Рафаэль Миргалиевич Тимошев

Золото Дункеля

© Тимошев Р.М., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

Глава 1

Ранним сентябрьским утром Григорий Михайлович Круглов – командир второго эскадрона кавалерийского дивизиона 29-й стрелковой дивизии – стоял на разбитой Гражданской войной улице освобожденного в середине лета города N. Еще вчера, трясясь в прогнившей насквозь теплушке, он мысленно клял все на свете: отправить его, боевого командира, в тыл, да еще в самый разгар наступления – это казалось ему верхом бессмыслицы, чуть ли не вредительством! Однако, сойдя на знакомый перрон изрешеченного пулями вокзала, он неожиданно приободрился. То ли от воспоминаний о недавних боях за город, то ли от гордости, что именно его, Григория Круглова, эскадрон первым ворвался на изрыгающие сонмы свинца и стали улицы, то ли от внезапно рассеявшегося над ним неба и сверкнувших лучей осеннего солнца – только на душе комэска, словно после трудной, но хорошо сделанной работы, стало светло и покойно. «Ничего, повоюем еще, матросы-папиросы!» – ухмыльнулся он, глубоко, всей грудью вдохнул свежий воздух, повел ладонью по густым черным усам и, забросив на плечо вещмешок, уверенно зашагал к выходу. Спрашивать дорогу ему было незачем – и воевал здесь, да и бывал раньше, еще до революции, так что хорошо знал улицу, на которой, как ему объяснили в штабе дивизии, разместилось губернское Чека: туда он и должен был явиться по прибытии.

Круглов шагал бодро, широко. Мерно бились о голенища истоптанных сапог длинные полы видавшей виды шинели; натертые о конские бока шпоры, точно такты парадного марша, звонко отбивали по мостовой каждый размашистый шаг, и шашка на левом боку приятно холодила придерживающую ее руку. Он на ходу рассматривал дома – серые, мрачные, подчас до основания разрушенные, пытался понять, живет ли в них кто еще или нет и, удивляясь пустынности некогда шумного города, проходил дальше.

Но постепенно, казалось, вымерший город стал оживать. В узких проулках, словно тени, замелькали первые прохожие; навстречу, обойдя его по сторонам, прошлепали двое рабочих, незлобно перебрасываясь матерными фразами; впереди, слева, из подъезда обшарпанного дома, вышла старушка в выцветшем платке и темном, в заплатах сюртуке, волоча за собой набитый чем-то мешок… Отдышавшись, она попыталась забросить мешок на спину, но не сумела. Круглов, не сбавляя шага, перешел улицу, приблизился и на ходу закинул ношу на дряхлые плечи. Старуха от неожиданности крякнула и беззубо прошепелявила:

– Дай бог здоровья, шынок!

– И тебе не хворать, мамаша! – не оборачиваясь, бросил Круглов.

Потом по мостовой, гремя, протащились одна за другой две повозки, запряженные заезженными, ужасно похожими друг на друга клячами. Возничий первой из них – сморщенный старичок в фуфайке, – хлестнул клячу вожжами и смачно, с удовольствием выругался.

Неожиданно, сквозь грохот колес прорвались разухабистые аккорды гармошки. Круглов остановился, прислушался, затем залихватски поправил ручищей крохотную фуражку с коротким козырьком и красной звездой на околыше и решительно свернул в ближайший проулок – хоть и не по пути, да весело!

Одноногий, в солдатской гимнастерке музыкант сидел невдалеке, на крыльце, морща на солнышке и без того мятое от похмелья лицо, и размашисто терзал мехи потертой гармошки. Завидя красноармейца, он весело подмигнул ему и вдруг заглушил собственную музыку разухабистой частушкой:

Эх ты, цветик мой,

Цветик маковый,

Ты скорей, Колчак,

Отколчакивай…

Круглов заулыбался, сверкнув двумя рядами крепких зубов, и, не останавливаясь, кивнул одноногому:

– Матросы-папиросы! Граждан разбудишь, сатана!

Гармонист, не переставая наигрывать, прокричал в ответ:

– А нехай встають, мать их в дышло! Неча бока мять!

– Ну-ну, – засмеялся комэска, удаляясь под звуки пьяной гармошки.

Здание бывшего путевого дворца Круглов узнал сразу. Несмотря на обветшалый фасад, в ряду ютящихся рядом одноэтажных домов он выделялся своими трехъярусными размерами и пятью квадратными колоннами у парадного подъезда. Между колоннами, у входа, высилась фигура молоденького постового в кожаной, истертой до белизны тужурке, туго перетянутой солдатским ремнем. На голове топорщилась выцветшая армейская фуражка; на бедре, словно прилипшая, пузырилась кобура нагана.

Постовой вопросительно поднял голову, когда проходящий мимо военный неожиданно свернул в тень колонн.

– Куда? – недовольно буркнул он, загораживая проход.

Круглов приблизился:

– Губчека?

– Хотя бы и так, – не опуская головы, протянул парень, словно давая понять, что это не место для праздного любопытства.

– Мне к товарищу Брюсу. Вот бумага.

Круглов вытащил из внутреннего кармана шинели листок и, развернув, протянул охраннику. Тот поднес документ к глазам, медленно, по слогам, прочел содержимое, затем внимательно посмотрел на комэска:

– Документы есть?

Круглов протянул еще одну бумагу. Парень вновь прочел все, что было написано в ней, важно свернул листки и вернул хозяину:

– Проходи, товарищ Круглов! Товарищ Брюс на втором этаже, третья дверь слева.

В приемной начальника отдела Губчека, за широким дубовым столом, склонившись, сидел краснощекий юноша в старенькой, но аккуратно выглаженной гимнастерке. Когда Круглов вошел, парень, тряхнув русым чубом, поднял голову. Комэска поразило его лицо – по-юношески красивое, приятное и в то же время до чрезвычайности непроницаемое и не по летам серьезное, почти каменное. Круглов даже почувствовал легкое замешательство, когда из-под этой маски вдруг сверкнули живые глаза и пронзили его изучающим взглядом серых глаз.

– Вы к кому, товарищ? – пробасил хрипловатый голос, никак не соответствующий юной наружности парня. Круглов быстро пришел в себя, крякнул и, злясь на свою минутную слабость, громко объявил:

– К товарищу Брюсу. Вот телеграмма и удостоверение. Меня вызвали с фронта.

Парень, мельком взглянув на протянутые бумаги, коротко, словно допрашивая, прохрипел:

– Круглов Григорий Михайлович?

– Он самый…

Парень с минуту разглядывал посетителя и уже мягче, но по-прежнему протокольно объявил:

– Товарищ Брюс на совещании. Раздевайтесь и подождите. Совещание закончится с минуты на минуту.

Круглов огляделся, нашел позади себя, в углу, вешалку и, скинув с плеча мешок, разделся. Подпоясал шашку, повернулся и вопросительно посмотрел на парня – что дальше?

– Присаживайтесь. Вас скоро примут, – сухо сказал парень, кивнул на стул и вновь склонился над столом.

Прошло пятнадцать минут. Непривычная для боевого командира кабинетная тишина стала раздражать. Вновь поползли мысли, которые не давали покоя в теплушке: «На черта вызвали? Скоро Тагил брать, а эти в тылу…» Круглова даже передернуло. Он недобро посмотрел на неразговорчивого секретаря.

– Скажи, пожалуйста, и по какому же делу меня с фронта вытащили? – не выдержав, спросил он с досадой.

– Вам все объяснят! – не поднимая головы, отрезал парень.

«Вот сволочь! – выругался про себя Круглов. – Какой же ты чекист? Крыса кабинетная, а не чекист! Попался бы мне на передовой…»

Но додумать, что бы он сделал с ним на передовой, не успел: дверь распахнулась, и в приемную, сверкнув круглыми очками, ворвался невысокого роста мужчина в ладно скроенном френче, быстро прошел, скрипя сапогами, к столу и протянул папку выросшему перед ним во весь рост помощнику:

– Документы разобрать по важности…

Затем, словно что-то вспомнив, вновь взял папку в руки, быстро вынул из нее несколько листков:

– Эти разослать Петрову и Костенко немедленно. Кстати, Костенко звонил?

Он снизу вверх посмотрел на подчиненного.

– Нет еще, Генрих Иванович…

– Свяжись с ним. Пока все.

Парень показал на Круглова глазами:

– Генрих Иванович, к вам товарищ с фронта. Круглов Григорий Михайлович. По вашему распоряжению.

Мужчина повернулся, быстро взглянул на поднявшегося комэска и, пройдя к нему, протянул руку:

– Здравствуйте, товарищ Круглов! Очень кстати. Как доехали?

– Ничего, доехал, – выдавил, пожимая руку, Круглов.

– Я начальник особого отдела губернского Чека – Брюс Генрих Иванович. С вами я уже заочно знаком. – Он взял Круглова под локоток. – Прошу в кабинет, Григорий Михайлович, есть важный разговор…

Брюс пропустил посетителя вперед и, пройдя следом, прикрыл за собой дверь.

– Присаживайтесь! – указал он Круглову на стул за приставным столиком. – Буквально одну минуту…

Брюс прошел к своему столу, торопливо сделал карандашом запись в тетради и, вернувшись, сел напротив. Поправил привычным движением очки, помолчал и неожиданно спросил:

– Значит, воюете в 29-й дивизии, Григорий Михайлович?

Круглов осторожно, пытаясь понять, о чем пойдет речь, кивнул.

– Как идут дела на фронте? Наступаете?

Григорий прокашлялся и неуверенно подтвердил:

– Наступаем… Самая горячая пора… А я здесь…

Брюс улыбнулся:

– Понимаю. Если пора горячая, не будем терять время. У нас к вам будет важное поручение, Григорий Михайлович. Задание Республики, так сказать, ибо оно касается интересов всего нашего молодого рабоче-крестьянского государства. – Он внимательно посмотрел на Круглова поверх очков и сделал ударение: – Не меньше!

У Григорий Михайловича засосало под лодыжкой. Он непроизвольно выпрямился.

