да лопатой. А за что меня-то обошли? — Он умолк. Бадрангуй сидел, понурив голову, подавленный этой внезапной вспышкой негодования. Чай давно остыл, печка погасла.

— Откровенно говоря, я тебе завидую, Бадрангуй, — снова заговорил Даланбаяр. — С каким азартом я работаю здесь два года! Разве я с кем-нибудь ссорился или недобросовестно относился к делу? В конце концов это несправедливо! Да мне и оставаться тут неохота! — Он поднял на Бадрангуя глаза. — Теперь ты все знаешь и можешь судить меня по-своему. Зависть — плохая штука, но я не могу ее одолеть. Изо всех сил стараюсь, а не получается. Никогда не думал, что мне доведется покаяться в этом грехе. Пришлось, однако! Жизнь вообще дело сложное, а моя — тем более.

Бадрангуй задумчиво смотрел на друга. В его душе боролись досада и сострадание. Но сострадание взяло верх и, стараясь заглушить досаду, как можно более хладнокровно и мягко Бадрангуй сказал:

— Спасибо, Даланбаяр, за откровенность, думаю, что твоему горю можно помочь. Завтра же я попрошу, чтобы тебя поставили на мое место. — Трудно дались Бадрангую последние слова — он теперь не мыслил себе жизни без врубовой машины.

Даланбаяр молчал.

— Соглашайся! Я завтра же поговорю с начальством, и вопрос уладится, — повторил Бадрангуй, мысленно прощаясь с машиной и Юрием Ивановичем. Даланбаяр покачал головой.

— Не надо, Бадрангуй. Я уже принял решение — я ухожу с шахты. А ты работай, как работал, я не хочу тебя ущемлять.

— Как же так? — забеспокоился Бадрангуй, голос у него дрожал. — Мы вместе сюда приехали, и если так, то уедем тоже вместе!

Ничего не ответив, Даланбаяр поднялся с кровати, потуже замотал пояс и направился к двери.

— Пройдусь немного.

Бадрангуй заметил, что Даланбаяр оживился, в потухших глазах его вспыхнул огонек. Видно, он что-то придумал.

— Я с тобой, — предложил Бадрангуй.

— Нет, мне хочется побыть одному. — И он быстро затворил за собой дверь.

Бадрангуй был очень взволнован, все валилось у него из рук. Он пытался представить себя на месте Даланбаяра. Возможно, тоже завидовал бы, но он знает точно, что это была бы добрая зависть, и он постарался бы ничем не обнаружить ее и уж, во всяком случае, не причинить никаких огорчений другу. Бадрангуй взялся за книгу, но не мог сосредоточиться на чтении — его взор бессмысленно скользил по страницам.

Скрипнула дверь, и в комнату бодро вошел Даланбаяр.

— Интересная книга? — оживленно заговорил он. — Я вчера начал было читать, да едва не уснул. Никак не могу выработать в себе привычку к чтению.

Бадрангуй изумленно уставился на Даланбаяра — перед ним был совершенно другой человек, ничего общего не имевший с тем, которого он застал, вернувшись с работы, и тот поспешил рассеять недоумение:

— Забудь о нашем сегодняшнем разговоре, считай, что его не было. Это я сгоряча всякую чепуху плел, понимаешь?

— Понимаю… — неопределенно протянул Бадрангуй, который совершенно опешил от такого оборота дела. — Согласен, будем считать, что разговора между нами не было.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Человеку свойственно ошибаться. Чаще всего это случается, когда человек молод. И если он способен осознать свои ошибки и сделать из них выводы, они уже не повторятся. А Дорж, заблуждаясь, зачастую продолжал отстаивать свою правоту. Не считаясь с опытом старших товарищей, пренебрегал их советами и замечаниями. И сейчас он с особой горечью думал об этом.

I

Июль близился к концу. Стояли тихие погожие вечера. Возвратившись к четырем часам после утренней смены, Дорж вознамерился отдохнуть, но неожиданно пришел Дагва.

— Пойдем погуляем, — предложил он Доржу. — Великолепная погода, грешно сидеть дома.

— А что интересного на улице? Одно только солнышко, да и то уже заходит.

— Какое невежество! Разве солнце одно? Их может быть сколько угодно. Во-первых, заходящее светило еще не совсем скрылось. Во-вторых, чем не солнышко девушка с черной родинкой над верхней губой, чей образ ты хранишь в своем сердце? Да если поискать хорошенько, можно в жизни найти много солнц. — Дагва залпом опустошил предложенную ему чашку чаю.

Они вышли на улицу. Жара спала, и из степи потянуло живительной прохладой. Горы на севере лежали в легкой туманной дымке. Горизонт на западе рдел, словно зарево огромного пожара бросало на него свой багровый отблеск.

Они подошли к клубу шахтеров. Здесь, как всегда, прогуливались пары, резвились ребятишки.

— Ничего интересного, — сказал Дорж, — все как обычно, так было вчера, так будет и завтра.

— Скажите пожалуйста, какой скептик нашелся! — возмутился Дагва. — Что тебя не устраивает? Да один закат чего стоит! Будь я художником, непременно написал бы картину — «Закат». На ней я изобразил бы синее в оранжевых лучах небо и цепь остроконечных гор. Взгляни, какими таинственными они кажутся издали! Жаль, что я не живописец! — вздохнул Дагва.

Дорж огляделся вокруг и, словно впервые, увидел суровую и нежную красоту родного края. При виде гор на фоне заката в сердце возникла легкая грусть. Погуляв, пока солнце окончательно скрылось, Дорж и Дагва направились в кино. Отыскав в темноте свободные места (картина уже началась), они уселись в кресла, и, не пытаясь вникнуть в суть происходящего на экране, Дорж стал рассеянно скользить взглядом по залу. Внезапно его внимание привлекла прильнувшая друг к другу пара. «Какие красивые волосы, — подумал Дорж, разглядывая прелестную косу девушки и густую, лохматую шевелюру парня, — Если у таких молодоженов родится девочка, то у нее будут волосы, как у русалки». Внезапная догадка осенила Доржа. Он до крови прикусил губу.

— Почему ты не смотришь картину? — толкнул его локтем Дагва и, проследив за его взглядом, увидел молодых людей. Парень попытался обнять девушку за плечи, но она отстранилась.

— Гляди-ка, Дорж, это твоя Уянга сидит с инженером Батмунхом.

Дорж удрученно молчал.

— Не огорчайся. Вот кончится фильм, я ему покажу. — Дагва сжал кулаки.

— Не сто́ит, у меня с Батмунхом старые счеты.

— Современные девчонки все такие легкомысленные, — продолжал Дагва, — всегда отдадут предпочтение инженеру, рабочий для них мелюзга. Со мной произошло нечто подобное. Я влюбился в одну учительницу, ухаживал, цветы дарил. И она ко мне вроде бы благоволила, а потом неожиданно замуж за работника горисполкома Лхагвасурэна вышла…

— Молодые люди, — заметил сосед сзади, — болтать ступайте домой, не мешайте смотреть другим.

— Ладно! — Дорж поднялся с места. Дагва последовал за ним.

— Подождем, когда закончится кино, — предложил Дагва. — Мне хочется проучить этого Батмунха.

— Драться из-за женщины? Ну нет, — возразил Дорж. — Этого Батмунха я хорошо знаю. Наша первая с ним встреча на сегодняшнюю была совсем не похожа. Ладно. Придет время — я с ним поговорю. Возвращайся в кино, Дагва, а я пойду. До свиданья!

— Я тоже пойду домой. Держись, брат! — сказал Дагва, крепко пожимая Доржу руку.

Доржа одолевало мучительное сомнение в добром отношении к нему Уянги. Он вспомнил, что давно не видел ее и ничего о ней не слыхал. Знал только, что у нее сейчас каникулы, она находится у родителей, а повидать ее не имел возможности, потому что был канун юбилея Республики, и бригада его работала не покладая рук, чтобы выполнить взятые на себя обязательства. Только однажды они повстречались на улице, и Уянга пригласила его в клуб. Но он вынужден был отказаться от приглашения, так как падал с ног от усталости. С тех пор они больше не виделись. Но он не забыл ее. Она постоянно будоражила его воображение. Идти же к ней домой он стеснялся, а случайной встречи не получалось. Общение с Батмунхом оставило Доржу мало приятных впечатлений. После практики он снова уехал за границу а недавно вернулся с дипломом инженера и в настоящее время работал на шахте. Но теперь при встрече он едва замечал Доржа. И мысль о том, что Уянга может предпочесть ему Батмунха, была для него невыносима.

— Что с тобой, сынок? На тебе лица нет! — забеспокоилась мать.

— Ничего, мама. — Он поморщился. — Я занозил палец, и он у меня побаливает.

Стараясь скрыть от матери свое дурное настроение, он нахваливал ужин, а затем долго стоял у открытого окна, глядя на оживленную толпу, хлынувшую на улицу после окончания фильма. Толпа быстро таяла, растекаясь по улочкам и переулкам, а он все стоял у окна, не зажигая в комнате огня, пока не скрылась из виду последняя пара.

— Ты еще не лег? — удивилась мать, возвратившись из кухни. — Тебе завтра в утреннюю смену идти!

Он послушно разделся и лег. Но уснуть не мог. Стоило ему закрыть глаза, как он видел Батмунха, пытавшегося обнять Уянгу. Может быть, в кино она отвергла его ласку, а наедине поощрит ее? Он с тоской вспоминал ее стройную фигурку, лучистые глаза, крошечную родинку над верхней губой. На него повеяло живым дыханием детства. Он вспомнил школу и коротышку Уянгу. Она всегда просилась на первую парту, потому что за спинами впереди сидящих ей плохо была видна доска. За рост и полноту ее прозвали «Колобок». Но у нее был чудесный голос. Когда она пела, казалось просто невероятным, что эта кроха своим мелодичным и выразительным пением может заставить забыть обо всем на свете.

Оседлаю резвого коня

И уеду в край далекий, —

пела она на одном из школьных вечеров, и с тех пор Дорж стал отличать ее среди остальных девчонок. Затем он оказался с нею за одной, разумеется, первой партой и сидел съежившись, чтобы казаться меньше ростом и не вызывать нареканий сидевших за ним соучеников. Взаимная склонность их нарастала. Они уже были почти неразлучны: вместе посещали дополнительные занятия и консультации, после чего он неизменно провожал ее домой. Случалось, ребятишки кричали вслед им «жених и невеста», и это нравилось ему. А в последнем классе их дружба даже насторожила учителей, хотя сам он не догадывался, что влюблен в Уянгу. Он не находил ее красивой — в классе были девочки покрасивей. Зато с ней ему было легко. Ему нравилось в ней решительно все: ее улыбка, голос, походка… Между ними установились очень теплые, располагающие к откровенности отношения. Они незаметно для себя исповедовались друг другу обо всем, что происходило с ними вне школы, и мечтали о будущем. Сейчас эти воспоминания пробуждали в нем грусть. Однажды они обсуждали вопрос, есть ли на свете настоящая любовь.

— По-настоящему человек способен любить только раз в жизни, — категорически заявила Уянга.

— Хорошо, когда любовь взаимна, — согласился Дорж. — Но как быть, если один любит, а другой — нет? Или, предположим, люди женятся, у них родятся дети, и неожиданно один из супругов умирает. Через какой-то срок овдовевший женится снова. И новые супруги живут счастливо. Любят они друг друга или нет?

— А ты читал, что лебедь погибает, когда мертва его подруга? А львица, когда убьют льва, долго не ест, не пьет и тоже умирает. Вот это любовь! Почему же такое чувство не может быть свойственно человеку?

— У зверей нет любви, Уянга, у них — инстинкт, и это отличает их от людей. Пора тебе знать такую простую истину, а еще получаешь по зоологии «отлично». За что, спрашивается?

Уянга вздохнула и признала себя побежденной. Но единственной на всю жизнь любви Дорж не отрицал — более того, он мечтал о ней.

В коридоре толпились шахтеры. Время от времени дверь кабинета главного инженера открывалась, и за ней исчезал очередной экзаменующийся. За длинным столом восседала комиссия из десяти человек. К этому столу был приставлен маленький, покрытый красным сукном, где сдающий экзамен готовился к ответу. Когда сдавший экзамен счастливец выходил из кабинета главного инженера, на него обрушивался град вопросов:

— О чем тебя спрашивали?

— Как отвечал?

— Дополнительные вопросы задавали?

Дорж в шелковом тэрлике и узких монгольских брюках, натянутых поверх сапог, стоял в толпе ожидающих. В школе ему не раз приходилось сдавать экзамены, и не было случая, чтобы он провалился. А что его ждет сегодня? В комиссии сидит этот Батмунх, уж он наверняка постарается задать Доржу какой-нибудь каверзный вопрос. Людей в коридоре заметно поубавилось, а Дорж все сидел, углубившись в учебник по технике безопасности. Не выдержавшим экзамен было велено явиться в следующий раз. Из кабинета вышел рабочий с явно огорченным видом.

— Запутался я, — сказал он и, махнув рукой, удалился.

«Я сразу же откажусь отвечать, если попадется незнакомый вопрос», — решил про себя Дорж.

Его вызвали в самом конце. Предложили взять билет. Оставаясь верным старой школьной привычке, он взял билет слева.

— Какой номер? — спросил главный инженер.

— Десятый. — Дорж сел за стол, прочитал билет и тут же начал набрасывать ответы. За несколько минут он исписал три страницы и стал слушать своих товарищей. Потом незаметно для себя принялся разглядывать членов комиссии. Посередине сидел главный инженер, степенный немолодой человек с несколько угрюмым лицом. А слева от него — Батмунх. Выражение его лица не было лишено сознания собственной значимости. Время от времени он наклонялся к главному инженеру и что-то шептал ему на ухо.

В состав комиссии, помимо уже названных двоих, входили: инженер по технике безопасности, человек болезненного вида, начальник участка, на котором работал Дорж, председатель профсоюзного комитета и еще несколько незнакомых лиц.

Присутствие Батмунха мобилизовало Доржа, и, приготовившись отвечать, он не ощущал постоянно возникавшей во время экзамена робости. Главный инженер, записав в ведомость фамилию Доржа и номер билета, предложил ему приступить к ответу.

— Обвалы потолка в забое происходят по целому ряду причин, — уверенно начал Дорж, — во-первых, это в значительной степени зависит от почвенного слоя. Если он слаб, то обвал может произойти сам по себе. Во-вторых, обвал может быть вызван неправильным направлением взрывной волны во время проходки.

— Минуточку, — остановил его Батмунх. — У вас как сформулирован вопрос? Речь идет не о причинах обвалов, а о том, как ликвидировать последствия обвала, как поставить крепления. Вот и отвечайте на этот вопрос. — И он с самодовольным видом откинулся на спинку стула.

Дорж нахмурился. Однако сбить его с толку было не так-то просто, и он, не задумываясь, продолжал:

— В период обвала необходимо подождать, пока перестанет осыпаться земля и падать камни. Затем надо установить раму и подвести ее под потолок…

— Перед праздниками у вас в забое произошел обвал, и, говорят, вы не сразу нашлись, что делать, — с улыбкой заметил начальник участка. — Думаю, больше это не повторится!

— Мы просто растерялись. Бадрангуй-гуай незадолго до этого случая учил нас, как крепить потолок.

— Странный ответ для человека, который перенес подобное испытание. Неужели вы не можете толково ответить, как надо поступать в такой ситуации? — процедил сквозь зубы Батмунх. Как только Дорж перешел ко второму вопросу, Батмунх перебил его снова:

— Ответьте лучше, где и когда впервые применили конную тягу для вывозки угля и когда ее заменили ленточной передачей?

Этого Дорж не знал. На курсах повышения квалификации им объясняли только основные принципы устройства подъемников.

— За границей, — неуверенно сказал он. Батмунх ухмыльнулся.

— Эх ты, заграница! — сказал он грубо. — Не знаешь, так и гадать нечего, — и, уже овладев собой, добавил: — Если можете что-нибудь сказать, пожалуйста, если нет — переходите к третьему вопросу.

Ответ на третий вопрос Дорж прочитал по бумаге. У него пропало всякое желание отвечать обстоятельно. На сей раз его не перебивали.

— Сколько времени вы работаете на шахте? — спросил главный инженер.

— Год и два месяца.

— А кто ваш шеф?

— Бадрангуй-гуай.

— Это хорошо. Он человек с большим опытом, — заметил главный.

— Бадрангуй-гуай скоро уходит на пенсию? — спросил он начальника участка.

— Да. Мы вам об этом докладывали. Главный инженер кивнул головой и спросил:

— Есть ли у комиссии еще вопросы к товарищу Доржу? Нет! — Ему нравился этот симпатичный и уравновешенный паренек. Он знал, что во время обвала Дорж проявил мужество и самообладание. Председатель профсоюзного комитета, припоминая Доржу этот случай, сказал:

— Постарайся больше не допускать оплошностей в работе и соблюдать производственную дисциплину. Ты понимаешь, как это важно?

— Понимаю, — ответил Дорж, — и обещаю, что в будущем не допущу ошибки.

— Товарищи, есть предложение присвоить Доржу квалификацию крепильщика. У кого будут возражения? — обратился к членам комиссии председатель.

— По-моему, это преждевременно, — заявил Батмунх, пытаясь изобразить объективную озабоченность. — Всего год работал, а имеет уже целый ряд серьезных нарушений. Он едва не сорвал выполнение социалистических обязательств. Несвоевременно произвел взрыв, пренебрегая установкой креплений, а затем ставил крепления, как выяснилось из его ответа, не соблюдая правил техники безопасности… Мне кажется, мы не имеем права присваивать ему такую квалификацию. Это может быть чревато тяжелыми последствиями. Во всяком случае, я бы за такого рабочего не поручился.

Говорил он негромко, но внушительно, чеканя каждое слово. Его уверенный взгляд был обращен к членам комиссии — по-видимому, он не сомневался в их поддержке.

У Доржа защемило в груди. Он употребил все свое самообладание, чтобы не выказать охватившего его отчаяния, вскоре сменившегося приливом гнева.

— Видишь, Дорж, чем могут обернуться ошибки, — сказал председатель профсоюзного комитета. — Как говорится, береги честь смолоду.

— На ошибках учатся, — вступился начальник участка. — На одном месте дважды не спотыкаются. Я уверен, что из Доржа выйдет отличный шахтер, и голосую за присвоение ему квалификации крепильщика. Не забывайте, товарищи, что он — ученик прославленного мастера Бадрангуя. Бадрангуй аттестовал Доржа сугубо положительно.

Начальника участка поддержал инженер по технике безопасности. Последнее слово оставалось за председателем комиссии. Он молчал, видимо, обдумывая решение. Если подойти к делу формально, нужно принять в расчет возражения Батмунха. Но Батмунх, на его взгляд, излишне категоричен, и за его подчеркнутой беспристрастностью главный инженер интуитивно угадал скрытую неприязнь к Доржу. К тому же опыт его многолетней работы с молодежью показал, что поощрительные меры воспитания оказывают, как правило, положительное воздействие, а наказание зачастую приводит к отрицательным результатам. Вот и сейчас Дорж, бледный и насупившийся, сидел перед комиссией, как бы ожидая приговора.

— Сколько вам лет? — мягко спросил он Доржа. — Двадцать? Ну, вы человек взрослый и вполне способны отвечать за свои поступки. Надеюсь, все, что здесь говорилось, вы примете к сведению и сделаете соответствующие выводы. Я поддерживаю предложение присвоить товарищу Доржу квалификацию крепильщика. Поскольку один из членов комиссии выразил противоположное мнение, ставлю вопрос на голосование.

Дорж нерешительно поднял голову — воздержался один Батмунх. Он облегченно вздохнул и направился к выходу.

— Как дела? Почему так долго? — теребили Доржа обступившие его со всех сторон товарищи.

— Ничего. Кажется, уцелел, — усмехнулся он, резко взмахнув правой рукой. Он возвращался домой, ошеломленный подлостью Батмунха. Он понимал, что Батмунх ему мстил за Уянгу, но благие цели не достигаются тайными происками, и то, что Батмунх, используя служебное положение, намеревался разрешить возникшие между ними противоречия, потрясло Доржа. Однако сегодняшнее событие еще больше укрепило в нем веру в справедливость.

Изнемогший от нервного напряжения, Дорж шел по дороге, ведущей от шахты к поселку. Безжалостно пекло солнце, он машинально вынул из кармана старую полотняную кепку и напялил ее на голову. Сзади пронзительно загудела машина. Дорж посторонился. Новенький самосвал немного обогнал его и остановился на обочине дороги. Из кабины выпрыгнула Уянга и, махнув водителю рукой, чтобы тот ехал, побежала к Доржу. Она радостно улыбалась и протягивала к нему руки. Но и ее пухлые губы, и тщательно ухоженные ногти были ему сейчас неприятны. Он не испытывал ни малейшего удовольствия от встречи с ней. После сильного возбуждения он ощущал внутреннюю опустошенность, и присутствие Уянги его тяготило. А воспоминание о Батмунхе, который наверняка относился к ней не так бережно, как Дорж, вывело его из равновесия.

— Здравствуй, Доржушка! Как давно мы с тобой не виделись! — сказала она ласково.

— Здравствуй, Уянга, — сухо ответил Дорж.

Девушка изменилась в лице, губы у нее задрожали.

— Почему ты такой суровый, Дорж?

Ему вдруг стало жаль ее:

— Как ты поживаешь, Уянга?

— По-прежнему, — ответила она, едва сдерживая слезы. — Ты ведь знаешь, у меня каникулы. Хожу купаться на реку, ездила в гости в худон. Отец мне рассказывал, что у тебя сегодня экзамен, вот я и решила, что ты…

— Что ты решила, Уянга? — спросил он подозрительно.

— Ну, что ты успешно сдал экзамен и тебя можно поздравить. — И она протянула ему руку.

— Мне кажется, эти сведения исходят скорее не от Бадрангуя-гуая, а от Батмунха.

Девушка порывисто отдернула руку, словно ее ударило током. Она смело взглянула Доржу в глаза:

— При чем здесь Батмунх? С какой стати я стану у него справляться о тебе?

Возмущение Уянги обезоружило Доржа. От его иронического тона не осталось и следа:

— Ладно, не сердись. Экзамен я сдал. Хочешь, я сообщу тебе по секрету еще одну новость?

Уянга молча кивнула головой.

— На днях я подал заявление в отдел кадров с просьбой направить меня в следующем году на учебу.

— Куда? — чуть слышно спросила она.

— В горный институт. Мне сказали, чтобы я уже сейчас начинал готовиться к экзаменам. Если повезет — стану инженером!

Дорж тысячу раз давал себе слово никого не посвящать в свои планы, но, поделившись ими с Уянгой, вдруг ощутил облегчение — она всегда оставалась для него самым близким человеком.

— Ты не рада? — спросил он, увидев, что девушка не проявила особого восторга.

— Не рада! Да как такое могло прийти тебе в голову?! — И она обхватила руками его шею. Ее короткое прикосновение ошеломило его. — Поздравляю тебя, дорогой! — прошептала она, быстро отстраняя его. Щеки у нее пылали.

— Спасибо, Уянга! Я хотел тебе сказать, что…

— Что? — Девушка замерла, предчувствуя, что сейчас он скажет нечто очень важное.

— Окончим учебу — поженимся! — Прежде он не то что сказать такое, ни о чем подобном и помыслить даже не смел. Уянга закрыла глаза — ее словно ослепила молния. Вот оно какое — счастье! Она подсознательно давно ждала от Доржа этих слов, и все-таки сейчас они застали ее врасплох.

— Почему ты молчишь, Уянга? Ты не согласна?

— Да, да, да! — воскликнула она и, придя в смущение от собственного порыва, попыталась отвлечь его внимание: — Как хорошо, Дорж, что ты станешь горным инженером. Заниматься любимым делом — большое счастье. Сейчас человек — хозяин подземного царства, но вскоре он покорит и космос. Впереди еще так много замечательного, и как радостно быть причастным к великим свершениям!

— Мне недавно приснился космический сон, — в глазах Доржа замелькали озорные смешинки, — мне снилось, что мы поженились, и у нас родилось десять ребятишек с круглыми, как луна, мордашками.

Она засмеялась.

— Все будет по-твоему, только не ревнуй меня понапрасну, — сказала она и, призывно крикнув «догоняй», бросилась бежать.

II

Наступил тысяча девятьсот тридцать восьмой год. Даланбаяр и Бадрангуй по-прежнему работали на шахте. Но Бадрангуй уже несколько месяцев управлял врубовой машиной, а Даланбаяр довольствовался кайлом и лопатой. Неприятный разговор, который произошел между ними в тот день, когда Бадрангуя поставили к машине, по их обоюдному молчаливому согласию был забыт. Бадрангуй старался постигнуть все тонкости своей новой профессии. Он уже не ограничивался общением с русским другом-наставником, а обзавелся специальной литературой, справочниками, учебниками. Весь досуг он отдавал любимому делу. Одновременно он постигал и грамоту. Теперь у него не оставалось времени для других занятий — хождения в гости, пустой болтовни по вечерам, легких флиртов с девушками. Он еще и еще раз перечитывал и обдумывал все, что конспектировал во время занятий с инструктором, а в редкие минуты отдыха наслаждался художественной литературой. Из книг он черпал знание жизни, книги заново открывали ему мир. Теперь он походил на человека, который много лет плутал в потемках, но внезапно увидел яркий свет, и отныне он освещает ему путь. Бадрангуй страстно увлекся изучением русского языка. Сначала он ограничивался заучиванием отдельных слов, но затем принялся за дело профессионально и, хотя эта задача оказалась не простой, достиг ощутимых результатов.

Даланбаяр в последнее время тоже старался изо всех сил. Шахтерская наука постигалась нелегко, потому что он был слабо физически развит. Но тщеславие не давало ему покоя. «Может быть, у Бадрангуя и прибавится ума от книг, — размышлял он, — зато я постараюсь опередить всех в работе». И его усердие не замедлило сказаться. В ближайшее время его тоже собирались перевести на проходческую машину, хотя сам он никогда больше этого вопроса не поднимал.

— Посмотри, Бадрангуй, как я окреп от физической работы. Мне даже не верится, что я поначалу валился с ног от усталости после смены. Сейчас я могу две подряд проработать, — рассказывал он с воодушевлением. — Прежде, бывало, я никак не успевал за другими, думал про себя: «Хоть бы они потише лопатами махали». А если мне приходилось раз двадцать нагнуться — пот катился с меня градом. Теперь мне под силу одному откидать уголь после нескольких взрывов. Пусть бы остальные только крепления ставили.

Бадрангуя очень радовала такая перемена в друге. Конечно, Даланбаяр немного прихвастнул, один он не смог бы откинуть столько угля, но Бадрангуй не возражал, не хотел охлаждать его пыл. Однако он понимал, что Даланбаяр обладает большим упорством и ни за что не отступится от намеченной цели. Но что стоит за этим — сознательность или честолюбие — этого он не знал.

Наступила последняя суббота марта тысяча девятьсот тридцать восьмого года. На улице заметно потеплело — весна вступала в свои права. Жарко припекало солнце, снег на вершинах гор оседал и мутными потоками стекал на равнину. Улицы заметно оживились, изо всех дворов высыпали дети, настежь распахнулись окна домов. Походка у людей стала неторопливой — не было необходимости укрыться в доме от холода. Самые обычные явления жизни под волшебным влиянием весны приобретали живую и радостную окраску. И даже в сердцах людей, для которых жизнь утратила смысл, поневоле возрождались мечты и надежды.

В эту субботу Бадрангуй всем своим существом ощутил наступление весны. Им овладела легкая грусть. В памяти возникла речка Зуйлийн Чулут-Гол, кружащие над ней птицы, маленькое озеро Тонхил — словом, родные края, где большие печали и маленькие радости составляли смысл его жизни. Весна пробуждала преимущественно радостные воспоминания, все грустное и тяжелое, как бы окутанное дымкой, уплывало вдаль. Бадрангуй раскрыл окно. В комнату хлынул свежий весенний воздух и уличный шум. Бадрангуй опасливо покосился на спящего Даланбаяра — тот не проснулся, но, видимо, ощутил прохладу и натянул на голову дэл, которым укрылся поверх одеяла.

Весь поселок и начинающиеся за ним шахтинские постройки были видны как на ладони. Бадрангуй без труда отыскал свою шахту. Сидя на куче крепильного леса, грелся на солнышке старый сторож. Показались лошади, груженные углем. Затем появился Жала в сопровождении трех лиц и, сказав что-то сторожу, направился в сторону четвертой шахты.

Бадрангую вдруг захотелось оставить эту тесную комнату и, словно птице, выпорхнуть из клетки на волю. Он потянул Даланбаяра за руку:

— Хватит спать. Пошли погуляем. Смотри, как хорошо на улице.

— Ты зачем меня будишь? — рассердился Даланбаяр, поднимая взлохмаченную голову.

— Ну кто же спит перед заходом солнца? Существует даже поговорка, что человек, который спит в такое время, обязательно забудет все, чему научился за день.

— Мне и забывать-то особенно нечего, — буркнул Даланбаяр.

— Ну и спи. Только не забудь, что сегодня твоя очередь готовить ужин, — сказал Бадрангуй и ушел, а когда вернулся, увидел, что суп уже готов, и стал умываться.

— Что это ты как утка все время полощешься? — съязвил Даланбаяр.

— А я помогал знакомым переезжать на новую квартиру, — добродушно отозвался Бадрангуй.

— Вечно ты набиваешься в помощники. Наш сосед Хорло-гуай скоро будет переезжать, ты и ему помогать станешь? Все норовишь людям понравиться! Кстати, что-то нашей соседки сегодня не видно. Ты не знаешь, куда она исчезла?

— По-моему, тебе лучше известно, где она бывает.

— Я действительно интересуюсь, где она, — с тоской в голосе сказал Даланбаяр. — Думал, может, тебе известно. Сегодня субботний день, а она еще не возвращалась с работы.

— В клубе танцы, сходи туда, если она тебе так нужна, — посоветовал Бадрангуй.

— Нет, танцы меня больше не привлекают.

— Дело твое, — сказал Бадрангуй, убирая со стола посуду.

Когда приятели улеглись спать, Даланбаяр моментально заснул, а к Бадрангую сон не шел. Его воображение будоражила молодая красавица, он был счастлив ее благосклонностью. «Как не понимает Даланбаяр, что она его не любит, — думал Бадрангуй, — неужели он мог бы жениться на девушке, которая к нему равнодушна?» Эти мысли несколько омрачили его радость — ему жаль было друга, но ради любимой он готов был на все.

Отпустив своих помощников, Жала некоторое время постоял у входа в шахту, привыкая к дневному свету. Субботняя проверка креплений закончилась, теперь можно спокойно отдыхать. Он достал деревянную трубку, набил ее табаком и, усевшись рядом со стариком-сторожем на бревна, закурил.

— Шли бы вы домой, — сказал сторож, глядя на утомленное лицо Жалы, — с раннего утра на ногах, пора и о себе немного подумать.

— В самом деле, я сегодня даже пообедать забыл, — спохватился Жала. Вот вернется он домой, ребятишки его облепят, сказку потребуют. При воспоминании о детях у него потеплело на сердце. Хорошие у него дети, жаль только, мало они отца видят.

Он с наслаждением затянулся и выпустил тонкую струйку дыма.

— Сколько лет вам было, Лувсан-гуай, когда вы приехали в Налайху?

— Четырнадцать годков, начальник. Уголь таскал мешками. Даже вспомнить страшно. Нашу теперешнюю шахту со старой и сравнить нельзя. Только беспросветная нужда загоняла тогда людей под землю, а теперь любо поглядеть, какая красавица стала! — Он повел в сторону шахты раздавленной в суставах рукой.

— Это верно, — согласился Жала. — Современная шахта не идет ни в какое сравнение с прежней. Но к хорошему человек привыкает быстро, и ему хочется беспрерывно что-то улучшать. В прошлом году я ездил в Советский Союз, побывал там на многих шахтах. Первое впечатление было ошеломляющее. Вообразите, Лувсан-гуай, спускаетесь вы в шахту, а попадаете в настоящий подземный дворец. Но уже через несколько дней я считал это вполне естественным. Там мне довелось встретиться со знаменитым Стахановым. Человек он очень интересный. Мы с ним долго беседовали, он дал много дельных советов. — И вспомнив открытое лицо Стаханова и его дружеское рукопожатие, Жала улыбнулся. — Внешностью он напоминает нашего крепыша Самбудоржа.

— Если бы у нас все были такие, как Самбудорж, то уголь в шахтах быстро кончился бы, пришлось бы Налайху закрыть, — засмеялся старик.

— Ну, я пожалуй, пойду, Лувсан-гуай, — сказал Жала, поднимаясь с места. — Всего хорошего.

Было безветренно, жарко пекло солнце. Ссутулив широкие плечи, Жала неторопливо шагал по дороге. Он любил эти короткие прогулки, когда ему удавалось минут десять — пятнадцать побыть одному. За это время он успевал обдумать ряд важных вопросов и принять по ним решения. Трудно быть руководителем шахты! Добыча угля — производство необычное. Направляя под землю сотни людей, несешь ответственность и за их жизнь, и за их работу. Ведь они могут чего-то недосмотреть — и не выдержат крепления! И даже однократное недовыполнение плана способно отразиться на годовых итогах. Производственная деятельность не исключала обширного круга вопросов, которыми начальнику шахты приходилось заниматься в стенах кабинета. И среди всех этих многочисленных обязанностей самой важной была работа с людьми. К каждому нужно было найти индивидуальный подход: они нуждаются в постоянном внимании и, когда их похвалят, горы своротить готовы. Жала вспомнил Даланбаяра. Стоит ему возразить, и руки у него опускаются. А Бадрангуй? Бадрангуй — человек надежный, он одинаково добросовестен в любом случае. Жала вспомнил, как после краткосрочных курсов партийных работников приехал в Налайху, ничего не понимая в шахтерском деле. Первое время приходилось сутками пропадать на шахте, но за короткий срок сумел постичь суть дела, и под его руководством шахта стала из месяца в месяц выполнять производственный план. Вскоре он уже знал всех рабочих, их нужды и радости. И они, не раз испытавшие на себе его внимание и заботу, питали к нему безграничное доверие. Три года работал он в Налайхе. А как все преобразилось! Раньше на шахтах даже электричества не было, не говоря о врубовых машинах! Но люди очень быстро привыкли к этим новшествам и работы без электричества, врубовых машин и подъемников себе уже не представляли. Жаль только, образования не хватает! Жала зачастую ощущал пробелы в специальном обучении, и это его огорчало.

Со двора навстречу Жале стремительно выбежали два мальчугана и повисли у него на шее. Невольно оторвавшись от мыслей, он обнял малышей и направился с ними к дому.

Среди ночи Даланбаяра и Бадрангуя разбудили крики: «Помогите, пожар!» Они вскочили с постели, наспех оделись и выбежали на улицу. Народ спешил к первой шахте. Едва переводя дыхание, друзья слились с шумевшей толпой. Люди, с взлохмаченными волосами, в накинутых на плечи дэлах, тревожно взирали на шахту, из которой валил густой черный дым.

— Какое несчастье! — сетовали одни.

— Там совсем новая машина! — огорчались другие.

Царила полная растерянность.

— Из-за чего возник пожар?

— Наверняка не обошлось без поджога. Какой-нибудь негодяй под видом рабочего проник на шахту!

Разговор о поджоге возник не случайно. Когда молодая Монгольская Республика стремительно набирала темпы строительства новой жизни и перед народом стала отчетливо вырисовываться реальная перспектива победы социализма, классовый враг, лишенный имущества и привилегий, все чаще и чаще стал прибегать к контрреволюционным заговорам и диверсиям. Он взрывал фабрики и заводы, устраивал покушения на партийных и ревсомольских работников.

— А поджигатель, вполне вероятно, находится среди нас, — возмущенно сказал пожилой шахтер. — Смотрит, наверно, и радуется, гадина.

— Это наверняка происки классового врага, — поддержал его Бадрангуй. — Он для своего черного дела выбрал подходящий момент: когда в шахте не было рабочих, а готовился к этому он, видно, заранее.

— Ты уверен? — спросил Даланбаяр.

— Да что говорить! — безнадежно махнул рукой Бадрангуй.

К шахте, задыхаясь от быстрого бега, подоспели Жала, несколько шахтеров и русские специалисты. Они несли десятка два противогазов. Увидев Бадрангуя, Юрий Иванович протянул ему один. Даланбаяр быстро сориентировался и тоже попросил противогаз.

Спустившись в шахту, аварийщики благополучно миновали первый отсек и очутились в штреке. Густой едкий дым, соединяясь с сочившейся из стен водой, образовал сплошную завесу тумана. На черных угольных стенах, словно волчьи глаза, в темноте кое-где мерцали огоньки. Всего было обнаружено пять очагов пожара.

— Самовозгорание, — констатировал Жала. — Наше упущение. Мы ведь предвидели, что это может случиться в любой момент, а мер никаких не приняли. Необходимо срочно изолировать очаги пожара от кислорода. За работу, товарищи!

Шахтеры разбились на пять групп. Была организована бесперебойная подача воды и глины извне. Несколько часов подряд люди самозабвенно трудились. Наконец очаги огня были ликвидированы, а вход в штрек прочно замурован. Не осталось ни малейшей щели, через которую мог бы проникнуть воздух. Теперь, без доступа кислорода, огонь должен был сам собою прекратиться.

Когда аварийная команда покинула забой, солнце стояло уже высоко в небе.

— Все шахты, кроме первой, работают в обычном порядке, — объявил Жала. — Рабочих первой шахты прошу собраться в конторе. — Сутулясь сильнее обычного, он направился к правлению. Его и без того невысокая фигура казалась еще меньше. Каждый, кто заметил это, невольно подумал, что нелегко быть начальником такого ответственного производства.

Бадрангуй с Даланбаяром, покончив с делами, отправились домой.

— Ты что-то говорил о происках врагов? — едва они переступили порог своей комнаты, спросил Даланбаяр. — Даже если они тщательно замаскировались, мы с тобой их все равно обнаружим.

— К счастью, я ошибся. Жала сказал, что пожар возник самопроизвольно.

— А я не верю. Самопроизвольно, видите ли… Ха-ха-ха! — Он наклонился к Бадрангую и, понизив голос до шепота, добавил: — Ты не обратил внимания на поведение Жалы? Как он перепугался, сгорбился даже. И это очень подозрительно!

Бадрангуй молчал — слова приятеля никак не укладывались в его сознании. Болезненная подозрительность Даланбаяра повергла его в ужас.

— Послушай, так ведь можно дойти до абсурда! Если всех подозревать, начнешь бояться собственной тени. Ты же видел, что горел уголь, и никаких следов поджога обнаружено не было. А насчет Жалы-гуая ты просто чушь городишь!

Бадрангуй выжидательно смотрел на Даланбаяра, но тот молча пил холодный чай. Бадрангуй вдруг почувствовал себя совершенно одиноким. Словно все соседи откочевали и на стойбище осталась одна-единственная юрта Бадрангуя. Через распахнутое настежь окно доносился голос Хорло. Он утешал плачущего ребенка. Легко скрипнула дверь. На пороге стояла родственница Хорло.

— Что с тобой, Бадрангуй? — спросила она с тревогой.

— Ничего!

— На тебе лица нет! — Она подошла к нему вплотную, он ощутил ее легкое дыхание. Ее большие глаза вблизи казались еще больше, и в них сверкали знакомые огоньки. — Ведь с пожаром вы все уладили, чем ты так взволнован? Ты здоров?

— Здоров. — И чтобы успокоить ее, он добавил: — Мне немного взгрустнулось, сам не знаю, почему. Солнышко светит, трава зазеленела, птицы прилетели — одним словом, весна.

Она облегченно вздохнула. Бадрангуй осторожно привлек ее к себе, прижался губами к мягким волосам.

— Милая моя, родная… — тихо произнес он.

В этот момент из кухни вернулся Даланбаяр. Девушка вздрогнула, как испуганный заяц, вырвалась из объятий Бадрангуя и, не глядя на Даланбаяра, исчезла за дверью. Бадрангуй, опустив огромные руки, растерянно смотрел ей вслед. Даланбаяр прошел мимо Бадрангуя к своей койке, скрутил папиросу, сунул ее в деревянный мундштук да так и застыл на месте. Бадрангуй был поражен мрачным выражением его побледневшего лица. Одиноко тикал будильник, возвещая о времени, которое приносит счастье одним и огорчения другим.