– Введу в курс дела. При освобождении этого города к нам попали кое-какие бумаги из штаба генерала Эскина, командира Сибирской дивизии Колчака. Среди них обнаружен любопытный документ – личное поручение адмирала обеспечить Эскину проход некой группы к войскам генерала Миллера. Руководитель группы должен был представиться лично. Как известно, соединение на севере с англичанами и Миллером было важным стратегическим замыслом Верховного правителя России… В документе коротко изложена и цель миссии – сопроводить к англичанам двух важных персон. Есть информация, что с ними особый груз – ящики с драгоценностями – и что возглавляет группу отъявленный негодяй – некий штабс-капитан контрразведки Дункель.

Брюс сделал паузу, затем многозначительно спросил:

– Вы понимаете всю важность вопроса?

– Понимаю, – поспешно кивнул Круглов.

Брюс помолчал.

– Теперь по сути. Дункеля надо найти. К сожалению, не совсем понятно, о каких особах идет речь. Неясно также, каково происхождение груза и в скольких ящиках оно перевозится. По информации – две подводы. – Брюс постучал пальцами по столу, размышляя. – Что касается особ, они, вероятно, из близкого окружения Колчака, возможно, связные для координирования совместных действий с Миллером. Относительно же груза имеется несколько версий. Либо это личные ценности упомянутых важных персон, удостоенных заботой адмирала, либо награбленное добро самого Колчака, которое он пытается вывести за границу, либо…

Брюс замолчал, что-то обдумывая.

– Либо что? – переспросил Круглов.

– Либо часть золотого запаса Российской империи, попавшего, как известно, в руки Верховного… Так сказать, плата за услуги…

– Ух ты! – вырвалось у Круглова.

– Вот вам и «ух ты»! – Брюс вновь пробарабанил пальцами по крышке стола.

Они помолчали.

– А чем же я… – начал было Круглов, но чекист перебил.

– Чем можете помочь вы? Скажу. Но прежде о том, как развивались события с грузом. Мы знаем, что планы Колчака соединиться с Миллером и англичанами провалились. Красная армия стремительно перешла в наступление по всему Восточному фронту. И войска настолько быстро раскололи на этом участке оборону белых, что штабс-капитан не только не пробился к Миллеру, но даже не успел уйти с отступающими частями на восток – бежал с отрядом на север, в тайгу…

– В тайгу? – Круглов удивленно поднял брови. – Откуда известно?

– Откуда известно? – Брюс усмехнулся. – Ваши земляки и сообщили… С неделю назад Дункель с отрядом объявился в районе промысловой деревни Глуховка. Вот местный председатель совета и прислал человека. Вы же сами из Глуховки?

– Да… – произнес Круглов, внезапно почувствовав сухость во рту.

– Значит, должны его знать – Федор Остапов.

– Знаю, с отцом моим охотился…

– И вы, я полагаю, охотник?

– Все там охотники.

– Такой вот нам и нужен – местный, охотник, хорошо знающий тайгу… И человек вы наш: красный командир, преданный революции – лучшего для этого дела не найти. В общем, выбор пал на вас, Григорий Михайлович! Возглавите отряд чекистов. Много людей дать не сможем – человек пятнадцать. Но люди все проверенные. Ваша задача – найти Дункеля и вернуть пролетарскому государству его достояние. Понятно?

От неожиданности Круглов начал вставать.

– Сидите, – предупредил его взмахом руки чекист. – Не на плацу…

Круглов сел и твердо произнес:

– Понятно, товарищ Брюс! – И, словно самому себе, негромко добавил: – Как не понять…

Брюс посмотрел на Круглова:

– Еще не все… Задача не простая. Вполне возможно, что груз Дункелем уже припрятан. Трудно представить, что он станет рассекать по деревням с таким добром. Наверняка припрятал. В этом случае, клад вы должны найти. Без самого Дункеля сделать это, конечно, трудно. Вот и выходит, что вы с отрядом в пятнадцать человек должны этого штабс-капитана достать хоть из-под земли! Но сколько у него людей – сказать трудно. Надеюсь, не пятьдесят… Хотя ваш земляк утверждает, что около десятка. Дай бог, чтобы он не ошибся…

Брюс помолчал.

– Дело в том, что в Глуховке Дункель остановился у некоего Чалого. Знаете такого?

– Как не знать, матросы-папиросы! Управляющим был у пушного заводчика нашего, Кравцова. Сволочь та еще! И люди у него – сущие собаки!

– Вот-вот. Не исключено, что этот Чалый со своими людьми встал на его сторону. Тогда ваши силы неравны заведомо… Все ли вам понятно, товарищ Круглов? – Их глаза встретились. – В вас я уверен. Не теряйте ни минуты – все необходимое уже готово. Сегодня сбор, завтра с утра – в дорогу. Спецвагоном доедете до станции К., оттуда по узкоколейке до лесопильни. В общем, сами знаете… И еще…

Брюс снял очки, подышал на линзы и неторопливо протер платком.

– Говорить излишне, но тем ни менее… Знаю, на родине вы давно не были. Поэтому просьба: по прибытии в поселок на земляков слишком не отвлекайтесь. Дункель ждать не будет. Прежде всего – дело! Расспросите жителей, свидетелей, оцените обстановку и действуйте! Наверняка кто-то стал проводником, наверняка охотники знают, куда Дункель мог уйти, и так далее.

Брюс встал. За ним поднялся Круглов.

– Все остальное вам доведет Павел Калюжный. С ним вы познакомились в приемной. Кстати, в отряде он будет вашим заместителем. Парень надежный: хоть из студентов, но революционер, можно сказать, со стажем… Кстати, благодаря его усилиям мы и получили бумаги Эскина. Ну, будьте здоровы!

Круглов с чувством пожал протянутую руку:

– Спасибо за доверие, товарищ Брюс!

– Ну и силище! – усмехнулся чекист, освобождая ладонь. – С такими руками и на медведя не страшно!

– Ходили, товарищ Брюс! – Лицо Круглова вдруг стало серьезным. – Только сейчас эти руки будут душить врага…

– Ну-ну, – улыбнулся Брюс.

Глава 2

Моторка, мчавшаяся вверх по течению неширокой таежной речки, внезапно сбросила ход, проскользила по набегавшей воде еще метров двадцать, развернулась в сторону правого берега и, плавно, тихо урча мотором, прошла к узкому пятачку пологого схода к реке; вдоль днища, от носа до середины решетчатого настила, мягко прошуршал песок – набежав на берег, лодка замерла. Трошка, то есть Трофим Звонарев – коренастый, в фуфайке, лет двадцати светловолосый парень с ямочками на щеках, – заглушил мотор и, шмыгнув носом, весело кивнул сидящему впереди, рядом с девушкой, пассажиру:

– Приехали, Пашка! Это Гнилуха и есть. Лови – не хочу! Рыбы – навалом!

Павел – высокий худощавый юноша, на вид лет на пять постарше своего приятеля, в стеганой пятнистой куртке и той же расцветки бейсболке, – осторожно, стараясь не раскачивать лодку, поднялся со своего места и обернулся в сторону леса; оказавшись глазами чуть выше уровня нависавшего берега, он восторженно было оглядел широкую, вытянувшуюся вдоль опушки поляну, покрытую рослой, уже желтеющей травой, но тут же отчего-то помрачнел, перевел взгляд на усмехающегося кормчего: молодое красивое лицо Павла, которому темная двухдневная щетина лишь придавала изящный мужественный вид, теперь выражало недоумение – ничего особенного в этой мирной, спокойной картине таежной природы не было…

Два дня подряд Трофим возбуждал его воображение рассказами о загадочном месте у таежной речки – пустынном, диком, богатом зверьем и с хорошей рыбалкой, но слывшем средь охотников дурным и темным из-за происходивших на ней странных, а порой и трагических случаев. Павла же всегда тянуло к загадочному и необычному… Особенно к тайге, к таежным приключениям. И виной тому, вероятно, рассказы дожившей до девяностолетия прабабки, в молодости вдоволь побродившей по таежным дебрям; и, видимо, оттого, едва женившись на Даше Звонаревой – старшей сестре сидящего позади лихого кормчего, – он страстно желал приехать к ее родным, в таежную Глуховку… А тут шурин со своим таинственным притоком… Но ничего необычного здесь не было…

Он еще раз оглядел поляну, всмотрелся в темнеющий вокруг лес, зеленый мыс справа, из-за которого шумно выбегала таежная речка, и вновь с сомнением посмотрел на парня:

– Неужели та самая Гнилуха?

– Она и есть.

– И рыбы много?

– Уйма! – провел тот ладонью по шее. – Хариуса – тьма! Сам увидишь. Через полчаса – ведро, не меньше…

– Значит, здесь и ловят?

– Не-е, – протянул парень. – Говорю же, наши мужики эти места не любят… Ну что… выгружаемся?

Даша в толстой спортивной куртке, как и брат белокурая, круглолицая, с милыми ямочками на щеках, подняла на мужа ясные голубые глаза; ее носик сморщился:

– Выгружаемся? Ты первый…

Павел, качнув лодку, спрыгнул на песок:

– Давай руку…

Он помог жене сойти, она огляделась:

– День-то, теплый какой!

– Денек что надо, – подал голос Трошка, опускаясь в воду. – На заказ! В нашем октябре не часто бывает… Будьте там, я стану подавать вещи…

Действительно, стояла тихая ясная погода. Над макушками могучих кедров, частоколом выстроившихся на противоположном берегу речки, светило солнце – мягкое, теплое, приветливое; поляна, словно замысловатый ковер, пестрела под его лучами яркими пятнами уже выцветшей травы. И тишина, вдруг навалившаяся после многочасового стрекота мотора – таинственная, до звона в ушах…

Даша улыбнулась:

– Хорошо-то как!

– Нравится? – засмеялся парень, подмигивая Павлу. – Ну и ладно… Сносите мешки подальше, на поляну…

На разбивку лагеря ушло около часа. Когда палатка была поставлена, вещи уложены, а у выкопанной под кострище ямы выросла кладка нарубленных Трофимом дров, все, не сговариваясь, расселись у вбитых в землю рогатин. Трофим не спеша чиркнул спичкой, поднес к неизвестно когда скрученной цигарке и, затянувшись, выпустил изо рта клубок сизого дыма.

– Ты что же – часто куришь? – покосившись, спросил Павел.