— Брось ревновать, Даланбаяр! — не выдержал тягостного молчания Бадрангуй. — Зависть, ревность — чувства, недостойные человека. А ты даешь им волю. И пожалуйста, не морщись презрительно. Ты — мой друг, и я обязан сказать тебе об этом. Мы ведь не чужие. Ты постарше меня, и я считаю тебя старшим братом. Если бы ты был на моем месте, я бы радовался за тебя!

Он вздохнул с облегчением, словно освободился от тяжелого груза: Бадрангуй давно собирался высказать все Даланбаяру, но у него не хватало на это смелости.

Тонкие губы Даланбаяра скривились в иронической усмешке. Как посмел этот ничтожный мальчишка отчитывать его, Даланбаяра! К острой ревности теперь примешалась еще и злость.

— Спасибо за заботу. — Руки Даланбаяра сжались в кулаки. — Только чем она вызвана? Живу, как все, работаю, как все и даже лучше иных. И не ревную я вовсе, с чего это ты взял? Просто мое отношение к тебе изменилось. — Он сделал длинную паузу. — Я думал, ты мне друг. Теперь, собственно говоря, трудно распознать, кто друг, а кто враг. Не каждый, кто пил с тобой, как говорится, из одного источника, — твой друг. Не всякий посторонний может стать твоим врагом или другом. Но всякий друг может превратиться во врага. Главное — уметь отличить врага от друга.

— Ты меня неправильно понял, — пытался было возразить Бадрангуй, но Даланбаяр повысил тон:

— Знаешь старую мудрую пословицу? Нашкодивший человек ведет себя тихо, это не конь, который не может скрыть своей хромоты. — Он хотел добавить еще что-то резкое, но его внимание привлек смех родственницы Хорло.

— Наша красавица сегодня заливается колокольчиком, — сказал Даланбаяр, прижимая ухо к стене.

— Странный ты человек, Даланбаяр, я тебя не понимаю, но мне кажется, что ты не искренний.

Однако, к удивлению Бадрангуя, Даланбаяр возражать не стал. С ним произошла метаморфоза.

— Чего мы с тобой горячимся? — примирительно спросил он.

Бадрангуй, всегда предпочитавший мир ссоре, согласился:

— Одна ворона взялась учить другую!

И все-таки настроение его было вконец испорчено. Он немного походил по комнате, а потом решительно направился к двери.

Был полдень. После ночных событий прошло всего несколько часов, а Бадрангую казалось — прошла вечность. Недавний разговор с Даланбаяром не выходил у него из головы. Как же Даланбаяр посмел сказать ему такое? А он-то считал его другом! И все-таки Бадрангуй был рад, что между ними не осталось никаких недомолвок, и, испытывая облегчение, он беззаботно смешался с уличной толпой.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Близился конец месяца. Члены проходческой бригады были серьезно обеспокоены: они не закончили проходку одного забоя, а еще предстоял второй.

— Заканчивайте эксплуатацию забоя номер четыре, — вручая наряд, сказал начальник участка. — Если уложитесь во времени, приступите к новому.

Пренебрегая важным практическим советом, рабочие, не покончив с первым заданием, приступили к работе в новом забое. Члены бригады, в обязанности которых входило закрывать старые выработки, обнаружили невыработанный пласт. Однако было уже поздно — из закрытой выработки стал поступать метан. За нарушение техники безопасности бригадир был отстранен от своих обязанностей и подвергся штрафу. Для остальных шахтеров, включая Доржа, дело ограничилось выговором. Иной раз аварии происходят по объективным причинам: от геологических смещений, взрыва концентрированных газов, просочившихся в лаву, от самовозгорания угольных пластов. Шахтер же обязан, избегая малейшей небрежности в работе, позаботиться о том, чтобы по его вине аварии не случались. Только теперь, беспомощно лежа в забое и хватая ртом горячий душный воздух, Дорж понял эту простую истину. «Поздно, — подумал он, — поздно напяливать плащ после дождя».

I

С Дариймой Дорж познакомился в Красном уголке. Он скромно сидел в углу, прислушиваясь к разговорам шахтеров. Было начало смены, и мастер, отмечающий выход на работу, оторвался от табеля и с раздражением сказал:

— Пожалуйста, тише. Шумите, словно десять лет не виделись.

В комнате стало тихо.

— Что касается меня, — сказал Дагва, — я действительно встретил человека, с которым не виделся сто лет.

Дорж приподнялся с места, чтобы узнать, о ком идет речь, и неожиданно для себя увидел молодую женщину. Она сидела рядом с Дагвой, его рука покоилась у нее на плече. Внезапно она оглянулась, и их взгляды встретились. Женщина нагнулась к Дагве и что-то шепнула ему на ухо.

— Это новая мотористка? — спросил Дорж своего соседа.

— Да. Свалилась как снег на голову, — недовольно проворчал тот.

Когда они стали спускаться в забой, Дорж хорошенько разглядел женщину. Высокая и смуглая, она выглядела моложе, чем ему показалось с первого взгляда. Чувственные губы, маленькие карие глаза, тщательно причесанные волосы. Больше всего Доржа поразили ее глаза — голубоватый белок и темный зрачок с еще более темными, совсем черными точками. «Словно веснушки, — подумал про себя Дорж, с трудом отводя взгляд от незнакомки. — Никогда не видел веснушек на зрачках».

Прошло несколько дней. Дарийма с работой освоилась и постепенно привыкала к мужскому обществу. За пошлости, отпускаемые иной раз в ее адрес, она могла так отчитать обидчика, что у него весь день лицо пылало от стыда. Одевалась она по-мужски: сапоги, брюки, старая засаленная стеганка, подпоясанная широким кожаным ремнем. Из-под темной шапочки кокетливо спускался на лоб завиток волос. Вскоре ее шутливо прозвали «девушка с кожаным поясом».

Дорж, испытывавший к ней какое-то необъяснимое влечение, понимал, что и грубоватые манеры, и острый язык были всего-навсего ее защитными средствами. Однажды им случилось вместе возвращаться на машине в поселок, и Дорж уловил грустное выражение на лице у этой разбитной и веселой мотористки. Горькая складка залегла у нее на лбу между бровей, а на ресницах дрожали слезы.

Девушка ощутила на себе его взгляд, слабо улыбнулась и отвернулась к окну. «Жизнь у нее, вероятно, нелегкая», — подумал Дорж. В тот день от нее к нему протянулась ниточка, каким-то образом связавшая их. В обществе Доржа Дарийма чувствовала себя легко и непринужденно. На его шутки она отвечала радостным смехом, и глаза ее с темными пятнышками становились озорными и лукавыми. В такие минуты она не имела ничего общего с той озабоченной и печальной Дариймой, которую Дорж видел накануне в машине. Однажды он поинтересовался, как она проводит свободное время.

— Неужели ты все вечера коротаешь одна?

— Почему ты так решил? — удивилась она. — А впрочем, ты угадал. Видишь ли, шаркать сапогами по полу в клубе не очень-то приятно. Да я и не люблю бывать на людях.

Он окинул ее внимательным взглядом, и вдруг его осенило — ей же просто надеть нечего! Да и не похожа она на женщин, которые сломя голову носятся по магазинам в поисках босоножек под крокодиловую кожу и прочего. Заметив, что Дарийма опять погрустнела, Дорж неожиданно для себя сказал:

— Пригласила бы ты меня в гости.

— Ко мне? — удивилась она. — Ну, если хочешь, пожалуйста! Кстати, живу я одна, в крошечной комнате.

Он последовал за ней на северную окраину поселка. Дарийма жила в новом доме, выделявшемся своей первозданной белизной среди остальных зданий. Они поднялись на самый верхний этаж, Дарийма достала из кармана ватника ключ на красной ленточке и отперла дверь квартиры.

— Только у меня обстановки никакой, — предупредила девушка, пропуская Доржа впереди себя.

Комната оказалась действительно маленькой — всего метров десять. Слева у стены стояла старая железная кровать, напротив — картонный ящик, на нем — чайник, чашки, две тарелки, ножи и вилки. На двух красных кирпичах в углу — электрическая плитка. Больше в комнате ничего не было. Над кроватью висела большая фотография: из кабины грузовика выглядывает смеющаяся девушка.

Дарийма включила плитку, поставила чайник. Сняла свой широкий кожаный пояс, швырнула его на кровать и, заметив, что Дорж смущенно стоит среди комнаты, предложила:

— Садись на кровать, стульев у меня пока нет.

Он осторожно присел на краешек кровати, старые пружины жалобно скрипнули.

— Моя кровать — совсем старушка, как ее еще ножки держат? — пошутила девушка.

Дорж улыбнулся.

— Наше с матерью хозяйство тоже ненамного богаче. Ну, да не в этом счастье, как говорится, было бы здоровье. А потом, ты знаешь, мне такой простой быт нравится. — Он говорил искренне, потому что такая простота для него всегда связывалась с ожиданием, надеждой на будущее, молодостью духа, наконец. — Жизнь — это борьба, и надо надеяться, что выйдешь в ней победителем…

— Мне часто приходится слышать разглагольствования о жизни, о борьбе за счастье, — оборвала его вдруг Дарийма. — Давай прекратим эти пустые разговоры. А перемену мест я люблю. Вот поживу у вас в Налайхе, да и снова подамся куда-нибудь в другие края.

— Тебе здесь не нравится? — удивился Дорж. — А по мне, так нет на свете места лучше. — Неожиданно для себя он заговорил горячо и вдохновенно. — Я здесь родился и вырос, и ни за что не смог бы отсюда уехать навсегда! Хотя и мне бывает нелегко. Иной раз встретишь какого-нибудь пижона с таким самомнением, с таким характером, что, кажется, бежал бы на край света, только бы не видеть его больше, — продолжал Дорж, вспомнив о Батмунхе.

— Такие везде встречаются, не только в Налайхе, — задумчиво сказала Дарийма. — Только бояться их и робеть перед ними не стоит. Наглецам надо давать отпор.

— А как тебе нравится на шахте? Трудно?

— Сперва было трудно. Да ведь я работаю на машине. Нажимаю рычаги и кнопки — вот и вся моя работа. С чего тут особенно уставать? И все-таки, признаюсь тебе, каждый раз, когда приходится спускаться под землю, меня охватывает страх.

Дорж покосился на девушку и неожиданно для себя самого спросил:

— Отчего у тебя такие странные глаза?

Дарийма смутилась:

— Почему странные?

— В пятнышках они, словно в веснушках.

— В веснушках? — с удивлением повторила она, заливаясь румянцем. Голос у нее стал грустным.

— Извини, я не хотел тебя обидеть.

— Ничего, ничего. Ведь это действительно странно, когда на зрачках пятнышки видны. Но такая уж я уродилась. Вообще-то никто этого никогда не замечал. Несколько лет назад один юноша, который, как он уверял, любил меня и с которым мы вскоре расстались, мог часами смотреть мне в глаза и твердить: «Глаза у тебя особенные, не такие, как у всех. Может ли женщина с такими глазами быть верной?» А потом он оказался обманщиком, не я, и мне пришлось его прогнать. А потом… — Голос Дариймы сорвался. Дорж подождал, пока она успокоится, и попросил продолжать. Дарийма разлила чай по чашкам.

— Пей, Дорж! — пригласила она. — Ну, уж коли зашел у нас такой разговор, я расскажу тебе о себе. Знаешь, ведь я не верю ни в бога, ни в черта, но в моей жизни бывали иногда случаи, когда я начинала верить в судьбу. Я с родителями жила в Арахангайском аймаке. Места там очень красивые, — она печально вздохнула, — и я их так же люблю, как ты, например, свою Налайху. Детей нас в семье было много — семь человек. Сейчас все выросли, все в люди вышли. Почти все окончили вузы, один даже кандидатскую диссертацию защитил. Только двое с родителями в объединении трудятся. А самый младший брат — студент, в Улан-Баторе учится.

Я была четвертым ребенком. Когда мне исполнилось шесть лет, приехала к нам погостить моя тетка, родственница со стороны матери. Она привезла с собой из города всевозможных сладостей, и первые дни в нашей юрте было весело и шумно, как это бывает всегда, когда в доме желанные гости. Прошло еще немного времени, и моя жизнь круто изменилась. Однажды я пошла на пастбище за козой. Крошечного новорожденного козленка такой же пестрой масти, как и мать, я несла на руках, а он всю дорогу тыкался мне мордочкой в лицо и норовил лизнуть языком. Закрыв козу в загоне, я села у дверей, стала укачивать козленка, словно младенца, и вдруг беспричинно заплакала. Из юрты вышла мать, спросила, что случилось, а я все продолжала и продолжала молча плакать. Тогда мать вытерла мне слезы и повела в юрту.

«Ты, верно, слышала, о чем мы говорили», — испытующе глядя на меня, спросила она. Тетка тотчас же вскочила с места, стала меня уговаривать, целовать, принесла молока в серебряной чашке, и я постепенно успокоилась. Тогда тетка, развязав узел со своими вещами, достала хорошенькие сапожки и спросила: «Моя девочка поедет со своей новой мамой Адией в город?» Потом она вынула новенький шелковый тэрлик и надела его на меня.

«Завтра ты поедешь в Улан-Батор с новой мамой на машине», — угрюмо объявил молчавший до этого отец.

«Ты будешь жить у меня, — добавила тетка, поправляя на мне пояс. — Красивый нарядный тэрлик и такой плохой пояс. Но ничего, детка, у тебя скоро будет другой. А реветь без всякого повода ты у меня быстро отучишься».

Внезапно ставший суровым ее тон насторожил меня. В детской душе родилось предчувствие — со мной должно случиться что-то ужасное.

На другой день тетка, отец и я на трех лошадях поехали в сомонный[12] центр. Мать, братья и сестренки вышли нас провожать. Как сейчас вижу — мать, желая счастливого пути, кропит нам вслед молоком. Я то и дело оглядывалась назад, пока лошадь мою не потянули за повод и она не ускорила шаг. Черный щенок долго бежал за нами, но потом, видно, устал и повернул назад — понял, что все равно мы его с собой не возьмем. А какой чудесный был день! Небо синее-синее. Над нашей юртой поднимался и медленно таял в воздухе легкий дымок. Я снова оглянулась — с какой радостью я вернулась бы домой!

«Хватит оглядываться, — сердито сказал мне отец. — Чего ты там не видела?»

Обида сдавила мне горло, я даже слова в ответ вымолвить не могла. Закусила до крови губы и стегнула коня кнутом. Смирная моя лошадка обиженно запрядала ушами и перешла на галоп. Тетке, видно, такое мое своенравие пришлось не по вкусу. Когда они с отцом догнали меня, лицо у нее было кислое. Дальше путь наш протекал уже спокойнее. Отец, помню, свободно сидел в седле, сдвинув шляпу на затылок, упасть ей не давали длинные завязки. На коленях у него покоился ременный кнут.

До сомонного центра мы добрались поздно вечером и заночевали у каких-то дальних родственников. Утром я поднялась чуть свет и пригнала пасшихся неподалеку наших коней. Из юрты вышел отец, оседлал свою лошадь и теткину, со своей я справилась сама. Тщательно наложила седло, продела уздечку, привязала дорожные сумки. Отец пошел пить чай, а я осталась во дворе. Утреннее солнце светило ярко. Я стояла и смотрела на дорогу, по которой мы вчера приехали в сомонный центр. Дорога петляла по степи, потом уходила за перевал, и дальше ничего не было видно. «А вот за теми лесистыми горами наша юрта, — подумала я. — И сегодня моя очередь пасти овец. Наверно, вместо меня пойдет старшая сестра. Вот сейчас животных выгонят из загона. Бедная сестра, ей придется тащиться за отарой пешком — ведь нашу тихую лошадь взяла я, и она стоит сейчас под седлом в ожидании седока». Прежде я не любила пасти овец. Зато теперь мне это занятие казалось необыкновенно привлекательным. Сегодня я отправилась бы на пастбище безропотно, да что там — сегодня! Каждый день ходила бы и никогда не противилась бы. Интересно, скучает по мне мама? Пустила ли она в юрту моих друзей козлят? Скорее всего — нет, и сегодня ночью им придется мерзнуть без меня…

«Дарийма, эй, Дарийма! — строгий теткин голос вывел меня из задумчивости. — Ты чего не идешь завтракать?»

Есть мне не хотелось, но я боялась теткиного гнева и покорно поплелась на ее зов. Через силу выпила две чашки кипятку, забеленного молоком, да сжевала кусочек арула. Отец, допив свой чай, поднялся и вышел. Я тотчас же отодвинула от себя чашку и выскочила вслед за ним. Отец уже сидел верхом, держа за поводья двух других коней. Увидев меня, он спешился.

«Ну, доченька, нам пора расставаться. Будь умницей». Он обнял меня и поцеловал. Как ни старалась я сдержаться, не смогла — слезы сами собой побежали по щекам. Отец уехал, а я все смотрела ему вслед и плакала. Сколько я проплакала — не знаю. Помню только, как скрипнула дверь и послышался теткин голос:

«Такая большая девчонка, а плачет! Да ты слезами затопишь все вокруг. Перестань! На кого ты стала похожа? Лицо все распухло, в пятнах. Люди скажут: какая некрасивая!»

Однако теткины слова на меня не подействовали. Я заплакала еще громче. Тогда она решительно подошла ко мне, схватила за руку и потащила в юрту. Маленький сын хозяев, указывая на меня пальцем, пропищал:

«Смотрите, плакса, плакса!»

«Не перестанешь, тебя просто задразнят, — приговаривала тетка, умывая меня холодной водой. — Сейчас ты выпьешь холодного чаю и успокоишься. Не плачь, дочка. Мы с тобой в Улан-Батор поедем. Теперь у тебя новая мама. Ты рада?»

«Да, да, да», — только и отвечала я сквозь слезы.

Странное дело, в моей памяти не сохранилось почти ничего из того, что происходило со мной до приезда тетки, зато все, что было потом, запомнилось на всю жизнь. До сих пор не могу понять, что побудило моих родителей отдать меня на воспитание тетке. То ли здесь сыграл свою роль старый обычай, то ли, желая мне добра, они хотели, чтобы я жила в городе. Почему из семерых своих детей они выбрали именно меня? Во всяком случае, тогда я решила, что остальных моих сестер и братьев они любят больше. Ведь когда приходится расставаться со скотом, выбирают тот, что похуже, со скверным нравом. Видимо, и я была таким ребенком, от которого родители предпочли избавиться. Может, так оно и было на самом деле. Я же тебе говорила, что все мои братья и сестры получили образование, обзавелись семьями и детьми, а я одна такая неудачница! Вот я и решила, что, видно, у меня такая судьба.

…На другой день после нашего приезда в сомонный центр мы с тетей Адией на почтовой машине уехали в аймак. В аймачном центре двое суток прождали попутную машину, а потом еще двое суток добирались до Улан-Батора. Город поразил меня, девочку, выросшую в сельской местности. По улицам взад-вперед снуют машины, дома все как на подбор красивые и новые, и толпы народу, как на празднике. На время любопытство заглушило во мне тоску по дому и обиду на родителей, и я вспоминала их все реже и реже. Тетка жила в юрте, стоявшей посредине просторного двора, обнесенного высоким частоколом. У входа в юрту на цепи сидела огромная, как теленок, рыжая собака. Она исправно выполняла свой долг. Стоило кому-нибудь открыть калитку или звякнуть колокольчику, как пес заливался злобным лаем, нагонявшим на меня ужас. Днем дома оставались только я да эта рыжая псина. Тетка, или как я теперь ее называла, матушка Адиа, работала на фабрике, где шили военное обмундирование. У нее был муж, очень похожий на свою супругу — такой же тощий, с очень темным лицом, он работал на механическом заводе. Детей, если не считать меня, не было. Я ужасно тосковала одна в пустом доме. Пес меня не жаловал — стоило мне выбежать во двор, как раздавался лязг цепи, за которым следовало угрожающее рычание. Все попытки подружиться с собакой заканчивались неудачей. Родители мои тоже держали собак — я помню двух или трех, но нрав у них был спокойный, веселый, и на своих они никогда не кидались.

По вечерам, вернувшись с работы, матушка Адиа наряжала меня и вела на прогулку. Гулять по улицам было интереснее, чем сидеть дома, и я смотрела по сторонам во все глаза, не уставая задавать ей вопросы. Тетка тихо приказывала мне замолчать.

«Разве можно так громко кричать? Сразу все узнают, что ты из худона, засмеют еще».

В конце концов я привыкла молчать и сдерживалась даже тогда, когда спросить мне казалось просто необходимо.

По ночам мне снился всегда один и тот же сон. Будто я снова дома. Меня окружают родители, сестры и братья. А вот и знакомая старая лошадь, черный щенок, овцы, ягнята. Я на пастбище, делю с братьями холодный чай, им мы запиваем кашу. Или мать в своем видавшем виды, когда-то голубом тэрлике, покрытом молочными брызгами, сушит на топливо коровий помет. Отец навеселе приезжает домой на буланом коне и распевает:

Твой желтый степной цветок

Засохнет от яркого солнца.

Он спешивается и кричит:

«Эй, Ханда, — Ханда — это моя мать, — я приехал!» — и обнимает коня за шею.

На этом месте я обычно просыпалась, и щеки мои были мокры от слез и подушка тоже. Я натягивала одеяло на голову, чтобы не разбудить своих приемных родителей, и снова плакала.

В родном моем доме любили петь, и я — тоже. Помню, у матери был хороший голос, и она частенько заводила песню, которая начиналась словами:

Как да на зеленом лугу…

Теперь мне часто вспоминалась пословица, услышанная мною однажды от стариков: как бы ни была счастлива, никогда не пой в постели, какое бы ни было у тебя горе, не плачь на кровати. Но я плакала и, случалось, не могла заснуть до рассвета.

Однако постепенно я стала отвыкать от родной семьи, и даже лица родителей и близких представлялись мне какими-то неясными и расплывчатыми. Отчетливо я их видела только во сне. Может ли быть такое, спросишь ты, чтобы шести-семилетняя девочка так скоро забыла своих близких? Я и сама не раз удивлялась этому тогда, и это лишний раз доказывало, какой я была нехорошей девчонкой. Слушай, Дорж, я могу тебе довериться? Ну-ну, не обижайся, вижу, что могу. Раз уж я решила рассказать все, придется тебе набраться терпения. Я не буду таиться. Есть люди, которые боятся рассказать о себе что-нибудь плохое, а бывают и такие, что, услыхав неожиданное признание другого человека, делают большие глаза, словно встретили зайца с рогами, а потом осуждают разоткровенничавшегося человека. Но ты не такой, я знаю. — Дарийма испытующе посмотрела на Доржа и замолчала.

— За кого ты меня принимаешь? Люди должны относиться друг к другу с доверием, а иначе и жить не стоит. В основном все люди хорошие, плохие составляют редкое исключение. Едва ли на сотню сыщется один негодяй. Наверно, тебя кто-то крепко обидел. Не знаю, тетка ли или тот, кто говорил, что любит. Никогда не надо таиться, Дарийма, настоящие друзья всегда придут тебе на выручку в трудную минуту. Ну а неудачи у каждого бывают, главное не вешать голову. Когда я пришел на шахту, у меня тоже были неприятности, и я тебе как-нибудь расскажу о них, зато в общем-то вся моя жизнь проходит среди хороших, добрых людей, и сейчас я просто не представляю, что бы я делал без них. Когда человек трудится, он сам постепенно меняется, становится лучше, выносливее, решительнее, что ли. — Дорж старался тщательно подбирать нужные слова. — И вот еще что скажу — жить надо не прошлым, а настоящим и будущим. Пусть прошлое не висит тяжелым грузом у тебя на плечах, надо верить в свое счастье, и оно непременно придет, я говорю тебе сущую правду, а отнюдь не пытаюсь утешить, да ты в утешении вряд ли нуждаешься, по-моему, ты — девушка сильная, мужественная, и не мне учить тебя. А постоянно стремиться вперед, надеяться всегда на лучшее, верить в доброту и порядочность человека, притом не какого-то одного человека, а всех без исключения людей, которые тебя окружают, разве это не подлинное счастье?!

— Ты хочешь, чтобы я продолжала, или закончим на этом мои воспоминания? — печально спросила она.

— Продолжай, Дарийма, я вижу, тебе надо выговориться. Ты найдешь во мне внимательного слушателя.

Сочувствие и внимание Доржа располагало к откровенности. Он владел бесценным даром слушать. Крепкий, широкий в плечах, он не казался Дарийме красивым, но ей нравилось его смуглое лицо, главным образом из-за добрых карих глаз. Дарийма отнюдь не отличалась склонностью обсуждать свои личные дела с первым встречным. Но сейчас она испытывала жгучую потребность выговориться и потому чувствовала благодарность к Доржу, изъявившему готовность ее слушать.

— Восьми лет меня определили в школу. Тетка привела меня в класс за руку и сказала учительнице: «Это — моя единственная дочка. Дети бывают разные, поэтому вы посадите ее рядом с какой-нибудь хорошей девочкой, а то, чего доброго, попадет под влияние хулиганов». Никаких хулиганов, на мой взгляд, в классе не было, но учительница посадила меня вместе с толстой белокожей девчонкой с двумя огромными атласными бантами на голове за первую парту. А я после урока пересела на последнюю парту, рядом с маленьким мальчиком, настоящим заморышем. Прозвенел звонок.

«Дарийма! Почему ты пересела? — строго спросила учительница. — Сейчас же иди на свое место».

Я даже бровью не повела, как будто совсем не ко мне относились слова учительницы. Тогда она взяла меня за руку и водворила на прежнее место. Я, естественно, заревела.

«Перестань плакать, — рассердилась учительница. — Не то придется пожаловаться твоей маме».

Так я и не поняла, почему мне нельзя было сидеть там, где хотелось.

Итак, я переступила школьный порог и начала учиться. В четвертях у меня отметки выходили разные, но больше четверки.

Незаметно пролетело четыре года. Перед пятым классом, вернувшись из пионерского лагеря, где я провела две счастливых недели, я узнала, что у меня появился братишка. Встретившая меня тетка спросила:

«Ты рада — у тебя появился брат?»

Подумав, как хорошо иметь брата или сестру — ведь прежде у меня их было много, — я ответила:

«Рада!»

Дома она дала мне подержать младенца, и я с наслаждением прижалась к его пухлой щечке, но тут уловила запах пеленок, и мне сделалось не по себе. Откуда взялся этот ребенок, я узнала лишь через несколько лет. Оказывается, с теткой работала одинокая женщина, у которой не было никаких родственников. Случилось, что она внезапно заболела и умерла, а ее грудной ребенок остался совсем один. Тетка взяла его к себе, и у меня таким образом появился брат.

Через месяц начались занятия в школе. Тетка теперь не работала — присматривала за малышом. Осенью они с мужем продали свою юрту и переселились в другую, у подножия холма, на котором стоит монастырь Гандан. Мой приемный отец — ему теперь стало далеко ходить на завод — перешел работать на железную дорогу. А меня так и не перевели в другую школу, и мне приходилось тратить на дорогу очень много времени.

Тогда я не понимала, зачем тетке понадобилось переезжать на другое место. А я ужасно скучала по старому двору и часто, возвращаясь из школы, норовила пройти мимо знакомого забора. Теперь в нашей прежней юрте жили какие-то чужие люди. Мне хотелось взглянуть на них, но в заборе не было ни одной щелочки, и я не могла удовлетворить свое любопытство.

Тем не менее я уже повзрослела и научилась кое-что подмечать. Например, с того времени, как мы поселились на новом месте, мои настоящие родители, казалось, начисто забыли о моем существовании — они не только не приезжали навещать свою дочку, но и гостинцев не присылали. Прежде Адиа частенько ходила в гости и всегда брала меня с собой. Теперь она в гости не ходила, и я, вернувшись домой, должна была все время сидеть в юрте. О том, чтобы мне пойти на улицу поиграть с другими ребятишками, не могло быть и речи. К нам тоже почти никто не ходил, и жизнь сделалась совсем скучной. Наш огромный рыжий пес то ли тосковал на новом месте, то ли старость наступила, только он целыми днями выл, лежа у юрты, и вскоре сдох. «Бедная собака! — со слезами на глазах повторяла тетка. — Она была получше иных людей. Столько лет служила нам верой и правдой, ни одной души к дому не подпускала». Я же особенно не горевала — ведь пес меня не признавал и при случае норовил цапнуть.

Вскоре приемный отец принес откуда-то черного щенка с белой грудью. Я всячески старалась завоевать его расположение, чтобы не получилось, как с рыжим псом. Приносила ему миску с едой, наливала воды, стараясь всякий раз ласково погладить его по жесткой черной шерсти. Я бы и на цепь его сажала, да тетка все твердила, что щенок меня искусает. Через несколько месяцев он превратился в огромного сильного пса, но привычки у него были точь-в-точь как у рыжего, — никого близко не подпускал. Однажды, когда я вернулась домой из школы, пес, гремя цепью, бросился ко мне. Может, он и не хотел меня укусить, но я с перепугу закричала не своим голосом.

«Чего ты кричишь, глупая? Собака же привязана!» — напустилась на меня выбежавшая из юрты тетка. У нее частенько бывало недоброе лицо, но на этот раз оно почему-то показалось мне особенно злым, и я долго не могла успокоиться. Может быть, именно тогда я отчетливо поняла, что приемные родители меня не любят, а главное — что я не люблю их, а это было уже совсем плохо.

С того дня я перестала ухаживать за собакой и, когда поблизости никого не было, украдкой грозила ей пальцем. Теперь у нас с ней дружбы быть не могло.

Я училась уже в седьмом классе. Однажды в воскресенье я залежалась в постели позже обычного. Родители уже встали и кормили своего приемного сына. Мне вставать не хотелось, и я продолжала лежать, укутавшись одеялом и делая вид, будто сплю. Вдруг скрипнула дверь, и вскоре я услышала знакомый женский голос — оказывается, пришла соседка.

«А ты, милая, очень хорошо выглядишь, — сказала она, обращаясь к матери. — Видать, детки тебе на пользу. Тебе больше двадцати пяти и не дашь. Я же после второго ребенка в старуху превратилась».

Адиа громко вздохнула:

«Это я с виду такая. А вот после рождения сына врачи сказали, что детей у меня больше быть не может. Да и роды у меня тяжелые были, я поскользнулась и упала, вот и родила преждевременно».

Мне было противно слушать притворно жалобный голос тетки, я чуть было не фыркнула от отвращения, но все-таки кое-как сдержалась. Однако и тогда я не могла понять всего.

Однажды мы с теткой были дома одни — приемный отец почему-то не пришел обедать. И вдруг тетка необычно ласково сказала:

«Подойди ко мне, дочка».

Этот тон поразил меня больше, чем любая ругань, к которой я уже привыкла. Я подошла.

«Подержи братишку на руках». Она наклонилась над коляской, взяла мальчика и дала его мне.

«Смотри, дочка, если кто спросит тебя о малыше, говори, что его родила я. Ни в коем случае не проболтайся, что он приемный».

«Ладно!»

Когда мальчик заговорил, она приучила его на вопрос, чей он, отвечать — «мамин». Тетка радовалась, слушая его лепет, а я ужасно злилась. Однажды, когда мы с малышом были одни, я спросила его:

«Чей ты?»

«Мамин!» — ответил он.

«Вовсе нет!»

«Нет, мамин!» — настаивал братишка.

«Нет!» — сердито отрицала я. И тогда он заревел. Откуда ни возьмись появилась разъяренная тетка.

«Правду говорят, как ни корми телка, а в упряжке ходить не приучишь! Что ты тут внушаешь маленькому? Я все слышала! Посмей еще раз только рот открыть, я тебя вышвырну на улицу! Будешь тогда подыхать от голода, как последняя собака». Она подскочила ко мне и стала меня бить. Меня словно огнем обожгло, но я не заплакала.

«Глядите, и слезинки не проронила!» — крикнула она, задыхаясь от злости, и разочарование, сквозившее в ее голосе, вознаградило меня за боль.

Лицо и тело у меня оказались в синяках, три дня я не ходила в школу. Училась я уже в восьмом классе, и пропуск уроков отразился на моей успеваемости. С того дня приемные родители стали чрезмерно строгими со мной. Больше мне не позволяли возиться с мальчиком, даже свободно расхаживать по юрте я не имела права, могла сидеть лишь на определенном месте. Кроме того, на меня возложили обязанность — ездить в лес за дровами, а потом пилить их и колоть. Прежде для этого нанимали специального человека. Придешь, бывало, из школы и берешься за дрова, а времени для уроков совсем не оставалось. Я исхудала, одежда моя давно износилась, а приемные родители этого даже не замечали.

Однажды после школьного субботника я вместе со всеми отправилась в кино, а когда вернулась, домой попасть не могла — родители легли, видно, спать, а черного пса спустили с цепи. Стоило приоткрыть калитку, как он набрасывался на меня, и мне приходилось поспешно отступать. На улице уже совсем стемнело, а я стояла и плакала, не зная, что делать. Случайно проходившая мимо соседка приютила меня на ночь.

Рано утром к соседям, у которых я ночевала, явилась моя приемная мать — ей понадобились две чашки крупы. Увидев меня, она изобразила удивление.

«Почему это ты здесь очутилась? — спросила она, подняв брови. — Мы-то всю ночь беспокоились, не спали — ломали себе голову, куда она запропастилась, потом решили, что зашла к какой-нибудь подружке да там и заночевала. Послушай, дочка, разве ты не могла сама открыть калитку? Ведь ты у нас большая!»

«Мне показалось, что собака спущена с цепи, я побоялась войти во двор и постучалась к соседям», — солгала я.

Мне не хотелось тогда возвращаться к своим приемным родителям, но я пошла с теткой как ни в чем не бывало. «Скорее бы стать взрослой и убежать от них куда глаза глядят», — втайне мечтала я. Меня по-прежнему заставляли выполнять всю черную работу по дому. Особенно, как я уже говорила, меня изнуряла заготовка дров. На уроки уже не оставалось ни сил, ни времени, и когда подошел срок сдавать экзамены за восьмой класс, я знала наверняка, что провалюсь. Так оно и случилось. По двум предметам я получила неудовлетворительные оценки.

«Девчонка учиться не может, она у нас совсем глупая, да и прилежания у нее нет никакого, — заявила Адиа. — Но прокормить себя она теперь сможет».

Ее, видать, нисколько не огорчили мои провалы на экзаменах. Она заявила, что мне надо идти работать, и вскоре устроила меня на обувную фабрику. Я даже обрадовалась такой перемене. Нравился мне грохот станков, нравились мои новые подруги — бойкие, веселые девушки. Я старалась во всем походить на них, и, кажется, мне это удавалось. Во всяком случае, я проработала на фабрике ровно два года, а потом… — Дарийма замолчала, ей, видно, было трудно продолжать свой рассказ. Дорж не торопил ее — пусть успокоится, а если ей трудно рассказывать, пусть не рассказывает. От этого их дружеские отношения нисколько не пострадают. Дарийма покачала головой. Нет, если уж она начала, то обязательно кончит. Иначе в другой раз у нее просто духа не хватит. Дорж налил ей в чашку остывшего чаю, девушка поблагодарила его взглядом и продолжала свою грустную исповедь:

— Думала, что у меня просто смелости не хватит рассказать о том, что было дальше, да и сердце всякий раз сжимается, когда вспоминаю…

— Твоя тетка…

— Ну да, — девушка горько усмехнулась, — она была мне вовсе не родственница, а совсем чужая женщина, и как только родители отдали меня ей… Этого я им никак не могу простить. Ну так вот. Оказалась я замешанной в одном деле, потом меня освободили, за мной приехал старший брат, я тебе о нем говорила, он — научный работник, вместе с другим братом, студентом. Но я не захотела с ними встречаться.

II

Отношения между Даланбаяром и Бадрангуем оставались прохладными. Даланбаяра перевели работать в новую шахту, он и там работал с огоньком, старательно и был на хорошем счету. Вынимал уголь проворно, самым первым; напарники, бывало, и оглянуться не успеют, как уже все готово, расчищено место для установки креплений. Любо было поглядеть, как он орудовал тяжелым молотком, забивая стойки, заботясь о том, чтобы призабойная крепь была установлена в возможно короткие сроки. И как только он успевал за всем уследить? То он замечал, что порода кровли слабая, и предлагал промежутки между рамами дополнительно затянуть обаполами, то советовал прибегнуть к креплению кустовыми стойками и первым бросался подносить накатные бревна. Правда, иногда его чрезмерное усердие вызывало у рабочих бригады ироническую усмешку, но им не хотелось обидеть Даланбаяра, и они старались, чтобы он этого не замечал.

Но Даланбаяр проявлял усердие не только в работе. У него вдруг появился интерес к учебе, и он снова начал усиленно посещать кружок ликбеза, который было совсем забросил. Теперь он не пропускал ни одного занятия. Правда, догнать Бадрангуя оказалось нелегко: книги, которые Даланбаяру лишь предстояло изучить, были давно изучены Бадрангуем. Но он не унывал. «В душе каждый мужчина — лихой наездник», — частенько повторял Даланбаяр свою любимую пословицу, — он еще всем докажет, чего он стоит.

Как-то раз, когда Даланбаяр сидел дома, обложившись книгами и тетрадями, готовясь к очередным занятиям в кружке, в комнату, задыхаясь, ворвался Бадрангуй.

— Посмотрите на него! — закричал он с ходу. — Сидит себе спокойно и знать ничего не знает! Поднимайся и немедленно ступай в дирекцию шахты. Говорят, что через несколько дней на третью шахту привезут врубовую машину. Немедленно заяви о своем желании работать на ней, пока тебя не опередили. Тебе обязательно дадут машину! — В голосе Бадрангуя была неподдельная радость за приятеля. Реакция Даланбаяра обескуражила его. Даланбаяр с неудовольствием, как показалось Бадрангую, поднял на него глаза — нечего, мол, мешать заниматься, — и сквозь зубы процедил:

— Напрасно шумишь, друг! Коли тебе охота, можешь работать на двух машинах сразу. А я как работал сегодня, так и завтра буду работать. О будущем мне загадывать нечего. — С этими словами он снова уткнулся в книгу.

Бадрангуй не рассердился, нет, он удивился.

— Что с тобой, Даланбаяр? Я же не шучу, врубовую машину установят со дня на день, ведь ты же мечтал работать на ней.

— И я не шучу, Бадрангуй!

— Ничего не понимаю, — признался Бадрангуй. — Ты ведь стараешься изо всех сил — это видят все, а на машине ты сможешь сделать еще больше — тут перед тобой такие возможности открываются!

— Постой, постой, приятель! — поднял руку Даланбаяр. Снисходительный тон уступил вдруг место дружескому, доверительному. — Ты не обижайся. Все дело в том, что я хочу доказать, как много можно добиться, работая вручную. Поэтому я решил не переходить на машину. Верно, когда-то мечтал, но время меняет все, людей — тоже. Эка невидаль, нажимать на кнопки да поворачивать рычаги. Это каждый сможет. А вот ты добейся рекордной выработки за счет собственных мускулов. Такая задача не каждому по плечу. — Даланбаяр торжествующе посмотрел на друга.

Бадрангуй никогда еще не видел такого лихорадочного блеска в его глазах. «Почему время меняет одних людей и не меняет других? — подумал он. — Или оно выявляет в людях то, что прежде тщательно скрывалось ими? Подумать только, достаточно было Даланбаяру обидеться на то, что Бадрангую первому доверили врубовую машину, чтобы он обнаружил себя таким неожиданным образом. Теперь его обида зашла настолько далеко, что он отказывается от того, что когда-то казалось ему столь заманчивым и привлекательным».

— Погоди, Даланбаяр, не горячись, — медленно начал Бадрангуй, старательно подыскивая аргументы в пользу механизированного труда. — Ведь прежде люди всякую работу вручную делали. Сейчас техника так быстро развивается, что скоро, поверь мне, ручному труду на шахте придет конец. Ты же передовой рабочий — пристало ли тебе отказываться от техники? На то и дан человеку разум, чтобы улучшать свою жизнь, а машина — это же настоящее чудо, как ты можешь отказаться от нее? — Бадрангуй говорил все более горячо и убежденно, но его слова не произвели на Даланбаяра никакого впечатления.

— Не важно, как человек работает, при помощи разума или физической силы. У нас на шахте физическая сила пока очень нужна, а значит, и родине она необходима. Именно поэтому я и не хочу менять свою работу.

Бадрангуй задумался.

— Ладно, — сказал он наконец. — Прекратим этот спор. Мы и так с тобой последнее время не особенно ладим, частенько ссоримся. И в этом, вероятно, оба повинны в равной степени.

Даланбаяр покосился на друга. Вечно Бадрангуй затевает ненужные разговоры. Сам же он не испытывал склонности к откровенности.

— У людей разные характеры, — неопределенно ответил он.

— Что верно, то верно, — вздохнул Бадрангуй, и больше они к этой теме в тот день не возвращались.