– Не, нечасто, – самодовольно оскалился парень. – Так, в охотку…

– А я так и не начал…

– И не надо! – сказала Даша.

Павел повел носом:

– Что-то крепкое…

– Самосад батин. Другим не накуриваюсь…

Павел с любопытством поглядел на шурина – веселого, неунывающего парня, внешне похожего на Дашу, и, разглядывая его важное, сосредоточенное лицо, дымящуюся на краю рта самокрутку, на лихо заброшенную на затылок кепку и пышущую жаром грудь, виднеющуюся из-под распахнутой фуфайки, невольно улыбнулся. Трофим словно почувствовал на себе взгляд, покосился и неизвестно для чего спросил уже в десятый раз:

– Значит, как расписались, так сразу сюда?

Молодожены весело переглянулись.

– Значит, сюда, – усмехнулся Павел.

– Медовый месяц, значит…

– Что-то вроде того…

– И оба, получается, на ученых учитесь?

Даша засмеялась:

– Не знаешь, что ли, – в аспирантуре…

– Только на разных факультетах, – добавил Павел. – Я на историческом, Дарюха – биологическом…

– Во как! – уважительно протянул парень. – А мы вот все здесь, в тайге…

Он затянулся и, выдыхая дымок, оглядел поляну.

– А все ж красиво у нас… Скажи?

– Красиво, – согласился Павел, вслед за ним оглядываясь вокруг.

– И девки у нас самые лучшие! Это ты правильно сделал, что на Дашке женился! – Он весело подмигнул сестре, и та, склонившись к плечу мужа, просияла:

– Конечно, правильно!

Павел коснулся губами волос жены и, улыбаясь, спросил:

– Отчего ж ваши не любят это место?

– Гнилуху-то? А пес его знает… Гнилуха, она и есть Гнилуха… Место гнилое…

– Я и не была здесь. – Даша повела глазами по реке, поляне, взглянула на темнеющий вдоль него лес. – Хорошо вроде…

Трошка пожал плечами:

– Разное говорят… Было, что и люди пропадали. Пойдут на Гнилуху – и как в омут!

– Как это? – насторожилась Даша. – Впервые слышу.

Трофим не спеша сделал еще несколько затяжек, выпустил дым в сторону и, откинув окурок, насмешливо посмотрел на сестру:

– Ты что же – забоялась? Не бойсь! Это так говорят только. При мне ничего такого не было… Да и ты, говоришь, не слыхала…

Он помолчал.

– Правда… кто бы ни пришел сюда – порыбалить, к примеру, или пострелять – обязательно что-то да и произойдет. То снасти пропадут, то зверь какой напугает – волк там какой, медведь… То завоет кто… Гнилое место, одним словом…

Он сплюнул.

Даша настороженно взглянула на мужа:

– Может…

– Может, что? – усмехнулся Павел. – Вернуться?

Даша кивнула. Глядевший на них Трофим улыбнулся:

– Так ведь со мной ничего не было! Говорят только так. Да и рыбы здесь – море! Места нетронутые… А то смотрите, можно и другие найти…

Павел тихо обнял сидевшую рядом жену:

– Трофим у нас заговоренный, с ним ничего не случается…

Даша улыбнулась:

– Уж это да!

Трофим самодовольно хмыкнул и поднялся.

– Ладно, молодожены, разговоры разговорами, а темнеет скоро. Надо бы и рыбки к ужину набредить. Айда, Пашка, сеть таскать! – Он молодецки передернул плечами, вытянул руки ладонями вперед и громко хрустнул суставами. – Засиделись уже…

Повернулся и небрежно зашагал к лодке. Павел встал и, наклонившись к жене, нежно поцеловал в лоб.

– Ну, я пойду. Надо Трошке помочь…

Даша отвела взгляд на реку:

– Студеная, наверное. Не замерзнете?

– Мы ж недолго. Сама слышала – через полчаса – ведро… – Павел потрепал светлую челку жены.

Шурин, кряхтя, уже натягивал старый, видавший виды резиновый комбинезон.

Вскоре, растянув сеть, они один за другим вошли в зашумевшую под ними воду. Осторожно дошли до стремнины, развернулись, стали медленно двигаться против течения, все более и более заводя левый конец бредня в сторону берега.

– Заходи, заходи, – негромко командовал Трошка. – Да, не боись, здесь не глыбоко!

– Вправо, что ли? – фыркал Павел.

– А то куда же! Вот… вот… И не мути слишком. Вот так… И к берегу… Идем… идем…

Возня парней привлекла внимание Даши. Она прошла к полого спускавшемуся к воде пляжу и стала с любопытством наблюдать. От вида копошащихся в реке рыбаков она, натянув воротник куртки на подбородок, непроизвольно поежилась и прошла к кромке воды.

– Паша! – позвала она. – Не холодно?

Павел мельком взглянул на жену; вместо него, не оборачиваясь, прокричал Трошка:

– Какое там! Жарко!

Набежавшая от рыбаков волна плеснула на ноги; отскочив, Даша раздосадованно посмотрела вниз и вдруг взвизгнула:

– Ой, мамочки!

– Что случилось? – прокричал с реки Павел. Он остановился и посмотрел на жену.

– Паша, что это?

– Откуда же я могу знать? – Постояв, вновь двинулся навстречу течению.

Даша осторожно ковырнула носком песок и, не удержавшись, издала истошный визг, эхом разнесшийся по реке:

– Ай-й, мамочки, мамочки!

Павел, только поднявший в толще воды ногу, от неожиданности завалился набок, на мгновение скрылся с головой под волной, вскочил и, кинув бредень, испуганно бросился к жене:

– Что случилось?

Дарья, отскочив на несколько шагов назад, чуть не плача, показывала рукой на песок и поминутно причитала:

– Паша, что это? Что это?..

Павел рассек волну и вылетел на берег. Оставшись один, Трошка с минуту растерянно глядел на него, затем сплюнул и бросился следом. Павел тем временем уже тряс жену за плечи:

– Даша, что случилось? Успокойся! Ну, успокойся… Все хорошо…

– Что это? – всхлипывая, показала она глазами.

Павел обернулся, разжал пальцы и, быстро присев на песок, разгреб круглый, темный предмет.

– Что здесь? – запыхавшись, прохрипел выскочивший из воды Трофим.

– Череп… – не оборачиваясь, произнес Павел.

Трофим склонился:

– Вот тебе раз!

Павел поднялся и обнял жену.

– Прости, я мокрый, – тихо извинился он. – Ну что ты, дуреха, это же всего лишь череп. А еще биолог…

– Ну, вот и поели ушицы! – проворчал Трошка, стягивая с себя мокрую резину. – Придется трескать консервы…

– Что это… за мерзость? – прошептала Даша, с ужасом глядя на лежавшую на берегу находку.

– Это, Дашка, опосля, – мельком взглянув на сестру, заметил Трофим. – Первым делом надо Пашку разогреть… Застудится…

– Да, конечно, – потерянно пробормотала Даша. – Конечно, разогреть… Паша, я сейчас…

Она скрылась в палатке.

Трофим переобулся и, пока сестра шумно и долго копошилась за брезентовой стенкой, разложил наготовленные дрова, почиркал не сразу зажегшейся спичкой и, припав к земле, осторожно подул на занявшуюся кору. Язычки пламени, словно мотыльки, весело заметались меж смолистых кедровых поленьев, сгустив неожиданно опустившийся на поляну туман.

– Сейчас разойдется, – заверил Трофим, вставая, и кивком подозвал окоченевшего друга. – Давай, что ли, сюда…

Когда Павел, облаченный в свитер и толстые спортивные штаны, лязгая зубами, вновь подсел к огню, Трофим протянул до краев наполненную стопку:

– На, прими, однако, для согрева. Да и вещи просушить не мешало бы… Погрейтесь пока…

Он встал, подхватил на ходу торчащий в земле топор и бесшумно исчез в клубившемся за палаткой тумане. Через некоторое время в лесу послышался глухой стук.

– Ты как? – с тревогой спросила Даша, помолчав.

– Ничего, согреваюсь…

Павел протянул руки к костру.

– Прости. Это все из-за меня…

– Ерунда.

– Дурацкая история… Я как увидала эти глазницы… Сама не знаю, что со мной случилось…

Павел с нежностью посмотрел на жену:

– Не бери в голову…

– И ты промок, и сеть потеряли…

Разглядывая ее лицо, Павел вдруг подумал, как сильно он любит это милое нежное существо, какое было бы несчастье не встретить ее! А ведь мог и не встретить… Он с грустью вспомнил, как не хотел идти на тот студенческий вечер, где впервые увидел ее, как, едва взглянув, уже не мог отвести глаз и как, одеревеневши от мимолетного взгляда, пригласил на танец и потом долго не мог произнести ни слова… А это пронзившее его «Ой, мамочки!»… Этот крик напомнил ему, как однажды, подвернув ногу, она так же беспомощно вскрикнула и он, остолбеневший и испуганный, вдруг всем существом почувствовал как ее боль отзывается в нем самом… Казалось, он готов был на все, лишь бы никогда больше она не испытывала страданий, которых не перенес бы… Губы неожиданно зашептали:

Вершины гор прекрасны чистотою!

И в дождь осенний с желтою листвою

Прекрасны вдруг расцветшие цветы!

Все в мире, что согрето красотою —

Все есть в тебе, все воплощаешь ты,

Во всем твои мне чудятся черты!

Даша, не мигая, посмотрела на него повлажневшими глазами, прильнула к щеке и быстро поцеловала.

– Спасибо! Небезупречный, но милый отрывок… Весь сонет я только что прочла в палатке. Прости – нашла в твоем рюкзаке… когда рылась… Сам писал?

Павел смущенно посмотрел в счастливые глаза жены:

– Автор, по правде, мне неизвестен. Но стихи… Мне они показались теми, которые я посвятил бы тебе… Даже заучил их. – Он помолчал, словно раздумывая, стоит ли говорить. – У меня есть одна тетрадь…

– Гнилуха, одним словом! – послышался позади голос Трофима, заставивший его замолчать. Супруги обернулись. – Я же говорил: здесь всегда что-нибудь случается… – Он скинул на землю свежие колья. – Только не беда! Завтра сеть достанем, а одёжу сейчас просушим…

Потоптавшись у рогатины, Трошка поднял один из кольев, примерился и несколькими ударами топора вогнал его в траву. Другой кол был вбит у второй рогатины.

Павел и Даша молча наблюдали: Трофим натягивал на колья веревку.

– Тащите мокроту свою, – не оборачиваясь, сказал он. – Через час – все будет сухеньким…

Когда сырая одежда повисла над костром, Трошка присел рядом и вновь закурил. После нескольких затяжек, он покрутил головой и затем кивнул в сторону реки:

– Странная находка, однако… И как это ты нашла-то?..

Даша вздрогнула. Помолчав, она едва слышно прошептала:

– Он человеческий…

– Человеческий, конечно. А то как же!

– Значит… здесь кто-то погиб?

Трошка, задумавшись, выпустил изо рта дым.

– Выходит, погиб… Давно, однако. Черепок-то совсем трухлявый… – Он покосился на череп. – А ведь и верно, просто так черепа не валяются; никак утоп кто здесь… Может и убили кого… Поглядеть бы надо…

Трошка приподнялся.

– Не надо! – вскликнула Даша. – Зачем?

Парни с удивлением покосились.

– Я лишь взглянуть, – сказал Трофим. – Кость это только…

Он некоторое время постоял в нерешительности и, не дождавшись возражений, направился к берегу.

Череп Трофим рассматривал долго, склонившись, осторожно, одним пальцем, вертя кость то в одну, то в другую сторону. Наконец поднял голову и громко, чтобы было слышно у костра, прокричал:

– Однако правда, кажись!

– Что? – сорвавшимся голосом крикнула в ответ Дарья.

– Убили, кажется… Вот и дырка на затылке!

– Дырка?!

В размывавшем его очертания тумане было видно, что Трофим поднял череп.

– Ой! – взвизгнула девушка. – Не надо сюда!

Парень издалека взглянул на супругов, опустил череп на прежнее место и поспешно накинул на него тряпку, захваченную перед этим с лодки.

– Васильичу показать надо, – сказал он, подходя ближе. – Дело-то, по всему, темное…

– Кто это? – тихо спросила Даша.

– Васильич-то? – Трофим сел рядом. – Забыла уже? «Аниськин» наш – участковый…

– Я не засну, – прошептала Даша.

Трофим удивленно взглянул на нее и зачем-то поднял глаза к лесу:

– Однако стемнеет скоро… Надо и ужин состряпать. Сидите пока, я воды наберу.

– Только не здесь! – взвизгнула Даша.

Трошка, помедлив, кивнул:

– Хорошо, я в сторонке…

Он встал, подобрал котелки и зашагал в затянутый уже плотной дымкой конец поляны.

– Я скоро! – бросил он на ходу.

– Паша, мне страшно! – воскликнула Даша, как только брат, пройдя поляну, скрылся в тумане. Она беспомощно посмотрела на мужа. – Я не засну рядом с этим…

Павел обнял жену за плечи.

– Да что ты, Дашка! Ведь всего лишь кость! Дряхлая и никчемная! Ты же биолог! Сама все знаешь…

– Но ведь кого-то убили… Здесь, на этом месте…

– Это наверняка было давно…

Он прижал женскую головку к груди. Сердце отчего-то заколотилось, словно от предчувствия чего-то неясного, но давно ожидаемого…

– Не думай об этом… – нежно произнес он. – И, вообще, надо заняться ужином… Сейчас возьмемся и начистим картошки, ладно? – Павел провел рукой по волосам жены и поцеловал. – Ну, пойдем, что ли?

На поляне Трофим появился спустя полчаса. Шел не спеша с разведенными в стороны котелками, словно боясь расплескать на себя воду, изредка, на ходу, для чего-то утираясь лицом об плечо, как если бы отбивался от надоедливых комаров.

Ужин проходил уже в полной темноте. Дарья вяло поковырялась в картошке, сдобренной тушенкой, задумчиво попила у костра чай и, отставив кружку в сторону, тихо уткнулась взглядом в полыхающие и пышущие жаром поленья.

– Даш, может, тебе выпить? – осторожно спросил Павел.

– Нет, не буду, – тихо ответила она. – Просто посижу.

– О чем думаешь?

Даша повела плечами:

– Странно как-то… Здесь погиб человек… А мы…

Друзья посмотрели друг на друга.

– А что остается, Даш? Бог знает, когда и было-то, бог знает с кем…

В наступившей тишине, слова Трофима прозвучали неожиданно:

– А я, кажется, могу сказать, кто это был…

Две пары глаз устремились на Трофима; тот даже смутился.

– За мысом нашел в прошлом году… Километра два от него… – словно оправдываясь, проговорил он. – Показалось, будто зверь какой у камня, вроде волк… Ну, я и стрельнул дуплетом…

– И что?..

– Ну, волк исчез! Как сквозь землю! Подхожу, склоняюсь… а под камнем – пластинка металлическая; стальная, скорее всего… Потом только понял – кобура деревянная была, такая как от маузера… У нас есть такая откуда-то, Дашка знает. А пластинка эта – аккурат от нее, кобуры, значит. Верно – прибита была: дырочки для гвоздиков имеются. Я примерял на своей – подходят; на ней также дырки имеются… Хотя попорчена сильно, пластина, но буквы некоторые остались…

Трофим протянул руку внутрь фуфайки, поерзал и осторожно вынул что-то, завернутое в носовой платок.

– Все из кармана не выложу… Вот – глянь! Это, историк, верно, по твоей части…

Он аккуратно, по одному, откинул концы платка и протянул находку Павлу.

Странное чувство охватило Павла, когда подернутая тлением пластина оказалась на ладони; ощущение чего-то неприятно-знакомого вдруг повеяло от шершавого кусочка металла…

– Ну-ка… посвети… – медленно произнес он.

Трофим натянул на лоб фонарик и включил свет.

– Действительно – буквы… «хра… шт… ан… Дунк… Ю… 18».

Даша подвинулась ближе:

– И что они могут означать?

– Трудно сказать… – Павел помолчал. – Здесь, что же – белые были? – спросил он вдруг. Трофим уставился на шурина.

– Ты не в глаза свети! – поморщился Павел.

– А что ты вдруг о белых? – удивленно спросил охотник, вновь опуская голову.

– Да так. Если «Дунк…» – часть фамилии, «Ю…» – одна из букв инициалов, то «18», возможно, – год, например – «1918-й».

– И что с того? В восемнадцатом здесь и красные шастали…

– Может и красные… – Павел задумался. – Однако что означает «шт…»? «Штаб»? Штаб чего? Армии? Бригады? Но здесь стоит «…ан». Может, воинское звание? «Штабс-капитан», например…

– Ты еще скажи – «Овечкин»…

Луч, исходящий с трошкиного лба, затрясся от мелкого смеха.

– Чудак ты! – отмахнулся Павел. – Лучше – свети!

– А что же тогда означает «хра…»? – спросила Даша.

– Вот именно, – пробурчало из-под фонаря.

Павел почесал затылок.

– Ну… если предположить – пластинка от наградного оружия, то… То, возможно – это часть слова «За храбрость»!

– Во даешь! – выдохнул Трофим. – И что получается?

– А тогда и получается: «За храбрость штабс-капитану Дунк. Ю. 1918 год».

Наступила тишина. Трофим щелкнул выключателем фонарика, и на лицах друзей вновь запрыгали блики костра.

– Однако слишком складно… – выдавил наконец Трофим. – Ладно! Давай пластину. Нехай Васильич разбирается… Это по его части…

Когда находка была водворена на прежнее место, он вздохнул:

– А и в правду говорят – гнилое место… Может, и действительно – штабс-капитан какой был…

Дарья встрепенулась:

– А, может, действительно… это его… на берегу…

Парни разом посмотрели на нее. Трофим встал.

– Может, и его… Только надо на боковую…

Он повертел головой и, принюхиваясь, несколько раз потянул носом.

– Поутру погода, кажись, попортится… Айда, укладываться, что ли… Только прибрать надо. Иначе ночью здесь «хоровод» будет.

– Это какой? – не понял Павел.

– Простой – тварь всякая пировать придет. Мыши там, а кто и крупнее.

Даша брезгливо передернулась.

– Да не бойсь! Дело привычное… Продукты в ящиках; в палатке им ничего не станется…

Павел проснулся внезапно. От страшного сна… Чья-то пугающая тень… Нет, даже не тень, а отчетливый черный силуэт кого-то в черном плаще… И не в плаще – в каком-то широком длинном платье с балахоном… Лица не видно, но он уверен, что это была женщина – пожилая, в шляпе… Шляпе? Да, в шляпе… с широкими полями… Она удаляется по поляне, а он почему-то идет за ней, по мягкой траве, и пытается понять, куда его ведут… А потом? Павел поморщился. Потом показалась Даша, она шла впереди, вслед за женщиной… Он звал ее, но она, изредка оборачиваясь, все шла и шла, а он никак не мог их догнать… Вот они оказались в конце поляны, прошли на мыс… Даша пропала. Внизу журчит вода… Женщина остановилась, стала оборачиваться и… он проснулся…

Павел слышал, как лихорадочно билось сердце; он приподнял голову, прислушался – тихо… Кажется, стало спокойней. Вдруг словно пронзило током: рядом, за тонкой брезентовой стенкой, послышался совершенно отчетливый вздох! Павел замер; кто-то вздохнул вновь – громче, печальнее… В темноте он почувствовал, что рука Даши зашарила по его спальнику.

– Паша… – прошептала она. – Слышишь?

– Слышу, – прошептал Павел.

Они прислушались. Ни звука… И вдруг – шорох! Через мгновение вновь, чуть дальше, у реки.

– Ты слышишь! – Даша испуганно приподнялась.

– Спите, черти! – пробубнил сонный голос Трошки. – Зверь это…

Сказал и засопел, словно говорил во сне…

Глава 3

Брюс был прав: к приезду Круглова все к выполнению задания было готово – люди подобраны, снабжены продуктами и даже переправлены вместе с лошадьми в район «Лесного» – последнего пункта, куда доходила узкоколейка. По ней в город поставлялся лес. Круглову оставалось лишь получить четырехдневный паек, запастись картой, боеприпасами и получить документы, уполномочивающие его как командира особого отряда Губчека.