Приближались первомайские праздники. В том году весна пришла поздно. Казалось, никогда не кончится холодный ветер, постоянно вздымавший густые тучи пыли. Природа с нетерпением ждала весенней грозы, воздух сразу же сделался бы свежим и прозрачным, а трава в степи из желто-серой превратилась бы в изумрудную.

Впрочем, плохая погода не влияла на настроение шахтеров. На шахте царило радостное оживление. В канун Первомая родина преподнесла шахтерам подарок — отныне, по решению правительства, передовики угольного производства будут бесплатно обеспечиваться жильем, обстановкой и спецодеждой. Было закуплено множество всевозможных вещей, начиная с красивых никелированных кроватей и кончая посудой. И все это сложили в большой юрте, перед общежитием шахтеров. Рабочие живо обсуждали постановление правительства и старались угадать, кому что достанется. Им не терпелось хоть одним глазом взглянуть на эти чудесные вещи. Но на дверях юрты, словно испытывая терпение шахтеров, красовался огромный металлический замок.

Тридцатого апреля в шахтерском клубе состоялся праздничный вечер. На сцене за длинным столом, покрытым красной скатертью, сидели руководители шахт и передовики производства. После короткого вступительного слова секретаря партийной организации с обстоятельным докладом выступил начальник шахты. Объявляя итоги социалистического предмайского соревнования, он назвал его победителей и среди них Даланбаяра. Он призвал остальных шахтеров равняться на передовиков и овладевать их опытом.

Зал долго аплодировал передовикам. Потом на трибуну поднялся представитель Министерства промышленности, который зачитал приказ Министерства о присвоении группе шахтеров Орденоносной шахты Налайха почетного звания ударников труда. И снова было названо имя Даланбаяра. Трудно сказать, какие чувства владели Даланбаяром, когда под аплодисменты всего зала он направлялся к сцене, где ему прикололи на грудь сияющий новенький значок и вручили почетную грамоту. Он принял ее, как положено, обеими руками, потом отыскал глазами Бадрангуя и сел с ним рядом. Бадрангуй сердечно поздравил товарища и принялся рассматривать значок, на котором был изображен отбойный молоток.

— Вот поедешь когда-нибудь в родные края, тебе будет чем покрасоваться, — весело сказал он.

— Для этого не обязательно на родину ездить, — засмеялся Даланбаяр, многозначительно поглядывая на президиум.

Затем огласили список награжденных подарками, опять все услыхали имя Даланбаяра. Подарки должны были вручать на следующий день. Наконец-то вещи, хранящиеся в юрте, обретут своих хозяев, говорили шахтеры между собой.

Собрание затянулось допоздна, и, выходя из душного помещения клуба, шахтеры радовались свежему воздуху.

— До чего легко дышится! — вслух сказал Даланбаяр, останавливаясь на крыльце и вдыхая полной грудью.

— А ты теперь стал похож на сказочного героя, Даланбаяр, — заметил кто-то из проходивших мимо шахтеров. — Ишь, как твой значок сияет!

— Между прочим, он мне не с неба свалился, его надо было заслужить, — иронически ответил Даланбаяр, но того шахтера уже и след простыл — он исчез в темноте и, вероятно, к великому сожалению Даланбаяра, ответа его не слышал. О разном думал Даланбаяр в ту минуту, но главное о том, что наконец-то и о нем заговорили, наконец-то и он стал видным, даже можно сказать, знаменитым человеком. Для этого стоило стараться!

— О чем ты задумался? Пошли домой, — прервал его размышления Бадрангуй.

— Ни о чем, — коротко ответил Даланбаяр, и за всю дорогу друзья больше не перемолвились ни словом.

На душе у Бадрангуя стало как-то неспокойно. Нет, он отнюдь не завидовал товарищу — не таков был Бадрангуй. Наоборот, он искренне поздравлял Даланбаяра с заслуженными наградами и почестями. Беспокоило его другое. Неужто труд, который требует физических усилий, более полезен, более ценен для общества, чем тот, который выполняется при помощи машины, или, как любит говорить Даланбаяр, одними кончиками пальцев? Он ни минуты не сожалел о том, что работает на врубовой машине. Вероятно, при помощи машины тоже можно ставить рекорды — прежде он об этом как-то не задумывался. Только нужно, чтобы машина не простаивала ни минуты. К сожалению, большая часть рабочего времени уходит на другие операции — выемку угля и установку крепи, а врубовая машина тем временем бездействует. Скоро наставник Бадрангуя Юрий Иванович уедет из Монголии к себе на родину, и Бадрангуй станет работать самостоятельно.

«Сумею ли я? — строго спрашивал себя Бадрангуй и отвечал: — Должен суметь».

Вернувшись домой, Даланбаяр и Бадрангуй легли спать. В незавешенное окно пробивался слабый лунный свет, видны были яркие звезды. Уткнувшись головой в подушку, сладко посапывал во сне Даланбаяр — он вообще обладал завидной способностью засыпать почти мгновенно. В эту минуту Бадрангуй остро завидовал приятелю — самому ему никак не спалось. Он долго ворочался с боку на бок, обдумывая, как увеличить выработку угля за счет сокращения простоя врубовой машины. Потом мысли его незаметно вернулись к любимой девушке. Казалось, он видит в сумраке комнаты ее смутно белеющее лицо с четко очерченными губами, стройную легкую фигурку. В глазах девушки светятся любовь и счастье. Узнав, что она и Бадрангуй любят друг друга, Даланбаяр перестал даже смотреть в ее сторону, а случайно повстречавшись с ней на улице, демонстративно отворачивался. Ну и характер, обижался за девушку Бадрангуй. Впрочем, Бадрангуй не мог поверить в то, что Даланбаяр так легко отказался от девушки — не такой он человек. Более того, он смутно чувствовал, что Даланбаяр не остановится ни перед чем, если захочет их разлучить навсегда.

Стараясь не разбудить приятеля, Бадрангуй тихо поднялся с постели, натянул гутулы, накинул тэрлик и вышел из дому. На улице заметно похолодало — по спине Бадрангуя пробежали мурашки. Звезды померкли, небо на востоке подернулось сероватой прозрачной дымкой, предвещая скорое наступление рассвета. Поселок спал крепким сном: окна домов были темны, вокруг стояла мертвая тишина, лишь изредка нарушавшаяся сонным лаем какой-нибудь собаки. Бадрангуй долго стоял у ворот, вслушиваясь в ночь и зябко поеживаясь, пока совсем не продрог. Стараясь не скрипеть дверью, он осторожно вошел в комнату и стал раздеваться.

Даланбаяр проснулся и поднял голову:

— Кто тут? Что нужно?

Бадрангуй засмеялся.

— Спи, спи, приятель, еще рано. А не спится — вставай, скоро рассвет.

Даланбаяр протер глаза и сел на кровати.

— Где ты бродяжничал? — подозрительно спросил он.

— Да вот не спалось мне. Лежал, лежал, жарко стало, дай, думаю, выйду немного проветриться. Я бы и тебя позвал, да ты больно крепко спал.

— Где был-то?

— Постоял у дома, озяб и вернулся.

— У дома? — недоверчиво протянул Даланбаяр. В голосе его так и слышалось: «Рассказывай сказки! Не верю тебе нисколько!» — Знаешь, как говорится: «Днем он спит, а при луне аргал[13] собирает!» Знаешь такую пословицу? — Он снова натянул на себя одеяло.

«Надеюсь, он не заподозрил, что я гулял с девушкой или, чего доброго, к ней домой ходил?» — подумал Бадрангуй, но тут же отогнал эту мысль. Ночная прогулка странным образом успокоила его, и едва голова его коснулась подушки, он уснул. Вскоре комната наполнилась мощным храпом — словно парни таким образом продолжали разговор.

Первые лучи восходящего солнца коснулись серого небосвода, будто какой-то таинственный художник гигантской кистью нанес широкую оранжевую полосу вдоль горизонта.

А поселок по-прежнему был погружен в сон, и никто не видел, как человек, воровато озираясь по сторонам, неслышно подкрался к большой юрте возле шахтерского общежития. Злобно нашептывая проклятия, он вытащил из-за пазухи флягу и принялся обрызгивать ее содержимым войлочные стены юрты. Затем он пошарил в карманах, достал коробок спичек и толстый бумажный жгут. Дрожащими руками он лихорадочно зажег жгут, пряча огонь от ветра в широченных рукавах своего дэла. Горящий жгут он просунул под стену юрты и исчез так же крадучись, как и появился. Отойдя на почтительное расстояние, он боязливо оглянулся и увидел, что вдоль основания юрты ползет огонь.

— Черт подери, — выругался про себя человек, — как долго не загорается, видно бензин плохой! Если так будет тлеть, то кто-нибудь заметит и в один миг погасит огонь. Может, вернуться и разжечь как следует? — Злоумышленник колебался минуту и вдруг с радостью увидел, как через тоно юрты вырвались яркие языки пламени. Огонь, вот он огонь! От восторга ему хотелось кричать, но благоразумие взяло верх. Теперь если даже вся Налайха кинется тушить пожар, будет уже поздно. «Пусть радуются передовики производства — они получат свои премии в виде угля и пепла», — злорадно подумал он и скрылся за одним из заборов.

— Пожар! Пожар! — истошные крики всполошили поселок.

Даланбаяр и Бадрангуй кинулись к окну. Потом наспех натянули дэлы и бросились на улицу, еще не понимая, что происходит.

— Горит юрта с премиями! — кричали люди и бежали к шахтерскому общежитию.

Бадрангуй в сапогах на босу ногу бросился следом за ними. Все тащили воду — кто в чем, в ведрах, в кувшинах, в чайниках. Внезапно Бадрангуй остановился — голыми руками пожар не погасишь. Он повернул домой, схватил два ведра с водой и снова побежал к горящей юрте. Он мчался так быстро, что, несмотря на свою нелегкую ношу, опередил многих, в том числе и Даланбаяра. Но было уже поздно — юрта почти вся сгорела. Вода была теперь без надобности, как плащ человеку после дождя. Эту пословицу с большой долей ехидства произнес Даланбаяр, глядя в расстроенное лицо запыхавшегося товарища. Но Бадрангуй даже не обратил на него внимания. Он выплеснул воду на пылающий остов, и тот рухнул. Лишь кое-что из хранившихся в юрте вещей удалось спасти; большая же часть сгорела или пришла в совершенно негодное состояние. Люди печально взирали на жалкие остатки предметов, которые должны были принести им радость.

— Негодяи подожгли юрту! — сказал кто-то с ненавистью, — вешать таких надо.

— А где они, эти негодяи? Попробуй найди их теперь. Ну да ничего, всем им один конец будет, — сердито добавил другой.

— У нас тоже бдительность не на должной высоте, — вступил в разговор третий. — Враг, он перед концом последнего быка сожрет. Мы живем в тревожное время, от врагов можно ожидать чего угодно, наше начальство должно было выставить здесь караульных.

— Как говорится, после драки кулаками не машут — все сгорело дотла, — рассудительно сказал Даланбаяр. — Сейчас надо не слезы лить, а отыскать и предать суду врага, который, я уверен, скрывается среди нас.

Высоко в небе сорвалась и упала одна, совсем уже бледная, звездочка. Она исчезла, оставив после себя едва заметный след.

По толпе прошел настороженный шепот:

— Пусть это будет не моя звезда. — И сразу сделалось тихо.

— Это не моя и не твоя, — снова раздался голос Даланбаяра, — и не наша с вами, товарищи! Это звезда того, кто совершил сегодня ночью злодеяние. Упавшая звезда предвещает ему гибель.

Люди стали постепенно расходиться, и наконец на пожарище осталось всего несколько человек.

— Пойдем и мы с тобой, Даланбаяр, — потянул друга за локоть Бадрангуй. — Ты босой, еще, чего доброго, простудишься.

Приятель обратил на него невидящий взор.

— Проклятый враг, мы до тебя скоро доберемся. — Он погрозил кулаком кому-то невидимому и нехотя отправился домой вслед за Бадрангуем.

Начало светать. В домах, разбуженных несчастьем, загорались электрические огни: новый день начинался.

— Как же отыскать злодея? — сказал Бадрангуй. — Наверно, это непросто.

— Я уверен, что враг скрывается где-то рядом, у нас под носом, — возразил Даланбаяр. — Сейчас надо быть особенно бдительным. Иной парень с душой нараспашку в действительности может оказаться лютым врагом. И наоборот, человека с виду сердитого, выступающего с критикой, можно заподозрить в неблаговидных делах, а он на поверку — человек вполне свой. Этого мы не должны забывать. Ты меня понимаешь?

— Но не можем же мы подозревать каждого, — возразил Бадрангуй.

Шедший впереди Даланбаяр вдруг остановился и, многозначительно взглянув на друга, криво усмехнулся, словно его осенила какая-то догадка.

— Не можем, говоришь? А ты хоть бы себя возьми! Ведь сегодня ночью ты не успел вернуться с улицы и закрыть глаза, как сразу же послышались крики: «Пожар! Пожар!» Верно я говорю, а?

— Нет, Даланбаяр, пожар начался много позднее. Я проснулся от криков, когда десятый сон видел. А когда я с улицы уходил, все небо было усыпано яркими звездами. Правда, на востоке уже начинало светлеть… — Он оборвал себя на полуслове. Молча они вошли в дом. На полу была лужа — Бадрангуй расплескал воду, когда наполнял ведра из бака. Дверь и форточка были распахнуты настежь, и в комнате гулял сквозняк.

Даланбаяр первым долгом закрыл форточку и включил плитку. Наполнил чайник свежей водой и поставил кипятить. Бадрангуй оправил койки и принялся подметать пол. Даланбаяр внезапно разозлился:

— Можно подумать, что сегодня к нам в гости явится твоя невеста. Полюбуйтесь, в каморке размером в пиалу он умудрился поднять тучу пыли. Просто дышать нечем.

Эта тирада вывела Бадрангуя из обычного добродушного состояния. От обиды у него задрожал подбородок, и все-таки он сдержался. Лучше бы ему вообще промолчать, но, немного поколебавшись, он с обидой сказал:

— Ты называешь нашу комнату каморкой, но не забывай, пожалуйста, что она сначала казалась тебе дворцом. И мы живем в ней с тобой уже долго, это наш дом. Кстати, она не так уж мала, в ней свободно могли бы жить еще несколько человек.

— У нас действительно очень просторно! — язвительно заметил Даланбаяр. — Ты вполне можешь поселить тут свою жену.

— Почему бы и нет? — уже рассердившись не на шутку, ответил Бадрангуй.

— В таком случае я освобождаю эту комнату.

— Поступай как знаешь, — сказал Бадрангуй и тут же спохватился — ссора могла зайти слишком далеко, он вовсе не хотел этого, хотя Даланбаяр давно уже вел дело к полному разрыву. Он виновато посмотрел на приятеля, жалея в душе о нечаянно сорвавшихся с языка словах. Даланбаяр сидел за столом, справа от двери. Дэл у него на груди был полузастегнут, и оттуда виднелась смуглая кожа. За последнее время от напряженного физического труда он заметно окреп. Крупное лицо с узкими раскосыми глазами было сурово и холодно. В глазах затаилась враждебность. Мгновенно лицо Даланбаяра налилось кровью. Шея покрылась пятнами.

— Значит — выгоняешь меня? А ты забыл, сколько я для тебя сделал? Теперь я должен неизвестно где скитаться.

— Прекрати, Даланбаяр, сейчас же прекрати! Мы оба прежде были бездомными бродягами. И ты и я. И благодарить нам друг друга не за что! И сейчас никто никого не выгоняет. А если бы кто и захотел выгнать другого, ты отлично знаешь, что это невозможно. — Сердце у Бадрангуя дрогнуло, в глазах у него потемнело, словно в комнате задернули занавески.

Густой бас Даланбаяра падал в какую-то глухую тишину. Странный, чужой голос шепнул вдруг в ухо Бадрангую: «Сейчас я его ударю». Бадрангуй медленно перевел глаза на Даланбаяра. Тот плескался у рукомойника. Потом долго любовался своим отражением в зеркале, тщательно приглаживая волосы, которые он начал отпускать. Бадрангуй зажмурился, и когда открыл глаза — оказалось, что в комнате очень светло и солнце играет в чисто вымытых стеклах.

— Не знал я, что ты такой ревнивец, — говорил между тем Даланбаяр, смачивая свои отросшие вихры холодной водой, — не то я бы…

Но Бадрангуй его не слушал.

— Какое чудесное солнце, чистое золото! — с грустью, не соответствовавшей его восторгу, произнес он.

— Только преступники, которых упрятали за железную решетку, так радуются солнцу, — пробормотал Даланбаяр. — И тот, кто поджег юрту, будет в таком же положении.

Он выключил плитку и поставил на стол закипевший чайник. Бадрангуй стоял у окна, повернувшись спиной к Даланбаяру. Чувство обиды у него прошло, но легче ему не стало. Он стоял и смотрел, как за окном зеленеют недавно высаженные тополя и как весело купаются в песке воробьи. Под враждебным взглядом Даланбаяра отчаяние вдруг туго сжало ему горло. Непослушными руками он распахнул неподатливые оконные створки. В комнату ворвалась струя уже согретого воздуха. Слезы текли у него по щекам, и Бадрангуй не смел оглянуться, чтобы не обнаружить свою слабость перед Даланбаяром. А тот в полном молчании напился чаю и вышел из дома. В окно Бадрангую было видно, что он направился к зданию конторы.

Прошло два дня. После неприятного разговора утром Даланбаяр домой больше не возвращался. Однажды им довелось работать в одной смене, и Бадрангуй надеялся поговорить с другом, но из этого ничего не получилось: Даланбаяр избегал его, ушел сразу же по окончании смены. Когда Бадрангуй вернулся домой, он увидел у дверей подводу. В комнате Даланбаяр торопливо складывал вещи.

— Что происходит? — с порога спросил Бадрангуй.

— Там, где сбивают войлок, собака не нужна, — ответил тот словами известной поговорки. — Караульщик только помеха, — пояснил он свою мысль. — Ты ведь собираешься привести молодую жену, вот и приводи на здоровье. А я как был бездомным, видно, так и останусь. Помоги-ка лучше мне кровать вынести, чем стоять столбом.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал от меня, — через силу выговорил Бадрангуй.

— А чего ты хочешь? Ладно, брось лицемерить и держи кровать поровнее, а не то в дверь не пройдет.

Так Даланбаяр отделился от Бадрангуя, и Бадрангуй отлично понимал, что слова его бессильны — былой дружбы не вернуть. Просто они с Даланбаяром — люди слишком разные, и жить вместе им невмоготу. Кроме того, он знал его характер — раз уж решил, ни за что не передумает. И Бадрангуй молча принялся помогать ему грузить вещи на телегу. На душе у него было нехорошо, сердце металось, словно гонимое ветром облако. Ему было трудно расставаться с Даланбаяром, как-никак они прожили бок о бок немалый срок, привыкли делить и еду и невзгоды. Но и это не самое главное. Уже оставшись один, Бадрангуй вдруг отчетливо осознал, как ему необходимо, чтобы кто-то был с ним рядом. Видно, так уж устроен человек — одиночество ему в тягость. Вечером, когда он погасил свет и впервые остался один в опустевшей комнате, в темноте ему все чудилось чье-то дыхание. На мгновение сделалось жутко. Потом он взял себя в руки: «И не стыдно взрослому мужчине чего-то бояться?!» Но не обычный страх сжимал его сердце — то была еще плохо осознанная, но весьма ощутимая тревога. На улице совсем стемнело, а ребятишки все еще носились с визгом по двору. Где-то у ворот и калиток радостно и возбужденно звенел женский смех, как звенит он только весной. И вместе с тревогой, временами заглушая ее, на Бадрангуя надвигались смутные воспоминания о ранней юности в далеком монастырском поселке, о первом спуске в забой, горькие сожаления о том, что дружбе с Даланбаяром пришел конец, неясное предчувствие чего-то нового, в чем любимой девушке отводилось главное место. Теперь, думая о Даланбаяре, он старался вспоминать только хорошее, и временами его охватывало раскаяние — вероятно, и он, Бадрангуй, оказался нетерпимым человеком. За всю ночь Бадрангуй не сомкнул глаз и теперь чувствовал себя совсем разбитым. Он вытянулся на кровати и зажмурил глаза, а когда вновь открыл их, в комнате уже было светло — наступило утро.

В тот день состоялось общее собрание всех шахтеров.

— Классовый враг не дремлет, — сказал начальник шахты. Он заметно волновался — случай с юртой отлично доказывал справедливость его слов. — Да и на границах неспокойно. Радио и газеты каждый день приносят известия о нарушении границ японскими самураями. В сложных условиях, когда внутренний враг готовится объединить свои действия, направленные против народной власти, с происками международного империализма, шахтеры должны работать еще больше, еще лучше, еще злее. Повышать производительность труда, давать на-гора́ как можно больше угля — он нужен родине, как хлеб. Кроме того, каждый шахтер обязан проявлять бдительность, помогать выявлять диверсантов и вредителей.

Потом один за другим поднимались с места шахтеры. Они гневно осуждали злодеяние, совершенное недавно у них в поселке. Неспроста был выбран такой объект для поджога, как юрта с премиями. Во-первых, она не охранялась. Во-вторых, это было явное вредительство, так как жулик просто сорвал бы замок…

В завершение шахтеры создали боевой отряд — для охраны предприятия и защиты его от возможных диверсий. В него вошли Лувсаншадав, Дорлик, Мунко, Эрдэнэ, Хундабай и Даланбаяр. Такой список предложила дирекция, и шахтеры его утвердили.

Через несколько дней Даланбаяр перешел на работу в другую шахту, и они с Бадрангуем почти перестали встречаться, а если им все-таки случалось столкнуться нос к носу, они перекидывались ничего не значащими словами или просто, кивнув друг другу, расходились в разные стороны. Наверное, думал Бадрангуй, человек не бывает только хорошим или только плохим — в нем всего понемногу, и это надо понимать, а не то он со своим негибким характером может всех друзей растерять, не только Даланбаяра.

И каждый раз, когда Бадрангуй встречался с любимой девушкой, разговор их невольно касался этой темы. Правда, в отличие от Бадрангуя, она не жалела о том, что оборвалась его дружба с Даланбаяром. Напрасно Бадрангуй придумывал все новые и новые доводы, напрасно вспоминал, как много прежде у них было общего, девушка, безоговорочно соглашавшаяся с ним во всем остальном, с упрямой настойчивостью опровергала все его доказательства и объяснения.

— Ну, предположим, — говорил Бадрангуй, прижимая ее голову к своей груди, — мы рассорились, но все же нехорошо, столько лет дружить… Знаешь что? Давай-ка мы с тобой поженимся. Теперь нам и вовсе не на кого оглядываться — Даланбаяр далеко, к тому же, думаю, он о нас с тобой и не вспоминает.

Темные глаза девушки наполнились слезами. Тоненькая голубая жилка забилась у нее на виске.

— Подождем немного, я боюсь…

— Чего ты боишься, глупышка?

— Даланбаяра. У него взгляд нехороший, недавно он попался мне навстречу и так посмотрел… — У нее задрожал голос.

— Бояться людского взгляда? Какая ерунда! А Даланбаяр, чем он страшен? Да ничем! Тут и голову ломать нечего. Кроме того, у тебя есть я. Бадрангуй всегда сумеет тебя защитить, родная. — Он засмеялся, чтобы приободрить не только ее, но и себя. Не знал тогда Бадрангуй, что такие, как его бывший друг, могут вселить страх не только в робкую молодую женщину, но и в сильного зрелого мужчину, каковым он себя считал.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Дорж лежал и думал о своем отце. Отец вспоминался ему таким, каким он был на одной фотографии, — в полном шахтерском снаряжении. «Каким же ты был, отец, на самом деле? Одни хвалили тебя, говоря: такого, как он, шахтера еще поискать надо, отличный был забойщик, все силы отдал шахте. Другие, случалось, высказывали иное мнение. Кому верить?» Дорж многого не знал, но уже давно догадывался, что судьба отца каким-то образом связана с Бадрангуем-гуаем.

«Никому я не верю, — мысленно обращался Дорж к отцу — одному тебе. Тогда времена были трудные, условия совсем иные, не то, что теперь. Старое и новое постоянно приходило в столкновение, они были трудносовместимы, как вода и огонь. Кто тогда не ошибался… Твой единственный сын гордится тобой и уважает тебя. И сейчас, вероятно, в последние минуты жизни, при мысли о тебе тугой комок подкатывается к горлу…»

I

В шахте Налайха-Капитальная порода была необычайно сухая, и поступающий извне обычно сырой воздух быстро насыщался пылью, становился каким-то тяжелым и маслянистым.

Близился конец смены, когда машина вдруг остановилась — надо было сменить рубильные части. Мастер распорядился, чтобы часть бригады отправилась в транспортный ствол и до конца смены занималась очистительными работами. Направляясь вместе с другими, Дорж у выхода из забоя столкнулся с Дариймой. Она работала на погрузочном конвейере. Сейчас, когда комбайн стал, надо было загрузить конвейер вручную, подобрав с земли оставшийся уголь. «Когда конвейер не загружают полностью, происходит большой перерасход энергии, — подумал Дорж. — Вероятно, мастер послал нас сюда, чтобы мы не сидели без дела». Он взглянул на часы — оставалось около часа до окончания смены. Вскинул лопату на плечо и подошел к девушке.

— Ты куда это, Дорж? — окликнул его товарищ. — Работать надо, а то и остальным захочется отдыхать.

Дорж хотел показать ему язык, но того уже и след простыл. К тому же шахтерские лампочки давали слишком слабый свет, чтобы можно было на расстоянии нескольких метров что-либо разглядеть.

Дарийма обратилась к Доржу:

— Тебе предлагают работать, Дорж.

— Да ведь уголь-то весь уже погрузили, там делать нечего. Нет ли у тебя чего-нибудь попить — у меня в горле пересохло.

Дарийма отстегнула от пояса фляжку, встряхнула хорошенько — осталось, но мало, всего один глоток, не больше. Дорж выпил, присел на корточки и открыл противогазную сумку. Дарийма наблюдала за ним с нескрываемым интересом. Уж не собирается ли Дорж работать в противогазе? Однако в сумке оказался не противогаз, а сверток с бутербродами. Девушка громко расхохоталась.

— Не кажется ли тебе, что мужчине не подобает носить бутерброды в сумке, где должен храниться противогаз? — лукаво спросила она.

— Хватит болтать, давай лучше поедим, я здорово проголодался, а ты? — Не успели они приняться за еду, как из основного забоя показались люди.

— Пошли, Дорж, смена ведь еще не кончилась. Кстати, вас послали на очистку транспортного ствола, где все остальные?

— Углубились внутрь ствола, а я шел последним и немного задержался, — оправдывался Дорж, украдкой застегивая сумку. Надо же было попасться на глаза этому Батмунху! Как же он сразу не заметил, что тот стоит рядом с мастером? И что за манера незаметно подкрадываться к человеку?

Батмунх посмотрел вслед Доржу и насмешливо и громко, чтобы услышал Дорж, сказал:

— В рабочее время ходит по девушкам. У таких, как он, надо вычитать из зарплаты деньги. Или еще что-нибудь придумать, чтобы в другой раз неповадно было.

Дорж оглянулся и встретился с холодным взглядом Батмунха. У Доржа все внутри закипело — с каким бы удовольствием он ответил сейчас этому напыщенному негодяю! Но он сдержался, только рука сильнее сжала рукоять лопаты. Дорж ушел и не слышал, как Батмунх спросил у девушки:

— Товарищ мотористка, как ваше имя?

— Дарийма!

— Так вот что, товарищ Дарийма, вы работаете на таком ответственном участке, а вступаете в разговоры с посторонними людьми. Прошу учесть мое замечание!

Девушка нахмурилась и закусила губу.

Продолжая обход, Батмунх сказал мастеру, что расстановка рабочей силы в лаве должна строго соблюдаться и нечего, например, Доржу шататься по отсекам.

— Я впервые заметил Доржа не на своем месте, — возразил мастер. — Вообще он хороший, работящий парень.

Батмунх с сомнением покачал головой.

Остаток смены Дорж проработал в невеселом настроении. Даже лопата казалась ему тяжелее обычного. Он досадовал на себя: не следовало подходить к Дарийме в рабочее время, могли бы поговорить после смены. Да и напрасно он ничего не ответил инженеру — ведь тот явно к нему придирался.

Наступил конец смены. Дорж поднялся наверх, и в лицо ему ударил свежий ветер. В воздухе кружились опадавшие с тополей листья, очень похожие по форме на сердце, и густо устилали землю. Их сухой шелест порождал в душе грусть. Доржа нагнал товарищ по смене:

— Говорят, что весна и осень — самые лучшие времена года. Только странно, почему осенью человека охватывает печаль? — Он нагнулся, набрал охапку листьев и подкинул их над головой.

— Ты не шахтер, а поэт, — пошутил Дорж, поражаясь, что этот веселый, разбитной парнишка испытывает чувства, схожие с его собственными. — Люди, которые умиляются при виде распускающихся цветов и опадающих листьев, должны быть поэтами!

— Вот еще выдумал. Поэзия, она, приятель, куда шире, глубже и интересней! Кстати, говорят, твою девушку зовут Уянга-Поэзия. Верно?

Дорж смутился. Верно-то верно, только теперь инженер Батмунх осведомлен о ней гораздо лучше, чем Дорж. Он нахмурился и ничего не сказал. Его приятель догадался, что некстати упомянул об Уянге, и шагал молча. Навстречу им совсем низко в небе промчалась стая диких гусей. Дыхание приближающейся зимы погнало птиц в теплые края, их печальный крик пронзил осенний воздух.

— Нынче гуси поздно улетают, — задумчиво произнес Дорж, провожая стаю долгим взглядом.

— А ты заметил, как много молодых гусей в этой стае? Наверное, в нынешнем году гуси вывели птенцов слишком поздно, и пока те не научились летать как следует, боялись пуститься в дальний путь. Если уж птица так заботится о своих птенцах, то что же говорить о людях! У меня в прошлом году жена родила сына. Она отправила меня в горы, по дрова, а когда я вернулся, в колыбельке лежало крохотное существо с красным личиком и пищало тоненьким голоском. Когда малыш здоров, мы радуемся, когда с ним что-нибудь случается, не находим себе места. Придешь домой, а сын к тебе ручонки тянет. Куда вся усталость девается! А про Уянгу ты не должен плохо думать, я ее знаю. Она хорошая девушка. И отца ее, Бадрангуя, мы тоже давно знаем — замечательный работник и как человек — тоже. Не может быть, чтобы он вырастил плохую дочь!

Дорж снова нахмурился и перевел разговор:

— А как тебе нравится наша новенькая мотористка?

— Ведь она у нас совсем недавно. На язык бойкая, да только сдается мне, веселость у нее напускная. И живет она одна, уж не знаю, есть у нее родители или еще кто-нибудь из близких. Может быть, ее постигло какое-нибудь горе?

— Она — хорошая девушка, — задумчиво произнес Дорж, вспоминая рассказ Дариймы о ее трудном детстве.

— А я разве говорю — плохая? — изумился спутник Доржа.

Упоминание об Уянге разбередило Доржу душу. Как ни старался, забыть ее он не мог. На другой день он нечаянно столкнулся с ней у входа в продовольственный магазин. Прекрасные волосы Уянги были красиво уложены и свободно лежали на плечах. Темная родинка над верхней губой показалась Доржу неожиданно большой. «Неужто родинки могут так быстро расти?» — пришла ему в голову нелепая мысль. Ему бы повернуться и уйти, а он остановился как вкопанный.

— Здравствуй, Дорж! Как поживаешь? — ласково спросила Уянга, заглядывая ему в лицо. Уж лучше бы она просто прошла мимо — тогда все сразу стало бы ясным. А тут в голове у Доржа сразу закружились тысячи мыслей: а вдруг у нее с Батмунхом ничего и не было? И в кино ему только показалось, что волосы ее касаются его щеки? Что тогда? Доржу страстно хотелось, чтобы на самом деле все было именно так, и он мягко сказал, стараясь унять бешеный стук сердца:

— Здравствуй, Уянга! Я думал, ты все еще трудишься в госхозе.

— Я пробыла там неделю, а потом заболела мама, и меня отпустили ненадолго ее навестить. Вот ходила за яблоками.

— Вон оно что! — Дорж украдкой рассматривал девушку — давно он не видел ее так близко.

— Что же мы стоим, только людям мешаем? Ты зачем отправился в магазин, Дорж?

— Я-то? За хлебом.

Он вошел в магазин и встал в очередь к прилавку. Уянга ждала его на улице. Очередь подвигалась быстро, словно подстегиваемая желанием Доржа поскорее освободиться.

Они долго шли рядом и молчали.

— Что у тебя нового, Дорж? — первой заговорила Уянга. Ее голос он узнал бы среди тысячи других, и внезапно сердце его смягчилось.

— Какие у меня особые новости, Уянга? Работаю. Вот сейчас после смены иду домой. Лучше бы ты о себе рассказала. Наверное, тебе есть что!

Девушка покраснела.

— Нет, нет, Дорж! Мне от тебя скрывать нечего. А вот ты скрываешь — до меня стороной дошли слухи, что ты подружился с новой мотористкой, да так, что даже на работе умудряешься с ней не разлучаться.

— Кто тебе сказал? — изумился Дорж.

— Вся Налайха знает.

— Разве нельзя быть в товарищеских отношениях с девушкой? — удивился он, и вдруг его осенила догадка: конечно, это Батмунх рассказал Уянге, что видел Доржа с Дариймой! «А вы болтливы, как старуха», — с неприязнью подумал он о Батмунхе.

Они снова пошли молча. Миновали дом Доржа. Он покосился на свою спутницу — она шагала прямо, видно, не собиралась сворачивать к своему крыльцу. Он облегченно вздохнул. Вот наконец и окраина поселка. Позади остались высокие дома и уличный шум — перед ними лежала открытая степь, шелестящая подсохшей осенней травой.

Небо над степью стояло синее-синее, и плыли по нему облака, похожие на белый кварц. Тишина. В такие минуты душа человека жаждет слиться с природой, она сообщает ему неповторимое ощущение спокойствия и удовлетворения.

Дорж вытащил пачку сигарет, закурил. Уянга облюбовала маленький бугорок и уселась, вытянув ноги. Немного погодя Дорж присоединился к ней. На душе у него было удивительно спокойно. Неожиданно ему вспомнилось детство. Светлое, безоблачное детство! Тогда сидящая с ним рядом девушка была маленькой девочкой с двумя смешными косичками. Последние месяцы Дорж старательно приучал себя к мысли о том, что между ним и Уянгой все кончено. Но стоило им увидеться, как он почувствовал всю тщетность таких попыток — Уянга по-прежнему владела всеми его помыслами.

— Как давно мы не виделись, Уянга! — тихо произнес он, задумчиво глядя на девушку.

— Давно! — словно эхо, откликнулась она. — Но не по моей вине, ты просто не хотел меня видеть, иначе нашел бы хоть под землей.

Дорж подивился грустному голосу Уянги.

— Ты ведь знаешь мой упрямый характер.

— Как у мальчишки!

— Мне свой характер менять надо, вот что, Уянга. Я постараюсь.

Девушка улыбнулась:

— Я хотела с тобой кое о чем поговорить, порывалась даже зайти к тебе домой, да все никак не решалась. А сколько я передумала всего за эти несколько месяцев — передать трудно! Теперь я знаю — первая любовь навсегда остается в сердце человека. Во всяком случае, о себе я могу сказать это твердо. Мне хочется быть с тобой искренней до конца. — Голос девушки, мелодичный и мягкий, вдруг задрожал. Легкая краска залила смуглые щеки.

— Ну что же ты замолчала, Уянга? Говори! Ведь откровенный разговор рано или поздно должен был состояться, — тихо произнес Дорж, не сводя с нее глаз и осторожно беря ее руку в свои. Уянга руки не отняла, только еще ярче запылал румянец на ее щеках. Потупившись, она продолжала:

— Зимой я получила письмо от одного человека. Он писал, что любит меня без памяти. Я ответила ему холодно, — просила меня забыть. Он, видимо, принял мой ответ за кокетство, а когда я приехала на каникулы в Налайху, начал ходить за мной по пятам. Мне бы прогнать его от себя… — Девушка осеклась, заметив, как сурово Дорж сдвинул брови. — Может, не надо продолжать?

— Как хочешь, Уянга! — с горечью ответил он.

Но она, очевидно, испытывала потребность высказаться и, уже не глядя на Доржа, заговорила снова, торопливо, глотая слова, словно опасаясь, что не успеет сказать всего, прежде чем они расстанутся.

— Он говорил, что приметил меня давно, когда мы еще в школе учились, и если я от него откажусь, не будет ему счастья в жизни. Мне было странно и смешно слушать его. И знаешь, почему? Мы с тобой, Дорж, дружили давно и даже, случалось, вместе мечтали о будущем. Но ни разу — вспомни! — ты мне не сказал, что любишь! Но я это чувствовала всем сердцем, и поэтому слова о любви, сказанные не тобой, казались мне несерьезными. Ты догадался, о ком я говорю?

Еще бы не догадаться!

— О Батмунхе! — глухо сказал Дорж. Она кивнула.

— Угадал! А зимой случилось еще вот что, — начал Батмунх исподволь разное рассказывать.

«А ты и поверила!» — мысленно воскликнул Дорж, но вслух ничего не сказал. Уянга была так близко от него, что он ощущал у себя на лице ее легкое дыхание. У него было такое чувство, будто рядом с ним сидит ребенок и он обязан всячески оберегать его.

— Хулиган, мол, этот Дорж, в кафе дебош учинил, угодил в милицию. Потом по его, мол, вине, в шахте произошел обвал. И на экзамене перед квалификационной комиссией опозорился, под конец и вовсе запутался. — Тут Уянга замялась. — Знаешь, Дорж, из его рассказов можно было понять, что он давно держал меня на примете. Помнит даже, что в восьмом классе в весенние каникулы мы с тобой в цирк ездили, в Улан-Батор.

— Ты не это хотела сказать, Уянга!

Девушка потупилась.

— Ладно, Дорж, я скажу. Главное — ты, мол, свел дружбу с девчонкой, которая за тюремной решеткой побывать успела.

«А ты уже и осудить успела! Эх, Уянга, Уянга!» — подумал Дорж, выпуская ее руку, но она словно и не заметила этого.

— Когда он рассказал мне такое, я весь вечер проплакала. Отец с матерью не знали, как ко мне подступиться. Все пытались выяснить, в чем дело. Я сослалась на головную боль, но они, конечно, не поверили, зато оставили меня в покое. И сегодня, когда я тебя увидела, чуть опять не расплакалась у всех на виду, еле сдержалась. Думала, мимо пройдешь, как чужой. Уж кто-кто, а я твой упрямый характер хорошо знаю. Батмунх к нам домой зачастил, все в кино приглашал. Я с ним несколько раз ходила. И все из-за отца. «Нечего дома сидеть, дочка, сходи прогуляйся!» И вообще, видать, Батмунх моим родителям по душе пришелся. Вот, Дорж, теперь ты все знаешь. Честно тебе скажу, я уж думала, что наши дороги навсегда разошлись. Вот и все, что я хотела сказать тебе, Дорж. Теперь даже на душе у меня легче стало.

Дорж снова взял ее руку и тихонько сжал в своей ладони. Мягкие, нежные пальцы ответили неуверенным пожатием. Он смотрел на девушку, на ее лицо, с которого внезапно схлынул румянец, понимая, как нелегко далась ей эта исповедь, и ему вдруг сделалось стыдно. Ведь он любит ее, да еще как! А она стоит перед ним, как перед неумолимым судьей, и ждет приговора. Вон как бьется на виске голубоватая жилка. Любит Дорж Уянгу! Так почему же он постоянно бежит от нее? Почему поверил, что она его разлюбила? Из-за той встречи в клубе, когда его ослепила ревность?

Уянга легонько отстранилась от Доржа, отыскала в сетке самое большое и самое красивое яблоко и протянула ему. Сочная мякоть звонко хрустнула у него на зубах.

— Между нами словно кошка пробежала, — засмеялся Дорж. — Давай забудем обо всем, что было печального. Ты можешь забыть, Уянга?

— Могу! — уверенно ответила девушка, сразу повеселев.

— Пошли по домам?

Он первым вскочил на ноги, подал ей руку, и Уянга словно ненароком очутилась у него на груди. Он гладил ее по крутым кудряшкам, слегка касаясь их губами, и приговаривал:

— Куда делись твои чудесные косы, маленькая?