Заместителем Круглова, как и предсказывал Брюс, приказом председателя губернского Чрезвычайного комитета, был назначен Павел Калюжный – тот самый «сухарь» из приемной, которому Круглов мысленно подбирал «экзекуцию» на передовой. Он действительно оказался незаменимым парнем – без лишних слов организовал сбор к походу, подробно доложил о готовности отряда, ввел Круглова в непростую оперативную обстановку губернии. Последнее происходило уже вечером, в пустом полутемном кабинете. Они сидели за столом, друг против друга, склонившись над разложенной картой края.

Калюжный докладывал негромко, короткими, но емкими фразами рапорта. Круглов слушал внимательно, но не бесстрастно. Сводку о предполагаемом количестве на освобожденной территории дезертиров, бесчинствующих в районе бандах и уголовщине, процветающей в разоренных войной городах и деревнях, комэск выслушал, хмурясь, но сдержанно; лишь однажды из его уст вырвалось нечто, похожее на возмущение. Но когда замком упомянул, что к успехам Красной армии местные жители относятся далеко не однозначно – немало было и тех, у кого в колчаковской армии служили мобилизованные родные и близкие, – Круглов вдруг изменился в лице:

– Шкуры колчаковские! Контра недорезанная! – Кулак комэска, словно кувалда, потряс стол. – Бить их надо, а ты здесь докладки пописываешь – интеллигенция! Чем вы вообще занимаетесь!..

Ни один мускул Калюжного не дрогнул. Молча, с каменным выражением он смотрел на замелькавшую перед носом руку комэска, готовую схватиться за рукоятку шашки, и молча ждал, когда красный командир успокоится.

Через пару минут, потрясших комнату вулканом крутых выражений, Круглов выдохся. Глаза их встретились: Калюжный смотрел спокойно, с достоинством. Круглов смутился. В непонятном ему спокойствии он вдруг почувствовал волю и скрытую силу. Это вызвало уважение. Сопя, он опустился на стул:

– Ладно… К присутствующим это не относится…

Ночевать остались здесь же, в кабинете, на неизвестно откуда принесенных койках. Легли рано – еще не было двенадцати; вставать предполагалось в пять утра.

Но заснул Круглов не сразу. У противоположной стенки мерно сопел заместитель. «Странный парень, – думал Григорий, глядя в потолок. – Кажется, серьезный. Хоть из “интеллигентов”, но – поладим… Вот только его чертова неразговорчивость! За день так по душам и не поговорили, все по службе, да по-казенному… Хоть бы о себе рассказал, что ли! Только и узнал, что родители из докторов, да что колчаковцы казнили их за сочувствие красным. Оттого, видать, и замкнулся. Злой небось на беляков… Хотя и то ладно, в душу не лезет, да и о деле забыть не дает! Студент… Зря я все-таки на него наехал…»

Круглов отвернулся к стенке и закрыл глаза.

«Брюс говорил, что он “революционер со стажем”… Как может быть, матросы-папиросы? Большевик, что ли? Вот Брюс – большевик, из старых… По-всему видно. Сильный мужик, хоть и ростом не велик!»

И он подумал о неожиданном повороте судьбы, бросившей его на поиски неизвестного штабс-капитана; о Брюсе, говорившем о «задании республики», об ответственности, павшей на него, Круглова, о том доверии, которое надо оправдать во что бы то ни стало… «Расшибусь, но достану этого Дункеля! Из-под земли достану!» – мысленно поклялся Круглов.

Потом подумал, что все это неспроста – Дункель, поручение Брюса, Глуховка, Чалый, скорая, неожиданно наметившаяся встреча с матерью, младшим братом, родными местами… Григорий приятно потянулся…

Разбудила Круглова чья-то рука. Комэска открыл глаза.

– Пора, товарищ Круглов, – негромко сказал незнакомый голос. – «Фаэтон» уже у подъезда.

Григорий кивнул и приподнялся на локти: Калюжный натягивал гимнастерку.

– Пора так пора… – Круглов откинул одеяло и сел на край койки. Посмотрел в окно – было темно.

На запасном пути станции, под уныло светящемся фонарем, их ожидал фыркающий парами паровоз с прицепленным к нему одиноким вагоном. У подножек стоял военный, беседуя с пожилым машинистом, потирающим руки темной маслянистой тряпкой. Разглядев вышедших на свет людей, военный что-то сказал ему, и тот, кивнув, поспешил к паровозу.

– Готов? – не здороваясь, спросил Павел мужчину в шинели.

– Готов, – закивал тот.

– Кто-нибудь еще едет?

– Нет. Приказано вас одних.

Калюжный повернулся к командиру:

– Проходите, Григорий Михайлович, отравляемся…

Устроились в купе рядом с местом проводника. Круглов забросил мешок на верхнюю полку и прошел к окну. Едва опустил стекло, вагон дернулся; послышались скрежет колес, шипение вырвавшегося на свободу пара, длинный, заглушивший округу гудок, и тяжело, нехотя состав сдвинулся с места.

– Окно лучше закрыть – продует, – послышалось за спиной Круглова. Он обернулся: Калюжный деловито снимал шинель.

– В первый раз еду в пустом вагоне, матросы-папиросы, – усмехнулся комэска. – Как буржуй!

Он опустил стекло, за которым уже мелькали огни станции, и спросил:

– Сколько ехать? Помню – часа четыре?

– Четыре и будет. – Павел свернул шинель и подложил как подушку к стенке под окном. – Самое время поспать.

– Может, покурим?

– Нет, лучше спать.

Круглов сел напротив.

– Ты, что же, некурящий, матросы-папиросы? Что-то я ни разу не видал тебя с махоркой.

Калюжный стал укладываться:

– Некурящий. Ни разу и не пробовал.

– Эка какой чистенький, правильный весь… – съязвил Круглов, доставая кисет. – Неужто революционеры такими бывают?

– Бывают.

– И что же, «вождь мирового пролетариата» тож не курящий?

– Говорят, не курит…

– Быть того не может! – Круглов недоверчиво поглядел на растянувшегося заместителя и облизнул цигарку.

– Может, – ответил парень, закрывая глаза. – А курить лучше в тамбуре.

– Это чтобы тебя не обкурить?

Павел промолчал. Комэска достал спички.

– Ладно, уйду в тамбур. Ты только скажи мне, найдем мы этого чертового Дункеля, матросы-папиросы?

Глаза Калюжного вдруг открылись:

– Должны!

Цигарка замерла на губах Круглова. Он медленно вынул ее изо рта и тихо сказал:

– Вот это правильно, парень… Это я так спросил, для разговора…

Он встал и осторожно вышел в тамбур.

Когда вернулся, Калюжный уже спал. Круглов помаялся, раздумывая над задевшей за живое уверенностью зама, и под стук колес, сидя, задремал. Потом очнулся и, сняв шинель, улегся.

На станции К. их провели к платформе, с которой начиналась линия узкоколейки. Как и утром, у крохотной пыхтящей «кукушки» их поджидало двое – усатый машинист, одетый в короткую промасленную куртку, и молоденький красноармеец. Только на этот раз вместо теплого вагона к паровозику была прицеплена небольшая, соразмерная ему самому открытая платформа, похожая больше на огромное корыто. Они подошли ближе.

– Вы, что ли, пассажиры? – громко, чтобы его расслышали в шипении «кукушки», спросил усатый.

– Они, они, – ответил за пассажиров сопровождавший их комендант станции. – Давай, заводи, своего «ишачка»! Ваня, тулупы принес?

Последние слова уже предназначались стоявшему рядом красноармейцу. Тот встрепенулся:

– Я их того, уже на платформу…

– «Того, того», – передразнил комендант и объяснил: – Дорога неблизкая, верст шестьдесят. На открытом воздухе, того и гляди, продрогните. Так что оденьтесь сразу.

Они попрощались, перелезли через борт и, накинув комендантские тулупы, махнули машинисту: «Давай!»

Паровозик выпустил струю пара, словно набираясь сил, прокрутил с лязгом колеса, пробуя их силу, и медленно, почти незаметно тронулся с места. Комендант поднял руку, махнул несколько раз и по губам они прочли то, что уже не было слышно: «С богом!»

Круглов, уткнувшись в ворот тулупа, улегся поудобней вдоль борта и поглядел на Калюжного. Тот остался сидеть спиной к паровозу и молча смотрел на удалявшуюся станцию. Круглов усмехнулся и, скорее чтобы расшевелить молчуна, чем для дела, прокричал ему:

– До лесопилки доедем, а дальше как же? От нее до Глуховки еще верст шестьдесят. Мы-то с тобой как, пешком, что ли?

Калюжный ответил, не поворачивая головы:

– Наши лошадки уже там, я вам докладывал…

– Докладывал, помню… – разочарованно пробубнил под нос Григорий и подумал: «Ну и скучный же ты, холера! Слова лишнего не вытянешь, матросы-папиросы… Как с тобой бабы общаются? Хотя… такие для них надежней. Если в дружбе, конечно…»

Потом он задремал. Скорее заснул. Видно, много ночей он недоспал за свои четыре года войны – вот и клонило ко сну могучий организм каждый раз, как выпадала возможность… И спал он крепко, без сновидений, не замечая мелькавшей по обеим сторонам тайги…

Когда проснулся, Калюжный по-прежнему смотрел на рельсы, монотонно выплывающие из-за края «корыта» и, словно струйки, вытягивающиеся в тонкие серебряные полоски. Круглов приподнялся, отворотился от ветра и, распахнув тулуп, достал кисет. С трудом свернул на ветру цигарку, долго чиркал спичками, гаснувшими одна за другой и, наконец, прикурил.

– Какая она большая… – сквозь грохот колес донеслось вдруг до слуха Круглова. Он удивленно поворотил голову в сторону соседа и прокричал:

– Чего говоришь?

– Земля, говорю большая!

Григорий посмотрел вдаль, где сходились убегающие рельсы, озирнулся по сторонам и, усмехнувшись, покачал головой: во дает! Громко, чтобы быть услышанным, прокричал:

– Большая, студент, это точно!