— Я знаю, они тебе всегда нравились! — еле слышно прошептала девушка. — Однажды я зашла к тебе домой, но ты встретил меня не очень-то приветливо. Тогда я решила, что ничто тебе во мне не нравится, и немедленно отправилась в парикмахерскую.

— Надеюсь, ты переменила лишь прическу, а чувства остались прежними? — ласково спросил он. В ответ она сильнее прижалась к нему. — Уянга, ты не думай плохо о нашей мотористке. У нее было трудное детство — в плохие руки она попала и вот пошла по кривой дорожке. Ее понять надо. Неизвестно, к примеру, что бы стало со мной, попади я в сходные обстоятельства. Теперь самое страшное у нее позади, а держится она, между прочим, здо́рово — чего-чего, а силы воли ей не занимать.

— Может, и так, да только меня она пугает одним своим видом, — упрямо возразила Уянга.

— Вот так-так! — Дорж даже присвистнул. — Это когда же ты успела ее разглядеть?

— Утром. Она к машине бежала, тут мне ее и показали.

— Я познакомлю тебя с ней, и ты убедишься, что на самом деле это хороший человек. А теперь идем домой.

Всю дорогу они шли, крепко взявшись за руки.

— Сегодня вечером непременно приходи к нам, — сказала Уянга, когда они поравнялись с ее домом. Неуловимым движением она прильнула к Доржу и, не дожидаясь ответа, скользнула в подъезд. И он услышал, как весело застучали по лестнице ее каблучки.

Когда стук их умолк, Дорж постоял еще немного и пошел домой. Душа его ликовала от радости. Вот сейчас он придет домой и расскажет матери, что решил навсегда связать свою судьбу с Уянгой. Ведь то, что произошло между Даланбаяром, его отцом, и Бадрангуем, отцом Уянги, было давно, мать сама так говорила. Она не захочет, чтобы из-за какой-то старой отцовской распри ее сын остался несчастным на всю жизнь.

Как Дорж и предполагал, мать уже вернулась с работы и теперь хлопотала на кухне. Дорж еще с порога закричал:

— Где ты, мама? — И столько радости и возбуждения было в его голосе, что она сразу же поспешила к нему.

— Что случилось, сын?

— Мама! — повторил он и вдруг оробел.

Долгор смотрела на него не отрываясь — понимала, что сын пришел к ней с чем-то необыкновенно важным.

— Я жениться решил, мама, да тебе, наверно, невеста не по вкусу придется, — упавшим голосом произнес Дорж.

Лицо Долгор озарилось внутренним светом. Ну как не радоваться, если сын женится? Давно пора. И вдруг ее осенила догадка. Невеста не по вкусу, сказал он. Улыбка на лице ее сразу погасла.

— На ком же задумал жениться мой сын?

Дорж посмотрел на мать, на ее побелевшие губы и руки, прижатые к груди, и не хотел было говорить, но против воли выпалил:

— На Уянге. — И чтобы никаких сомнений больше не оставалось, пояснил: — На дочери Бадрангуя-гуая.

Долгор рухнула на оказавшуюся поблизости табуретку, спиной привалилась к стене. Сердце, казалось, готово было выскочить из груди. Давно ли она втайне радовалась, что Дорж перестал встречаться с дочкой Бадрангуя, да оказалось — напрасно! Эта новость о женитьбе мгновенно вернула утихшую было боль от неустанных воспоминаний о собственной загубленной юности, о молодых годах, прожитых не с тем, кого она любила больше жизни. Все, что произошло в те далекие годы, вдруг так отчетливо всплыло в памяти, будто случилось только вчера. Долгор закрыла глаза и задумалась. Дорж терпеливо стоял рядом, понимая состояние матери. Наконец она открыла глаза. Они были сухи.

— Раздевайся, сынок, — будничным голосом сказала она, — да за стол садись, чаем поить тебя буду.

Она поднялась с табуретки, зазвенела посудой. Какой маленькой, беззащитной и слабой казалась ему мать в эту минуту! Больше обычного опущены плечи, у рта глубокие скорбные морщины. Мама, мама, неужто ты по-прежнему во власти прошлого? У Доржа защемило сердце — от недавней радости не осталось и следа, а ведь как он спешил поделиться ею с матерью!

Он молча умылся и сел за стол. Наливая ему чай, Долгор тихо сказала:

— Обо мне, сынок, не беспокойся, лишь бы ты был счастлив. Только боюсь, не отдаст за тебя дочку Бадрангуй-гуай по доброй воле, не отдаст.

— Расскажи мне все, мама! — попросил Дорж, задумчиво глядя прямо перед собой.

Прошло несколько напряженных минут. Чай остыл. По столу скользнул яркий луч предзакатного солнца. Долгор забыла об ужине, стоявшем на плите, ее руки, словно налитые свинцом, неподвижно покоились на коленях.

— Будь по-твоему, сынок! Расскажу, что сама знаю и что довелось от людей услышать. Только не суди меня строго — люди бывают разные. Ты уже не маленький и сам это понимаешь. Поверь, я желаю тебе счастья. Но может, тебе все-таки немного повременить с женитьбой? Выбрать надо такого человека, чтобы на всю жизнь был тебе другом. А спешка способна только принести вред. Уж в чем-чем, а в этом твоя мать на собственном горьком опыте убедилась, можешь мне поверить. — Голос у Долгор дрожал, все еще красивое, хотя и подернутое паутинкой ранних морщин лицо ее с темными густыми бровями болезненно морщилось: ей стоило немалых усилий держать себя в руках. — Сейчас ты выслушаешь мою историю, но только знай — несмотря ни на что, отец твой все-таки был неплохим человеком, способен был на душевный порыв и благородство. Итак…

Слово за словом мать неторопливо поведала Доржу о событиях своей далекой молодости. Теперь всем догадкам и недомолвкам положен конец, и то, что он узнал из рассказа матери, глубоко и больно ранило его.

Мать собрала посуду и мыла ее в кухне, стараясь не греметь. Грустно тикал круглый будильник на пирамиде чемоданов, и это монотонное «тик-так» привлекло вдруг внимание Доржа. Он взглянул на циферблат — стрелки приближались к семи, за окном сгущались серые сумерки. Он вспомнил, что Уянга ждет его сегодня вечером у себя дома, и решил, что не пойдет. Она подождет, погрустит да спать ляжет, подумал Дорж, тяжело поднимаясь из-за стола. Он вытянулся на койке, худой, длинноногий, с осунувшимся лицом. У Долгор сдавило сердце, когда она вошла в комнату.

— Не грусти, сынок, я повторяю — ты можешь привести в наш дом Уянгу в любое время, я встречу ее с распростертыми объятиями, только не торопись, обдумай все хорошенько…

Бледная улыбка скользнула по его лицу. Долгор растерялась — ее охватило дурное предчувствие.

— Нет, мама, об Уянге теперь и думать нечего. Никогда она не придет в наш дом, никогда!

Видно, нелегко далось такое решение Доржу — слишком уж он казался спокойным. Долгор знала, что́ может скрываться за внешним спокойствием, и на миг ей стало страшно. Несправедливо, чтобы дети расплачивались за своих родителей! Несправедливо, — думала она, глядя на сына и невольно ища в резковатых чертах его лица сходство с Даланбаяром, и, не находя его, радовалась. И все-таки чувство тревоги прочно завладело ею.

Пока Дорж слушал рассказ своей матери о прошлом, в доме Уянги события разворачивались своим чередом. Едва Уянга переступила порог, как сестренка бросилась к ней с вопросом:

— Где ты пропадала, Уянга? Я видела, как ты давным-давно прошла мимо дома со своей сеткой!

— А тебе все надо знать! — беззаботно засмеялась Уянга. Впрочем, ее душа сейчас пела от счастья. Она вымыла большое яблоко и сунула прямо в рот маленькой девочке. Та впилась в него зубами и замолчала.

— Вот как надо держать рот на замке маленьким девочкам, — пошутила старшая сестра. — Папа с мамой дома?

В соседней комнате мать лежала, а отец читал «Унэн». Он на минуту прервал чтение и укоризненно взглянул на Уянгу поверх очков:

— Куда ты пропала, дочка? Матери нездоровится, приготовила бы ей чаю! Да, тут Батмунх заходил, хотел тебя повидать, но не дождался.

Упоминание о Батмунхе в такой неподходящий момент рассердило девушку. Батмунх слишком уж зачастил к ним, и это все из-за родителей, она бы его на порог не пускала. Впервые в жизни она резко бросила отцу:

— Батмунху незачем к нам больше ходить, и видеть его я не хочу. Чем он вам так понравился? Дорж в тысячу раз лучше, честнее Батмунха, однако если он, бывало, приходил, от вас слова доброго не слышал. А если у вас с его отцом что-то произошло, при чем здесь мы? Так вот, знайте, — я выхожу замуж за Доржа!

Девушка не верила собственным ушам, — откуда она набралась храбрости, чтобы так напрямик заявить отцу о своем предстоящем замужестве. Щеки у нее пылали, в глазах стояли слезы.

Бадрангуй медленно отложил газету в сторону и принялся протирать очки. Но и это привычное занятие не вернуло ему спокойствия. Заявление Уянги ошеломило его. А тон! Никогда прежде она не говорила с близкими таким тоном. «Может быть, Батмунх ее чем обидел? Иначе откуда такой взрыв ярости? Странно, он такой вежливый, такой воспитанный юноша. Наверняка в их отношения каким-то образом вмешался этот парнишка Дорж. И чем он только вскружил ей голову? С виду вроде бы неплохой парень, и собой хорош, и трудолюбив, работает с огоньком, со временем из него получится настоящий шахтер. Только похоже, что все это у него напускное. Недаром же у него в жилах течет кровь Даланбаяра, и рано или поздно она заявит о себе. Помнится, Даланбаяра на работе тоже хвалили — не могли нахвалиться. Мало кто знал его по-настоящему. Ну я, может быть, еще несколько человек, и все! Что, если характером Дорж целиком в отца пошел? Посеял смуту между Батмунхом и дочерью, ишь, как разгорячилась, словами так и сыплет. В свое время я допустил огромную ошибку, доверившись Даланбаяру. И дорого заплатил за нее. Так неужели на этом дело не кончилось? В прошлом году мне казалось, что Дорж — юноша скромный, совсем не похож на отца, и вдруг — на тебе!»

Вспоминая прошлое и думая о настоящем, Бадрангуй постепенно все больше и больше распалялся. Он стукнул ладонью по столу:

— Ты прекратишь реветь или нет?

Уянга тут же замолчала. От сильного удара ладонь у Бадрангуя заныла, и боль мгновенно привела его в чувство. «Что же это я, а? Ведь не с дитятею говорю, со взрослой девушкой, тут криком ничего не добьешься. Да и что тут рассуждать, она вправе выбирать себе жениха».

Стараясь говорить спокойно, Бадрангуй подошел к дочери:

— Будет, дочка, успокойся! Ни я, ни мать не могут тебе запретить выбрать себе в мужья того, кто тебе мил. Мы хотим только одного — чтобы на человека, который станет твоим мужем, можно было опереться в трудную минуту, чтобы он не подвел. И против Доржа у меня никаких возражений нет. Его отец когда-то был моим самым лучшим, самым близким другом. С тех пор как он погиб в тысяча девятьсот сорок седьмом году, у меня нет и никогда не будет такого друга, и я до сих пор горюю о его смерти. Остался после него единственный сын, и я хочу видеть его настоящим человеком. — Бадрангуй перевел дух. Пусть думает Уянга, что тень предательства не падает на ее будущего мужа — прошлое не должно вставать грозным призраком на пути у живых. — Только помни, дочка, что жизнь — не гладкое, незамутненное зеркало. Бывало, что у нас с Даланбаяром отношения резко ухудшались. Я этого не скрываю, открыто говорю. Да ведь в молодости кто не ошибается! Теперь его уже нет в живых, и зла я на него не держу. Я думаю, что ты поймешь меня, Уянга. У жизни надо учиться и верить в будущее. Поняла?

Уянга только головой кивнула — ей было стыдно. Спрятав лицо в ладони, она бросилась к матери.

Время для девушки тянулось очень медленно, может, оттого, что она каждую минуту смотрела на часы. Но вот, когда стрелки показали семь, она насторожилась, внимательно прислушиваясь к шагам на лестнице. Ей поминутно мерещилось, что она узнает тяжеловатую походку Доржа. Сейчас он остановится перед их дверью и тихо постучит. Но время шло, а Дорж не приходил. Отец что-то говорил ей, она смотрела на него отсутствующим взглядом и ничего не слышала. Наконец поняла — Дорж не придет. Тогда она бросилась на кровать и зарылась головой в подушку.

II

Был светлый прозрачный день, ничто не предвещало ненастья, и вдруг разразилась гроза. Громовые раскаты сотрясали землю, копья молний крошили небо. Сразу сделалось темно и холодно.

Нечто подобное произошло и в жизни Бадрангуя. Летом, в начале июня тысяча девятьсот тридцать восьмого года, когда он спокойно жил и работал, любил и был любим и оттого его счастье казалось безбрежным, вдруг среди бела дня грянула гроза, и в один миг все переменилось.

Когда Даланбаяр ушел от Бадрангуя и зажил самостоятельно, что совпало с его вступлением в отряд спецохраны, Бадрангуй не находил себе места от одиночества. Но так продолжалось недолго. Девушка, которую он любил, стала работать в шахтерской столовой, а свободное время предпочитала проводить с Бадрангуем. Жена Хорло, приходившаяся ей старшей сестрой, весьма одобрительно смотрела на ее дружбу с Бадрангуем: она всегда считала его скромным, покладистым парнем. Именно под его влиянием, рассуждала она, сестренка поступила работать, поначалу ведь целыми днями сидела сложа руки. Оно и понятно. В городе девушка выступала на сцене, вот и возомнила себя артисткой. Кажется, ей нравилось работать в столовой. Замечала соседка, что сестра ее и у Бадрангуя время зря не теряла: то обед приготовит, то подметет, то печку истопит. Сам Бадрангуй все эти перемены в личной жизни воспринял с радостным удивлением. Неужели на его любовь ему отвечают взаимностью? О нем заботятся, его любят! Это было невероятно, и все-таки в глубине души Бадрангуй постоянно испытывал тревогу, как будто внутренний голос его предостерегал — счастье это может внезапно кончиться, как рано или поздно кончаются все счастливые или дурные сны.

В одно из воскресений Бадрангуй с девушкой отправились в Улан-Батор. Они долго бродили по шумным веселым улицам, пока дорога не привела их на базар. Там они потолкались в толпе, посмотрели на разные товары, а под конец купили у торговца-китайца пару тяжелых серебряных колец.

— Колецки из цистого серебра, — «цокая», сказал продавец, вручая молодым людям покупку. — Они принесут вам сцастье. — Деньги, которые дал ему Бадрангуй, торговец, не пересчитывая, сунул за пазуху и юркнул в толпу.

Они же надели друг другу кольца на безымянный палец и, счастливые, отправились во дворец культуры на состязание борцов. Потом они посмотрели пьесу «Ханша Долгор и простолюдин Дамдин» и поздно вечером вернулись в Налайху.

Они легли спать вместе, тесно прижавшись друг к другу. Какое горячее было у нее тело! Оно обжигало Бадрангуя, словно огнем. Рука его ласково поглаживала жестковатые косы, потом коснулась груди, скользнула по упругому соску. Интересно, как его будущий сын справится с таким соском? Он высказал свою мысль вслух, прижимаясь лицом к ее горячей щеке.

— Выкормлю, и не одного, — последовал тихий ответ. Она положила голову ему на грудь, замерла.

— Как сильно бьется у тебя сердце! — объявила она немного погодя.

Только теперь он заметил, что сердце у него действительно бьется, словно колокол, возвещающий тревогу — «Бум! Бум! Бум!» Похоже на отдаленный стук конских копыт. Бадрангуй ласково гладил девушку по волосам. Казалось, все, что было у каждого из них до этой минуты, — прошлая жизнь, работа, свои радости и печали, — все отступило куда-то, оставив им только эту комнату с единственным маленьким оконцем и эти горячие объятья. Любимая так и уснула на его груди, свернувшись клубочком, словно зайчиха в норе. Вскоре сон сморил и Бадрангуя. В комнате раздавалось лишь мерное дыхание да тиканье будильника. Стрелки приближались к шести, когда за дверью послышались чьи-то незнакомые голоса и вслед за этим резкий стук. Бадрангуй проснулся и проворно вскочил с кровати. Впрочем, уже весь дом был на ногах. Однако постепенно люди успокоились, стучали в дверь Бадрангуя, не к ним. Проснулась и девушка, задрожала, как ягненок, попавший под дождь. Бадрангуй нагнулся над ней, ласково шепнул:

— Лежи, любимая, ничего не бойся. Это, наверное, кого-то ищут и по ошибке постучались к нам. — Он зажег лампу и босиком прошлепал к двери. Поднял щеколду. В комнату, окутанные клубами холодного воздуха, один за другим вошли трое незнакомых мужчин. Двое были в военной форме, и в руках у них поблескивали револьверы.

— Ваше имя? — спросили Бадрангуя.

— Хандын Бадрангуй!

— Где работаете?

— На первой шахте.

— Откуда родом?

— Из Хантайширского аймака, Бусхайрхан-сомона.

— Все сходится. Одевайтесь, да поживее. Вот постановление о взятии под стражу Хандына Бадрангуя, уроженца названных вами мест.

Бадрангуй растерянно повертел в руках ордер на арест — он ничего не понимал и оттого не знал, как вести себя в создавшейся ситуации. То, что сейчас происходило, казалось ему настолько нереальным, будто происходило во сне, он все делал невпопад и, поглощенный тревожными думами, услышал, как ему сказали:

— Вы не на ту ногу надеваете гутулы, переоденьте!

Лишь тогда Бадрангуй начал понемногу приходить в себя. Только теперь до его сознания дошло, что случилось непоправимое. Тем временем девушка тоже оделась и молча стояла в сторонке.

— Вы и ее забираете? — угрюмо спросил Бадрангуй.

— Нет, нет!

У него немного отлегло от сердца.

— Долгор! — Он впервые назвал ее по имени и не поверил собственным ушам. Обычно он говорил ей «любимая» или «дорогая».

— Долгор! Куда ты собираешься? Оставайся дома! Я уверен, что произошла какая-то нелепая ошибка. Клянусь тебе, я не сделал ничего дурного и не причинил никакого вреда своему народу, а значит, я скоро вернусь!

— Поторопитесь! — приказали Бадрангую.

Долгор вцепилась в полы его дэла.

— Не пущу! — закричала она. — Не отдам! — И двое военных с трудом оторвали ее от Бадрангуя.

На улице дул холодный ветер, высоко в небе сияли звезды. Бадрангуй шагал, низко опустив голову, и без конца задавал себе один и тот же мучивший его вопрос: «За что? Ну за что?»

Долгор в неподвижной позе сидела на кровати. Она не могла осмыслить происшедшего. Только что рядом был человек, которого она считала своей прочной и надежной опорой, которого беззаветно любила и которым была любима. И внезапно все кончилось, едва начавшись. Она закрыла лицо руками и уткнулась в подушку. Только сейчас здесь покоилась во сне голова Бадрангуя, и подушка, казалось, хранила еще его тепло, вскоре она взмокла от слез, а Долгор все плакала и плакала. Сколько прошло времени, она не знала, когда скрипнула дверь и в комнату тихо вошла старшая сестра.

Сестра села рядом с Долгор, прижала к груди ее голову, пригладила растрепанные волосы. От теплого участия молодая женщина зарыдала в голос.

— Возьми себя в руки, — решительно и строго сказала старшая сестра. — Вспомни поговорку: горе величиной с гору часто оказывается величиной с зайца! Если человек не виновен, его отпустят. А вдруг виновен? Змею, ту сразу видать, а нутро человека скрыто от чужих глаз. Сейчас мы ничего определенного предположить не можем. Одно скажу: вернется Бадрангуй вскорости — встретишь его с радостью. Ну, а если не вернется — знать, так тому и бывать. Тогда самое время о себе позаботиться. — Женщина понизила голос. — Времена нынче тревожные, всяко бывает!

Мало-помалу Долгор успокоилась, поднялась с кровати, умылась холодной водой, которая окончательно привела ее в чувство. Пока она причесывалась перед крошечным зеркальцем, сестра убрала постель, привела в порядок разбросанные по комнате вещи. Тем временем и солнце взошло — занимался новый день. В юртах приоткрыли тоно, потянулись в безоблачное небо голубоватые струйки дыма. За окном беззаботно щебетали птицы. У кооперативной лавки толпились женщины в ожидании новых товаров. Стайки веселых ребятишек носились по улицам поселка. На шахтах работа шла своим чередом. Из окон шахтерского клуба доносилась музыка. И все это никак не вязалось с настроением Долгор. Ведь для нее жизнь кончилась. Вчерашний лучезарный мир, в котором жили они с Бадрангуем, рухнул, и все окружающее странным образом отделилось от молодой женщины, отодвинулось за четко обозначенную черту, переступить которую она не могла. «В жизни человека бывает всякое, — старалась она утешить себя. — И если на дереве засыхает одна ветка, оно от этого не погибает. Я должна мужественно бороться со своим горем». Ведь было время, когда она жила одна, без Бадрангуя. Как знать, может быть, он и в самом деле что-то скрывал от нее. Значит, не доверял. Долгор никогда не отличалась твердостью характера. Женским уделом она считала мягкость и покорность. Она часто сокрушалась по поводу того, что сила, именуемая любовью, внезапно вознесла ее так высоко и почти мгновенно безжалостно бросила в бездну горя. Теперь в ней постоянно боролись любовь и сомнения. Порой случившееся казалось ей всего лишь дурным сном. Но это был не сон. Она осталась совсем одна. Подругами она обзавестись не успела, а сестра при каждом удобном случае заводила разговор о Бадрангуе и без конца бередила душу Долгор. На работе, стараясь не замечать сочувственных взглядов сослуживцев, она делала вид, что ничего не произошло, а если и произошло, то ее совершенно не касается.

Потянулись долгие дни ожиданий. Долгор надеялась, что Бадрангуй вот-вот вернется. Не мог же он совершить что-то ужасное. Не мог человек, которому народная власть дала так много, замыслить что-нибудь недоброе против нее. Но чаще доводы разума уступали место растерянности, и ее снова одолевали сомнения.

Постепенно директор столовой стал поглядывать на Долгор косо, и это не укрылось от внимания Долгор. И все-таки в суете день проходил быстро. А когда она возвращалась вечером домой и оказывалась одна в четырех стенах, горькие думы обуревали ее с новой силой. По ночам она видела один и тот же сон — ее последнюю встречу с Бадрангуем, их поездку в Улан-Батор и купленные на рынке массивные серебряные кольца. Не принесли они счастья! Проснувшись среди ночи, Долгор подолгу плакала и вставала утром с опухшими, красными глазами.

Долгор утратила почву под ногами, до сих пор жизнь ее текла ровно, и ей ни разу не довелось испытать ударов судьбы. Даже переезд из столицы в небольшой городок не причинил ей особых огорчений. Она как бы скользила по поверхности жизни, не окунаясь в ее глубины. Вот почему свалившееся на нее горе парализовало ее волю и лишило сил, вместо того чтобы мобилизовать их и удвоить желание выстоять во что бы то ни стало.

Минуло полмесяца, а от Бадрангуя по-прежнему не было ни слуху ни духу. Наступил июль с его пышными цветами и яркой зеленью. Красота окружающей природы обычно действует на человека умиротворяюще, но Долгор по-прежнему ощущала себя глубоко несчастной. Однако постепенно она начала оживать, как оживает трава, побитая градом. Чувство одиночества тоже мало-помалу рассеивалось, тем более что вокруг было немало молодых мужчин, искавших ее общества. Они наперебой приглашали ее в кино либо на концерт и набивались в провожатые. Долгор радовали подобные знаки внимания, они свидетельствовали о том, что жизнь для нее не кончена, что она по-прежнему красива и привлекательна. Однако она держалась стойко и ни на кого не обращала внимания. Время шло, и вот однажды с чьей-то нелегкой руки по поселку начали расползаться дурные слухи: то с одним якобы видели Долгор, то с другим. Иногда эти слухи доходили до нее, но она отмахивалась от сплетен, словно от назойливых мух, — она искренне любила Бадрангуя и поступиться прошлым не могла. Когда стали поговаривать о том, что ее видели с Даланбаяром, она смеялась — после ареста Бадрангуя она ни разу его не встречала, а про себя задумалась: почему Даланбаяр ни разу не зашел к ней? Ведь они были такими неразлучными друзьями с Бадрангуем! Странно — знать, что с другом случилась беда, и даже не проявить участия! Не идет — и не надо, решила про себя Долгор и больше не думала о нем. Однако вскоре случай все-таки свел их вместе. Долгор, усталая, возвращалась домой вечером после работы. У нее ужасно болели руки — теперь она работала судомойкой и размышляла о том, как было бы хорошо подыскать себе какое-нибудь другое занятие. И тут кто-то окликнул ее по имени. Долгор по голосу узнала Даланбаяра. Он, видимо, тоже возвращался после смены: на плече он нес отбойный молоток и лопату. «Ишь ты, даже инструменты домой тащит, — подумала Долгор, — не зря говорят, что Даланбаяр боится, как бы ему не подменили их. Особые они, что ли?»

— Здравствуй, Долгор, — сказал он, поравнявшись с ней. — Давненько тебя не видел. Как поживаешь?

— Так себе, — вздохнула Долгор. На длинных ресницах застыла одинокая слеза. Она смахнула ее ладонью и замолчала. Даланбаяр смотрел себе под ноги и монотонно выговаривал:

— Дорогая Долгор, возьми себя в руки. Что поделаешь… Я давно хотел тебя навестить, да думал — какой от меня толк, ведь я ничем помочь тебе не могу. Да и люди начнут болтать всякое. Многие помнят, как я одно время ходил за тобой по пятам. У тебя большое горе, постарайся быть твердой и мужественной. Может, я как-нибудь все-таки загляну к тебе. Ты не думай — моя любовь к тебе давно прошла, даже следа не осталось. Зайду так, по-товарищески.

Долгор сперва слушала его внимательно, а потом погрузилась в свои думы и лишь машинально кивала головой. Однако слова о прошедшей любви неожиданно задели ее, и она оборвала Даланбаяра на полуслове.

— Погоди, ты что-нибудь знаешь о Бадрангуе? — в упор спросила она. — Как ты думаешь, он действительно в чем-то замешан?

Узкие глаза Даланбаяра сощурились, стали еще меньше. Она настороженно ждала ответа. Даланбаяр молчал, словно завороженный ее красотой: брови стрелами, ресницы длинные, дрожащие от волнения чувственные губы. Она шепотом повторила вопрос:

— Ну, что ты думаешь о Бадрангуе? Неужто и впрямь с ним неладно, ведь до сих пор от него не было ни одной весточки. Что же мне делать, как быть?

Они остановились друг против друга. Долгор была совсем близко, так близко, что Даланбаяр слышал, как громко стучит у нее сердце. Она смотрела ему прямо в лицо, ожидая ответа. Он смущенно отвел глаза, ему страстно хотелось заключить ее в свои объятья и навсегда увести к себе домой. Неправду говорил он ей несколько минут назад. Не разлюбил он ее, нет, он любил ее всегда, и теперь любовь эта вспыхнула с новой силой. Стараясь придать своему голосу твердость, он произнес:

— Дорогая Долгор! Ты слишком наивная женщина! Разве невиновных берут под стражу в наше время? О Бадрангуе я ровным счетом ничего не знаю, и ты меня об этом, пожалуйста, не спрашивай. Ждать же его не советую — дождешься не скоро, если вообще когда-нибудь дождешься. А если он и вернется сюда, то на тебя вряд ли посмотрит, наверняка забудет. Время уносит любовь, поверь мне. Так что, пока не поздно, тебе надо о своей судьбе позаботиться… Они медленно пошли дальше.

— Мы раньше с Бадрангуем вроде бы закадычными друзьями считались, — продолжал Даланбаяр; чуть подняв узкие брови, он украдкой поглядывал на Долгор, нервно теребившую в руках носовой платок. — Лишь теперь я осознал, и поверь, мне досталось это нелегко, что он никогда не был мне истинным другом. Только ты меня пойми правильно, Долгор. Сейчас злые языки болтают, будто я предал друга, мол, арестовали Бадрангуя, а я о нем и слышать не желаю. Но ты сама рассуди — коли он оказался врагом государства нашего, значит, он стал врагом и мне, и не только мне, но и тебе, и всем честным людям нашей родины. И плакать по такому человеку, как Бадрангуй, просто глупо.

Долгор торопливо поднесла платок к глазам. Даланбаяр укрепил мучившие ее сомнения. Уж если лучший друг такое говорил о Бадрангуе, чего же можно ждать от других? Ее охватило глубокое отчаяние — если в словах Даланбаяра есть хоть доля правды? Что тогда? Горький комок подкатил к горлу. Долгор хотелось кричать от горя, и чтобы удержаться от крика, она больно закусила губу. Даланбаяр несколько секунд смотрел на нее с изумлением.

— До свиданья, Долгор, я пошел, мне в эту сторону, — словно сквозь густой туман донесся до нее голос Даланбаяра. — Коли какая нужда будет, позови, помогу, как сумею.

Вернувшись домой, Долгор, как обычно, постояла у запертой двери, не решаясь отомкнуть замок и войти в пустую комнату. И в конце концов отправилась к сестре. Та встретила ее приветливо.

— Проходи, сестренка, проходи! Нечего тебе дома пустые стены караулить. Если хочешь, можешь опять к нам переехать.

— Нет, — отказалась Долгор, — спасибо! Поживу еще немного в комнате Бадрангуя, вдруг он вернется, а меня нет. Обидится.

— Как знаешь, милая, как знаешь! Но помни — двери нашего дома всегда для тебя открыты.

— Я знаю, — растроганно прошептала Долгор. Только бы сестра не затеяла опять разговор о Бадрангуе. Нет ничего хуже, когда родные корят человека, которого ты выбрал в спутники жизни. Слава богу, в этот раз сестра хлопотала по хозяйству и не докучала Долгор расспросами. Посидев немного, Долгор принялась ей помогать.

Через несколько дней на Долгор свалилась новая беда — она осталась без работы, а следовательно, без всяких средств к существованию. Надо сказать, что Долгор работала на совесть, быстро управлялась с тарелками, чашками и прочей столовой утварью. Но однажды, вспомнив о Бадрангуе, она расплакалась, и посуда оказалась вымытой недостаточно чисто. Директор столовой каким-то образом обнаружил это и разъяренный набросился на Долгор:

— Разве так моют? Мы кормим шахтеров, а они всю страну топливом снабжают, об этом помнить надо! Ты посмотри, как помыла посуду. — Он тыкал ей в лицо грязной тарелкой.

Долгор тоже погорячилась и, вместо того чтобы извиниться, дерзко ответила:

— Подумаешь, какое дело, стоило из-за пустяка такой крик поднимать!

— Ты считаешь это пустяком? — оторопел директор. — А кто, я спрашиваю, обязан мыть посуду? За что ты зарплату получаешь?

Долгор взяла злополучную тарелку и принялась тереть ее мочалкой. Ополоснув горячей водой, она молча положила ее перед директором на стол.

— Теперь вы довольны? — спросила она, чуть подняв красивую бровь.

— Ты брови-то не поднимай, на меня красота твоя не действует, — не унимался директор. — Что-то ты слишком разговорилась. Постой, постой, а может, ты специально так плохо моешь посуду, задумала отравить шахтеров, не иначе. Это тебе с рук не сойдет! Наверно, не зря твоего Бадрангуя в тюрьму упрятали, видать, и ты — одного с ним поля ягода!

Дикая, слепая ярость вдруг овладела Долгор. Она хотела крикнуть в ответ что-нибудь обидное, но слова застряли у нее в горле. Вот как! Мало того, что ее попрекают Бадрангуем, ее еще и подозревают во вредительстве. Этого она не потерпит — ни за что! Долгор словно остолбенела. Директор даже попятился при виде ее смертельно бледного лица и плотно стиснутых зубов. К счастью, он вовремя ретировался, стопка чистых тарелок полетела ему вдогонку, ударилась в дверной косяк, и осколки их со звоном рассыпались по полу. На шум мгновенно сбежались все работники столовой. Не отвечая на расспросы, Долгор медленно прошла мимо них и вскоре оказалась на улице. Только дома, в пустой комнате, она дала волю слезам.

На другой день она на работу не вышла — просто не могла себя заставить — и тотчас же была уволена. Для нее началась тяжелая жизнь. Скромные сбережения от последней зарплаты очень скоро иссякли, сесть на шею зятю с сестрой она не имела права: они и без того едва сводили концы с концами. Семья большая, а работал один Хорло. Она изрядно помыкалась в поисках работы, но, так и не найдя ничего, отчаявшись, поплыла по течению, как легкая щепка, подхваченная бурным мутным потоком. Однажды, исчерпав все свои возможности, она решила прибегнуть к последнему средству — продать что-нибудь из вещей. Она долго рылась в сундуке, перебирая одежду, и скрепя сердце остановилась на своем единственном приличном дэле, теплом, подбитом белой мерлушкой. Прикинув, что до зимы еще далеко, она завязала его в узел и поехала в город — на рынок. «Выручу немного денег, — думала она, — куплю муки, одной мне надолго хватит». На рынке она случайно столкнулась с Даланбаяром. Было воскресенье, и он приехал за какой-то покупкой. Даланбаяр опешил, увидев Долгор за таким занятием. Впрочем, ее осунувшееся лицо и складка у губ не оставляли сомнений в том, что молодой женщине приходится туго.

— Разве можно продавать одежду со своего плеча? — воскликнул он, в ужасе схватившись за голову. — Ты сошла с ума, Долгор! — И хотя дэл уже перешел в руки покупателя, он немедленно вернул его, доплатив изрядно за уступку.

Долгор пыталась протестовать, но в душе радовалась — ее любимый дэл был спасен. И вообще встреча с Даланбаяром была ей приятна. Он поступил, как подобает настоящему мужчине, а ей так недоставало мужской опеки и покровительства.

В Налайху они вернулись вместе.

С тех пор Даланбаяр зачастил к Долгор.

— Я люблю тебя, Долгор, и всегда любил, — постоянно твердил он. — Я просто с ума по тебе схожу! Ради тебя я на все готов! Сколько я ночей из-за тебя не спал, как ревновал к Бадрангую — ты и представить себе не можешь. Считал себя несчастнейшим из смертных. Потом немного успокоился, решил, что не судьба, знать, нам с тобой быть вместе, что ты никогда меня не полюбишь. Ведь не всегда, рассуждал я, чья-то любовь способна вызвать ответное чувство. Постепенно я приучил себя к этой мысли. Я обманывал себя, Долгор. Твой облик — лицо, волосы, губы… Стоит мне закрыть глаза, и ты встаешь передо мной…

Сначала Долгор не придавала значения его словам. Но постепенно он почувствовал, что они производят на Долгор определенное впечатление, — когда Даланбаяр начинал говорить о своей любви, ее лицо оживало и розовело, взгляд становился радостным. Предчувствие счастья будоражило Даланбаяра, горячило кровь, придавало смелости.

Его визиты к Долгор не остались незамеченными и вызывали неодобрение Хорло. Хорло работал на шахте вместе с Даланбаяром и испытывал к нему какую-то безотчетную неприязнь. На работе, считал Хорло, человек может и хорошо себя проявить, но это не означает, что у него хорошая душа. Даланбаяр, конечно, парень старательный, тут ничего не скажешь. Но уж больно тщеславен. Что бы ни сделал, непременно ждет похвалы. Нет, не нравился Хорло этот парень, хотя, кроме этого недостатка, других пороков он назвать бы не мог. Жена с ним не соглашалась:

— Что плохого в том, если человека лишний раз похвалят? Иного достаточно похвалить, и он горы свернет. Тот человек (так она теперь называла Бадрангуя) был похож на добрейшего Амгалан-хана, а что получилось? До сих пор о нем ничего не слышно, точно в воду канул! Что же, Долгор так и будет одна век вековать? А Даланбаяр хоть внешностью и незавидный, а душой, знать, хорош. Чего еще желать нашей Долгор?

— А что, если вернется Бадрангуй? — не сдавался Хорло. — Я верю, что он не виноват. Нет тяжелее горя, когда тебя предает любимая женщина.

— Не вздумай это внушать Долгор. Где она найдет себе более подходящего мужа, чем Даланбаяр?

После нескольких таких перепалок Хорло стал призадумываться. В конце концов Долгор — взрослая женщина, пусть сама и решает. Больше он разговоров на эту тему не затевал. А его жена постоянно нахваливала сестре Даланбаяра. Семена падали на благодатную почву. То, что когда-то казалось Долгор совершенно немыслимым, теперь она считала естественным. «Как говорится, — подумала она однажды, — мужчина одолевает непреодолимый перевал, а женщина выходит за того, о ком и не думала». К тому же в ней исподволь накапливалась обида на Бадрангуя. «Возможно, он и правда в чем-то виновен, раз нет от него вестей! Знать, справедлива поговорка: у государства миллионы глаз. Заметили, видно, за Бадрангуем такое, что он скрывал от всех и даже от меня. Если бы его забрали по ошибке, как я думала поначалу, давно бы уж отпустили. До каких пор мне стеречь его комнату? Бросил меня тут одну. Видно, и впрямь сдружился с врагами, а потому и от настоящего друга Даланбаяра отвернулся. А я, глупая, жду его, зря время трачу. Я-то чем виновата?»

Такие мысли все чаще тревожили душу Долгор и отравляли память о первой любви и готовность ждать и окончательно подтачивали мысль о невиновности Бадрангуя, пока надежда на это не рухнула полностью. Случается, горе ломает и сильных людей, а Долгор никогда не была сильной. И если первое время ее поддерживала любовь, то теперь от этого чувства ничего не осталось — оно погасло, как гаснет без пищи самый жаркий костер, и подернулось пеплом забвения. А Даланбаяр всячески этому способствовал. Он убеждал Долгор, что Бадрангуй вовсе не любил ее, а только делал вид, что любит, и все для того, чтобы насолить Даланбаяру. Будь Бадрангуй рядом, Долгор никогда не поверила бы этому. Но Бадрангуя не было…

— Тогда мне не повезло, — вкрадчиво говорил Даланбаяр молодой женщине. — Зато теперь и ко мне пришла радость. Ты без меня не проживешь, дорогая Долгор. А я всегда любил и люблю тебя одну. Ну, посуди сама, когда ты перешла жить к Бадрангую и моя надежда завоевать твое сердце окончательно рухнула, разве я искал встреч с другими женщинами? Ведь нет же! Забудь о прошлом, и заживем мы с тобой счастливо. Поверь мне, я сумею сделать тебя счастливой и никогда не напомню о том, что было.

Долгор страстно мечтала о счастье, и Даланбаяр оказался рядом очень кстати: она была одинока, ее одолевали сомнения относительно Бадрангуя и, наконец, она сидела без работы, а следовательно, и без денег. Нельзя сказать, однако, что Долгор немедленно бросилась в объятья Даланбаяра. Напротив, она довольно долго колебалась. И уже приняв решение, никак не могла объявить ему об этом. Всякий раз услужливая память воскрешала перед ее мысленным взором образ Бадрангуя. Вот он счастливый надевает ей на палец серебряное колечко, а вот — растерянный, с наморщенным лбом, брови сбежались к переносице — смотрит на нее перед тем, как переступить порог родного дома. «Где же правда, на чьей она стороне?» — постоянно думала Долгор. Кроме того, Долгор была не из сильных, а слабым свойственно после утраты опоры немедленно искать другую. Так произошло и с Долгор. В конце концов из тумана, в котором она жила после ареста Бадрангуя, она ринулась на зов Даланбаяра. Однажды он зазвал ее к себе в юрту и оставил ночевать. Вскоре после этого они устроили маленькую свадьбу, пригласив самых близких друзей, и зажили одним домом.

Даланбаяр свое обещание сдержал — он стал хорошим мужем и со свойственным ему рвением предался заботам о семье. Резкий, зачастую несдержанный на язык, каким он бывал на работе, дома он совершенно преображался и с Долгор был неизменно мягок и терпелив. Бывали в их жизни минуты, когда оба чувствовали себя вроде бы счастливыми, по крайней мере, так считал Даланбаяр. Новая жизнь принесла Долгор спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Она еще больше расцвела и похорошела. Брак этот сперва вызвал всеобщее недоумение. «Выбрала себе в мужья того, на кого прежде и смотреть-то не хотела», — судачили соседи. «Погодите, придет время, надоест Даланбаяру жену на руках носить, уж это точно. Покажет он ей свой настоящий нрав». Однако время шло, а Даланбаяр по-прежнему относился к жене с явной любовью и уважением.