– Скоро будем на месте! – послышалось вновь.

– Да, пора бы, матросы-папиросы, – буркнул Круглов и затянулся глубоко, с удовольствием…

На пустынной платформе их встречал молодцеватый, с отвислыми усами военный, запахнутый в скрипучую, стянутую ремнем кожаную тужурку. На голове, набекрень – такая же кожаная фуражка с огромной красной звездой, на боку – огромная кобура, которую, как шашку, он постоянно придерживал рукой, а в черных глазах – лихие искорки… Чекист помог сойти им с платформы и коротко, по-военному представился:

– Комвзвода Прокопенко.

– Командир нашего отряда – товарищ Круглов, – пропуская вперед начальника, пояснил Калюжный.

– Ясно, – кивнул комвзвода. – Товарищ командир, отряд в пятнадцать человек – за платформой. Построить?

– Как зовут-то? – спросил Круглов.

– Петром… Петр Васильевич.

– К выходу готовы?

– Готовы.

– Тогда – строй!

Прокопенко быстро поднес руку к козырьку и, повернувшись, поспешил к отряду.

Приняв рапорт, Круглов поздоровался, прослушал нестройное приветствие строя и стал медленно обходить шеренгу. Внимательно, словно откладывая в памяти, вглядывался он в лица представляющихся ему бойцов и про себя отмечал: хлопцы в основном молодые, крепкие, в добротной, хотя и не новой форме, хорошо вооружены. Смотрят прямо, решительно. Внешне – орлы! Вот только нюхали ли пороха?

Он остановился напротив двух чекистов, на вид старших его по возрасту.

– Красноармеец Свяцов, – негромко представился первый.

– Петрушин, – в тон ему доложил другой.

Круглов по очереди оглядел их.

– Воевали? – спросил он, обращаясь сразу к обоим.

В глазах Свяцова сверкнули лукавые искорки:

– А то как же, товарищ командир! Как полагается. Пришлось вшей покормить!

– И не один год! – добавил сосед.

Круглов сделал шаг назад и провел взглядом по строю:

– Остальные как же?

– Все здесь навоеванные, – пронеслось по строю.

– Так и есть, товарищ командир, – заверил Петрушин. – Все в отряде воевали, не смотрите, что безусые. Может, кто на фронте и рядом был…

– Сами-то не на Юго-Западном, не под Брусиловым ходили? – поинтересовался Круглов, теплея.

– Не-е… Сам я на Северо-Западном, потом на Северном, а войну в Польше принял. А вот кто на австрияков ходил, такой здесь имеется. Земляк ваш, между прочим, местный…

– Это кто же таков, матросы-папиросы?

– Я это! – выкрикнул кто-то из строя. – Не признал меня, Григорий Михайлович?

Круглов, разглядев долговязого бойца, приблизился.

– Постой, постой… Васька, что ли?

– А то кто же? Он и есть, Василий Пыреев! Забыл, как мы у бабки Парашки вместе яблоки тырили?

– Как не помнить! До сих пор спина от батиных батогов горит!

По строю прокатился смех. Круглов обнял земляка – сухого, со впалыми щеками красноармейца, с глубокими морщинами на краях уставших глаз, на вид – старше его года на два; потом отстранил его и быстро вышел на средину строя.

– Товарищи чекисты! Я назначен командиром вашего отряда, – прокричал он торжественно и показал на стоявшего рядом Павла. – Моим заместителем назначен товарищ Калюжный Павел Андреевич!

– Знаем его! – раздалось несколько голосов.

– Тем лучше. Время тяжелое. Наша доблестная Красная армия изо всех сил бьется с ненавистной гидрой старого стоя – Колчаком! И нам бы сейчас сражаться на полях революционной войны, так нет же! Здесь, в тылу, бродят недобитые белые гады, норовящие подло ужалить советскую власть в самое ее сердце! Так что наш фронт здесь! Нам дан приказ – обезвредить в районе Глуховки отряд белого офицера Дункеля, покончить с бандой его приспешников из местных кровопийц и вернуть народу добро, которое они пытаются растащить!

Он помолчал, гордо оглядел притихший строй и добавил:

– Время не ждет, товарищи, дорога каждая минута! До Глуховки путь неблизкий – верст шестьдесят, да по тайге. Так что выступаем немедля! Привалов один-два. К третьему дню надо быть на месте. Вопросы есть?

Шеренга молчала.

– Выходим через пятнадцать минут! Все. Разойдись!

– Разойдись! – громко повторил команду Прокопенко.

Круглов повернулся:

– Показывай, комвзвода, наших рысаков, матросы-папиросы!

Глава 4

В Глуховку возвращались в молчании. Не то от усталости, не то от оглушающего рокота мотора, а может, от вида покачивающегося внизу, в проеме носового отсека, серого свертка, с которого Дарья не сводила глаз – так или иначе, говорить не хотелось. Только, когда слева показались избы поселка и мотор, недовольно чихнув, перестал реветь, Павел, обернувшись, спросил Трофима:

– И куда мы теперь?

Даша удивленно покосилась:

– Разве не домой?

Павел кивнул на сверток:

– А с этим как?

Трофим развернул лодку в сторону гаражей и пожал плечами:

– Васильич у реки живет; если у себя – сразу и отдадим…Если нет – зайдем в его контору…

Дом участкового действительно находился невдалеке от лодочных гаражей. В одном из них, разгрузившись, рыбаки сложили походный скарб, выкатили из-под навеса старенький, с разбитой люлькой ИЖ и, оседлав его, застрекотали надрывно и гулко по склону холма к деревне. Въехав на вершину, свернули на главную улицу, тянувшуюся параллельно берегу, проехали еще немного и вскоре, пофыркав глушителем, остановились у небольшого бревенчатого дома, отличавшегося от остальных разве что широкой остекленной верандой. Во дворе маячила чья-то согнувшаяся фигура.

– Жена Васильича, – сказал Трофим, заглушив мотоцикл. – Сейчас и спросим.

Он перекинул ногу через сиденье, соскочил и, подмигнув молодоженам, направился к забору.

– Теть Нюр! – зычно прокричал он, закидывая руки поверх ограды. – Здорово ли живете?

Круглая мешковатая фигура в фуфайке разогнулась и медленно повернулась:

– Ты, что ли, Трошка? Да ничего живем. И тебе того же…

– Теть Нюр, а Васильич не дома?

– У себя, в конторе с утра. Скоро уж и прийти должен, обедать.

Женщина подошла к забору и, щуря усталое морщинистое лицо, спросила:

– А это кто с тобой?

– Не узнаешь, теть Нюр? Дашка с мужем приехала. Ездили вот порыбалить.

– Дарья? Что ты! Какая стала! Красавица… Здравствуй, Даша! Погостить, что ли?

Даша сошла с люльки:

– Погостить, теть Нюра, здравствуйте!

– Здравствуй, здравствуй, милая… Меня и не помнишь небось?

Ямочки на щеках девушки округлились:

– Как же не помнить, теть Нюра, помню! Как же можно забыть?

– Так ведь поди лет семь прошло… – Она кивнула на стоявшего позади Павла. – Говорили – замуж вышла… Не он ли это? Как звать-то?

– Павлом.

– Здравствуйте! – смущенно улыбаясь, кивнул Павел.

– Здравствуй! Москвич, значит? Когда же пожениться успели?

– Три месяца назад.

– Как хорошо-то! Медовый месяц, значит… У нас решили провести?

– Да вот решили. Отпуск взяли.

– Хорошо. И какой же твоя фамилия стала?

– Клычкова, теть Нюр.

Женщина встрепенулась:

– Так вы, может, зайдете? И Васильич скоро явится…

– Нет, теть Нюр, – замотал головой Трофим, – поедем. Только вернулись. А к Васильичу мы сейчас завернем – контора все одно по пути.

– Ну, смотрите. Время будет – заглядывайте…

– Зайдем!

Мотоцикл покатил по безлюдной улице – вдоль заборов с калитками и лавками, мимо серых изб с садами и амбарами… Вскоре свернули налево, в узкий проулок, проехали еще несколько дворов и, наконец, чихнув мотором, притормозили у крыльца неказистого дома, окна которого в отличие от других изб были без ставен и обычных занавесок.

Трофим вытащил ключ зажигания.

– Приехали! Пошли вместе, что ли? Только захвати ее… эту штуку… – кивнул он Павлу.

Трофим вошел в избу без стука, пройдя по узким сеням, остановился перед обитой войлоком дверью и подождал замешкавшихся родственников.

В просторной комнате, напротив входа, стоял заваленный бумагами стол, над доброй третью которого нависал широкий запыленный плафон старомодной канцелярской лампы. На передней стенке висел пожелтевший портрет «железного Феликса»; вдоль правой стены – почти до двери в смежную комнату – ряд потемневших от времени стульев.

За столом, склонив голову, сидел мужчина лет сорока пяти в милицейской куртке; на плечах одинокими полосками краснели погоны старшего лейтенанта. Мужчина поднял тронутую сединой голову и посмотрел на вошедших добрыми серыми глазами.

– Здравствуй, дядь Захар! – бодро поздоровался Трофим.

– Здравствуй, молодец! – ответил милиционер, уставившись на смущенно вошедшую за ним пару. – А это никак Дарья со своим мужем?

– Знаете уже?

Милиционер усмехнулся:

– Как не знать? Вся округа говорит…

– Ладно тебе, Захар Васильевич! Дело у нас, поговорить надо…

– Ну, раз надо – садитесь. Берите стулья, да подсаживайтесь.

– Спасибо, – почему-то покраснев, сказала Даша.

Они придвинули стулья.

– Зовут-то как? – спросил Дарью участковый, кивнув на парня.

– Павел.

– Это хорошо… – улыбнулся милиционер. – Ну, слушаю вас, пострелы. Какое такое дело у вас?

Ребята переглянулись.

– Здесь вот какая штука, Захар Васильевич… – начал Трофим. – Мы тут на Гнилуху ходили, порыбалить…

– На Гнилуху? – поднял брови участковый. – И что вас туда-то понесло?

– Пашке захотелось… Короче, стали мы бредень таскать… так Пашка оступился – да под воду с головой!

– Это криминал… – усмехнулся Захар Васильевич.

– Да погоди, дядь Захар: оступился-то он от крика, вот ее, – Трофим кивнул на сестру. – Она закричала – и тот оступился…

Участковый с любопытством поглядел на девушку:

– И с чего же кричала?

– Так ведь череп она нашла на берегу человеческий! – не дав ей ответить, воскликнул парень.

– Череп?

– Вот он… Паша – давай!

Павел привстал, осторожно выставил круглый сверток перед милиционером и развернул его.

Лицо участкового стало серьезным.

– Однако подарочек…

– Смотри, дядь Захар, – подскочил парень, – здесь и отверстие есть… Никак пуля?

Милиционер поднялся, осмотрел потемневшие останки; вытащив со стакана карандаш, развернул им череп лобовой частью на себя, затем вновь развернул.

– Что скажешь, дядь Захар?

Дядя Захар молча рассматривал отверстие в затылочной части.

– Череп – это серьезно, – пробурчал он. – Где нашли-то? Небось у поляны?

– У поляны.

– Худое место, однако… Череп старый… совсем даже… На Гнилухе пропадало два охотника… но этот – совсем старый… – Захар Васильевич поднял голову. – Что-нибудь еще находили?

Ребята вновь переглянулись.

– Находили! – не удержалась Даша.

Участковый вопросительно посмотрел на нее, затем уставился на Павла.

– Он нашел… – смутившись, торопливо кивнул на Трофима Павел. Васильич перевел взгляд на охотника.

– В прошлом году еще было – пострелять ходил, дядя Захар. С километра два отошел от мыса, где Гнилуха петлю делает, вверх по течению, значит, и у камня, на берегу, нашел вот это…

Трофим расстегнул пуговицу нагрудного кармана и осторожно достал завернутую пластину.

– На кобуре, видно, была прибита, маузера… Здесь и буквы есть… смотри! – Трофим ткнул пальцем в находку. – Павел говорит, что здесь написано: «За храбрость штабс-капитану Дунк. Ю. 1918 год»…

– Это только предположение, конечно, – замялся Павел.

– Понятно… – протянул Захар Васильевич, не отрывая глаз с пластины. – «Дунк. Ю.»… Неужели… правда?

– Что именно?

– Да, так… ходили здесь слухи… до меня еще. Так вы хотите сказать, этот «Дунк» как-то связан с черепом? – Он показал глазами на сверток.

– Возможно, это подскажет экспертиза? Если совпадают по времени, то быть может… – Павел замолчал, почувствовав, что невольно дает советы профессионалу.

– Это, конечно… – словно не заметив этого, согласился Захар Васильевич. Он отложил пластину, опустился на стул и окинул ребят взглядом:

– Поговаривали здесь об одном штабс-капитане…

– Штабс-капитане? – переспросила Даша.

– О нем… Хотя уже и не вспомнить в связи с чем… Кажется, что-то искал в этих местах… Знаете что… – участковый помедлил, – находки ваши останутся, пожалуй, у меня. Мы их на экспертизу отправим. Но что касается пластины с буквами… с ней надо сходить к деду Прохору…

– Прохору? – отчего-то смутился Трофим.

– К нему. А что это ты так раскраснелся? – усмехнулся Захар Васильевич. – Уж никак внучка прохоровская запала?

– Ничего не запала! – вспыхнул Трофим. – Скажешь еще, дядя Захар!

Супруги переглянулись.

– А зря, – как ни в чем ни бывало, заметил милиционер. – Девка она – ничего…

– Дядя Захар! – взвизгнул Трофим.

– Ладно, ладно… Это ваши дела. Только Прохор кое-что знает об этой истории…

– Какой истории? – спросила Дарья. – Он знает, кто погиб там… на реке?

– А вот у него и спросим… Если кто и знает о капитане, так это он. – Он помолчал. – Давайте так сделаем. Сейчас сходим поснедаем, а после я наведаюсь к старику. Ну а понадобитесь – кликну вас. Добро? Только – чур! – по поселку небылицы не разносить! Уговор?

Трофим быстро заморгал:

– Уговор-то уговор, Захар Васильевич, да только мы точно понадобимся!

– Уверен? – улыбнулся участковый.

– Уверен, Захар Васильевич. Дед точно захочет узнать чего-нибудь еще!

– Охота вам время терять? Только вернулись ведь.

– Мы не устали, – поспешно заверил Павел. – Правда, Даш?

Даша неопределенно кивнула.

– Вот видите!

Захар Васильевич лукаво повел глазами по лицам нежданных гостей.

– Ну, бог с вами! Делайте свои дела – да через час – у деда. Идет?

– Идет!

Через час они стояли у калитки прохоровского дома. Погода, начавшая меняться еще с утра, теперь окончательно испортилась: небо заволокло свинцовыми тучами, готовыми пролиться осенним дождем, вокруг потемнело, холодный ветер нервными порывами заходил по опустевшим дворам, поднимая то там, то здесь столбы пыли и листьев.

– Что-то запаздывает участковый, – поеживаясь, сказал Павел.

– Придет, – буркнул Трофим. – Васильич человек аккуратный.

– Шла бы ты домой, – поправляя воротник жены, сказал Павел, – прохладно…

Даша покачала головой:

– Нет, я с вами.

– Смотри, а то шла бы…

– Во! – фыркнул Трофим, презрительно уставившись за спины жавшихся друг к другу супругов. – Идет, коза!

Павел и Дарья обернулись: по улице, с набитой продуктами авоськой, в мужской охотничьей куртке шла миловидная девушка лет семнадцати – тонкие черты лица, легкий румянец на щеках, полные чувственные губы… Но высоко поднятая голова, уверенная поступь, смелый взгляд больших карих глаз, сверкающих из-под натянутой до бровей шапочки – все это предавало ей вид независимой, знающей себе цену недотроги.

– Кто это? – поинтересовалась Даша.

– Настя, внучка прохоровская… Язва еще та!

В голосе Трофима послышались нотки скрытого восхищения, явно не вязавшиеся со смыслом произнесенных им слов. Молодожены переглянулись и вопросительно уставились на Трошку.

– Сами увидите! – торопливо добавил тот.

Девушка тем временем замедлила шаг.

– Чего это вы здесь? – нарочито ни на кого не глядя, спросила она.

– Ты бы поздоровалась сперва – люди из Москвы приехали! Для приличия, что ли! – проворчал Трофим.

– Здравствуйте, дорогие москвичи! – повернувшись к супругам, картинно поклонилась Настя. – Добро пожаловать в нашу Глуховку! – Она выпрямилась и, как ни в чем не бывало, спросила обалдевшего Трошку:

– Что теперь? Собрались-то чего?

– Не боись, не к тебе!

– И на том спасибо!

– К деду мы твоему, Прохору Николаевичу. Дома ли?

– А где ему быть? С постояльцами небось… А вам-то что?

– Дело у нас к нему важное. Сейчас и Васильич подойдет…

Девушка фыркнула и, гордо пройдя мимо ребят, отворила калитку. Уже у крыльца она обернулась:

– Заходите, что ли… чего стоять-то на ветру…

– Нет уж, мы подождем Захара! Вместе зайдем!

Настя, не ответив, хлопнула дверью.

– Видали? – выдавил Трофим. – Ерш, да и только! – И вдруг потеплевшим голосом добавил: – Смела, как черт… Одна на зверя ходит – ни хрена не боится!

– Сама на зверя? – недоверчиво спросила Даша. – Совсем ведь девчонкой была!

– Ага. Прошлой зимой двух волков забила – прохоровская порода… Даром, что девчонка…

– Нравится? – спросил Павел.

– Кто? Она? Скажешь еще! – быстро проговорил Трофим. – Собачимся каждый день!

– Так уж и каждый день?

– Так ведь соседи! Хошь не хошь, а глаза мозолит!

Разговор прервал голос участкового:

– Заждались, пострелы?

Друзья обернулись.

– Не очень, – ответила за всех Дарья.

– Зашел в контору, справился о «вертушке»: через три дня отправим ваши «сюрпризы» в центр… – Участковый кивнул в сторону дома. – Хозяин-то у себя?

– Настя говорит – у себя, – ответил Трофим.

– Настя? Видели, что ли?

– Успели уже… Она всегда, как гвоздь в…

Трофим осекся и покосился на Дашу.

Васильич усмехнулся:

– Раз дома – пошли…

В небольшой, но уютной комнате, пахнущей деревом, щами и еще чем-то неуловимым, чем обычно пахнут старые избы, их встретил высокий, ссутулившийся старик лет семидесяти. Поначалу он Павлу не понравился: с виду обычный ворчливый и злой старикашка – крупное землянистого цвета лицо; из-под сползающих на глаза седых нечесаных лохм – хмурый пронизывающий взгляд; в серо-желтых от седины и курения усах и бороде – скупая полоска темных губ… В довершение – противный скрип суставов и могучие плечи. Ни дать ни взять – дряхлое, корявое, но все еще крепкое дерево…

Он стоял в телогрейке; на ногах вместо тапочек – обрезанные по щиколотку валенки. Смотрел на входящих людей угрюмо, неприветливо.

Но вот в комнату прошел Захар Васильевич, и дед неожиданно преобразился. В глубине бесцветных глаз сверкнули искорки, в бороде шевельнулась улыбка, и он, вдруг оживши, на удивление добродушно проговорил хриплым баском:

– Гостей-то сколько! Здравствуйте, здравствуйте… в избу проходите, сделайте милость… У порога стоять – только время терять…

Все поздоровались. Старик, повернувшись, прошаркал короткими валенками к столу и жестом пригласил всех сесть:

– В ногах правды нет… Сейчас и подхарчимся заодно… Уже солнце на ели, а мы все не ели… Настя! – прокричал он в сторону кухни. – Тащи-ка нам на стол чего!

– Нет-нет, Прохор Николаевич, – замотал головой Захар Васильевич, – только из-за стола, спасибо!

– Ну, чайку тогда…

– Чайку можно.

– Настя! Чаю!

Все расселись. Дед перевел взгляд на Дарью.

– Уж не Звонарева дочка? – поинтересовался он.

– Она самая – Дашка, – закивал Трофим. – Не узнал?