Через несколько месяцев лицо у Долгор испортилось, пропал аппетит. Даланбаяр испугался, повел ее к врачу. Узнав, что ему предстоит стать отцом, обрадовался несказанно. Словом, молодая семья жила хорошо. Ни муж, ни жена в разговоре никогда не говорили о себе «я», а только «мы» да «мы», словно и впрямь составляли единое целое.

На работе Даланбаяр, как и прежде, из кожи вон лез — один работал за двоих, а то и за троих и не обнаруживал никаких признаков усталости. За последнее время он заметно раздался в плечах, окреп, на лице его появилось приветливое выражение, и в разные споры он ввязывался менее охотно. Долгор часто с благодарностью думала о нем: «Повезло мне с мужем. Один из тысячи такой, как мой Даланбаяр. Если бы каждому посчастливилось отыскать в этом мире человека, который ему предназначен судьбой, не было бы на свете ни несчастливых мужей, ни брошенных жен и детей». И лишь где-то на самом дне сердца нет-нет да и шевельнется чувство, похожее на угрызения совести. Хорошо ли она поступила? Не поспешила ли выйти замуж за Даланбаяра? Что ни говори, а Бадрангуя она любила, и это не могло пройти бесследно. Впрочем, Бадрангуй и сам хорош — не потрудился сообщить о себе, за несколько месяцев не написал ни строчки. Чтобы заглушить голос совести, Долгор настойчиво убеждала себя в том, что Бадрангуй ее бросил. Если его и освободили, рассуждала она, он наверняка предпочел не возвращаться в Налайху, а ее предоставил самой себе. Тут уж ничего не поделаешь, и она нашла для себя выход. У нее есть муж и скоро родится ребенок. Это будет мальчик, сын, в этом Долгор была уверена.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Дорж лежал ничком, ощущая на лице знакомое тепло, исходящее от угля, и знакомый, специфический угольный запах. Этот запах, словно тепло родины, кровь разносила по жилам, придавая ему силы.

«Разве так умирают люди? Не может быть! — думал Дорж, стараясь приободрить себя. — Если бы я лежал где-то далеко от земли, в каком-нибудь лунном кратере, а то ведь там, наверху, мои товарищи, они непременно выручат из беды. Да и глупо умирать в таком возрасте. Сколько мне еще предстоит сделать! Я не хочу умирать!

Бедная мама! Сейчас она, наверно, думает, что меня нет в живых. Не плачь, мама, добрая слабая мама! Сын твой жив, просто он лежит под землей и ждет, когда подоспеет помощь. Люди так просто не умирают!..»

Шли минуты и часы, которые складывались в вечность…

I

Начавшийся ночью дождь не прекращался. Остро и пряно пахли степные травы. Особенно насыщенным был запах чия. Вершины лесистых гор были окутаны белым туманом, густым и пышным, напоминавшим хлопок, высунувшийся из лопнувшей коробочки. В единый звук сливался шорох сухих листьев, срываемых ветром с деревьев, и легкая дождевая дробь по прозрачной поверхности горного ручейка. За горой в небольшой балке раскинулся лагерь — шесть выгоревших на солнце палаток. Рядом стоял старенький грузовик с брезентовым кузовом. В одной из палаток молодой парень с жесткими густыми волосами, спавший напротив входа, проснулся, потер глаза, чтобы окончательно прогнать сон, и громко сказал:

— Однако уже светло. Дарийма, вставай!

Ответа не последовало. Тогда он сказал еще громче:

— Вставай же, Дарийма, хватит спать!

Дарийма, спавшая с краю в восточной части юрты, вскочила, двумя руками пригладила густые волосы и принялась приводить себя в порядок. Поверх шерстяных носков натянула резиновые сапожки, накинула ватный тэрлик, изрядно поношенный, так что на обшлагах через истончившуюся ткань вылезала вата. Потом она опустилась на корточки перед печкой и долго раздувала огонь. Наконец дрова разгорелись. Не обращая внимания на дождь, девушка схватила цинковое ведро и побежала к ручью. Ей пришлось сходить туда дважды, чтобы наполнить большой котел. Пока закипал чай, она быстро нарезала хлеб, сложила его аккуратно горкой, достала сахар и масло и пригласила всех завтракать.

— Ну и дождь, хлещет не переставая, неужто станем работать в такую погоду?

— А ты как думал? Поедим — и снова на боковую? — спросил кто-то насмешливым тоном.

— Что-то чаек не больно вкусен, — подал голос один из парней.

— Вот поработаешь до седьмого пота, тогда тебе и простой кипяток без заварки покажется райским напитком, — все так же насмешливо сказал первый.

Парни засмеялись. Дарийма промолчала, только насупилась. Тогда вступил в разговор Дорж, сидевший с ней рядом:

— Кончим еду, и я помогу тебе натаскать воды. С одним ведром не набегаешься. — Он поднялся, отыскал глазами большой бидон: — Тара подходящая, — и, прихватив еще ведро, пошел к ручью. Дарийма побежала следом с большим ковшом.

— Посмотреть на них, так можно подумать, что скоро свадьбу будут справлять, — буркнул кто-то им вслед.

— Что ты, — возразили ему. — У него есть невеста, дочка Бадрангуя-гуая!

— У него с ней все давно кончилось.

— И не страшно ему жениться на такой девушке, как Дарийма? Говорят, она многого насмотреться успела. Впрочем, вряд ли сто́ит ее упрекать — жизнь, случается, круто заворачивает. Может, она получше иных неженок будет.

Разговор этот сразу же стих, едва показались Дорж с Дариймой. Они несли воду. Парни принялись за недопитый чай, кое-кто уже дымил папиросой. Шофер пошел к грузовику, включил зажигание. Мерный рокот мотора возвещал о готовности тронуться в путь. Действительно, пора было приниматься за дело — бригада шахтеров-крепильщиков накануне вечером приехала в горы за лесом. Дарийму взяли кашеваром. Погодка была не из лучших — почти все время накрапывал осенний дождичек, спать в палатке было прохладно.

— Скоро придут машины за лесом, нам надо торопиться, — сказал Дорж, посланный старшим, и первым направился к грузовой машине. За ним потянулись остальные. Нелегкий выдался тогда денек! Дождь лил, не прекращаясь. До бревен, сложенных у подножия горы, оставалось не более тридцати метров, когда машина увязла в раскисшей глине. Мотор надрывно ревел, колеса буксовали, и грузовик не мог сдвинуться с места. Парни налегали изо всех сил, пытаясь подтолкнуть грузовик сзади, но бесполезно. Они только измучились и перепачкались с ног до головы. Один из них сказал сердито:

— По такой погодке работа не пойдет, хватит, ребята, баста!

— Погоди, не горячись, — принялись урезонивать его остальные. — Мы тоже, как и ты, промокли и замерзли. Но не возвращаться же грузовику порожняком! Давайте перетащим бревна сюда и здесь погрузим на машину.

Грузовик, дав задний ход, выбрался наконец из глины. Закипела работа. Это были тяжелые крупные бревна, настоящий крепежный лес для забоев. Дорж не жалел сил — именно в этой поездке он понял, как важно суметь увлечь за собой людей. Товарищи ему доверяли, и сейчас они согласились с его предложением, потому что оно было единственно разумным. Видимо, в том и состоит умение руководить, подумал Дорж, чтобы найти единственное рациональное и разумное решение. Со стороны посмотреть, размышлял он, так нет ничего легче и проще, чем быть руководителем. Нет, самое трудное — работа с людьми. Надо знать мнение всех и каждого в отдельности, и не только знать, но и уметь убедить их в необходимости выполнения той или иной задачи. «Да, плохой из меня руководитель, — огорчился Дорж. — Еще накануне я был уверен, что каждый будет стараться сделать все возможное, чтобы наилучшим образом выполнить задание, и не предполагал, что могут возникнуть какие-либо трудности. Сегодня, когда забастовал один парень, его осадили другие, не я. Что, если бы они пошли за ним? О чем только думал начальник шахты, посылая меня старшим в такой ответственный рейс?» Начальник вызвал Доржа к себе и сказал:

— Запасы крепежного материала у нас подходят к концу. Ты, сынок, вот что — поезжай-ка на заготовку леса в горы недельки на две. Будешь старшим. С собой возьмешь несколько человек.

Тогда задание показалось Доржу совсем не сложным. Теперь ему было стыдно вспомнить, как бодро ответил он начальнику:

— Что тут разговаривать? Надо, значит надо. Задание будет выполнено — шахтеры не отступают перед трудностями. Под землей шахтера подстерегают неожиданности — то подземные воды прорвутся, то просочится газ. Недаром нас называют королями черного золота, усмирителями сил природы. Придется оправдать свое звание.

Вот, товарищ Дорж, и извольте это самое звание оправдывать! И прежде всего делом. Старший не может себе позволить расслабиться ни на минуту, даже если он устал больше остальных. И его товарищи тянулись за ним. Намокшие тяжелые бревна уложили аккуратным штабелем, закрепили и только тогда позволили себе отдохнуть. Несмотря на усталость, все испытывали большое удовлетворение. Тем временем дождь прекратился, сквозь туман и тучи пробилось солнышко, и тайга ожила: защебетали птицы, капли дождя на листьях заискрились, над землей заструился пар. И сразу повеселели люди, усталость как рукой сняло.

Кто-то весело спросил:

— Хотел бы я знать, что приготовила на обед наша повариха?

— А ты сбегал бы да поглядел! — живо откликнулся другой.

— Я бы не прочь, да боюсь, что это кое-кому не понравится. — Говоривший кивнул в сторону Доржа. Тот заметил, но вида не подал.

— Послушайте, ребята, кажется, машина где-то гудит, — сказал Дорж.

— Да ведь она только что ушла…..

— Я говорю — гудит, где-то очень далеко, — настаивал Дорж.

— Значит, идут машины за лесом из Налайхи.

Рабочие примолкли, вслушиваясь в доносившиеся издалека звуки, — действительно, вскоре на дорогу выскочил зеленый ЗИЛ и притормозил возле них. Они весело зашумели, радуясь возможности поработать не при дожде.

— Товарищ водитель, постарайтесь подъехать к тому месту, где сложены бревна. Таскать больно несподручно. Вы ведь сейчас встретили по дороге груженную лесом автомашину? Ну так вот — она увязла в глине, и нам пришлось изрядно помучиться. Попытайтесь хоть вы подъехать поближе.

Шофер высунулся из кабины, осмотрелся по сторонам.

— Не знаю, как и быть. Если мой предшественник не смог подъехать, мне и пытаться не стоит.

— У вашего ЗИЛа, может, тормоза покрепче, — уговаривал его Дорж.

Но водитель и пытаться не стал, упрямый попался старикашка. Он даже из кабины не вылез помочь. Рабочие принялись за погрузку. От их одежды шел густой пар, по лицам катился пот. Нелегкая это работа — грузить бревна, когда ноги скользят и разъезжаются, того гляди, угодишь носом в грязь. Зато вокруг такая красота! Если бы не нужно было работать, казалось, не устал бы любоваться. Небо очистилось и засияло голубизной. Солнышко разогнало туман. Деревья, омытые дождем, тихо шелестели колючими ветками да остатками сухой листвы. И все-таки погрузка второй машины далась трудно, и все вздохнули с облегчением, когда было погружено последнее бревно, затянуты веревки. Тогда водитель, забравший из кузова на время погрузки свой багаж: лопату, канистры для масла и бензина, старое ведро, — пристроил его снова наверх и отправился в лес. Он приволок оттуда огромную охапку сухих веток, очевидно, для растопки, забрался в кабину и уехал. «Какой-то равнодушный человек», — глядя на него, решили рабочие, устраивая очередной перекур.

Веселой шуткой Дорж старался поднять настроение рабочих. Они так и покатывались со смеху, радуясь поводу немного пошуметь. Но передышка продолжалась недолго — появилась третья машина. Смех и оживление сразу угасли.

— Автобаза, очевидно, решила направить сюда сотню машин, а нас-то всего шестеро.

— Да, если так пойдет, мы не управимся.

— Бросьте, ребята, — укоризненно сказал Дорж, — уже полдень, а это всего лишь третья машина, о какой сотне вы говорите? Кстати, земля стала посуше, сейчас мы попросим водителя подать машину прямо к бревнам.

Водителем оказался совсем молоденький, но очень серьезный парнишка. Он сразу сориентировался в обстановке, несколько раз опробовал машину на самом скользком месте, затем подал ее назад и с первого же раза преодолел препятствие.

— Ура! — кричали рабочие и бежали за грузовиком. Теперь, когда не надо было таскать бревна на себе, работа казалась им очень легкой. И действительно, с погрузкой они справились удивительно быстро. Наступил обеденный перерыв. Дорж сел в кабину водителя, остальные разместились в кузове на бревнах. Водитель, зараженный общим весельем, крикнул:

— Эй там, наверху! Возитесь сколько угодно. Только не вылетите из кузова, а то и косточек не соберете!

В ответ зазвучала веселая песня:

Колышутся, колышутся листья на ветру!

На речной террасе листья шелестят!

Вот кто-то показался среди деревьев —

Это мой любимый…

Дорж с удовольствием слушал дружное пение и, глядя в лобовое стекло, улыбался своим мыслям. Песня кончилась, но шофер тихо продолжал насвистывать мелодию. Хорошо! Так бы ехать и ехать!

Эта короткая поездка почему-то надолго запомнилась Доржу — наверное, потому, что он вдруг ощутил безотчетное счастье, словно что-то росло и ширилось в его душе. Выпрыгнув из кабины, он увидел Дарийму, ласково улыбнулся ей. В ответ она одарила его дружеской улыбкой. Впрочем, дружеской ли?

— Обед! Обед! Где обед! — зашумели рабочие, торопливо слезая с машины и направляясь бегом к палатке.

— С такой бы прытью на работу, — проворчал кто-то.

Дарийма поспешно наполняла чашки вкусной ароматной лапшой. Все ели с аппетитом добросовестно потрудившихся людей. На долю поварихи пришлось множество похвал. Она застенчиво улыбалась:

— Ладно вам, ребята.

После обеда объявили кратковременный отдых, но вскоре одна за другой прибыли еще три машины. Шестеро рабочих разделились по двое и отправились на погрузку.

Так прошли первые три дня. Машины, как и было предусмотрено заранее, подавались постепенно, и это позволяло рабочим в промежутках между рейсами передохнуть. Как всегда перед первым снегом или заморозками, стояла прекрасная погода: ярко светило солнце, было тепло и безветренно. С полуночи до рассвета раздавался рев оленей. Он зачастую будил рабочих.

— Говорят, кто услышит рев оленя, никогда не состарится, — сказал один из них.

— Пусть не коснется нас седина, не тронут морщины! — с шутливой торжественностью провозгласил другой.

— Погодите! Да ведь они ревут на разные голоса.

— Конечно, — откликнулся еще кто-то. — Тот олень, что поближе к нам, наверняка старый самец, голос-то у него — настоящий бас! А вторит ему издали тенорок — видимо, молоденький олень.

— Молодой самок подзывает, а старик сердится. У оленей часто дело до жестоких схваток доходит: сцепятся рогами и не могут разойтись.

— Давайте и мы на шесть голосов закричим, может быть, какие-нибудь красавицы откликнутся.

Постепенно разговоры стихли — всех сморил сон.

Наутро Дорж проснулся с тяжелой головой: лоб у него пылал, тело ломило. Вчера вечером он, разгоряченный, переодевался на ветру и, видно, сильно простудился. Хотел было подняться с постели, но закружилась голова и все поплыло перед глазами.

— Отлежись, Дорж, — настаивали товарищи. Волей-неволей пришлось ему остаться в палатке.

Дарийма, занятая приготовлением обеда, часто поила его горячим чаем, ловко поправляла сбившееся одеяло, касалась прохладной ладонью его лба, проверяя, есть ли у него жар. К полудню Дорж почувствовал себя лучше. Покончив с делами, она вошла в палатку. Какие ловкие, красивые у нее движения! Какая она стройная!

— Ну, что уставился? — с притворной строгостью спросила Дарийма. — Полегчало тебе?

Дорж утвердительно кивнул головой.

— Обед приготовила?

— Конечно! — оживленно ответила она. — Тебе дать еще чаю?

— Нет, спасибо! Я и так целый котел выдул! Посиди со мной, трудно лежать без дела, когда рядом никого нет! — просительно сказал Дорж, отирая пот с лица. — Расскажи о себе. Помнишь, ты тогда не закончила?

— Ты мне друг? — почему-то спросила молодая женщина, хотя, по мнению Доржа, это и так было ясно.

— Конечно, — серьезно ответил он.

Дарийма испытующе посмотрела на него, села рядом и слегка хрипловатым голосом тихо продолжила печальную повесть своей жизни. Дорж прикрыл глаза, стараясь не упустить ни слова.

— На чем я остановилась? — спросила она, поправляя волосы. — Ах да! Поступила я на обувную фабрику и проработала там ровно год. Первое время под руководством опытного рабочего осваивала машину, которая набивает подметки, потом начала работать самостоятельно. Поначалу случался брак, но вскоре я наловчилась, и дело пошло на лад.

— Ничего удивительного, ты человек способный, — вставил Дорж.

— И зарплата у меня выросла. Сначала я больше двухсот тугриков в месяц не получала, но к концу года свободно зарабатывала четыреста. Я покупала себе кое-какие мелочи из одежды, а все остальные деньги вручала своим приемным родителям. Каждое утро мать выдавала мне мелочь на автобус — ровно столько, сколько стоил проезд в оба конца. Ни копейки больше. Подруги часто приглашали меня на танцы, в кино. Да разве я смела? Один только раз я пошла с ними, и дома разразился такой скандал, мне пришлось выслушать столько упреков, что лучше было уж никуда не ходить. В то время мне стал оказывать знаки внимания один паренек. Молоденький, как и я. Он только год назад закончил среднюю школу и работал в нашем цехе контролером. Звали его Ёндон. Невысокий, худенький, смуглый, с крупным носом, — одним словом, невзрачный, а мое сердце тронул. Он был немногословен, но со мной постоянно беседовал о будущем, о том, что человек создан для счастья. И я слушала его, как зачарованная, и слезы у меня катились градом по щекам. Мне скоро должно было исполниться восемнадцать лет. Как дальше жить, что делать? От разговоров с Ёндоном у меня словно крылья вырастали, но сам он мне не нравился. Да и странный был у него характер. На людях он меня словно не замечал, даже делал вид, что со мной не знаком. Но стоило мне выйти на улицу, и он следовал по пятам, беспокойно оглядываясь по сторонам, не видит ли нас кто-нибудь из сослуживцев. И едва приметив идущего нам навстречу мало-мальски знакомого человека, он под любым предлогом — то у него шнурок на ботинке развяжется, то он в витрину магазина уставится — отставал от меня. А затем, повременив немного, пускался вдогонку. Странно, не правда ли? Меня же эта его манера неимоверно забавляла, и когда мы шли рядом, я постоянно мечтала о том, чтобы кто-нибудь из знакомых попался нам навстречу. В конце концов его странное поведение стало меня задевать, и я его спросила:

«По-моему, ты стесняешься ходить со мной рядом. Зачем тебе себя принуждать и меня в неловкое положение ставить — не лучше ли подыскать девушку, с которой можно смело всюду появляться, не оглядываясь по сторонам?»

Ёндон даже в лице изменился — я спрашивала совершенно серьезно и ждала от него такого же серьезного ответа. По его смуглому лицу разлилась яркая краска. Он молчал. Когда я, недоуменно пожав плечами, повернулась, чтобы уйти, он схватил меня за руку и стал поспешно оправдываться:

«Ты не должна плохо думать обо мне, Дарийма! Я не стыжусь находиться рядом с тобой, я это за большое счастье почитаю. Просто у меня от рождения характер застенчивый. Мне все кажется, что увидит меня кто-нибудь из знакомых и на смех подымет: такой неуклюжий, некрасивый, а за девушками ухаживает!»

Кто знает, может быть, он говорил правду? — Дарийма вздохнула.

Дорж, подперев голову рукой, внимательно слушал ее рассказ. В этой молодой женщине, несмотря на ее насыщенное прошлое, явно проступало что-то беззащитное, непостижимым образом сочетавшееся с ее уверенностью и настойчивостью.

— Почему ты замолчала, Дарийма? Тебе тяжело вспоминать об этом? Мне кажется, если ты расскажешь мне все, тебе станет легче.

Она молча потупилась. Красивое лицо ее с темными изогнутыми бровями было спокойно, но грудь вздымалась высоко, и можно было догадаться, что воспоминания эти еще живы, они волнуют ее, причиняют ей боль. Затем она решительно тряхнула головой, пряди густых волос упали ей на лоб, она тщательно поправила их, и снова зазвучал ее негромкий, хрипловатый, с мягкими интонациями, голос.

— Я сказала — может быть, Ёндон говорил правду. Но мне думается, что человек, особенно парень, не может быть до такой степени застенчив. Тем не менее в цехе о нас говорили как о будущей супружеской паре. Я привыкла к этому и, иной раз глядя на Ёндона, испытывала такое чувство, словно прожила с ним добрый десяток лет. Постепенно Ёндон перестал стесняться моего присутствия. В Улан-Баторе он жил один. Он приехал в город после семилетки, поступил в техникум и получил специальность контролера. Семья его — родители, братья и сестры находились в далеком аймаке.

Я о себе ему почти ничего не рассказывала, только призналась, что у меня отец и мать не родные, я у них на воспитании с шести лет. А поскольку характер у моей мачехи строгий, то ни о каких прогулках по вечерам не может быть и речи. Видимо, все эти сведения я сообщила с весьма унылым видом, и он тотчас догадался, что живется мне не весело. Потом он окольными путями узнал, что дома со мной обращаются плохо, и стал меня журить:

«Дарийма, мне все известно. Семья твоя зажиточная, у вас есть дом, двор, скот. А тебя с малых лет заставляли работать, как взрослую: ты не дочь для этих людей, а батрачка. И сейчас мачеха отбирает у тебя всю зарплату до последней копейки. Иные воспитывают чужих детей, как своих собственных, а тебе не повезло, тут уж ничего не поделаешь. Но ты не должна находиться у них под пятой, ведь ты уже взрослая и можешь жить так, как тебе хочется. Достаточно ты батрачила».

Все, что мне говорил Ёндон, я знала и сама и только посмеивалась, когда он настаивал, чтобы я ушла из дому. Понимаешь, Дорж, в то время я не была такой бойкой, как теперь. Мысль оставить приемных родителей и начать самостоятельную жизнь казалась мне дикой.

А однажды Ёндон имел возможность лично убедиться в моем бесправном положении. Случилось это так. После работы мы с ним зашли в универмаг и носом к носу столкнулись с моей приемной матерью. Вот это была встреча! Лицо у нее пошло красными пятнами, и она с визгом напустилась на меня:

«Ты что тут делаешь? Сию же минуту ступай домой. Там дрова не колоты, вода не наношена, а она с каким-то хулиганом без дела шатается!» Она долго кричала и опомнилась лишь тогда, когда вокруг нас стала собираться толпа. Я готова была сквозь землю провалиться!

А Ёндон проявил чудеса храбрости.

«Успокойтесь, тетушка, — сказал он укоризненно разбушевавшейся женщине. — Кто вам дал право так с ней обращаться? Пойдем, Дарийма».

Он решительно взял меня за руку и увел из магазина. В ту минуту я готова была податься за ним хоть на край света. Мы ушли, а мачеха среди огромной толпы продолжала, размахивая руками, что-то выкрикивать нам вслед. На улице я немного пришла в себя и, несмотря на уговоры Ёндона, поспешила домой: мачеха все еще имела надо мной власть. Вскоре вернулась и она. Я вся внутренне сжалась в предвидении продолжения скандала. Но, к моему великому удивлению, остальная часть дня прошла спокойно. Чудеса продолжались и на следующее утро. Тетушка Адиа впервые за несколько лет, обращаясь ко мне, называла меня дочкой.

«Доченька, — сказала она елейным голосом, — ты еще совсем не знаешь жизни. Молоденькая, а кровь, видать, горячая. В эти годы человек по неопытности совершает тяжелые ошибки и потом всю жизнь раскаивается. Тебе еще и восемнадцати не исполнилось, а ты уже с парнями гуляешь; это до добра не доведет, поверь мне, дочка. Оставит тебя какой-нибудь проходимец беременной, родишь, а кто тебя с младенцем на руках замуж возьмет? Сейчас не только молодые парни, но и взрослые, женатые мужчины не прочь позабавиться с хорошенькой девушкой, а что потом она будет слезы лить, это их не касается. Будь осторожна; не беги сломя голову за первым попавшимся сладкоречивым мужчиной».

Я задумалась. Мне показалось, что мачеха была права. Уловив мое настроение, она воспользовалась моментом и вынудила меня дать обещание, что я буду как можно реже встречаться с Ёндоном. Свое слово я держать умею, и как ни тяжело мне было, особенно на первых порах, я почти перестала с ним общаться, а на все его попытки выяснить, в чем дело, отвечала молчанием.

После того случая мачеха стала относиться ко мне гораздо мягче обычного. Дело дошло даже до того, что она купила мне в магазине модные босоножки, о которых я и мечтать-то не смела, и нарядную шерстяную кофточку. Вручая мне обновы, она заметила как бы мимоходом:

«Тело — черт, одежда — бог. Наряжаться нехорошо, парни будут глаза пялить, но и оборванкой ходить не следует, на тебя вообще никто не посмотрит».

Прошло несколько дней, и у тетушки Адии родилась новая идея относительно моего будущего.

«Хорошая профессия — шофер! — подсев ко мне однажды вечером, завела она разговор. — Посылают, предположим, тебя в худон, а ты оттуда свежее молоко, сливки, творог везешь. Опять же о дровах заботы никакой: брось по пути в кузов валежника и топи на здоровье. Послушай, дочка, говорят, в школу шоферов учеников набирают. Ты не хотела бы стать водителем?»

Я призадумалась. А почему бы и нет? Мне нравилось, когда за рулем тяжелого грузовика сидит женщина и уверенно ведет его. Помимо этого, меня привлекало еще и то, что не надо будет стоять у станка, а частые поездки в худон дадут мне возможность поменьше находиться дома.

«Ну как, Дарийма? Поступаешь в школу шоферов? Я помогу тебе устроиться, у меня там есть один знакомый».

Я согласилась. Мать развила бурную деятельность: выяснила, когда приемные экзамены, помогла собрать необходимые документы. На работе мне пришлось на всякий случай оформить очередной отпуск — я не была уверена, что меня примут в школу. Когда я получала отпускные, появился Ёндон. Я поделилась с ним своими планами. Он не одобрил моего намерения поменять профессию.

Ёндон сказал мне тогда:

«Дорогая Дарийма! Ты до глупости наивна! Неужели ты веришь в то, что тетка, или, как ты ее называешь, мать, действительно заботится о твоем будущем? Да ничего подобного! Она привыкла отнимать у тебя всю зарплату и теперь сообразила, что, работая шофером, ты будешь получать еще больше. Значит, решает она, быть тебе шофером! Кроме того, она опасается, что ты выйдешь замуж, покинешь ее дом, и она лишится источника доходов. Поэтому-то она и отваживает от тебя друзей и знакомых. Следовательно, две причины побуждают ее устроить тебя на новую работу: первая — более высокая зарплата, вторая — возможность нас разлучить».

Я стала что-то возражать Ёндону, защищать мать. Он слушал меня с сожалением, но, очевидно, решил, что переубедить меня невозможно, и, внезапно рассердившись, повернулся и пошел прочь. Я долго смотрела ему вслед. Всю жизнь я была убеждена, что никому на свете не нужна, и вдруг услышала: «Дорогая Дарийма…» В голосе Ёндона я почувствовала неподдельную тревогу и заботу. Кому же верить? Что делать? Порой хотелось все бросить и бежать без оглядки. Но на это у меня решимости не хватило, и я продолжала плыть по течению. Вскоре я выдержала экзамены и, к неописуемой радости моей приемной матери, была принята на двухгодичные курсы водителей. Мне всегда нравилось учиться, а обстановка на курсах как нельзя более располагала к этому: сокурсники и преподаватели относились ко мне хорошо, во всем помогали, и я всегда с удовольствием вспоминаю эту самую счастливую пору моей жизни. Тогда я мечтала поскорее закончить курсы и приступить к работе! И лишь спустя несколько лет я оценила, какое то было счастливое, неповторимое время.

Дни были загружены до отказа: то теоретические занятия, то практические, по вечерам домашние задания. И почти никаких развлечений: меня по-прежнему не отпускали из дому.

Пролетел первый год учебы, за ним второй, и в один из ярких весенних дней, в самом преддверии лета, мне вручили удостоверение о присвоении профессии шофера. Меня распределили на автобазу далекого гобийского аймака, но тетка об этом и слышать не хотела. «На что же мы будем существовать — скулила она, — если отправят нашу единственную кормилицу? Да и ты, Дарийма, — как ты будешь в худоне жить?» По ее настоянию, меня направили в городской таксомоторный парк, и там ко мне прикрепили старенькую «Победу». Так я стала водителем такси. Машину мне дали старую, побывавшую не в одних руках, поэтому она больше стояла на ремонте, чем находилась в эксплуатации. План я почти не выполняла и зарплату получала меньше всех. Да и обслуживать пассажиров дело сложное. Кто ездит на такси? Люди с багажом, больные или те, у кого что-нибудь случилось. И все они, как правило, торопятся. Иные из них все время смотрели на часы и подгоняли: «Поезжайте быстрее, я опаздываю!» Бывали случаи, когда у пассажиров не хватало денег расплатиться за такси, и мне приходилось добавлять свои. Иногда в машину садились приличные с виду мужчины и требовали, чтобы я возила их по городу до поздней ночи. И возражать я не смела — я была на работе! Первое время мне приходилось очень трудно. Зачастую от обиды и беспомощности я горько плакала. Так прошло несколько месяцев, наступила зима. Накануне выпал обильный снег, затем воздух потеплел, и поверх образовавшейся корки льда легла новая пороша. Ездить было невозможно. Машина то и дело буксовала, на поворотах ее заносило. Но поначалу все шло благополучно. Моим первым пассажиром оказался пожилой мужчина. Он велел мне сначала ехать в роддом, а потом с женой и новорожденным я отвезла их домой в район монастыря Гандан. Он сиял, как юноша, встретив свою уже немолодую жену и долгожданного первенца.

— Как мы назовем свою девочку? — беспокоился он.

— Тебе нравится Отгонбаяр?[14] — с улыбкой спросила жена.

— Имя прекрасное! — согласился супруг. — А как мы назовем второго малыша, если он у нас появится? Это будет нелегкая задача!

По всему чувствовалось, что супруги живут счастливо, а дочка еще больше их сроднила.

Отвезя их, я направилась к центру. Шел снег, крупные хлопья образовали плотную завесу, в нескольких шагах не было ничего видно. Выезжая из-за поворота, я смутно разглядела метнувшуюся перед машиной фигуру. Затем последовал отчаянный крик. Меня ошеломила мысль: «Задавила!» Я нажала на тормоз — машина остановилась. Закусив губу, прильнула к ветровому стеклу. Потом, очнувшись, выскочила из машины — на мостовой лежал человек! Голова у меня закружилась, ноги подкосились, и я потеряла сознание. А когда пришла в себя, чьи-то заботливые руки усадили меня в машину. Собралась огромная толпа, в которой я увидела милиционера, примчалась «скорая помощь», пострадавшего положили на носилки и увезли. Громко плакала пожилая женщина, причитая: «Сыночек, мой бедный сыночек!» А какой-то парень моего возраста в стеганой телогрейке все порывался ко мне и кричал:

«Пустите меня! Даже если ее на всю жизнь в тюрьму упекут, и этого будет мало!»

Меня допросили. Оказалось, что пострадавший жив и в какой-то мере сам виноват в случившемся, так как переходил улицу в неположенном месте. И все-таки с меня ответственность не снималась.

«Вы дали сигнал поворота?» — спросил следователь.

«Нет!» — чистосердечно призналась я.

«Вы знаете, пострадавший сломал ногу и еще долго пролежит в больнице?»

«Знаю. Я рада, что он остался жив!»

Меня приговорили к трем годам тюремного заключения. Я считала дни и часы, а когда вышла на свободу, то отказалась от профессии шофера и попросилась в шахту. Так я попала в Налайху.

Дарийма умолкла. Лицо у нее было печальное. На мгновенье Доржу стало стыдно — теперь его собственная судьба не казалась трагичной: перед ним сидела девушка, на долю которой выпали более трудные испытания.

Он участливо посмотрел на Дарийму:

— Не падай духом, Дарийма. Человек всегда должен верить в свое счастье.

Молодая женщина просияла. Радостная улыбка озарила ее обычно печальное лицо.

— Возможно, — тихо ответила она и посмотрела на него взглядом, исполненным глубокой нежности. «Какой же я осел! — спохватился Дорж. — Зачем я обнадеживаю Дарийму! Она примет мое участие за любовь! А любви-то нет!»

II

После роковой ночи тревога в душе Бадрангуя улеглась. Он не знал за собой никакой вины и верил, что произошло какое-то недоразумение, скоро все это поймут, и его тотчас же выпустят из-под стражи. Справедливость рано или поздно восторжествует. Пусть даже ложь величиной с гору, а правда — не больше зайца, все равно победит правда. Скоро он вернется домой, к любимой. Снова будет среди товарищей в родной шахте. С каким удовольствием он вновь вдохнет ее насыщенный угольной пылью воздух!

В камере, кроме Бадрангуя, было еще двое заключенных. Один из них, хитрый мошенник с лисьими повадками и прищуренным левым глазом, распространял в народе слухи о том, что он хубилган[15]. Второй был молодой парнишка, моложе Бадрангуя, уроженец сомона Тариат Арахангайского аймака[16]. Звали его Шагдарсурэн. Следствие по его делу было уже закончено. Служа в армии, он работал в солдатской столовой; однажды в пище солдат обнаружили мелкие частицы металлических иголок. Цирика[17], который пострадал в результате диверсионного акта, отправили на самолете в Улан-Батор, и русский хирург срочно его прооперировал.

Расследуя дело, прокуратура обнаружила виновного. Им оказался Шагдарсурэн. Он немедленно во всем сознался. Оказывается, перед призывом в армию отец повез его в монастырь Тариат и стал просить ламу помочь Шагдарсурэну избежать службы в армии. Лама, вручив последнему ладанку с дроблеными иголками, сказал, что это волшебное средство, которое поможет ему поскорее вернуться домой. А для того, чтобы оно возымело действие, Шагдарсурэну надлежит сыпать его в пищу солдат.

Поначалу Бадрангуй к своим соседям относился одинаково враждебно. Но, приглядевшись внимательно к Шагдарсурэну, стал его жалеть. Он понял, что Шагдарсурэн попал под тлетворное влияние ламы и оно привело его к преступлению. Бадрангуй поставил себе задачей обратить юношу на путь истины и добился в этом успехов. С момента знакомства Шагдарсурэн буквально боготворил своего напарника. Но когда он увидел, что в постоянно возникавших спорах Бадрангуй неизменно одерживал верх на «хубилганом», он проникся к Бадрангую огромной симпатией и уважением.

У Шагдарсурэна постепенно открывались глаза на истинную природу вещей. Бороться же с убежденным врагом, таким, как «хубилган», было очень трудно. Своим монотонным голосом он постоянно бубнил одну и ту же песню:

— Красный цвет враждебен нашей религии. В период, когда буддийская религия распалась на две ветви — желтую и красную, между ними вспыхнула жестокая война, из которой желтые вышли победителями. Теперь мы, представители желтой, ламаистской религии, сражаемся против красных, революционеров — в этом наш святой долг. Я уверен, да, уверен, что и на сей раз правда восторжествует и желтые победят красных!

Бадрангуй в таких случаях язвительно замечал:

— Как же, как же! Вы, очевидно, и есть святой, который возродит желтую религию!

«Хубилган» обидчиво поджимал губы и ненадолго умолкал, а потом снова принимался за свое.

Шло время, а делом Бадрангуя никто не занимался — о нем словно забыли. И это с каждым днем все больше и больше тревожило его. Он перестал спать по ночам, в голову лезли всякие грустные мысли, а если случалось на короткое время забыться, во сне ему неизменно являлась прекрасная Долгор — то беззаботная, смеющаяся, с нежным румянцем на смуглых щеках, то плачущая, с испуганным, озабоченным лицом, какой он видел ее в ту последнюю роковую ночь. Долгор, Долгор! Помнишь ли ты Бадрангуя? Ждешь ли его? Его без конца мучил один и тот же вопрос. И хотя он всячески старался убедить себя в том, что она ждет его, конечно, ждет, в сердце постоянно жила тревога и не давала ему покоя. Слишком мало они были вместе, чтобы между ними установилась прочная и нерасторжимая связь.

Помимо мыслей о Долгор, Бадрангуя беспокоило его нынешнее положение. За что его арестовали? В чем его вина? Наконец однажды утром его вызвали к следователю. Это был смуглый человек средних лет с зачесанными назад коротко стриженными волосами. Он уточнил у Бадрангуя анкетные данные и предложил ему несколько вопросов.

— Прежде всего меня интересует, — сказал следователь, — хорошо ли вас знает человек по имени Даланбаяр?

— Знает, пожалуй, лучше меня самого, — не задумываясь ответил Бадрангуй.

— Отлично. Чем вы занимались после смерти матери до приезда на шахту?

Бадрангуй вздрогнул от неожиданности. Какая-то смутная догадка мелькнула у него в мозгу, он старался осмыслить ее, но она ускользнула, и он долго и мучительно соображал, прежде чем ответить:

— Я… Я жил в монастырском поселке Тонхилын.

Смятение Бадрангуя не укрылось от следователя.

— Вы были крупным служителем церкви?

— Кто? Я? — удивился Бадрангуй.

Следователь повторил вопрос.

— Да нет, что вы! — возразил Бадрангуй. — Я был шаби — послушником, а точнее, домашним слугой у своего наставника. Потом я сбежал от него, сделался рабочим. — Бадрангуй сидел, потупившись, ему почему-то не хотелось встречаться глазами со следователем. Ему казалось, что тот ему не верит.

— Какое положение занимал ваш наставник среди служителей церкви?

— Он был доромбо, доромбо Магсаржалмай.

— А что такое — доромбо?

— Так именуется лама, изучающий буддийскую философию. Ламу, занимающегося астрологией, называют лхарамба, медициной — марамба.

— Ну-ну, а не слишком ли хорошо вы осведомлены во всем этом для простого домашнего слуги? — задумчиво спросил следователь.

Бадрангуй удивился: он говорил то, что знал с детства.

— У меня есть еще один вопрос: где вы находились в ту ночь, когда сгорела юрта с вещами, предназначенными для премирования шахтеров?

— Как где? — удивился Бадрангуй. — Спал. Это может подтвердить мой друг Даланбаяр — в это время мы находились в одной комнате.

— Сегодня на этом можно закончить, — сказал следователь, подписав протокол допроса и протягивая его Бадрангую. Тот подмахнул его, не читая.

Вернувшись в камеру, Бадрангуй стал обдумывать разговор со следователем. На предложенные ему вопросы он давал чистосердечные ответы. Но на каком основании его подозревают в поджоге? Это же вредительство! Разве можно его, Бадрангуя, заподозрить во вредительстве? Произошла какая-то досадная ошибка, и она наверняка скоро разъяснится! Достаточно спросить Даланбаяра — он подтвердит, что той тревожной ночью они не расставались. К тому же Бадрангуй — шахтер, рабочий, пользующийся большим уважением у своих товарищей. А если он и жил в монастыре, то духовным феодалом не был, а по молодости лет и глупости был обыкновенным слугой у ламы. Вот проверят, что он говорил только правду, и его освободят.

Обескураженный Бадрангуй никак не мог сообразить, что послужило причиной или основанием для ареста. И наконец его осенило — да его же просто-напросто оклеветали! Но почему? Он ведь никому никакого вреда не причинил, никого не обидел. Он совершенно потерял покой, круглые сутки ломал голову, пытаясь путем логических размышлений прийти к какому-нибудь разумному выводу.

Минуло еще несколько дней. Снова состоялась встреча со следователем. Следователь поздоровался с Бадрангуем, пригласил его сесть и сказал:

— Ну как, вы подумали? Признаетесь вы в совершенном вами преступлении?

— Но в каком? — гневно воскликнул Бадрангуй.

— Успокойтесь, — внушительно сказал следователь, — если вы забыли, позвольте вам напомнить: во-первых, вы скрыли, что были служителем церкви.

Бадрангуй сделал протестующий жест — он никогда не скрывал, что был послушником, но обвинить его в принадлежности к крупным феодалам, врагам народного государства было просто чудовищно.

— Доромбо Магсаржалмай дал вам тайное поручение наносить вред государству и местом вашей деятельности избрал Налайху. Есть и второе обстоятельство, по которому вам будет предъявлено обвинение, — вы подожгли юрту с премиями. Признаете ли вы себя виновным по этим двум пунктам?

Вся кровь отхлынула у Бадрангуя от лица. Чудовищные измышления! Можно сражаться с противником, врагом, но с тайным клеветником сражаться трудно.

Следователь терпеливо ждал ответа. Наконец, собравшись с силами, Бадрангуй заговорил:

— Мне никогда не приходило в голову скрывать, что я был послушником у ламы Магсаржалмая. Просто, когда я прибыл в Налайху, моей прежней жизнью никто не интересовался. А если бы спросили — я бы рассказал. Обвинение в поджоге я тоже отрицаю и повторяю, что крепко спал, когда начался пожар. Это обстоятельство проверить нетрудно, его может подтвердить Даланбаяр. Я говорю вам только правду! И не устану повторять, что ни о каком поджоге ничего не знаю и не мог его замышлять, ибо только революция меня, жалкого послушника, мальчика на побегушках, лишенного человеческого достоинства и самых примитивных радостей жизни, превратила в уважаемого рабочего, шахтера, полновластного хозяина и строителя нового, свободного государства. Предъявленное мне обвинение — чистый вымысел, и я буду опровергать его до последней минуты жизни. — Бадрангуй внезапно успокоился. Противная дрожь, которую он испытывал в руках, вдруг исчезла, и он почувствовал себя сильным и смелым. Следователь, видимо, уловил перемену в настроении Бадрангуя, но, не догадываясь, чем она вызвана, сказал с оттенком иронии:

— Вы были очень красноречивы, и человек, плохо осведомленный в вашем деле, тотчас освободил бы вас. Но мне… мне не следует морочить голову. Вы человек неглупый, производите на первый взгляд неплохое впечатление. Послушайте моего совета, бросьте запираться! Ну, хорошо, я напомню вам кое-какие подробности. Хотите, я расскажу вам, что вы делали в ночь, когда случился пожар?

Следователь что-то долго говорил, но Бадрангуй не слышал ни слова. Сердце его гулко билось, больно ударяясь о ребра. В ушах стоял шум. Перед глазами — темень. Он будто ослеп и оглох одновременно. Откуда-то издалека, словно из потустороннего мира, до него доносились обрывки фраз. Бадрангуй бессильно откинулся на спинку стула и прижал ладони к лицу. Следователь победоносно посмотрел на него и, забыв заключить свою речь обычным «вот и отлично», сказал:

— Ну, вспомнили, надеюсь, куда выходили ночью, что делали?

— Я действительно выходил — мне стало жарко. Постоял на крыльце, немного поостыл и вернулся досыпать. — Теперь Бадрангую стало казаться, что он пытается извернуться, а следователь не сомневается в том, что он лжет. Кто мог знать, что Бадрангуй выходил из дому? Только один человек. Он и про себя этого имени произнести не решался, но оно настойчиво звучало у него в ушах. Даланбаяр! Даланбаяр! Спазм сдавил ему горло — он задыхался. Разве можно верить в дружбу, если тебя предал твой лучший друг? Нет! Дружба такая же принадлежность сказки, как шапка-невидимка или ковер-самолет. Это был жестокий приговор, но даже в ту, самую тяжелую в его жизни минуту, внутри у Бадрангуя что-то протестовало, и голос разума говорил ему, что неразумно мерять всех людей меркой негодяя.

— Пока вы стояли на крыльце, пожара не было?

— Нет! То есть я не заметил. Когда я вернулся в дом, Даланбаяр проснулся, мы перемолвились несколькими словами и снова легли спать. Проснулись мы от криков, выбежали на улицу и увидели зарево пожара.

— Думаю, дело с пожаром ясно, на нем надо поставить точку.

— Только теперь до меня дошло, что это Даланбаяр оклеветал меня… Но зачем?..

— Ваш товарищ являет собой образец бдительности, — ледяным тоном произнес следователь.

— Если у каждого бдительность такова, как у этого, то…

Теперь Бадрангуй на собственной шкуре испытал, что такое предательство, зависть, злоба. А он-то считал Даланбаяра своим другом даже тогда, когда они стали жить порознь. Бадрангуй полагал, что годы, совместно прожитые в нужде и тревогах, связали их навечно. Помимо этого, они были земляками, по понятиям Бадрангуя, почти родственниками. Да если бы они были даже совсем чужими, неужели допустимо предательство? Чудовищная ложь! Возможно, Даланбаяр просто сказал, что в ночь, когда случился пожар, Бадрангуй куда-то выходил, и это стало основанием для того, чтобы заподозрить его в поджоге? Но даже в этом случае Даланбаяр предал Бадрангуя, ведь кому, как не ему, известно, что Бадрангуй не способен на вредительство. Одним словом, если показания Даланбаяра хоть сколько-нибудь походили на истину, то ему поверили — зачастую большая ложь, приправленная каплей правдоподобия, выглядит достовернее самой правды!

Скверно было на душе у Бадрангуя. Единственной отрадой его жалкого существования было воспоминание о Долгор. Ее нежный образ, запечатленный памятью, неотступно стоял перед ним. Белое лицо, стройная фигурка, волосы, ниспадающие на плечи, ласковые глаза, лукавая улыбка. Но чаще всего — покрытое смертельной бледностью, исполненное страданий и недоумения лицо. «Долгор, любимая, что с тобой? Трудно жить одинокой женщине! Она постоянно окружена роем притворных вздыхателей, любителей легкого успеха. Среди них наверняка и Даланбаяр. Уж он ни перед чем не остановится, чтобы очернить меня в твоих глазах. Не верь ему, Долгор, дождись меня, родная, — мысленно обращался к ней Бадрангуй. Мне нужна только ты, только твоя любовь! Я верю, что придет день, когда мы вновь соединим наши жизни и уже больше никогда не разлучимся!»

Не знал Бадрангуй в те тяжелые для него дни, что́ случилось с его Долгор, и только вера в то, что Долгор его ждет, поддерживала в нем бодрость духа.

Между тем на следующее после ареста Бадрангуя утро по Налайхе поползли загадочные слухи.

— Бадрангуя-то, слышали, ночью увезли.

— Его не наградили к празднику, вот он из зависти и поджег юрту с подарками.

Слухи эти достигли ушей человека, который, совершив свое черное дело, скрывался в одной из юрт поселка, как тарбаган[18], загнанный в нору. Он все время дрожал от страха за свою шкуру, но, услыхав, что в поджоге обвинили Бадрангуя, облегченно вздохнул и покинул свое убежище. Человека этого звали Данзан. С наслаждением вдыхал он свежий воздух улиц и благодарил бога за то, что опасность миновала, а пока суд да дело, все запутается так, что нельзя будет найти никаких концов. Данзан определенно родился под счастливой звездой! Все убеждены в том, что юрту поджег Бадрангуй из зависти к Даланбаяру. Это очень правдоподобная версия!

Данзан, маленький желтолицый человечек, всего несколько месяцев жил и работал в Налайхе. У отца его, крупного богатея, еще несколько лет назад, в двадцать девятом году, конфисковали имущество. Ему оставили достаточно скота, чтобы семья могла существовать безбедно. Но это его не устраивало. Где былые почет и слава? Народная власть лишила семью Данзана не только несметных богатств, но и их производного: почестей, власти, возможности распоряжаться чужими судьбами. Данзан проникся глубокой ненавистью к государственному строю, ставшему на защиту неимущих и обездоленных. И чем ощутимее были успехи государства, тем ярче разгоралась его вражда, тем сильнее кружила ему голову мысль о мести. Много бессонных ночей провел он за подсчетами прибыли, которую он мог бы извлечь из отцовского имущества, если бы его не конфисковали! Но делать было нечего, и Данзан стал подыскивать себе выгодное занятие. Вскоре он наловчился доставать дефицитные товары в столице и продавать их втридорога в худоне — иными словами, сделался махровым спекулянтом. Это, с позволения сказать, «занятие» давало ему возможность избегать общественно полезного труда, который еще с детства вызывал у него отвращение. Он рассчитывал просуществовать таким образом до конца своих дней, но был разоблачен, неоднократно предупрежден и под угрозой судимости вынужден был определиться на работу в Налайхе. Он быстро вошел в доверие к рабочим, и в минуты отдыха запросто болтал о разных новостях. Была у Данзана еще одна слабость — любил он, когда его хвалили. Самая ничтожная похвала приводила его в восторг. Он ловко орудовал отбойным молотком, и товарищи его добродушно посмеивались: «Гляди, Данзан, будешь так вкалывать — ударником заделаешься!» Эти слова пришлись ему по сердцу, и он старался изо всех сил.

Одним из первых пришел Данзан на торжественное предмайское собрание и с нетерпением ждал, когда огласят список награжденных. Однако, сначала к его удивлению, а затем разочарованию, сменившемуся вспышкой острой ненависти, своего имени в списке он не обнаружил. По дороге из клуба домой его злобные тонкие губы беспрестанно шевелились. «Ну, погодите, — шептал он, — посмотрим, как вы будете делить свои премии». Этой же ночью он совершил поджог.

Узнав, что подозрение пало на Бадрангуя, он успокоился. Однако радость его оказалась преждевременной: осенью того же тысяча девятьсот тридцать восьмого года его арестовали.

Зато в судьбе Бадрангуя наступил перелом. Однажды его пригласили к следователю, который уже неоднократно его допрашивал. Следователь сообщил, что на место преступления была послана новая комиссия, и выводы, которые она сделала в результате расследования, свидетельствуют в его, Бадрангуя, пользу. Следователь, желая увидеть впечатление, произведенное его словами, внимательно посмотрел на Бадрангуя, но у того не дрогнул ни один мускул на лице, только побелели фаланги крепко сцепленных пальцев. Затем он добавил, что обнаружен и арестован истинный поджигатель. На сей раз на лице Бадрангуя появилась слабая, недоверчивая улыбка. Чтобы скрыть радость за Бадрангуя, следователь нарочито сухим тоном продолжал:

— Показания относительно вашей жизни в монастыре мы тоже тщательно проверили. Они оказались правдивыми. Итак, вы свободны, товарищ Бадрангуй, — сказал он, пожимая Бадрангую руку.

Как долго ждал этих слов Бадрангуй! И наконец дождался. Впрочем, он всегда был уверен, что истина восторжествует. Но ему сообщили об этом так лаконично и просто!..

— Получите необходимые документы и возвращайтесь в Налайху! — посоветовал следователь, предварительно извинившись за ошибку: времена суровые, и тщательная проверка была необходима. — Впрочем, можно и не в Налайху. Но там вы один из передовых рабочих, да и привыкли, по всей вероятности, к шахтерскому труду. Почему вы молчите, Бадрангуй? — Он оторвался от бумаг и удивленно взглянул на Бадрангуя.

Бадрангуй стоял, понурив голову, и изредка вздрагивал. Он плакал. За все это время он не проронил ни одной слезы — мужественно противостоял горю, а теперь не выдержал — заплакал на радостях.

— Спасибо! — тихо сказал Бадрангуй, справившись наконец с волнением. — Я никогда не сомневался, что все разъяснится!

Выйдя за ворота, он долго стоял на одном месте. Как хорошо чувствовать себя свободным, знать, что в спину тебе не смотрит штык часового!.. По улице мчались автомобили, на тротуарах бурлил людской поток. В стеклах домов отражались лучи восходящего солнца. От радости Бадрангуй спотыкался, голова у него кружилась. Скорее, скорее домой! И словно отвечая его мыслям и настроению, протяжный фабричный гудок возвестил о начале трудового дня.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Чтобы как следует разобраться в своих чувствах, человек должен руководствоваться и разумом и сердцем.

Перед мысленным взором Доржа попеременно возникали Уянга и Дарийма. Они как бы соперничали между собой за место в его душе, и время от времени один образ вытеснял другой. Вот сейчас на него словно с экрана смотрят скорбные глаза Дариймы, но уже в следующую минуту ее лицо начинает вдруг меняться, и Дорж с удивлением обнаруживает, что это вовсе не Дарийма, а Уянга, милая, родная…

I

Дождливым осенним днем Дорж с группой рабочих прибыл в горы на заготовки крепежного леса. А спустя десять дней, к моменту завершения работ, уже наступила зима. Пушистые хлопья снега падали на обнаженные ветки деревьев — лес застыл в торжественном белоснежном наряде. Перед отъездом рабочие заготовили березовых палок, чтобы заменить ручки у лопат и топоров, затем сложили палатку и прочие пожитки, погрузили весь скарб в кузов присланного за ними «газика» и, торжественно произнеся: «Прощай, богатый Хангай, где журчат ручьи и слышится рев оленя!» — тронулись в путь.

Осторожно, словно на ощупь, двигался «газик» по раскисшей дороге, и вскоре площадка, где еще несколько часов тому назад размещался их лагерь, осталась далеко позади. От пребывания в горах у них сохранились приятные воспоминания: коллектив подобрался дружный, трудолюбивый, никто не прятался за спину соседа, каждый работал с полной отдачей сил. Сейчас, сидя в машине, они молча покуривали табак. Вскоре вдалеке показались промышленные трубы, за ними — многоэтажное здание обогатительной фабрики, а вслед за тем огромные колеса, вращающие подъемник шахты.

— Маленький поселок, а, кажется, нет на земле места лучше, — задумчиво произнес кто-то из рабочих.

— Да, — поддержал товарища Дорж. — Всем хорош Улан-Батор, а приедешь туда и сразу тянет домой: суета там и толчея.

— А мне рассказывали люди, которые учились за границей, что Улан-Батор город не большой, — включился в разговор третий.

— Это не важно, зато по климатическим условиям наши края — настоящая жемчужина Азии. Это признают даже иностранные туристы.

Вот и Налайха. Газик стал развозить рабочих по домам. Приехав домой, Дорж обнаружил на своем столе толстое письмо. Оно ждало его, видимо, давно: на конверте лежал заметный слой пыли. Дорж безучастно повертел письмо в руках — обратного адреса на нем не было — и отложил в сторону. Затем снова взглянул на него. Почерк на конверте показался ему удивительно знакомым. Вспомнил! Это почерк Уянги! Он ощутил легкое беспокойство и теперь уже просто не решался вскрыть письмо. Сдержанно поговорил с матерью, привел себя в порядок, поел и только тогда вынул из конверта несколько плотно сложенных листов. Мать внимательно следила за выражением его лица. По тому, как оно менялось, можно было безошибочно судить о содержании письма, и Долгор словно читала письмо вместе с сыном.

«Здравствуй, Дорж! Я долго обдумывала это письмо, прежде чем взяться за перо. Помнишь тот день, когда мы решили, что всегда будем вместе? Встреча эта многое прояснила в наших отношениях, и я вернулась домой с исполненным радостью сердцем. Ты обещал вечером к нам прийти, я с нетерпением ждала тебя, но напрасно. Обеспокоившись, что с тобой что-нибудь случилось, я ранним утром устремилась к тебе, но ты, не глядя в мою сторону, прошел мимо — не заметил или… Вчера мне сказали, что ты уехал в горы на заготовку леса, и я решила тебе написать. У меня начинаются занятия в университете, следовательно, еще не скоро нам выпадет случай встретиться снова.

Дорж! Ты, вероятно, помнишь слова Николая Островского о том, что жить надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег стыд за мелкие поступки, что человек сам несет ответственность за свои поступки. Так вот ты свои поступки поставил в зависимость от каких-то слухов, а я этим слухам не верю! Не верю, понимаешь? И даже если то, что я узнала, — правда, какое это имеет отношение к нам с тобой?

Вспомни, еще несколько лет тому назад мы с тобой знали о прошлом наших родителей, и оно нас нисколько не волновало, вернее, мы обходили его молчанием. А напрасно! И этим письмом я хочу тебе сказать, что, если мы доверяем друг другу, надо быть искренними до конца. Думаю, что ни твоя мать Долгор-гуай, ни мой отец не будут в восторге от нашего решения соединить свои судьбы… Ты не пришел, и я боюсь, что и ты…

Когда вернешься, приезжай ко мне в Улан-Батор.

Твоя Уянга».

Прочитав письмо, Дорж долго сидел, уставившись в одну точку. В его душе боролись противоречивые чувства, и все это отчетливо отражалось на его живом лице. Вот он мысленно кому-то решительно возражает, лицо его становится бледным, губы упрямо смыкаются, а в следующий момент лицо заливает яркий румянец, он словно стыдится чего-то.

— Сыночек, что тебе написали в этом письме? — с тревогой спросила Долгор. — На тебе лица нет! — Вероятно, Уянга пишет Доржу, что отказывается быть его женой и просит больше не беспокоить! Недаром она прибегала к ним тотчас после его отъезда и так настойчиво просила передать это письмо.

Долгор молча ждала ответа, и Дорж, спохватившись, заставил себя улыбнуться:

— Не беспокойся, мама, Уянга написала мне хорошее письмо.

«Какая же я скотина! — думал он. — Уянга совершенно права. Почему мы всегда избегали этого разговора, вместо того чтобы чистосердечно во всем разобраться? Уже давным-давно все стало бы на свои места, и мы не ощущали бы себя такими несчастными». Он не мог без стыда и сожаления вспомнить еще об одном совсем недавнем случае.

Теплым осенним днем, какие редко выпадают поздней осенью, товарищи Доржа по работе предприняли увеселительную поездку за город. Солнце опускалось над вершинами далеких гор, деревья отбрасывали длинные тени, мягкий ветерок играл в верхушках сосен. Под ногами шуршала сухая трава, пряно и терпко пахло осенью. Кто-то из ребят забрался на высокий кедр и обрушил на землю град шишек. Под кедром началась веселая возня — каждый старался завладеть самой крупной шишкой.

— Смотрите! — воскликнул вдруг Дорж. Распушив длинный хвост, маленькая шустрая белка порхала с ветки на ветку легко, словно птица. Дорж запустил в нее шишкой. Белка испугалась и выронила на землю добычу, которую, крепко зажав двумя лапами, видимо, намеревалась унести в гнездо. В ту же секунду она взмыла на самую макушку дерева.

Двинулись дальше. Торжественная тишина настраивала на лирический лад. Все притихли и разбрелись по лесу. Дорж и Дарийма и не заметили, как остались одни.

— Где же остальные? — спохватилась вдруг Дарийма. — Куда они подевались?

Приставив ладони ко рту, Дорж крикнул:

— Ау-ау-ау!

Ему ответило приглушенное эхо.

— Ребята, вероятно, набрали орехов и вернулись в лагерь, — предположил Дорж, присаживаясь на пень с намерением закурить.

— Осторожно, не оброни спичку, — сказала Дарийма. — Сейчас здесь очень сухо, и может возникнуть пожар.

— Все-то ты знаешь! — улыбнулся Дорж.

— Как не знать! Прошлой осенью мы в лесу случайно бросили непогашенный окурок и едва справились с огнем. Вот страху-то было!

«О чем бы ни шла речь, — думал Дорж, — Дарийма непременно возвращалась к прошлому, очевидно, ей с ним нелегко расстаться». Девушка присела на траву, обхватила руками колени и приникла к ним щекой. Дорж искоса наблюдал за ней. Из-под косынки выбилась непослушная прядь кудрявых волос. Грубые сапоги во время ходьбы по траве очистились от налипшей на них грязи и блестели, словно лакированные. Дарийма достала из кармана горсть орехов и протянула их Доржу. Он внимательно посмотрел на ее загрубевшие руки.

— Ничего не поделаешь, — перехватив его взгляд, сказала Дарийма. — Посмотри, какие они шершавые! — И она провела ладонью по его руке. От ее прикосновения Доржа словно пронзил ток. Он привлек девушку к себе, отодвинул со лба непокорную прядь волос и жадно приник к ее губам. Дарийма ответила ему пылким поцелуем. Над их головами шумел лес. Все закружилось перед глазами Доржа. Наконец Дарийма высвободилась из его объятий.

— Это называется собирали орехи! — сказала она с застенчивой улыбкой.

Дарийма не могла поверить своему счастью — неужели такой прекрасный парень мог ее полюбить?

— Уже темнеет — пора возвращаться, — тихо сказал он, поднимаясь с места. Он все еще ощущал поцелуй Дариймы на своих губах. Они медленно шли по лесу. Солнце давно село, и теперь лес уже не казался празднично-веселым.

Когда Дорж и Дарийма вернулись в лагерь, все были заняты приготовлением ужина.

— Орехи просим сдавать в общий котел, — закричали дежурные, указывая на гору шишек, сваленную возле палатки. Дарийма достала из-за пазухи две шишки.

— У нас шишки медведь отнял, — сказал Дорж, похлопывая себя по пустым карманам, и поспешно, чтобы побыстрее скрыться от любопытных взглядов, устремился в палатку. На сердце у него было тепло. Конечно, это совсем не похоже на то, что он испытал с Уянгой. Но сознание, что Дарийма его любит, вселяло в него радость и уверенность — ведь он боялся на всю жизнь остаться одиноким. И вдруг это письмо! Уянга по-прежнему была ему верна! То, что когда-то произошло между их отцами, она не считает помехой их счастью. Зачем же ему отказываться от своей первой, неповторимой любви! Ведь Дарийма не может ему заменить Уянгу. Чувства к Дарийме и Уянге несопоставимы! Зачем он поддался мимолетному влечению? Зачем подал Дарийме надежду? Он обязан был отказаться пригубить поднесенную ему чашу!

В первую ночь по возвращении из гор Дорж почти не спал. Не спала и Долгор, прислушиваясь к тяжким вздохам сына. Она сердцем чуяла, что с ним происходит что-то неладное, но помочь ему не могла, и это бессилие было для нее мучительно.

Долгор ничего не имела против Уянги, но опасалась, что Уянга будет постоянно упрекать сына в том, что Даланбаяр поступил нечестно в отношении Бадрангуя. А она? Она тоже не оправдала надежд Бадрангуя, и ее предательство было еще более жестоким, чем предательство Даланбаяра.

Наконец в окно заглянул серый рассвет. Наступило утро.

Наскоро позавтракав, Дорж отправился на работу. Десять дней в горах благотворно повлияли на его внешний вид, и несмотря на бессонную ночь, он выглядел отдохнувшим и посвежевшим. Начальник шахты, тщательно расспрашивая Доржа о поездке, что-то отмечал в своей записной книжке.

— Что ж, поздравляю вас с успешным завершением командировки, — улыбаясь, сказал он, пожимая Доржу руку. — У меня, кстати, есть для вас приятная новость: мы решили назначить вас бригадиром. Вы не возражаете? Это предложение внесли ваш начальник участка и инженер Батмунх, а дирекция шахты его поддержала.

Дорж растерялся — этого он никак не ожидал и меньше всего считал себя способным возглавить бригаду. Он откровенно сказал:

— Ведь я крепильщик низкого разряда, у меня недостаточно организаторских способностей, а вы хотите поставить меня над людьми более квалифицированными и достойными.

Начальник нервозно постучал карандашом по столу:

— Скромность украшает человека — это истина старая! В интересах дела я просил бы вас не торопиться с ответом. Подумайте хорошенько. Вы молодой, способный, энергичный человек и должны верить в свои силы. Конечно, одно дело подчиняться, а другое — руководить. Но я не сомневаюсь, что вы научитесь толково управлять людьми, и рассчитываю на разумное с вашей стороны решение. Итак, до завтра. Договорились?

Дорж вышел из кабинета начальника совершенно обескураженный. На шахте так много умных опытных рабочих, неужели не нашлось более достойной кандидатуры на должность бригадира? Странно, что предложение исходит от Батмунха. Хватит ли у Доржа характера руководить людьми? Вряд ли. Не следует и браться. Вот года через два-три, когда он постигнет все тонкости шахтерского дела… Пока это преждевременно!

Небольшой десятидневный перерыв в работе давал себя знать. Выйдя во вторую смену, он ощущал, что брезентовая роба стесняла его движения, а каска давила на лоб и виски. Но стоило ему очутиться в лаве, услыхать скрип цепей подъемника, увидеть забой, вдохнуть привычный густой угольный воздух, как он тотчас забыл о горах. Он словно в родной дом попал, и жизнь потекла своим чередом.

Предложение начальника шахты не давало Доржу покоя. Сейчас он отвечал сам за себя, а бригадир должен заботиться о каждом члене бригады. У него множество обязанностей, и дело свое он обязан знать отменно. Вот мелькнул огонек на каске Дариймы. Дорж вспомнил, как доверчиво прижималась она к нему, а потом с испугом оттолкнула его, словно не веря в его любовь.

Вероятно, она права. Это не любовь, а скорее сочувствие. Что и говорить, трудно у нее сложилась жизнь, тут не только слабая девушка, а и здоровый парень мог сломаться. Дарийма одному Доржу поведала горькую повесть о своей жизни. В ее рассказе не было ни одной недомолвки: быть откровенной наполовину она не умела. Тем более бесчестно было ее обмануть!

Этот день на работе пролетел для Доржа почти незаметно. Казалось, он только опустился в шахту, а уже пора было возвращаться домой. Вместе с Дариймой они поднялись на поверхность. Время близилось к часу. Ночь была ветреная, высоко в небе стояли звезды. Издали время от времени доносился лай собак.

Дорж и Дарийма сели в рейсовую машину. Ветер забрался под ватные куртки, и Дорж чувствовал, как дрожит Дарийма, а когда машина набрала скорость, встречный ветер усилился, и стало еще холоднее.

Дорж посмотрел в печальное лицо Дариймы, и рука его невольно опустилась на ее тонкие, девичьи пальцы.

До поселка они доехали быстро. Дорж первым спрыгнул на землю и, простившись с Дариймой, зашагал в сторону дома, но, оглянувшись, обнаружил, что она нерешительно топчется на месте. Как он не сообразил проводить ее домой?

Они пошли рядом. Дорж нахмурился — письмо Уянги не шло у него из головы. Сможет ли он жить без нее? — спрашивал он себя. И отвечал — нет, не сможет! Уянга верит Доржу, он не может ее обмануть, он любит ее!

— О чем ты задумался, Дорж? — спросила Дарийма.

— Разве?

— А то по лицу не видно! Я тебе не хотела мешать, но теперь мы пришли, вернее, я пришла…

— Откровенно говоря, я думал о жизни. Можно задать тебе вопрос?

— Спрашивай! — тихо произнесла Дарийма.

— К примеру, два молодых человека полюбили одну девушку. И оба ради нее готовы на все. Выбор остается за ней, и, предположим, она его сделала. А если она ошиблась? Что тогда? Неужели все трое должны быть несчастны?

Дарийма с ключом в руках зябко поеживалась на ветру, и Дорж мягко сказал:

— Иди спать, Дарийма.

— Входи, Дорж, мы закончим наш разговор дома.

Скрипнул ключ в замочной скважине. Маленькая комнатка Дариймы встретила их уютным после промозглого сырого воздуха теплом.

— До сих пор, как к чуду, не могу привыкнуть к паровому отоплению. — Она сняла ватник и повесила его за дверью. Затем, внимательно поглядев на себя в маленькое зеркальце на подставке, стоявшее на столе, пригладила волосы и спросила Доржа:

— Ты заметил, что у меня глаза в крапинку?

— Сразу заметил.

— До тебя этого никто не замечал.

Дорж вздохнул, вспомнив, как там, в лесу, она сказала:

— Если любишь по-настоящему, посмотри в мои глаза повнимательней, там ты все прочтешь!

Сейчас она тоже вспомнила об этом, но сказала не то, о чем подумала. Подумала она вот что: «Читать по моим глазам имеет право только человек, который станет мне другом на всю жизнь». А сказала совсем другое:

— Не печалься, Дорж! Женись на Уянге. Она тебя любит, и ты ее — тоже. Я это чувствую и желаю вам счастья. Ты, видимо, хотел спросить, как я отнесусь к твоей женитьбе, но у тебя смелости не хватило. Вот мой ответ.

Ей нелегко дались эти слова, но она произнесла их со спокойным достоинством, глядя Доржу в глаза и изо всех сил стараясь сдержать в голосе дрожь. В эту минуту она до самозабвения любила Доржа, чувствовала, что он это знает, поэтому призвала на помощь гордость и самоотверженность, на какие способна только женщина.

Великодушие Дариймы потрясло Доржа. В этот миг он преклонялся перед ней. Дарийма сильнее кроткой, а зачастую и безвольной Уянги. Та давно знала о существовании Дариймы, но, угадывая в ней достойную соперницу, ни разу не отозвалась о ней благожелательно. Очевидно, в душевных достоинствах Уянга уступала Дарийме. Вряд ли Дорж все это сознавал отчетливо, он скорее всего чувствовал это интуитивно. Тысяча вопросов мучили Доржа. Почему так великодушна Дарийма? Откуда у нее такая рассудительность? Она ни разу даже словом не перемолвилась с Уянгой, а уже решила, что только Уянга может составить его счастье!

Будь на месте Дариймы мужчина, он никогда бы не поступился своими интересами. Мужчины вообще более эгоистичны, чем женщины. Внезапно его разобрала злость на себя: какой же он безвольный в сравнении с Дариймой!

— Дарийма, откуда тебе известно о наших отношениях с Уянгой? — спросил он.

— Да вся Налайха говорит о том, что Уянгу любят двое — ты и Батмунх. Волей-неволей пришлось услышать. Кстати, я заметила, что ты его недолюбливаешь. Напрасно. Он хороший парень. По-моему, просто ты к нему несправедлив.

— Возможно, — хмуро ответил Дорж. Упоминание о Батмунхе было ему неприятно. — Но я его знаю лучше, чем ты. «В конце концов надо стараться быть объективным даже в самых трудных случаях, — подумал он. — Батмунх человек образованный, на шахте с ним считаются, а что касается его личных качеств, не сто́ит портить ему репутацию».

— Разумеется, — сказал он Дарийме, — у Батмунха есть свои достоинства. Но я его вовсе не недолюбливаю, хотя согласись, каждый человек имеет право на собственное мнение.

Дарийма занялась приготовлением чая. Она быстро накрыла на стол, приготовила бутерброды с колбасой и пригласила Доржа садиться.

— А теперь ступай, — сказала она, отодвигая свою чашку, — уже поздно.

Он поднялся со стула и просительно посмотрел на Дарийму. Взгляд его говорил: «Прости меня, прости, что разочаровал тебя, не оправдал твоих надежд». Прощальный взгляд ее темных в крапинку глаз ответил: «Не огорчайся. Не твоя вина, что у меня так нелепо складывается жизнь».

Задумчиво брел он по темной улице, вдыхая прохладный ночной воздух. Вот и его дом. В нем светилось единственное окошко — очевидно, мать, ожидая Доржа, не ложилась спать. Всякий раз, когда он запаздывал, мать ждала его безропотно, но сам он испытывал угрызения совести и старался после смены непременно забежать домой.

Он осторожно приоткрыл дверь.

Мать сидела за столом, подперев рукой седеющую голову.

— Это ты, сынок? Входи, входи! У тебя сегодня была сверхурочная работа? — спросила она Доржа.

— Нет. Я ведь давно тебя просил не ждать по ночам моего прихода, — сердито сказал Дорж.

Лицо у нее приняло виноватое выражение.

— Я не могу уснуть. Разве можно меня за это упрекать?

— Прости, мама.

— Есть будешь?

Доржу есть не хотелось, но, опасаясь обидеть мать, он кивнул головой.

После ухода Доржа Дарийма легла в постель, погасила свет и безуспешно пыталась уснуть. Грусть ее не имела предела. Тут, в Налайхе, у нее начала налаживаться жизнь; она приобрела новую специальность, у нее появились товарищи, друзья, она полюбила и надеялась на взаимность. Но внезапно все оборвалось. Она испытывала чувство, подобное тому, какое должен был испытывать человек, обнаруживший в темноте тропинку, ведущую к свету, и когда цель была уже близка, тропинка вдруг исчезла и его вновь окружила тьма. И все-таки девушка была счастлива! Она припоминала все встречи, с Доржем, его внимание, сочувствие, жалость. Она давно ждала настоящей любви, но любимый любит другую. И другая станет его женой; и все, о чем мечтала Дарийма, достанется другой! А может быть, надо было настоять на своем, и тогда бы он на ней женился? Нет! Не нужна ей краденая любовь!

Дорж тоже провел беспокойную ночь — он видел тревожные сны, мысли о Дарийме и Уянге путались. Трудно было Доржу разобраться в своих чувствах, но еще труднее было принять какое-либо решение. Помимо этого, ждал ответа на свое предложение начальник шахты, но Дорж, взвесив подробно все обстоятельства, пришел к выводу, что как бы заманчиво на первый взгляд предложение ни было, от него следует отказаться. Набравшись решимости, он явился к начальнику шахты и стал многословно и сбивчиво доказывать, что назначение его бригадиром было бы преждевременным, ибо у него недостаточно опыта и стажа. Отказ его произвел на начальника неблагоприятное впечатление, но еще более досадовал Дорж на себя: он считал, что не сумел четко сформулировать свои мысли и поэтому его отказ прозвучал неубедительно. И тем не менее он испытывал чувство облегчения. Спускаясь по лестнице, он встретил Батмунха.

— Здравствуй, Дорж! — обратился к нему Батмунх. — Ты доволен поездкой в горы?

— Доволен, — коротко ответил Дорж и, заметив обескураженное лицо Батмунха, непроизвольно улыбнулся.

— Ты не собираешься в Улан-Батор? — спросил Батмунх.

— Пока нет, времени не хватает. А ты?

— И мне некогда, — ответил Батмунх. — Дорж, ты свободен сегодня вечером? Если не возражаешь, я забегу к тебе ненадолго? Нам с тобой не мешает потолковать кой о чем; давно пора, не правда ли?

Дорж на мгновенье заколебался — зачем ему общаться с человеком, который испытывает к нему явную неприязнь? Дорж имел поползновение отказаться от встречи, но неожиданно для себя сказал:

— Не возражаю. Приходи.

В Красном уголке, куда Дорж отправился за нарядом, он увидел Дарийму. Она сидела понурившись, с задумчивым видом, словно обремененная какой-то неразрешимой задачей. Почувствовав на себе взгляд Доржа, она подняла голову и невольно залилась румянцем. Дорж, все еще испытывавший чувство неловкости, едва заметно кивнул ей головой. Рабочие с шумом поднялись со своих мест и направились к подъемнику. Дорж последовал за ними. Они миновали бетонированный отсек. Бетонированные крепления кончились, начались деревянные, поставленные предыдущей сменой и напоминавшие сказочных богатырей. Между стойками на земле лежали вороха белоснежной стружки, походившие на ветки чия.

А вот и забой. Только тут Дорж обнаружил, что он и Дарийма основательно отстали от остальных. Взглянув на осунувшееся лицо девушки, Дорж спросил:

— Что с тобой, Дарийма? Ты нездорова?

— Ничего особенного. Просто не выспалась.

…Когда машина по окончании смены доставила рабочих в поселок, Дарийма подбежала к Доржу.

— Всего хорошего, Дорж, — сказала она. — Будь счастлив! — И убежала, прежде чем он успел что-либо ответить.

Дорж ошеломленно посмотрел ей вслед. При ярком свете луны была отчетливо видна ее удаляющаяся фигура, и ему неудержимо захотелось снова увидеть темные в крапинку глаза, взирающие на него с грустью и любовью.

II

Долгожданное и тем не менее неожиданное освобождение принесло Бадрангую много радости. Он был исполнен нетерпения поскорее вернуться домой, в Налайху, увидеть Долгор, сообщить ей, что его репутация не запятнана. Но мысль о том, что все окружающее будет напоминать ему о коварстве Даланбаяра, а постоянное соприкосновение с ним будет для Бадрангуя тяжелым испытанием, омрачала эту радость.

Существует поговорка: «Плохую славу не потеряешь; доброе имя — не найдешь», и невзирая на то, что у Бадрангуя имеются документы, подтверждающие его невиновность, всегда найдутся люди, которые усомнятся в его честности, и оправдаться перед ними будет нелегко. И сколько ни утешал себя Бадрангуй, что он чист перед людьми, что пострадали не они, а он — жить под подозрительными взглядами ему представлялось нестерпимым. В результате длительных размышлений он предпочел остаться в Улан-Баторе, а через своего знакомого сообщил об этом Долгор, прося ее приехать к нему. Дни его были наполнены нетерпеливым ожиданием. «Вот приедет Долгор, — думал он, — и мы начнем с ней новую жизнь. Ничто больше не будет связывать нас с Налайхой, все печальное останется позади — из прошлого я возьму только ее».

Но Бадрангуй заблуждался. Не удастся ему вычеркнуть из памяти подлость Даланбаяра. Бадрангуй отнюдь не имел намерения выяснять отношения с Даланбаяром и тем более мстить ему; в душе у него осталась незаживающая рана. Бадрангуй прекрасно понимал, что подлый поступок Даланбаяра объясняется его болезненной подозрительностью, и это в какой-то мере служило ему утешением; но он так же хорошо понимал, что Даланбаяр в полной мере отдавал себе отчет в том, чем чревата его подлость.

Шли дни. С первых минут Бадрангуя поглотили заботы о хлебе насущном. Нужно было кормиться, платить за жилье, немного приодеться: все его вещи остались дома, в Налайхе, и, кроме одного старого костюма и легкого пальто, у него ничего не было. Он обил много порогов в поисках работы. В нескольких местах, где для него наверняка нашлась бы работа, ему отказали. Со дня на день должна была приехать Долгор, а он все еще не был устроен.

Его охватило отчаяние.

Бесплодные поиски значительно поубавили оптимизма у Бадрангуя. И тогда в голову ему пришла спасительная мысль: он должен отыскать Галсана!

Это оказалось нелегкой задачей, и для того, чтобы ее разрешить, он исколесил весь Улан-Батор. Сэржмядаг прямо ахнула при виде нежданного гостя.

— Ну ты, парень, как из-под земли явился! — приветствовала она Бадрангуя и тут же принялась накрывать на стол.

Вернувшись вечером домой, Галсан был приятно удивлен появлением Бадрангуя. Он внимательно выслушал его рассказ и спокойно сказал:

— С человеком может всякое случиться. Хорошо, что все позади. А о работе не тревожься. Постараемся завтра все устроить.

Бадрангуй успокоился — уверенность Галсана передалась ему.

На следующий день Галсан и Бадрангуй отправились на Промкомбинат. Там без всяких осложнений Бадрангуя оформили на работу и предоставили место в рабочем общежитии.

Итак, Бадрангуй стал грузчиком. В обязанности его входило разгружать шерсть, присылаемую из худона. Работа эта на первый взгляд казалась несложной, но она требовала много физических сил. Бывало, вскинет Бадрангуй вьюк с шерстью на спину, и ноги от непривычной тяжести подкашиваются. Сила его постепенно восстанавливалась, он приспособился к новой специальности и приобрел новых товарищей. Казалось бы, все налаживалось. Прошел месяц, Бадрангуй получил первую зарплату, а Долгор все не приезжала.

Каждое воскресенье Бадрангуй выходил из дому с намерением поехать за ней в Налайху, но его решимость быстро улетучивалась, и он возвращался домой, так и не осуществив своего намерения. Со временем ожидание стало настолько томительным, что Бадрангуй готов был отправиться за любимой пешком, но он не осмелился появиться в Налайхе.

Жестокие уроки жизни по-разному отражаются на людях. Одни, столкнувшись с трудностями, теряются, утрачивают веру в свои силы, в будущее. Другие, преодолевая препятствия, выходят из затруднительных положений закаленными, твердыми, мужественными. Бадрангуй, переживший тяжелое потрясение, не разочаровался в людях, он оставался доброжелательным и общительным человеком, считавшим, что происшедшее с ним не типично.

В один из воскресных дней Бадрангуй отправился на рынок и встретил там своего бывшего соседа Хорло — зятя Долгор.

У Хорло при виде Бадрангуя глаза буквально выкатились из орбит.

Он испуганно отшатнулся в сторону и в первое мгновенье не мог вымолвить ни слова. Переминаясь с ноги на ногу, он растерянно уставился на Бадрангуя.

— Здравствуйте, Хорло-гуай! — тихо произнес Бадрангуй дрожащим от волнения голосом.

— Здравствуй, здравствуй, сынок! Что ты здесь делаешь? — пытаясь скрыть удивление, ответил Хорло.

— Брожу по рынку. Хорло-гуай, отойдемте в сторонку, я хочу поговорить с вами.

Они вышли из толпы и примостились за углом низкого глинобитного домика.

— Так что же с тобой случилось, сынок? — сочувственно спросил Хорло.

Бадрангуй порылся за пазухой, достал внушительных размеров бумагу с красной печатью и протянул ее Хорло.

— Читайте, Хорло-гуай, я полностью оправдан: никакой вины за мной не было и нет.

— И давно ты на свободе?

— Второй месяц.

— А чем занимаешься?

— Работаю на Промкомбинате грузчиком.

— Почему ты не вернулся в Налайху? Дома и стены помогают… — Тут Хорло спохватился и, оборвав себя на полуслове, умолк.

Однако Бадрангуй не заметил смущения Хорло, его беспокоило совсем другое, и он задал наконец вопрос, который вертелся у него на языке с того самого мгновенья, как он увидел Хорло:

— Как Долгор? Здорова? Работает?

При этом у Бадрангуя был настороженный вид, как у ребенка, только что пробудившегося ото сна и опасающегося услышать в ответ на свой вопрос не то, что ему хотелось бы. Он впился глазами в Хорло, словно сейчас должна была решиться его судьба.

— Знаешь, сынок, — сказал запинаясь Хорло, желая отсрочить неприятное известие, — здорова-то она здорова…

— Не тяните, Хорло-гуай!

— С директором столовой она поссорилась, ей с работы пришлось уйти.

— Как же она живет? — взволнованно спросил Бадрангуй.

— Так и живет. Послушай, Бадрангуй, возьми себя в руки. У каждого из нас в жизни бывают минуты, когда кажется, что все кончено. Но сто́ит проявить выдержку, и постепенно все налаживается. У женщин судьба всегда тяжелее, чем у мужчин. Случается с ними беда; как говорится, пожаловалась бы небу, да оно высоко, припала бы к земле, да земля тверда…

Все это многозначительное вступление Бадрангуй выслушал с каменным лицом, но дожидаться его окончания не стал:

— Скажите прямо, Хорло-гуай, что случилось с Долгор? Не надо ходить вокруг да около. Я, знаете ли, человек взрослый, перенесший немало душевных невзгод. Не надо меня щадить. Хотите — я вам скажу… — Бадрангуй сам ужаснулся тем, что произнес: — Долгор вышла замуж за другого!

— Да, сынок, — горестно закивал головой Хорло. — Я боялся сказать тебе об этом.

Бледный, но внешне спокойный, Бадрангуй спросил:

— И за кого же?

Тяжкое предчувствие уже подсказало ему ответ, и словно издалека донесся голос Хорло:

— За Даланбаяра.

Все вдруг померкло вокруг, словно глаза Бадрангуя заволокло туманом. Последняя надежда исчезла, оставив в душе непереносимую боль.

Хорло догадывался, что́ происходит с Бадрангуем, и молчал, понимая, что не может его утешить.

Бадрангуй постоял немного с закрытыми глазами и, сделав над собой усилие, сухо сказал:

— Ничего не попишешь. Чужая душа — потемки! Хорошо, что я вас встретил, Хорло-гуай. Если у вас есть время, пойдемте ко мне, это не далеко.

— Спасибо, сынок, — Хорло с сожалением покачал головой, — сейчас мне недосуг. Скажи, где ты живешь, в следующий раз я непременно к тебе наведаюсь.

Бадрангуй поднял щепку и начертил на земле примерный план расположения дома, затем они с Хорло распростились, и каждый пошел своей дорогой.

Вернувшись домой, он удивленно оглядел комнату — все было, как прежде. Не в силах заняться какими-нибудь делами, он бесцельно ходил из угла в угол. Никогда в жизни он не испытывал такого гнетущего одиночества. Мысли о Долгор, о том, что она ждет его, поддерживали в нем бодрость духа. Сейчас, лишившись этой надежды, он находился на грани отчаяния.

«Все кончено», — думал Бадрангуй.

Однако удивительно устроен человек: жизнь бьет его со всех сторон, буквально валит с ног, а он поднимается и идет дальше.

Бадрангуй, забывшийся тяжелым сном перед самым рассветом, проснулся, как обычно, оделся и пошел на работу. Товарищи, обеспокоенные его мрачным и болезненным видом, засыпали его вопросами:

— Что с тобой? На тебе лица нет!

— Уж не заболел ли ты, Бадрангуй?

— Я здоров, — отрезал Бадрангуй, давая понять, что расспросы ему неприятны. Товарищи оставили его в покое, но он часто ловил на себе их сочувственные взгляды. В конце рабочего дня кто-то из грузчиков, покосившись на Бадрангуя, как бы между прочим заметил:

— Трудно найти коню хорошего хозяина, а мужчине — хорошую жену.

— Не могу я вам сейчас ничего рассказать, — тихо ответил Бадрангуй.

Тогда старший из грузчиков, с длинной бородой, сказал:

— Что бы ни случилось, не сто́ит так убиваться. Ты ведь не из слабых! Подыщи себе девушку по душе, женись, а о прошлом вспоминай без горечи, старайся найти хорошее в настоящем. Так-то оно лучше будет.

«Да, — подумал Бадрангуй, — прежде всего надо взять себя в руки, ни в коем случае не позволить себе распускаться, иначе все это не кончится добром».

Возвращаясь вечером с работы, Бадрангуй у ворот дома встретил поджидавшего его Хорло, с ног до головы обвешанного узлами.

— Я привез из Налайхи твои вещи, — объявил Хорло.

— Зачем они мне? — безучастно ответил Бадрангуй.

Он отпер дверь и пригласил Хорло в комнату.

— А у тебя хорошо, уютно, — сказал Хорло, оглядывая скромное, но опрятное жилище Бадрангуя. — Мой тебе совет — забудь Долгор. Пройдет время, найдешь себе другую, и заживете душа в душу. И потом, брось ты таскать мешки с шерстью, ты ведь шахтер! Возвращайся, сынок, в Налайху: людей тебе бояться нечего и прятаться от них не следует. Поначалу неприятно будет кое с кем встречаться, да ничего, привыкнешь.

— Может быть, вы и правы, — покачал головой Бадрангуй, — но пока у меня нет такого желания. Возможно, через год-другой… — Произнеся эти слова, Бадрангуй вдруг почувствовал, что его неудержимо потянуло в Налайху. Ведь он твердо решил, что ноги его там больше не будет, и вдруг… Слова эти вырвались у него случайно или подсознательное чувство подсказывало ему, что рано или поздно он вернется в Налайху?

После ухода Хорло Бадрангуй принялся разбирать свои старые вещи. На глаза ему попался маленький мешочек из черного овечьего меха. Откуда у него эта вещица? Он развязал мешочек и вытряхнул из него простенькое серебряное кольцо. Бадрангуй взглянул на свою левую руку: на безымянном пальце поблескивало точно такое же. Он снял его, положил оба кольца рядом, затем постучал одним о другое. Кольца тихонько звякнули, словно здороваясь друг с другом.

Положив кольца на ладонь, Бадрангуй стал внимательно их разглядывать и обнаружил на кольце Долгор две буквы — «Б» и «Д». Долгор выгравировала их уже после того, как они расстались. Следовательно, какое-то время она ждала его возвращения! Сердце Бадрангуя несколько смягчилось: на какой-то миг он простил ей ее, измену. Он ясно представил себе, как, оставшись одна, Долгор растерялась и, предпочтя легкий путь, вверилась Даланбаяру. Что ж, он не станет ее сурово осуждать.

На душе у Бадрангуя полегчало: судя по кольцу, она не сразу отреклась от него — она ждала!

Пролетело несколько месяцев, наступил новый год, с каждым днем на убыль шла зима. Минуло достаточно времени, а Бадрангуй не мог привыкнуть к новому месту и все острее ощущал свое одиночество. Новыми друзьями он не обзаводился, а товарищи по работе торопились к своим семьям, жившим в разных концах большого города. Вот и просиживал Бадрангуй дома и вечерами, и в праздники, и в выходные дни. Работа его не утомляла. Когда привозили шерсть, он старался изо всех сил, чтобы выполнить план, когда же делать было нечего, он полеживал на пустых мешках, сложенных на складе. Словом, новая специальность не занимала его мыслей. В Налайхе по пути от шахты к дому он не мог наговориться с товарищами, и посмеются они, бывало, и пошутят. Здесь не было ничего похожего. Выйдет Бадрангуй немного проветриться, походит как неприкаянный и возвращается в свою пустую конуру. Постепенно он осознал, что долго так жить не сможет. Вскоре появилось сообщение в газете, что между Улан-Батором и Налайхой проложена узкоколейка, проведена линия высоковольтных передач и техника на шахтах приводится в движение при помощи электричества. Это была удивительная новость, и Бадрангуй воспринял ее с радостью.

Дом, где он жил, находился неподалеку от железной дороги, и когда мимо проносился состав, груженный углем, Бадрангуй испытывал радостный трепет. Он часто выходил к железнодорожному полотну и провожал состав глазами. От ярких солнечных лучей уголь сиял переливчатым светом, словно приветствуя Бадрангуя. И ему казалось, что он явственно ощущает запах угольной пыли, смешанный с острым запахом пота. Бадрангуя стала одолевать тревога. Как это случилось, что он поддался малодушию и не пожелал вернуться в Налайху? «До чего же ты слаб, Бадрангуй», — сказал он себе и, набравшись решимости, отправился к директору склада. Объяснив причину ухода, он взял расчет. «Пора тебе, Бадрангуй, стать настоящим мужчиной», — говорил он себе, гоня прочь робость. Прошлая жизнь вошла в его плоть и кровь, и освободиться от нее он не мог, и чтобы вернуться к ней, нужно было вернуться в Налайху. Теперь он уже не мыслил себе жизни без Налайхи.

Бадрангуй не стал выяснять обстоятельства жизни в Налайхе. Вот он поедет туда и увидит все своими глазами. Он не сомневался, что все будет хорошо. Он вернется в родной поселок, вновь поступит на шахту, попадет в среду прежних товарищей, и жизнь пойдет своим чередом. Что касается Долгор и Даланбаяра — что ж, пусть живут на здоровье, он постарается о них не думать. Теперь они для него чужие люди, надо взять себя в руки и вырвать прошлое из сердца.

На следующий день, собрав все пожитки, Бадрангуй отправился в Налайху. Чем ближе он подъезжал к Налайхе, тем сильнее сжималось сердце, тем тревожнее становилось на душе. Стоял теплый погожий день. Колеса грузовика поднимали тучи пыли. Когда машина, натужно гудя, поднялась на высокий холм, перед глазами Бадрангуя открылся вид на родной поселок. Он лежал в степи словно на ладони. Сверкали на солнце стекла новых каменных домов, а белоснежные юрты напоминали перевернутые серебряные чаши. За поселком высились горы поднятого из недр земли угля, штабелями лежал крепежный лес. Сновали машины, запряженные лошадьми телеги, блестели рельсы узкоколейки, словно солдаты, выстроились в ряд гигантские столбы высоковольтных передач. Сердце Бадрангуя наполнилось неизъяснимой радостью. Наконец-то он дома! Тем временем машина проехала мимо клуба шахтеров, миновала магазин и, обогнув дом, где прежде жил Бадрангуй, остановилась у шахты номер три.

Только сейчас Бадрангуй спохватился, что ему, собственно, негде оставить вещи. Он постоял в растерянности, размышляя, куда податься, потом подхватил свой немудреный багаж и отправился к Самбудоржу.

Самбудорж очень обрадовался Бадрангую и крепко пожал ему руку.

— Я всегда верил, что рано или поздно ты вернешься в Налайху, — сказал он. — Ты готов идти в шахту?

— Хоть сейчас, — взволнованно ответил Бадрангуй. Он впервые за многие дни и ночи вздохнул с облегчением. Оказались, все так просто — приехал и сразу же вернулся к прежней жизни!

Самбудорж внимательно посмотрел на Бадрангуя. Молодец, хорошо держится! И внешне заметно возмужал. Черты лица стали определеннее, жестче, исчезла юношеская припухлость щек, а между бровей и у губ залегли суровые складки.

Бадрангуй, в свою очередь, не спускал глаз с Самбудоржа, и чувство одиночества, томившее его так долго, постепенно рассеялось. Бадрангуй был совершенно одинок, ни семьи, ни родных, и вдруг Самбудорж встретил его, как близкого человека! Вскоре прибежали его товарищи по работе, и Бадрангую казалось, что он никуда не уезжал из Налайхи. Жаль только, не было Юрия Ивановича: он уже вернулся в Советский Союз.

— Юрий Иванович знает, что я не виновен? — с волнением спросил Бадрангуй.

— Знает, знает, — ответил Самбудорж. — Он за тебя очень беспокоился, долго ходил как в воду опущенный. А перед самым отъездом на родину Юрий Иванович был у меня в гостях. Неожиданно зашел Хорло-гуай, и от него мы узнали, что ты освобожден. Юрий Иванович очень обрадовался и предложил тост за твое здоровье.

Когда все разошлись по домам, Самбудорж, украдкой наблюдавший за Бадрангуем, внушительно произнес:

— Есть такая пословица: коли мужчина оплошает, то и берег обрушится. Слышал такую? Мой тебе совет: не таи обид на прошлое. А то так бывает — предастся человек обиде и тоске, а они его и доконают. Я верю — ты не из слабых, и сегодня рад был убедиться в этом еще раз. Ты ведь очень молод — у тебя впереди целая жизнь.

О возвращении Бадрангуя в Налайху Долгор узнала в тот же день. Вечером, подавая чай вернувшемуся с работы Даланбаяру, она тихо сказала:

— Бадрангуй вернулся. Ты слышал?

У Даланбаяра помрачнело лицо, он молча прихлебывал чай.

— Бадрангуй вернулся, — повторила Долгор, словно не замечая сурово сведенных бровей мужа. — Он остановился у Самбудоржа-гуая. Все товарищи его уже проведали.

— Я очень устал, — сказал наконец Даланбаяр. Он поднялся из-за стола и как был, не раздеваясь, лег на застланную кровать, накрыв шапкой лицо.

С той минуты, когда Долгор услыхала о возвращении Бадрангуя, она пребывала в растерянности. Что с ней будет теперь? Как она должна поступить?

Она посмотрела на мужа — тот лежал без движения, но не спал.

Долгор за весь день даже не прикоснулась к еде. Только сейчас она поняла, какую непоправимую совершила ошибку. Если человек верен другому, он может ждать месяцы, годы. Зачем она поддалась минутной слабости, зачем спряталась за спиной Даланбаяра? Ведь она никогда не любила того, кого теперь зовет своим мужем. Как могла она не дождаться Бадрангуя, как могла предать его! За предательство люди всегда платят дорогой ценой. Что ж, Долгор, плати! Отныне ее жизнь превратится в ад, перед глазами у нее всегда будет стоять образ Бадрангуя.

Долгор смотрела на мужа, и ее постепенно охватывала ненависть к нему. Если бы он был настоящим другом Бадрангую, он никогда не стал бы с ним ссориться из-за женщины!

Ею внезапно овладело неодолимое желание действовать. Она подошла к кровати и сорвала шапку с лица Даланбаяра. «Сейчас я все ему выскажу!» — думала Долгор и вдруг растерялась, пораженная его беззащитным видом. Его глаза молили о пощаде. «Все равно скажу, теперь или никогда», — решила Долгор, но отступила: в ее чреве шевельнулся ребенок. Он, он-то в чем виноват? Ребенок навеки связал Долгор с Даланбаяром, в нем течет их кровь. И это непреложно! Она стояла у кровати, прижав руки к животу. Поздно, теперь ей уже ничего не изменить в своей судьбе; остается одно: посвятить жизнь сыну.

Побродив по комнате, Долгор оделась и вышла из дому. Она долго блуждала по улицам, а когда вернулась, застала Даланбаяра в той же самой позе.

Бадрангуй, стоя у ворот, видел, как Долгор возвращалась домой. Ему сразу бросилась в глаза ее отяжелевшая походка, он понял, что Долгор ждала ребенка. На мгновенье представил себе, что это мог бы быть его ребенок, и ему стало невыносимо грустно при мысли о том, каким счастливым он ощутил бы себя в этом случае. Он не осмелился ее окликнуть. Напротив, он спрятался в подворотне, чтобы Долгор его не заметила. Перед глазами его стояло ее округлившееся лицо с темными пятнами на щеках. Невероятно! Прошло всего несколько месяцев, а Долгор, самый близкий ему и родной на земле человек, уже жена другого, и она проходит мимо, а он боится окликнуть ее, заговорить с ней! Все кругом вдруг померкло для Бадрангуя, стало ненужным, чужим. Но отступать было поздно — он приехал сюда и останется здесь, несмотря ни на что!

Тотчас по приезде Бадрангуй вышел на работу. Отбойному молотку он обрадовался, словно старому другу.

Бадрангуй трудился изо всех сил, казалось, он хочет наверстать упущенное.

— Устал, Бадрангуй? — участливо спросил его Жала. — Отдохни.

— Нет, — Бадрангуй залился счастливым смехом, — усталость чувствуется, когда стоишь без дела. В Улан-Баторе я работал грузчиком, та работа казалась мне более легкой, но эта больше по душе, тут уж усталость в расчет не принимается! — Он снова взялся за рукоятку и с силой вонзил отбойный молоток в угольный пласт. Нарубив угля, он принялся энергично откидывать его лопатой. Казалось, он взял на себя обязательство за одну смену вырубить целый пласт и так увлекся своим делом, что не находил времени отереть с лица пот. Бадрангуй напоминал истомленного жаждой человека, который жадно приник к кувшину с айраком, пьет и никак не может напиться. Товарищи, украдкой наблюдавшие за ним, молча покачивали головами.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Время тянулось томительно долго. Последние силы покидали Доржа, и перед тем, как лишиться сознания, он успел лишь подумать о том, что если бы он остался в живых, то никогда не повторил бы старых ошибок.

I

Дорж растерянно смотрел вслед убегавшей Дарийме. Проходивший мимо него рабочий дружески похлопал его по плечу:

— Ты что стоишь, словно дьявола увидел?

Дорж последовал за ним. «Странно сложились мои отношения с Дариймой», — думал Дорж. Дорж был молод и, как все его сверстники, любил иной раз пофлиртовать с девушками. Но это был не флирт! Дорж понимал, что невозможно любить двоих, и все-таки не мог отказаться от Дариймы — это было равносильно утрате чего-то очень важного для него. Дарийма любит его! Да и она ему далеко не безразлична! Но мысль об Уянге все затмевала.

На следующий день, выйдя в свою смену, Дорж тщательно избегал встреч с Дариймой и поэтому не сразу заметил ее отсутствие. Он обнаружил это только тогда, когда Дагва удивленно сказал:

— А Дарийма-то на работу не вышла. Несколько месяцев держалась и вдруг начала прогуливать.

— Брось зубоскалить! — одернул его мастер и поставил в книге учета против имени Дариймы знак вопроса. — Почему непременно прогуливает? Живет она одна, и если заболела, то ей даже некого послать предупредить об этом. Лучше зашел бы узнать, что с ней.

Едва дождавшись конца смены, Дорж направился к Дарийме, но, заметив, что в окне ее комнаты погашен свет, решил, что она, вероятно, спит и неловко ее беспокоить.

Ранним утром, основательно встревоженный, Дорж прибежал к Дарийме: к великому его удивлению, на дверях ее комнаты красовался замок. Он спросил у соседей, не видели ли они Дарийму. «Видели утром, — отвечали они, — она сказала, что идет по делам, и больше домой не возвращалась».

Обескураженный исчезновением Дариймы, Дорж в растерянности стоял у ее дома, когда его окликнул проходивший мимо мастер.

— Ну, что с Дариймой? — спросил он.

— Ее нет дома, — пробормотал Дорж.

— Где же она может быть? Ты у соседей спрашивал?

— Спрашивал. Они тоже не знают.

— Вот так история! — присвистнул мастер. — Надо будет еще раз к ней заглянуть.

В тот же день Дорж работал как во сне. Он без конца оглядывался на вход в забой, где совсем недавно мелькала фигура Дариймы. Кое-кто из товарищей, заметив его беспокойство, принялся было шутить:

— Дарийма таинственно исчезла, а второпях сердце свое в лаве забыла.

Но Дорж ни на что не реагировал, он ничего не замечал. Ему было грустно, словно что-то дорогое ушло из его жизни. Помимо всего прочего, он был встревожен ее исчезновением.

Прошла неделя. Дорж ежедневно ходил к Дарийме, но неизменно натыкался на запертую дверь. Он возвращался домой хмурый и подавленный. Если Дарийма не объявится, придется ее разыскивать. Мало ли какое несчастье могло с ней произойти! Оставаться в неведении Дорж больше не мог.

Между тем жизнь в Налайхе шла своим чередом. Сейчас повсюду царило большое оживление — приближалось двадцать пятое декабря. Двадцать пятого декабря тысяча девятьсот двадцать второго года каменноугольная шахта в Налайхе была национализирована Народным правительством революционной Монголии и стала функционировать как государственное предприятие. С тех пор этот день ежегодно отмечается в стране, как День монгольских шахтеров. К нему готовятся заблаговременно — берут повышенные социалистические обязательства, соревнуются за увеличение производительности труда. В Налайхе стало традицией отмечать этот праздник высокими трудовыми успехами. В нынешнем году ко Дню шахтера были приурочены торжественные проводы на пенсию старейшего шахтера, доброго друга и наставника большинства молодых рабочих — Бадрангуя.

В Налайхе с нетерпением ждали приближающегося праздника, и вот он наступил.

Большой зал шахтерского дворца культуры был заполнен до отказа. Более половины присутствующих составляли шахтеры, на лацканах их праздничных пиджаков и дэлов сияли различные награды, начиная от значка ударника — им награждали более десяти лет тому назад — и кончая золотой медалью Героя Труда.

Драпировка, на фоне которой заседал президиум, была украшена отличительным знаком шахтеров, поверх которого на алом полотнище красовался лозунг:

«Горячо поздравляем наших героических шахтеров с замечательным трудовым социалистическим праздником!»

Торжественное заседание открыл секретарь партийного комитета. С докладом выступил начальник шахты. Он рассказал о том, какой была Налайха прежде, какой стала теперь и что ждет ее в будущем. По окончании доклада приступили к награждению участков, бригад и отдельных шахтеров. Дорж был отмечен почетной грамотой и памятным подарком. Лицо Долгор светилось счастьем, на глазах выступили слезы радости. «Ну что ты, мама, успокойся», — прошептал Дорж, ласково коснувшись ее руки.

На трибуну поднялся главный инженер и, обернувшись в сторону Бадрангуя и глядя на его грудь, увешанную орденами и медалями, стал обстоятельно рассказывать о том, как более двадцати лет тому назад мальчик из далекого монастырского поселка впервые спустился под землю, чтобы добывать для страны черное золото. Бадрангуй сидел, прикрыв глаза, в нем с новой силой ожило прошлое. День за днем, год за годом — и пролетела жизнь, исполненная радостей и печалей, слез и смеха. Все в прошлом. Сейчас ему предстоит уйти на заслуженный отдых, а это всегда грустно. Бадрангуй жалел о быстро прошедшей молодости, но тем, как прожил свою жизнь, он был доволен. И если бы пришлось начинать сначала, он хотел бы прожить ее так же.

Бадрангуя поздравляли представители администрации и общественных организаций, друзья, товарищи, крепко пожимая ему руку, вручали подарки и грамоты. А Бадрангуй, сощурившись, скрывая непрошеные слезы, смотрел в зал и как в тумане видел сидящую в дальнем ряду пожилую женщину с гладко зачесанными волосами и горькими складками вокруг рта. Эта женщина — часть его юности, радость его жизни… От грустных мыслей Бадрангуя отвлекло появление на сцене двадцати четырех рабочих — его ученики пришли поздравить своего учителя. Зал сотрясался от аплодисментов. Внезапно отворились двери, и под звонкую барабанную дробь с развевающимися алыми знаменами торжественно вошла колонна пионеров. Самая юная пионерка звучным голосом скомандовала:

— Отряд! Слушай мою команду!

Зал замер. В торжественной тишине пионерка зачитала постановление совета дружины девятой средней школы города Налайхи о зачислении старейшего шахтера Бадрангуя-гуая в почетные члены пионерской дружины и повязала Бадрангую алый галстук.

Бадрангуй почувствовал, как в горле его стал тугой комок, и с ужасом подумал, что не сможет произнести ответного слова. Но постепенно ему удалось преодолеть волнение, и когда он все-таки поднялся на трибуну, голос его заметно дрожал.

— Дорогие товарищи шахтеры, мои товарищи по работе, мои друзья и вы — наше будущее, юные пионеры и школьники! Я счастлив, что меня провожают на пенсию так тепло, с таким почетом! Были бы силы, я бы до конца своих дней работал на шахте! Но пусть, как говорится, руки мои в тороках, а ноги в стременах застряли и работать физически я не могу, душа моя навеки останется с родной шахтой, со всеми вами… — Бадрангуй перевел дух. Взгляд его обежал зал, задержался на юных, взволнованных торжественным моментом лицах пионеров, потом встретился с взглядом Доржа. «Отличный парень!» — подумал он, стараясь не смотреть больше на Долгор. Он видел, как Долгор жадно ловила каждое его слово. Прошло много лет с тех пор, как они расстались, Долгор часто и тепло вспоминала Бадрангуя, но в последнее время думала о нем уже спокойно, как о чем-то постороннем и абсолютно ей недоступном. Она давно не видела его так близко, как теперь, и в ее представлении Бадрангуй совсем не состарился, а оставался все тем же пылким, доверчивым, преданным юношей, которого она так легкомысленно променяла на Даланбаяра.

Когда же успели побелеть его волосы? Когда время умудрилось провести по лицу его такие глубокие борозды? В жизни у нее было больше грустного, чем хорошего, но несмотря ни на что, она верила — мир стоил того, чтобы в нем жить! Уже давно нет Даланбаяра, а ведь Даланбаяр был тоже хорошим рабочим, и его наверняка провожали бы на пенсию с таким же почетом, как и Бадрангуя, и, может быть, даже в один и тот же день. И сын, которого он так любил, стоял бы с ним рядом, совсем взрослый сын и тоже шахтер…

Долгор покосилась на Доржа. Выражение лица у него было напряженное, сосредоточенное. И она вдруг догадалась — сын тоже думает об отце. Грустно стало Долгор. Вокруг смеялись и шутили, а она сидела понурив голову, погрузившись в прошлое… Взрыв аплодисментов вернул Долгор к действительности. Она увидела, что Бадрангуй вручает отбойный молоток, лопату и шахтерскую одежду рабочему-новичку, посвящая его в шахтеры. Торжественная часть закончилась, за ней следовал большой праздничный концерт, подготовленный самодеятельными артистами дворца шахтеров.

Члены президиума освободили сцену, Бадрангуй в поисках свободного места остановился возле ряда, в котором сидели Долгор с Доржем. Впервые за все годы, прожитые в одном поселке, они встретились лицом к лицу.

— Здравствуйте, — поздоровался Бадрангуй.

— Здравствуйте, — тихо ответила Долгор, опуская голову.

Он сел позади нее, и больше они не перемолвились ни единым словом. Да и о чем им было говорить! Сегодня Бадрангуй подводил итоги прожитой жизни. Вот и Даланбаяр, будь он в живых, тоже мог бы подытожить пройденный путь, и, как знать, не сделал ли он этого в день своей гибели? Может быть, в тот день он все вспомнил и ужаснулся своему предательству. Впрочем, время приглушило боль в сердце Бадрангуя. Приглушило, но не искоренило. Вот и Долгор: совсем еще не старая, а голова и у нее побелела. Внезапно Бадрангуй почувствовал, что ему очень хочется заговорить с Долгор. «Сесть бы нам, дорогая, да вспомнить прошлое. Разве, не дает права на дружбу первая любовь? Время отмело все наносное. Живы воспоминания о счастье, о душевной теплоте, искренности. Мы уже свое отжили. Будущего у нас нет, и все, что осталось позади, дает нам право на душевный покой. Но на смену старости приходит молодость. Вот и наши взрослые дети давно хотят связать свои жизни. И в том, что они все еще не вместе, есть доля нашей вины. Прошлое не должно тяготеть над будущим. Нельзя допускать, чтобы ошибки родителей ложились тяжким бременем на детей!»

Грустно было на душе у Бадрангуя. Незаметно подкралась старость. «Долгор, Долгор, оба мы уже поседели, только теперь я понял, что в нашей разлуке есть и моя вина. Ты оказалась слабой женщиной, не устояла перед первым жизненным испытанием. Ну, да что вспоминать! Жизнь — это не отрепетированный спектакль, где все идет по-писаному: зло наказано, добро и правда торжествуют. Жизнь сложнее самой мудреной пьесы».

Охваченный воспоминаниями, Бадрангуй едва замечал, что́ происходит вокруг. Он обнаружил, что концерт кончился, когда люди задвигали стульями, поднимаясь со своих мест.

Бадрангуй вышел на улицу. Стояла холодная ночь. Высоко в небе горели звезды. Долгор с сыном давно уже ушли домой. Бадрангуй зябко поежился. «Надо и мне спешить, — подумал он, — завтра выходить в утреннюю смену». Но, сделав несколько торопливых шагов, разочарованно махнул рукой: не надо ему спешить — некуда. Да, недолог человеческий век! Жизнь проходит быстро, не успеешь и оглянуться, как ты уже состарился!

Не замечая холода, уныло брел Бадрангуй по опустевшим улицам Налайхи. Дома его встретила Уянга.

— Я опоздала на твое чествование, прости меня. Вот тебе мой подарок, папа. — И она указала на красивую статуэтку, стоявшую на столе. Тонкие девичьи руки нежно обвились вокруг шеи Бадрангуя, упругая молодая щека прильнула к старой, морщинистой щеке. Младшие повисли у него на плечах с криком: «Наш папа стал пионером!»

— Стал пионером! — словно эхо, откликнулся Бадрангуй. — «Дети разных народов, мы под солнцем единым живем…» — весело пропел он, пытаясь скрыть свою грусть, и спрятал галстук в заветную шкатулочку с крошечным замочком.

— Отец! — позвала его Уянга взволнованным голосом.

— Что, дочка? — повернулся к ней Бадрангуй.

— Как Дорж, ты его видел? — спросила она. — Работает?

«Не о том ты хотела спросить, Уянга, совсем не о том, — подумал Бадрангуй. — Ты хотела узнать, не забыл ли тебя твой Дорж. На такой вопрос ответить тебе может только он сам». И он подчеркнуто небрежно сказал:

— Жив-здоров твой Дорж, работает! — Но, увидев, как помрачнела Уянга, спохватился: — Я его видел сейчас на торжественном заседании. Его наградили почетной грамотой и памятным подарком.

Бадрангуй посмотрел на Уянгу — лицо ее вдруг померкло, словно погас свет, озарявший его изнутри. Ему стало жаль дочь. Опять у них с Доржем что-то не ладится!

Уянга придвинула стул к окну и отдернула занавеску. По улице с песнями шла молодежь, но праздник во дворце шахтеров, видимо, еще продолжался: ярко сияли электрические огни у подъезда, доносились звуки оркестра. «Там еще танцы, — безучастно подумала Уянга. — Любопытно, Долгор-гуай передала мое письмо Доржу, не забыла? Вероятно, передала, она обещала. Почему в таком случае Дорж ни разу не приезжал в Улан-Батор, почему не черкнул мне ни строчки? Что это значит? Ведь он сделал мне предложение, и я ответила на него согласием. И после этого Дорж стал явно избегать меня. Если бы он заглянул мне в сердце… Я люблю его!» Сколько молодых, умных, симпатичных людей всегда вьются вокруг нее. Инженер Батмунх буквально засыпал ее письмами. Да и студенты не обходят ее вниманием. Только все это ни к чему. Кроме Доржа ей никто не нужен.

Тем временем Дорж с матерью кончали ужинать. Несмотря на внешнее оживление, Дорж испытывал беспокойство. Что-то случилось с Дариймой! Не приехала на торжества Уянга. Ведь ее отца провожали сегодня на пенсию!

Раздался легкий стук. Дорж отворил дверь — на пороге стоял Батмунх с еще одним товарищем.

— Добро пожаловать, — подчеркнуто вежливо произнес Дорж, пропуская гостей и подвигая им стулья. — Садитесь, пожалуйста!

Долгор снова накрыла на стол — поставила горячие и холодные закуски.

— В честь шахтерского праздника не грех немного выпить, — сказал Дорж, откупоривая бутылку вина.

Они выпили за праздник. Дорж с удивлением наблюдал за Батмунхом. Тот вел себя так, словно они с Доржем были закадычными друзьями. Еще больше он удивился, когда Батмунх, положив руку ему на плечо, как бы оправдываясь, сказал:

— Я зашел тебя поздравить с почетной грамотой. Да я бы и без того пришел к тебе, я давно собирался. Нехорошо получается. Одно время мы не поняли друг друга, не нашли общего языка и почти поссорились. В этом есть и моя вина. Но и ты слишком обидчив, во всем видишь только теневую сторону. Одним словом, как говорится, упрям, словно верблюд. — Батмунх засмеялся.

— Ты прав, Батмунх, — сказал, улыбаясь, Дорж. — Нашу распрю пора кончать.

Он заколебался, но потом решительно продолжил:

— Не надо путать деловые и личные отношения. Я решил, что ты, инженер, возгордился и презираешь меня, простого рабочего.

«Словно камень с души свалился, — подумал Дорж. — Действительно, соперничество из-за Уянги могло нас завести бог знает куда. Хорошо, что все прояснилось — настоящим мужчинам только так и следует поступать». Он оценил мужество Батмунха, которому, вероятно, нелегко было явиться с повинной.

Долгор внесла горячие бозы[19]. Выпили еще немного вина. Долго и мирно текла беседа за праздничным столом, словно встретились братья после многолетней разлуки.

— Дорж! — сказал вдруг Батмунх. — А ведь Дарийма уехала в госхоз. Она вчера брала справку, я лично ей бумаги подписывал.

Дорж лишился дара речи, но в следующую же секунду испытал радость: значит, Дарийма жива и с ней ничего не случилось!

— Дарийма будет работать в госхозе, — снова повторил Батмунх.

— В каком госхозе? — рассеянно спросил Дорж.

— В новом.

— Их несколько, новых-то. В каком именно?

— Кажется, в Селенгинском аймаке.

Уехала и слова не сказала, как же так? Эта мысль вытеснила все остальные.

II

Вернувшись в Налайху, Бадрангуй с головой окунулся в работу. Трудился он с каким-то яростным упоением, приводя в изумление других шахтеров. Он был искренне убежден, что наверстывает упущенное за несколько месяцев своего отсутствия в Налайхе. Товарищи относились к нему бережно, старались ничем не напоминать о пережитом, понимая, что это будет ему неприятно.

С Даланбаяром Бадрангуй до сих пор лицом к лицу не встречался. Во-первых, они сознательно избегали друг друга, а во-вторых, работали в разных забоях и в разные смены. Несмотря на тяжелую душевную травму, которую нанес Даланбаяр Бадрангую, последний держался мужественно и никогда никого не посвящал в то, какую подлую роль сыграл в его судьбе Даланбаяр.

За работой время летело быстро, и Бадрангуй не заметил, как в двери постучалась весна. На небе больше не клубились седые тучи, восход и закат были чистыми, ясными. Постепенно холода утратили былую силу, как утрачивает крепость откупоренная молочная водка — архи. Ранняя весна! Что может быть восхитительней этой мимолетной поры! Ярким и горячим стало солнце, и снег, глубоким слоем покрывавший вершины далеких гор, исчез за несколько дней, и скованные льдом реки вскрылись, и зашумела, зажурчала вода. По небу потянулись цепочки перелетных птиц, возвращавшихся из дальних странствий на родину.

Появились на свет первые хрупкие ростки подснежников.

Весна внезапно пробудила в Бадрангуе надежды на счастье. И вместе с тем еще сильнее тревожили его воспоминания о прошлом, и он не в состоянии был справиться с ними: бывают в жизни человека моменты, которые он не в силах вычеркнуть из памяти до конца своих дней! Однако теперь это были не только воспоминания о днях печали, но и о днях счастья, большого и настоящего, которое выпало в недавнем прошлом на долю Бадрангуя.

Однажды, выйдя из шахты после ночной смены, Бадрангуй замер в восторге от красоты, открывшейся его глазам: из-за далеких гор всходило ослепительно-яркое солнце и погружалось в безбрежно-синее небо. «А ведь раньше я этого не замечал», — подумал Бадрангуй и долго стоял завороженный неожиданным открытием. По пути к поселку его одолевали мысли неясные и смутные, и он даже не мог определить, относились ли они к прошлому или к будущему. Он мечтал… Неожиданно для себя Бадрангуй заметил впереди человека с быстрой и решительной походкой. «Кто бы это мог быть? Какая знакомая походка!» — подумал Бадрангуй и вспомнил — Даланбаяр.

Первым его побуждением было свернуть в сторону, но он тут же решил, что ему не пристало прятаться от этого человека, и продолжал шагать своей дорогой. Вскоре Бадрангуй догнал Даланбаяра, и когда тот оглянулся, Бадрангуй увидел, что алая краска залила его худое желтое лицо, в наглых глазах промелькнуло что-то жалкое, трусливое.

Даланбаяр остановился, опустил на землю молоток и лопату и напряженно, выжидающе следил за Бадрангуем.

— Здравствуй, Даланбаяр! — произнес Бадрангуй.

— И ты, Бадрангуй, здравствуй! — Голос у Даланбаяра приглушенно вибрировал, словно говорил человек, лежащий на трясущейся телеге под доброй дюжиной накрывших его с головой одеял! — Как живешь?

— Так и живу. Хожу по земле, пылю, — усмехнулся Бадрангуй и замолк: у него сдавило горло, защипало в носу. Если бы в ту минуту Даланбаяр повинился перед ним, сказал: прости меня, друг, я виноват перед тобой, — не устоял бы Бадрангуй, обнял бы Даланбаяра, и слезы хлынули бы у него из глаз. Но ничего подобного Даланбаяр не сказал и говорить не собирался. Он стоял, широко расставив ноги, и с силой сжимал рукоятку молотка, словно приготовился к обороне. Сентиментальное настроение Бадрангуя мгновенно улетучилось, его охватили ярость и гнев, он невольно тоже сжал рукоять молотка и сделал шаг в сторону Даланбаяра. Но в последнее мгновенье опомнился — так и убить друг друга недолго, — и резким движением вскинул молоток на плечо. Даланбаяр мрачно следил за каждым движением Бадрангуя, его глаза искрились злостью.

— Недобро глядишь, Даланбаяр, — спокойно сказал Бадрангуй.

— А ты уже испугался? — Рот Даланбаяра искривился в притворной улыбке.

— Нет, друг, меня кулаками не испугаешь. Да только как ты существуешь на свете, видя перед собой изо дня в день человека, которого предал? А Долгор? Она ведь наверняка презирает тебя. Меня же запугать трудно — запомни это.

— Спасибо за совет. Спасибо!

— Он же еще и злится! Это ты передо мной виноват, а не я! Вспомни, как мы с тобой впервые сюда приехали, как жили вместе, как дружили, как делили последний кусок сахара. Я на тебя в обиде, но мстить не собираюсь. Обида и месть — вещи разные. Живи спокойно, как жил, тебе нечего меня опасаться. Мало того, случись с тобой беда, во имя прежней дружбы я протяну тебе руку помощи. Протяну, но от тебя ее никогда не приму! Не приму, даже если буду на грани гибели! Я ни единой живой душе не рассказал, как ты меня предал, а ведь ты меня оклеветал и отнял самое дорогое, что у меня было. Я тебя не стану судить — пусть твоим судьей будет твоя собственная совесть.

Бадрангуй еще раз взглянул на Даланбаяра, круто повернулся и решительно зашагал прочь. Вот и встретились они с Даланбаяром, и он ему высказал все, что вынашивал в себе долгие месяцы. Теперь словно тяжелый камень свалился у него с плеч. На небе все ярче и ярче светило солнце, все горячее становился воздух. На крышах весело чирикали воробьи. «О чем они щебечут, — подумал Бадрангуй, отворяя дверь дома, — вероятно, они рады, что живут на свете, что их согревает весеннее солнышко».

Даланбаяр стоял, словно пригвожденный словами Бадрангуя к земле. Он испытывал гнетущее чувство, лицо его горело. Уж лучше бы Бадрангуй в действительности дал ему пощечину, ему было бы легче, чем выслушать его отповедь, почувствовать, что он прав. Он готов был провалиться сквозь землю, бежать прочь от окружающего, от этого беспощадного солнечного света, неопровержимо свидетельствующего о том, что эта встреча не сон.

Ссутулившись и волоча ноги, словно дряхлый старик, побрел он домой.

Дома Даланбаяр старательно избегал взгляда Долгор. Он боялся смотреть ей в глаза. Она и прежде не любила его пристального взгляда и как-то раз сказала:

— Отчего ты так пристально смотришь на меня, думаешь, я от тебя что-нибудь скрываю? Я ничего утешительного сказать тебе не могу, сам понимаешь, — и прикрыла глаза ладонью.

А вдруг Долгор узнает, что это он донес на Бадрангуя? Что тогда? Неужто рухнет все, что он приобрел такой дорогой ценой? Даланбаяр не сомневался, что так оно и будет.

Каждый человек вправе бороться за свою любовь, за свое счастье. Но нельзя их покупать ценой такого чудовищного предательства! Жажда мести завлекла Даланбаяра слишком далеко, совесть его роптала. «Бадрангуй стал на моем пути, — пытался оправдаться он перед собой. — Я не хотел ему зла, конечно, не хотел. В итоге невиновность Бадрангуя все-таки доказана — арестовали настоящего преступника. Да я и не утверждал, что юрту с наградами поджег именно Бадрангуй. Я писал предположительно и ошибся. С кем этого не бывает? Ведь не сообщи я об этом своевременно, подлинный преступник не был бы обнаружен. Поставить следственные органы в известность о моих подозрениях было моим прямым долгом, и я его выполнил. Что же касается соперничества из-за Долгор, тут меня трудно заподозрить в зависти. Я свою ревность скрывал так глубоко, что даже Бадрангуй ни о чем не догадывался».

Долгор лежала на кровати, отвернувшись к стене. Чай, который она приготовила заблаговременно в ожидании Даланбаяра, остыл. «Что случилось с Долгор? — думал Даланбаяр. — Прежде с ней такого не бывало — она непременно дожидалась моего возвращения и кормила меня горячим ужином». Он было обиделся на жену, но тут же смягчился — она носит под сердцем его ребенка, его плоть и кровь.

Он присел на краешек кровати и заботливо пощупал рукой ее лоб.

— Тебе нездоровится? — мягко спросил он.

— Да нет, ничего! — слабым голосом ответила Долгор.

— Что случилось? — не на шутку встревожился Даланбаяр.

— Тут болит. — Долгор указала рукой на сердце. — Я случайно увидела, что ты стоишь с Бадрангуем, и мне стало нехорошо.

Даланбаяр рассвирепел. Делать ей нечего, вот она и выскакивает за ворота чуть свет. А он после тяжелой работы должен довольствоваться остывшим чаем. Даланбаяр орал на весь дом, словно хотел известить всех соседей о том, как пренебрежительно относится к нему Долгор. Долгор поднялась с кровати, с трудом став на колени перед печкой, снова растопила ее и поставила чайник на огонь.

— Бадран… — Даланбаяр оборвал себя на полуслове.

— Так о чем вы с Бадрангуем беседовали? — стремительно повернувшись к Даланбаяру, спросила Долгор.

Даланбаяр растерялся. Он не знал, что ответить Долгор. Не мог же он пересказать ей их разговор. Над ответом следовало тщательно подумать!

— Ни о чем особенном, — выдавил он из себя наконец.

— А все-таки? — не сдавалась Долгор.

— Он сказал, пока, мол, живу на свете, не прощу Долгор.

— Так и сказал? — спросила, побледнев, Долгор.

— Так и сказал.

Даланбаяр понимал, что нельзя допустить встречи Долгор с Бадрангуем. Бадрангуй может рассказать ей о неблаговидной роли Даланбаяра в том, что с ним произошло, и тогда неизбежна беда. Долгор нахмурилась и умолкла. Она поняла, что Даланбаяр ни за что не скажет ей правды. Возможно, Бадрангуй и говорил, что не простит ей измены, что ж. Это похоже на правду. «Не простит, и правильно», — думала Долгор. Она давно раскаивалась в своем преступном легкомыслии, в том, что легко поддалась на уговоры Даланбаяра и, боясь жизненных трудностей, вышла за него замуж. Что посеяла, то и пожинай! Теперь ни слезы, ни раскаяние ей не помогут. Теперь она обречена на жизнь с нелюбимым, а на того, любимого, она и глаз не смеет поднять! Все было бы иначе, если бы в тяжелую минуту она проявила хоть немного мужества. Она была бы счастлива всю жизнь. Бросить бы Даланбаяра, вернуться к Бадрангую… Да нет, еще раз предавать она не в силах. Хорош ли, плох ли Даланбаяр, он ей муж, и она пройдет с ним свой путь до конца.

— Твой чай закипел, — тихо сказала она, — садись за стол, Даланбаяр, и я обещаю тебе, что больше это не повторится.

Вскоре у Даланбаяра и Долгор родился сын. Они назвали его Доржем. Бадрангуй, узнав об этом, не огорчился. Он вообще уже мог думать о Долгор спокойно и не опасался случайной встречи с ней. Он смирился с тем, что она, видимо, никогда не любила его по-настоящему. Говорят же, что первая любовь редко бывает продолжительной. И о Долгор он будет отныне вспоминать с радостью и благодарностью за то короткое, но необъятное счастье, какое им обоим довелось испытать в ранней юности. Вот у Долгор уже родился сын, а он, Бадрангуй, все еще одинок. Пора и ему обзавестись семьей, надо бы подыскать себе хорошую девушку и жениться. Появятся дети, он к ним привяжется, и прошлое перестанет терзать его душу.

Теперь, где бы ни находился Бадрангуй — прогуливался ли по улице, ходил ли в кино, взгляд его непроизвольно останавливался на девушках. Интересно, какая из них станет его женой? Бадрангуй понимал, что больше никогда никого не сможет он полюбить так самозабвенно, как любил Долгор, но на свете, помимо любви, существуют еще и другие достойные чувства, делающие семейную жизнь благополучной, — дружба, взаимное уважение, любовь к детям, доверие, жалость. Во всем этом уже давно нуждалась его одинокая истосковавшаяся душа.

— Бадрангуй, хочешь познакомиться с моей ученицей Лхамсурэн? Она славная девушка, скромная и красивая, — предложила ему однажды машинист шахтного подъемника по имени Дуламжав.

— Дуламжав-гуай, почему вы решили, что я хочу жениться? — спросил он, внимательно глядя на женщину.

Она засмеялась и лукаво посмотрела на Бадрангуя:

— Да у тебя на лице написано. Твои сверстники уже давно детей нянчат, один ты у нас бобыль бобылем. Жениться лучше смолоду.

— Догадливый вы человек, Дуламжав-гуай, — в тон собеседнице ответил Бадрангуй. — А что написано на лице Лхамсурэн?

— Тут и сомневаться не в чем. Какая же девушка в двадцать лет откажется от левой части юрты, предназначенной для жен. Я уверена, что Лхамсурэн не является исключением, и ей тоже хочется выйти замуж.

Бадрангуй задумался. Он уже давно приметил эту маленькую живую девушку. Самым замечательным в ее внешности были волосы — густые, темно-каштановые с медным отливом, заплетенные в длинные косы. Ему припомнилось, как однажды, обратив внимание на необычный цвет ее волос, он спросил товарища:

— Разве у монголок бывают такие волосы?

На что тот вполне резонно ответил:

— Раз ты их видишь, значит, бывают.

После разговора с Дуламжав, Бадрангуй стал присматриваться к Лхамсурэн. Миловидная и женственная, она производила впечатление скромной и рассудительной девушки. Вскоре они познакомились и стали встречаться. Заледеневшее от утраты Долгор сердце Бадрангуя постепенно начало оттаивать. И хоть не было в его новом чувстве безрассудства, свойственного его первой любви, тем не менее оно придавало новый смысл его жизни. Однажды он сказал об этом Лхамсурэн. В ответ она молча улыбнулась. Его слова были ей приятны, но она предпочла бы им признание в любви.

— Ты согласна стать моей женой? — спросил он.

— Не знаю! — смущенно ответила девушка, но взгляд ее говорил другое: конечно, согласна, это зависит только от тебя.

— Значит, согласна?

— Да!

А через два месяца Бадрангуй и Лхамсурэн отпраздновали скромную свадьбу и стали жить вместе.

Лхамсурэн была в семье самой младшей. Ее братья и сестры, а их было шестеро, поселились в Улан-Баторе, и родители, радуясь, что их любимица останется жить в Налайхе, охотно согласились на этот брак. В первые же дни семейной жизни Бадрангуй убедился в том, что выбор сделал правильный: жена его, выросшая в многодетной семье, была трудолюбива и покладиста, легко справлялась с хозяйством и постоянно заботилась о том, чтобы их супружество приносило им радость.

Через год у Бадрангуя и Лхамсурэн родилась девочка. Назвали ее Уянга. Появление на свет дочери на время заслонило от Бадрангуя весь мир. Оказывается, счастье можно найти не только в любви, оно многогранно! И Бадрангуй был счастлив своим отцовством и готов был ради этого маленького беспомощного существа трудиться изо всех сил.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Перед началом первой смены бригадный мастер, смуглолицый, стройный мужчина, вместе с инженером Батмунхом, ответственный за западный отсек, спустились в забой, чтобы проверить состояние креплений. Лампочки на их касках излучали слабый свет. Внезапно мастер Жамба остановился перед беспорядочной грудой обломков тяжелых бревенчатых стоек.

— Что это? — воскликнул он изменившимся от неожиданности голосом. Идущий следом за ним Батмунх натолкнулся на мастера.

— Что вы сказали? — переспросил он.

— Тут произошла авария! — ответил мастер, пригибаясь к земле.

— Рухнули крепления! — констатировал Батмунх.

Внезапно Жамба увидел лежащего на земле Доржа.

— Дорж ремонтировал стойки, — тихо произнес он.

— Его необходимо немедленно вынести на свежий воздух. Здесь чувствуется запах газа. Откуда он поступает?

— Пока мы не разберем обрушившиеся крепления, выяснить это невозможно.

Батмунх и Жамба бережно подняли безжизненное тело Доржа и осторожно двинулись к выходу. Оба они были искренне встревожены состоянием Доржа.

I

В жизни всякого молодого человека неизбежно наступает момент, когда он расстается с юностью и, ощутив себя взрослым, начинает полностью сознавать ответственность за каждый свой поступок. Именно такое чувство испытывал Дорж, сидя в зрительном зале дворца культуры, во время проводов на пенсию Бадрангуя. Доржу уже минуло двадцать лет, и наступила пора подвести кое-какие итоги и сделать выводы. Нет в живых его отца, и сейчас Дорж чувствовал ответственность за мать. И не только за мать. Как же он мог допустить, чтобы уехала Дарийма? Не справедливее ли было ему уехать, а ей остаться? Она уже достаточно поскиталась на своем коротком веку! Скрылась и слова не сказала. В глубине души Дорж восхищался ее благородным поступком, но одновременно с этим испытывал жгучий стыд. Он, взрослый человек, ввел в заблуждение хорошую девушку, а от решительного шага бежал, как трус!

На следующий после шахтерского праздника день Дорж и Уянга случайно встретились на улице. Уянга заметно изменилась — она похудела, лицо ее осунулось, и на нем горели сразу ставшие большими яркие черные глаза. «Нелегко дается Уянге учеба в университете», — подумал Дорж. Украдкой изучая друг друга, они болтали о всяких пустяках. Уянга в Дорже тоже нашла значительные перемены: он раздался в плечах и ходить стал слегка вразвалку, как это свойственно заправским шахтерам. Движения его стали более медлительными, они приобрели уверенность, пропала былая порывистость и угловатость.

— Мне кажется, что отец огорчен уходом на пенсию, — сказала Уянга. — Сегодня он вскочил чуть свет и стал собираться на работу. Меня даже смех разобрал. И смешно и жалко.

— Человеку трудно привыкнуть к бездействию после такой длительной и насыщенной трудовой жизни. Я часто думаю о моем отце. Рано ушел он из жизни. — Дорж тяжело вздохнул.

— Рано, — согласилась Уянга, сразу погрустнев.

— А Дарийма уехала работать в госхоз, — как бы между прочим сказал Дорж.

— Что за попрыгунья! Не сидится ей на одном месте! Странная особенность кочевать из края в край, — неодобрительно пожала плечами Уянга.

Доржу стало не по себе: в словах Уянги ему послышалась откровенная неприязнь. Будь Дарийма на ее месте, она ни за что бы так не сказала. «Милая Уянга, — подумал он, — а ведь девушка «со странной особенностью», как ты только что сказала, девушка, к которой ты питаешь враждебность и скрыть этого не в силах, ради тебя пожертвовала своим счастьем!»

Дорж взял Уянгу под руку, и они неторопливо направились к автобусной остановке. Уянга уезжала в Улан-Батор. Улица была почти пустынна — внезапно наступивший мороз сопровождался сильным ветром. Девушка не спрашивала, получил ли он ее письмо, а сам Дорж об этом не упоминал. «Мы, собственно, ни о чем толком не поговорили, — думал Дорж, глядя вслед удаляющемуся автобусу. — Уянга вернется лишь к Новому году, тогда уж непременно все обсудим». Странно, но он не испытывал нетерпения в ожидании Уянги. Прошло несколько дней, наступило тридцать первое декабря. Сверкающая разноцветными огнями красавица елка встречала шахтеров в огромном зале правления шахты. Нарядная праздничная толпа смешалась с шахтерами, которые только что закончили работу и еще не успели сменить рабочий комбинезон на более подходящий к данному случаю костюм или дэл. Под нежную мелодию легко кружились в танцах юные пары.

Пожилые люди любовно смотрели на танцующую молодежь и с грустью вспоминали собственную, давно ушедшую юность.

Дорж пришел на новогодний вечер вместе с матерью. Ведя ее, седовласую, но все еще красивую, сквозь праздничную толпу, он испытывал неизъяснимую гордость. При этом он с угрызением совести вспоминал, какой пыткой для него было сопровождать мать на родительские собрания в школу. Может быть, он стеснялся оттого, что большинство детей, как правило, приходили с отцами? Теперь, как никогда прежде, Дорж был духовно близок к матери, словно они были ровесниками и давно дружили. К тому же Дорж был в достаточной мере самокритичен. Он верил, что не бывает плохих матерей, плохими бывают дети, и, считая себя не лучшим образцом, старался все доставленные ей за прошлые годы огорчения искупить вниманием, заботой, сыновней лаской.

Дорж усадил мать на свободный стул и незаметно огляделся по сторонам. Уянги не было. Праздничное настроение Доржа сразу пропало. Как ни старался он убедить себя, что Уянга не обещала приехать к Новому году, что ей более интересно встречать его со своими товарищами студентами, он все-таки еще питал надежду на то, что она здесь, что он просто ее не заметил, и внимательно вглядывался в праздничную толпу. Уянга приехала только на следующий день. Узнав о ее приезде, Дорж решил пойти к ней. Но, дойдя до ее дома, он нерешительно потоптался на месте и повернул вспять. «Наверняка к нам шел, — подумал Бадрангуй, увидев его в окно. — Что же его остановило? Между ними происходит что-то непонятное. Отношения какие-то странные, напряженные! Вероятно, у Доржа характер не из легких. А все же жаль, что Дорж не зашел. Я бы откровенно с ним побеседовал, рассказал бы ему о наших с Даланбаяром отношениях. А там пусть он сам решает, как ему поступить».

Вскоре после Нового года снова начались занятия по техминимуму, а потом предстояли экзамены. Но сейчас Дорж отнесся к ним куда более спокойно, чем в прошлый раз, — он и сам повзрослел, да и опыта у него поприбавилось. Он научился правильно делать разметку для распила бревен, предназначенных под крепления, быстро откидывать уголь и правильно забивать стойки. Это была работа, которую он выполнял изо дня в день, из месяца в месяц. Казалось, что все ему давным-давно известно и почерпнуть что-нибудь новое на занятиях по техминимуму невозможно. Однако это было не так: каждая, даже самая привычная операция таит в себе резервы, использование которых способно ускорить ее выполнение. Квалификационная комиссия, учтя опыт и возросшее мастерство Доржа, аттестовала его крепильщиком пятого разряда.

Дорж отлично понимал, что присвоение более высокого разряда повышает его ответственность и возлагает на него дополнительные обязанности. В этом случае хорошей теоретической подготовке должны соответствовать высокие практические навыки. Иной шахтер бойко расскажет, что требуется в том или ином случае, а на деле он оказывается совершенно беспомощным. В бригаде крепильщиков все работают сообща, и выработку каждого отдельного члена бригады определить невозможно. К концу месяца, исходя из общего итога, зарплату делят в соответствии с разрядом. Дорж учитывал эту особенность работы на шахте и, боясь ущемить товарищей, трудился изо всех сил, чтобы оправдать и свой разряд, и свою более высокую, чем у них, зарплату. Своей добросовестностью он вдохновлял молодых шахтеров, пришедших в их бригаду после демобилизации из армии. Это были люди дисциплинированные, и, несмотря на отсутствие у них достаточных навыков, работать с ними было легко.

Однажды Доржа вызвали к секретарю комитета ревсомола. Дорж, уже облачившийся перед началом смены в рабочий комбинезон, поднялся на второй этаж. В кабинете, кроме секретаря, сидел высокий смуглый юноша с фотоаппаратом и магнитофоном. Дорж догадался, что это корреспондент, и смутился: почему его предпочли многим старательным и квалифицированным рабочим? Он не сделал ничего такого, что заслуживало бы внимания прессы.

Секретарь представил Доржа корреспонденту столичной газеты и, сославшись на неотложное дело, оставил их одних.

По вопросам, которые задавал корреспондент, Дорж сразу догадался, что тот не очень сведущ в шахтерском деле.

Но ему понравилось, что корреспондент не довольствовался краткими ответами, а расспрашивал обо всем подробно, зачастую уточняя и акцентируя моменты, с точки зрения Доржа, казалось бы, маловажные. До встречи с Доржем он уже успел побывать в лаве и собирался спуститься туда еще раз. Выяснив, что отец Доржа тоже был шахтером, он очень обрадовался этому обстоятельству и долго записывал в блокнот то, что Дорж сообщил ему о Даланбаяре. Дорж, со своей стороны, с удовольствием рассказывал об отце — он был рад, что спустя много лет молодежь узнает о подвиге отца из газет.

Для журналиста всегда соблазнительна возможность сопоставить прошлое с настоящим. Для этой цели корреспондент собирался побеседовать еще кое с кем из представителей старшего поколения.

Дорж спустился в забой с некоторым опозданием. Члены его бригады уже приступили к работе, и Дорж принялся за дело с удвоенной энергией, чтобы наверстать упущенное.

Прошел месяц. Дорж ежедневно с нетерпением просматривал газету, но никакой заметки о нем не появлялось. Он постепенно забыл о встрече с корреспондентом. И совершенно неожиданно на страницах газеты «Залуучуудын-Унэн» появилась статья под заголовком «Потомственный шахтер». Она была посвящена Доржу.

Рядом была помещена фотография Доржа в шахтерской каске и робе, с отбойным молотком в руках. Читая заметку, Дорж испытывал неловкость — ему казалось, что его достоинства явно преувеличены. Он не знал, что в одном отдаленном госхозе девушка — водитель сеялки закупила целую стопку этого номера газет и спрятала их на память.

После долгих раздумий Дорж собрался с духом и написал письмо Уянге. Он обстоятельно описал ей свою жизнь, сообщил о наладившихся отношениях с Батмунхом, о причине внезапного отъезда из Налайхи Дариймы. С полной откровенностью изложил свои жизненные планы и выразил надежду на то, что они непременно будут вместе. Нескрываемая нежность звучала в последних строках его письма: «Дорогая Уянга! Мне кажется, вернее, я уверен, что тебе всегда было со мной нелегко. Виной тому мой характер. И если ты до сих пор не разлюбила меня и помнишь обо мне, это просто чудо. Прости мне все мои обиды, и это будет лучшей наградой за все, что мне довелось пережить в последние месяцы. Только тебе я верю, только тебя люблю». Заключительные слова он вывел уверенной рукой. Пора проявить решительность! С Уянгой его связывает прошлое! Главное же то, что они любят друг друга и он не может жить без нее! А как же Дарийма? Неужели она ушла безвозвратно? Не прошел ли он мимо своего счастья? Эти вопросы время от времени волновали его, но утешением служила мысль о верности своей первой любви.

На следующий день, отправив Уянге письмо, Дорж случайно встретил на улице Бадрангуя. Он вежливо раскланялся с ним и хотел было пройти мимо, но Бадрангуй его остановил:

— Послушай, сынок, приходи к нам в ближайшие дни. Мне нужно с тобой побеседовать.

— Хорошо, — согласился Дорж. — Сегодня я выхожу в ночную смену, а завтра днем, если можно, я к вам зайду.

Встреча с Бадрангуем, его приглашение взволновали Доржа. Он весь день строил догадки, о чем собирается говорить с ним Бадрангуй. О работе? Об Уянге? Или… об отце? Только один Бадрангуй знал, что произошло между ним и отцом более двадцати лет тому назад. Неужели он расскажет обо всем Доржу? Это предположение до такой степени встревожило Доржа, что волнение явственно проступило на его лице, и мать обеспокоилась, не заболел ли он. Когда стихли шаги Доржа на лестнице, Долгор легла в постель и долго смотрела на висевшую над кроватью фотографию сына. При свете ночника черты его лица казались еще более мягкими, почти детскими. «Дорж мой, в сущности, еще дитя», — с нежностью подумала она и нажала на выключатель.

Дул сильный порывистый ветер, темное небо, низко нависшее над головой, казалось огромной ледяной глыбой. Дорж вышел на улицу, и морозный воздух сразу пронизал его до костей. Ну и ночка! Что ждет Доржа у Бадрангуя завтра? Будет ли этот разговор решающим для его судьбы? Впрочем, перед сменой надо как следует успокоиться, иначе работа не пойдет. Дорж решительно зашагал к остановке, где рабочие ожидали машину, которая отвезет их на шахту.

Предъявив удостоверение, Дорж прошел в здание конторы и сразу попал в родную стихию.

Помещение постепенно заполнялось народом. Помимо шахтеров, стали появляться и служащие. Шум, гомон, бесконечная беготня вниз и вверх по лестнице — все это было для Доржа привычно. Дорж не спеша поднялся на третий этаж, достал из своего шкафа брезентовые штаны и ватную куртку, переоделся. Затем тщательно проверил шахтерскую лампочку — батарейки были в порядке — и с удовлетворением прикрепил ее к каске, которую он вчера с таким трудом выпросил у хозяйственника. Чудо, а не каска! Новая, красивая, сделана по последней модели! До раздачи нарядов оставалось еще несколько минут. Дорж уселся на подоконник и закурил. Выкурив сигарету, он погасил окурок и выбросил его в открытую форточку. Затем спустился на второй этаж, вошел в Красный уголок своего участка и присел на краешек деревянной скамьи. Шахтеры уже разбирали газеты, которые им доставляли в Красный уголок. Дорж не принялся, как обычно, за чтение газет — лучше он сделает это на досуге, — сунул их за голенище сапога. В это время явился заместитель начальника участка, началась регистрация явки на работу, ознакомление со сменным заданием.

Подъемник доставил рабочих в лаву. На сей раз в обязанности Доржа входило вместе с другими четырьмя рабочими ставить крепления вслед за врубовой машиной. Прочим членам бригады мастер приказал подносить бревна и откидывать лопатами уголь, оброненный при погрузке.

Работа закипела. Дорж, как обычно, снял ватник и вместе с противогазом повесил на балку — работать сразу стало легче.

Дело двигалось успешно, Доржу работалось необыкновенно легко. Ему все удавалось с первого раза — доски на потолке словно сами укладывались без малейшего зазора, стойки креплений становились точно в ряд, и даже грубо обтесанные топором клинья приходились в самый раз, и оставалось только ударить по ним молотком, чтобы они вошли в паз. Установленные крепления выглядели красиво, напоминая новое стройное сооружение, и невольно возникало сожаление, что настанет время, когда они падут под ударами топора.

Но вот рабочая смена пришла к концу. Умолкла врубовая машина, и сразу стало тихо-тихо. Шахтеры, собрав свой инструмент, направились к подъемнику. Дорж пошел за противогазом и ватником. К его великому удивлению, вещи, валявшиеся на земле, оказались присыпанными почвой, проникавшей сквозь щели в потолке. Дорж натянул ватник, но уходить не торопился. Противогаз, не подключенный к системе воздухоподачи, был бесполезен. Дорж машинально прицепил его к поясу. Взглянул на потолок. По едва заметным приметам догадался, что доски долго не выдержат. Дорж знал, что, как ни соблюдай правила шахтерского устава, бывают случаи, когда стихия оказывается сильнее людей и техники, и тогда может случиться беда. Он огляделся по сторонам — рабочие его смены уже поднялись наверх. Это было совершенно очевидно — в лаве стояла мертвая тишина. Необходимо докопаться до причины, почему осыпается почва. В противном случае следующая смена может попасть в аварию.

Дорж медленно двинулся вдоль стены. И хотя он ни в первый раз остался один под землей, ему вдруг стало не по себе. Но это длилось всего один миг. Сделав над собой усилие, Дорж продолжал осмотр. Его лампочка слабо освещала стены лавы. А вот и то, что он искал! Дорж обнаружил место, где обрушились крепления. Это было при входе в забой, который после выработки закрыли несколько месяцев назад. Дорж, чтобы определить масштабы катастрофы, подошел поближе и отчетливо учуял странный запах. Метан! Дорж вспомнил, что мастера сместили с должности за то, что, стремясь выполнить план, он приказал вырубить уголь в этом забое, несмотря на тревожные сигналы и строгий приказ прекратить добычу угля. И надо же обвалу произойти именно в этом, опасном месте. И произошло-то это недавно, всего несколько часов назад, догадался Дорж. Что делать? В первую очередь необходимо прекратить доступ метана в лаву и лишь после этого подняться на поверхность и сообщить начальству о случившемся. Дорж дорожил каждой минутой. Он поспешно сбросил противогаз, бесполезно болтавшийся у него на поясе и стеснявший движения, и принялся за дело. Глина оказалась под рукой, и Дорж стал замазывать щели и закладывать кирпичами отверстия, образовавшиеся в результате обвала. Стена, ограждавшая лаву от закрытого штрека, была почти полностью отремонтирована, когда Дорж ощутил легкую тошноту и головокружение. Движения его замедлились, работать он продолжал автоматически. «Пришла новая смена, надо, пожалуй, позвать людей на помощь, одному не справиться», — мелькнуло у него в голове. Он глубоко вздохнул, перед глазами все закружилось, завертелось и куда-то стремительно понеслось, увлекая за собой Доржа. Сделав еще несколько бессмысленных шагов, Дорж рухнул на землю.

II

Жизнь Бадрангуя постепенно налаживалась. Пошли, помчались годы один за другим. Давно известна истина: чем старше становится человек, тем стремительнее бежит для него время. Вот и промелькнуло семь лет. Они были насыщены множеством важных для всего мира событий. Отгремела вторая мировая война, в результате которой победа оказалась на стороне миролюбивых сил. Монгольский народ тоже принял активное участие в разгроме агрессора. Навсегда останутся в истории великой эпохи героические сражения Монгольской и Советской армий на реке Халхин-Гол. В трудные военные годы шахтеры Налайхи, как и весь монгольский народ, прилагали все силы, чтобы внести свой трудовой вклад в разгром врага — дать стране больше угля, необходимого всем отраслям промышленности и населению. Горняк Бадам одним из первых стал вырубать по семидесяти тонн угля в смену. В начале сорок пятого года Даланбаяр и Бадрангуй последовали его примеру и, выполнив обязательство, деньги, причитающиеся им за рекордный результат, перечислили в фонд Советской Армии.

И вот наступил конец ненавистной войне. Кончились тяжелые испытания. Началась новая жизнь.

Даланбаяр нежно любил сына, и на душе у него стало легко и спокойно. Доржу уже было шесть лет, а отец все еще носил его на руках. Однажды кто-то из приятелей Даланбаяра не без юмора заметил:

— Если все отцы будут нянчить своих детей, как ты, то что останется матерям делать? Впрочем, посмотрим, как это будет выглядеть, когда у тебя появится второй ребенок.

— Посмотрите, посмотрите! — засмеялся Даланбаяр. — Да будь у меня хоть десять ребят, я всех бы любил и возился бы со всеми. Я, например, не могу себе представить, как можно наказывать детей, как можно шлепнуть малыша!

— Ну-ну, — отвечал ему товарищ. — Хотел бы я видеть, как ты обходился бы с ребятами, если бы у тебя и впрямь их было десять.

Однако больше у них с Долгор детей не родилось.

Каждому человеку в жизни предначертана своя дорога, и, избрав свою, Даланбаяр твердой поступью шел по земле. Одно обстоятельство постоянно омрачало его душу — предательство по отношению к Бадрангую. Чувство зависти и жажда мести завлекли его слишком далеко, и совесть его все еще роптала. Он вспоминал о прошлом с глубоким сожалением, но оправдания себе найти не мог. Что ж, впредь Даланбаяр постарается жить лучше, честнее — это была единственная возможность как-то облегчить свое существование. За последние годы Даланбаяр заметно постарел, руки и ноги у него стали крупнее, скулы заострились. Однако силы его, казалось, не убавились. По-прежнему он работал неистово, с каким-то яростным упоением. Глядя со стороны, все просто диву давались — откуда у такого сухопарого человека столько физической силы. Молодежь, приходившая на шахту, считала его образцом шахтера и старалась подражать Даланбаяру во всем. Но у него было редкое сочетание природного таланта и сильного характера, и угнаться за Даланбаяром было трудно.

Все эти годы Даланбаяр и Бадрангуй никаких отношений не поддерживали, хотя при встрече всегда здоровались. Однако изредка, на людях, вежливо осведомлялись друг у друга о делах. По возвращении на шахту Бадрангуй работал сначала забойщиком, потом — крепильщиком. У него было уже трое детей, и он с иронией вспоминал свои былые опасения относительно того, что он будет одиноким и бездетным всю жизнь. Жена Бадрангуя после третьих родов оставила работу и занялась воспитанием детей. Она была образцовой хозяйкой, обмывала и обстирывала детей, дом и одежду Бадрангуя содержала в безукоризненной чистоте, и, всегда свежая и опрятная, сдержанная, но приветливая, она встречала его уютом и лаской. Бадрангуй был доволен своей женой. Лхамсурэн, правда, отличалась некоторой замкнутостью, и чтобы сделать ее более общительной, Бадрангуй старался почаще появляться с ней на людях. Но, видя тщетность своих усилий, смирился с ее домовитостью. О Долгор он вспоминал лишь изредка, и все происшедшее много лет назад воспринимал теперь как события, имевшие место совсем в другой жизни. Однако совершенно выбросить Долгор из сердца Бадрангуй не мог. С Даланбаяром он был сдержан, на людях приветлив, словно все простил. Но Даланбаяр был твердо уверен в том, что Бадрангуй ничего не простил и тем более ничего не забыл.

В последнее время, помимо постоянных угрызений совести, его мучила мысль о том, что Долгор, его любимая жена, ради которой он пошел на предательство, так ни о чем и не догадывается. А что будет, если Бадрангуй нарушит свое слово и посвятит ее в их тайну? Неужели она оставит его? При мысли об этом Даланбаяра охватывала такая паническая растерянность, что он готов был броситься перед ней на колени и рассказать обо всем, отыскав себе какое-нибудь оправдание, но опасался, что это его признание будет роковым для него, и откладывал его со дня на день.

Весна тысяча девятьсот сорок седьмого года была ранней. Солнце подолгу гуляло по небу, и дни стояли длинные и теплые. Первые послевоенные годы смягчили озабоченность и тревогу людей, принесли им радость и покой.

Этой весной Даланбаяра назначили десятником. Повышение не радовало Даланбаяра. Оно несло с собой новые обязанности, многочисленные хлопоты и более высокую ответственность. Десятки, из которых состояли бригады, в те дни являлись основными производственными единицами. От их успешной работы зависел результат планового задания всей шахты. Следовательно, десятнику вменялось в обязанность заботиться о своевременном выполнении плана, следить за равным распределением нагрузки среди рабочих, отвечать за соблюдение правил техники безопасности. И вся его деятельность должна была быть отражена в систематических отчетах. Даланбаяр с недоверием смотрел на свои узловатые, сильно раздавшиеся в суставах руки. Он уже не помнил, когда он по-настоящему карандаш в руках держал — только расписывался при получении зарплаты. Ему следовало отказаться от новой должности, но, будучи дисциплинированным рабочим, он не посмел опротестовывать решения начальства.

Теперь он не участвовал непосредственно в производственном процессе, а только руководил работой других. Он привык работать руками, а сейчас был вынужден лишь наблюдать за тем, как работают его товарищи, и постоянно испытывал неловкость оттого, что все время не спеша прохаживался по штреку, в то время как другие обливались по́том. Однако постепенно он привык. От природы Даланбаяр был сообразителен и в случае надобности мог легко найти общий язык с людьми.

— Послушай, Цэрэндондок, — задорно кричал он забойщику, — ну-ка, докажи, что ты настоящий сын Монголии! А ты, Чулун, слыхал, как поступал мой наставник Самбудорж? У него были убедительные способы заставить человека поторопиться! Может быть, ты хочешь, чтобы я тебе поведал о них? — И все это говорилось с такой доброжелательной улыбкой, что люди старались изо всех сил.

Прошло несколько месяцев. Даланбаяр привык к своему новому положению. Если бы прежде ему сказали, что он будет командовать десятком и все станут слушать его и выполнять его указания, он, пожалуй, недоверчиво засмеялся бы в ответ. А теперь это произошло наяву, и Даланбаяр гордился своим новым положением. Долгор порой обижалась:

— Что-то ты стал очень занятым человеком и от нас как-то отдалился.

— Не говори так — мы же одна семья, и нисколько я не отдалился, — неизменно отвечал он, любовно поглаживая сына по жесткому ежику волос. В такие минуты он был безгранично счастлив. Действительно, что еще человеку нужно? У него есть хорошая работа, любимая жена, сын и ко всему еще отменное здоровье. Вот если бы его не мучила, не жгла память о постыдном прошлом! Да ведь памяти не прикажешь, узду на нее не накинешь! И самое страшное, как бы этот след прошлого не уничтожил всего, что есть у Даланбаяра в настоящем. Ведь за это никто поручиться не может!

Пятнадцатого мая тысяча девятьсот сорок седьмого года десяток, руководимый Даланбаяром, приступил к работе задолго до восхода солнца. Шахта была новая, только недавно вступившая в эксплуатацию. Смена началась, как обычно, — гудела врубовая машина, рушился уголь, визжали пилы — шла заготовка для креплений, в воздухе кружилась густая угольная пыль. Шахтер, всю жизнь проработавший в забое, отлично знает, как коварно это подземное царство: тут в любой момент могут произойти смещения и обвалы, и он всегда испытывает настороженность и время от времени окидывает внимательным взглядом забой, чтобы не упустить малейших признаков возможной аварии.

И Даланбаяр, спустившись под землю, по-хозяйски осмотрел рабочее место десятка и направился к начальнику шахты. У выхода он невольно остановился, завороженный словно впервые открывшейся его глазам удивительной картиной — в чистом весеннем небе летела стая птиц. Даланбаяр шагнул через порог, заслонил глаза от солнца и долго провожал их задумчивым взглядом. Уже основательно пекло солнце, легкий ветер доносил волнующий запах весенней травы и будил в душе смутную тревогу. Внимание Даланбаяра привлекли ребятишки, они играли в какую-то игру: все ловили одного. С криком носились они вокруг большой горы угля. Мордашки и одежда на них почернели. «Ну и достанется им от матерей», — весело подумал Даланбаяр, следя за озорниками потеплевшим взглядом. Вот и его сын подрастает. Не успеешь оглянуться, и он превратится во взрослого мужчину. Хотелось, чтобы он пошел по стопам Даланбаяра, стал шахтером. Хорошо, когда на смену отцу приходит сын!

Что с ним случилось? Может, солнце настроило его на лирический лад. Сегодня он непрестанно думает о сыне. И Даланбаяр, забыв, какие дела его ждали у товарища Жалы, вернулся в шахту.

В забое навстречу ему проехала конная вагонетка. Когда скрип колес ее стих, впереди засверкали шахтерские лампочки и послышался шум голосов. Даланбаяр ускорил шаг. Но в тот же миг за его спиной раздался нарастающий, похожий на топот конского табуна, шум. Проворно отскочив в сторону, Даланбаяр поднял свой ручной фонарь, чтобы получше разглядеть, что произошло, и с ужасом обнаружил, что из глубины штрека на него стремительно несется вагонетка, доверху груженная углем. Она, очевидно сорвалась при подъеме. Еще миг, и она, сметая все на своем пути, врежется в рабочих. Даланбаяр поспешно схватил охапку досок, заготовленных для креплений, и бросил их под колеса приблизившейся вагонетки. Дерево жалобно заскрипело, вагонетка замедлила ход, и Даланбаяр, ухватившись за нее сбоку, с силой рванул ее на себя. Она опрокинулась, увлекая его за собой. Даланбаяр потерял сознание. Прибежавшие шахтеры освободили его из-под груды высыпавшегося угля, но все их старания привести его в чувство оказались напрасными. Даланбаяр был мертв. Лицо его не выражало ни растерянности, ни страха, напротив, оно было удивительно спокойно.

Батмунх и Жамба вынесли Доржа на поверхность. Земля встретила их ярким, позолотившим окрестности солнцем, веселым воробьиным щебетом, свежим утренним воздухом.

Искусанные губы Доржа едва заметно дрогнули, затем он глубоко, полной грудью вздохнул и открыл глаза. Над ним простиралось чистое, без единого облачка небо. И в то же мгновенье Доржу померещилось склоненное над ним знакомое, родное лицо. Небольшие яркие глаза, нежные черты.

— Уянга, это ты? — тихо спросил Дорж, вглядываясь в зыбкий облик девушки.

…Старости не по силам то, что по силам молодости, молодости неведомо то, что ведает старость. Эти слова, однажды произнесенные Бадрангуем, неожиданно всплыли в памяти Доржа. «Верно, — мысленно согласился он со своим бывшим учителем, — однако молодость должна торопиться извлекать для себя уроки, чтобы стать мудрой задолго до наступления старости. Сегодня ты только оступился и стоишь, понурив голову, завтра с тобой может произойти настоящая беда.

Ошибки свойственны любому человеку, но когда человек спотыкается дважды на одном и том же месте, это граничит с глупостью. Важно извлечь из неправильного поступка правильный урок, урок этот превращается в навык, совокупность навыков составляет опыт, опыт в сочетании с природным умом обусловливает мудрость. Жизнь неоднократно преподносит суровые уроки, она как дорога, ведущая к вершине горы, устлана не мягким ковром, а состоит из камней и кочек, и идти по ним приходится босиком. Согласна ли ты со мной, Уянга, понимаешь ли, что я хочу сказать?»

Жизнь прекрасна, хотел сказать Дорж, справедливость всегда торжествует. В молодости его отец совершил недостойный поступок и потом страдал всю жизнь. Стало быть, и ошибки бывают разные. Но теперь жить молодым, и пусть прошлое отцов будет для них поучительно.

Дорж дышал полной грудью. Он был счастлив. Впереди его ждали любимый труд, большая любовь, дружба товарищей, материнская нежность.

И в бесконечном безоблачном небе видел он лицо любимой, и с ней он вел разговор, который до сих пор не состоялся.

По-прежнему ярко светило солнце, по-прежнему весело щебетали птицы. И небо было синее-синее, а солнце золотое!

Примечания

1

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 41. М., Госполитиздат, 1963. с. 246.

2

Тугрик — основная денежная единица в Монгольской Народной Республике. (Здесь и далее примечания переводчика.)

3

Гуай — почтительное обращение к старшим по чину и возрасту.

4

Ганжир — отличительный знак на крыше буддийского храма в дореволюционной Монголии.

5

Чогчин, Чойрын-сум — храмовые школы, где обучали восточной медицине и буддийской философии.

6

Хашан — загон для скота.

7

Тайджи — один из княжеских титулов в дореволюционной Монголии.

8

Тоно — дымовое отверстие в юрте.

9

Гавжи — ученая степень богословия в старой Монголии.

10

Уртон — станция, на которой проезжим выдавали или меняли лошадей.

11

Тэрлик — летний халат без подкладки.

12

Сомон — основная административная единица в МНР.

13

Аргал — сухой помет, кизяк.

14

Отгонбаяр — в переводе «единственная радость».

15

Хубилган — перевоплощенец Будды.

16

Аймак — административная единица, объединяющая несколько сомонов.

17

Цирик — воин, солдат.

18

Тарбаган — степной сурок.

19

Бозы — пельмени на пару.

Content

Свет души

ОБГОНЯЮЩИЕ ВРЕМЯ (Роман о рабочем классе Монголии)

СВЕТ ДУШИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Примечания