– Как сказать… Узнал вроде, но уж больно хороша стала. Приехала, значит… – Он взглянул на Павла. – Ну а ты, мил-человек, чей же будешь?

– Это муж мой – Павел, – ответила за него Даша.

– Муж и жена, получается?

– Да-да, – закивали молодожены.

– Я вас сразу узнала, – сказала, улыбнувшись, Даша.

– Вот даже как?

– Только… – она смутилась.

– Борода, что ли, поседела? Хм… Время, дочка, тем только и красит… Дерево – листвой, а нас – сединой. Стареем… Павел, значит?

– Павел.

– Хорошее имя, апостольское…

Из кухни, гремя подстаканниками, вышла Настя. Ни на кого не глядя, она опустила посуду перед дедом и затем, шустро оббежав гостей, расставила стаканы.

– Чего не здороваешься? – незлобно проворчал старик.

– И ты туда же? – не глядя на него, фыркнула внучка. – Один уже спрашивал сегодня… Сговорились, что ли? Здрасте, Захар Васильевич…

Она демонстративно кивнула участковому и, гордо повернувшись, прошла на кухню.

– А с остальными, что же?

– Видались уже! – прокричала она из-за двери.

– Вот коза-то выросла! – усмехнулся Прохор. – Достанется же кому-то …

Он покосился на Трофима; тот сразу отвернулся к окну. Дед, хмыкнув, кивнул на парня и лукаво подмигнул Захару:

– Вот, значит, какие дела, Васильич!

Участковый, улыбнувшись, развел руками: что, мол, поделаешь…

Прохор, кряхтя, повернулся к приоткрытой двери смежной комнаты.

– Иваныч, а ты снедать будешь? – прокричал он.

За ней кто-то кашлянул:

– Нет пока, Прохор Николаевич, позже. Не буду мешать…

– Ну, смотри… Охотники у меня гостят, – пояснил Прохор, – из столицы. Этот – Савелий Иванович… С приятелем приехал – тот на реке сейчас. Хорошие люди, солидные…

Настя внесла самовар.

– Варенья не забудь, земляничного, – напомнил дед.

– Не забуду, – буркнула уже из кухни внучка.

Через некоторое время на столе появились горшочки со сладостями и огромное блюдо с горой пышущих жаром пирожков.

– Однако хозяйка… – похвалил довольный Прохор, когда девушка вышла. – Жаль, что родителей нет… Со следующего года в город поедет, учиться. Хочет, на медсестру… Ну, не стесняйтесь, гости дорогие, угощайтесь… Чай у нас добрый, таежный…

Он потянулся к самовару и снял заварочный чайник. Подставляя стакан под краник, спросил:

– Так чем старый Прохор обязан таким почетом? Ведь не только решили старика проведать…

– Не только, Прохор Николаевич, – подливая заварки, согласился участковый. – Ребята, вот, на Гнилухе рыбачили…

– На Гнилухе-то? – Старик отпил чай. – И что же?

– Нарыбалили одну находку – череп человеческий, прострелянный, похоже… На поляне, что у самого устья…

Прохор молча отпил чай. Васильич также сделал глоток.

– Но мы, в общем-то, не за тем, Николаич. С этим-то мы разберемся… Дело у нас другое: Трошка, вот, невдалеке от того места одну штуковину нашел…

– Пластину, Прохор Николаевич, – вставил Трофим, – от кобуры наградной…

Участковый недовольно глянул на перебившего его парня и покачал головой.

– Так вот, Прохор Николаевич, хлопцы считают, что она от маузера некоего штабс-капитана… Вот, глянь…

Он развернул сверток и протянул находку старику. Тот неторопливо поднес пластину к глазам, уставился, но тут же вернул:

– Не вижу я… Что на ней?

– Можно? – спросил Павел.

Захар Васильевич кивнул. Павел придвинул стул:

– Прохор Николаевич, судя по оставшимся буквам, мы думаем, что надпись была такая: «За храбрость штабс-капитану Дунк. Ю. 1918 год»… – Павел помедлил. – Только, кто этот «Дунк. Ю.» – сказать трудно. Захар Васильевич говорит, что вы что-то знаете…

Старик вновь отхлебнул напиток и, поставив стакан, медленно отодвинул его в сторону.

– Дункель это … – произнес он. – Штабс-капитан Дункель… Имени не знаю…

Стало тихо.

– Прохор Николаевич, – осторожно начал Захар, – ходили здесь разные слухи… Это не о нем?..

Дед отвалился на спинку стула и неторопливо скрестил руки.

– Может, и о нем…

– А что это за история? – спросила Даша.

Прохор скосил на нее глаз.

– История, может, и была, а может и нет… Не знаю. Мне-то отец про нее рассказывал, а ему и самому пятнадцати не было, когда она случилась…

– Что за история все-таки? – не удержался Трофим.

– История нужна, значит? – Прохор обвел гостей взглядом. – История-то занятная… Только с далека начинается… Вам по порядку али как?

– По порядку! – закивали все.

– Ну, раз по порядку… – Старик некоторое время молчал, поглаживаю бороду. – Ладно, слушайте…

На этот раз старик молчал долго, словно собираясь с мыслями. Наконец, отвалившись на спинку стула, он стал говорить:

– В революцию дело было… Хозяйничал здесь мироед один – Чалый, кажется. Всю пушнину округи скупал, всех промысловиков в кулаке держал. Ну а как дело дошло до этой самой революции, а потом и Гражданской, хозяйство его, понятно, зашаталось. Но вот какая штука выходила: он, как ни в чем не бывало, так и ходил хозяином – ничто его не брало; даже когда сельсовет глуховский появился, советская власть, так сказать… А при Колчаке-то, он и вовсе всех придавил! Ненадолго, правда – тут и того Колчака бить стали. Но в девятнадцатом году вдруг останавливается у него отряд, из белых, значит, человек семь вроде. А за главного в том отряде – вот этот самый Дункель, штабс-капитан, и был… Многое уже позабылось в жизни, а вот, подишь ты, фамилия намертво в память врезалась!

Прохор усмехнулся и, казалось, стал думать о своем. Но потом встрепенулся.

– Говорят, – осень была, вот как сейчас, – вновь заговорил он. – При отряде – телега… – Он неторопливо взялся за подстаканник, мелкими глотками отпил чай. – В ней, в телеге, как отец сказывал, – не то мешки какие-то, не то ящики. Папаша мой, Николай Михайлович, сам видел – у Чалого при дворе состоял. Один он у матери был: отец со средним братом в тайге пропали, старший брат – на войне был; вот и батрачил с малолетства, мать кормил… Так вот. Встал на постой этот самый Дункель у Чалого, богача, и стоял с неделю, наверное…

Старик вдруг смолк, о чем-то задумавшись, но ненадолго – из дверного проема неожиданно вынырнула голова Насти:

– Дед, ты чего умолк? Болит что?

Прохор повернулся всем туловищем:

– И ты слушаешь, что ли?

– Как ни слушать, если уши есть! И не слыхала я что-то этой истории… Болит?

– Пройдет сейчас… заломило в ноге что-то… К непогоде никак… – На этот раз он, кряхтя и вытягивая под столом ногу, поморщился.

– Это и вся история? – спросил Трофим.

Старик помотал головой:

– Не вся… Через неделю Дункель с людьми своими зашевелился. Вроде как засобирался уходить. В поселке даже вздохнули спокойней, хотя, надо сказать, вели себя беляки тихо, никого не трогали. И действительно: вскоре Дункель с людьми ушел в тайгу, к Собачей горе. И вроде как и бог с ними! Да только удивила всех одна странность… – Старик помолчал. – Дня через три-четыре – вернулся из лесу солдатик, от Дункеля, значит, попросил трех лошадей с провожатым. Чалый также подивился, но дал: думал, для женщин кони нужны…

– Женщин? – переспросил Васильич. – С ними что же – женщины были?

– Отец говорил – были. Одна постарше, другая ребенок еще, возраста его самого, или чуть постарше; сестры вроде бы. Отца и послали вместе с солдатом да провожатым – тем самым, что и привел беляков в Глуховку. А нашли они их все там же – на поляне, у Гнилухи… Тогда-то он и узнал, что Дункель на Собачью гору собрался. Только женщин и еще одного офицера – прапорщика, кажется, с ними уже не было… И лошадей их тоже не видел. Так-то вот!

– Неужели этот череп… кого-то из них? – Даша запнулась. Прохор внимательно посмотрел на нее.

Дед пожал плечами.

– Не знаю, врать не стану… Может, и их кого, может, и нет. Дело темное… А вы чаёк-то пейте, с пирожками Настиными… Уж и остыли небось…

Трофим заерзал на стуле:

– Прохор Николаевич, а что с этим Дункелем сталось?

Старик сощурился:

– А здесь, парень, самое паршивое и есть. Пока мой покойный отец на Гнилуху ходил, Чалый в деревне убийством занялся: двух людей убил – председателя сельсовета да брата его. Забылось уже, а ведь это корень ваш, с Дарьей-то. Прабабка-то ваша – Таисья – дочерью была того первого председателя.

– Как? – Трофим и Даша переглянулись.

– Не знали, что ли?

Оба замотали головой.

– Хотя, кажется, слышала что-то… – неуверенно сказала Даша. – Только в общем…

Прохор покачал головой:

– То-то и оно, что «в общем»… Плохо, что колен своих не знаем… – Он вздохнул. – Немудрено, однако: молодежи не надо, а старшим и самим неведомо – им не передали в свое время… А с вашим коленом – и вовсе путано. Бабка Таисия, сказывали, после замуж вышла, за командира красного, с ним уехала. А как погиб муж да умер их первенец – вернулась; второй раз замуж вышла, за Звонарева уже – двух пацанов родила. Один в Отечественную погиб, а младший и есть ваш дед – Трофим Звонарев. В честь него-то и назвали твоего братца Трошкой…

Старый охотник потянулся за пирожком.

– Это-то я знаю, – сконфуженно пробубнил Трофим. Он помолчал. – Только что здесь «паршивого»?

Дед неторопливо прожевал:

– В имени – ничего. Только мы про предка вашего – убитого председателя… Фамилию и не вспомню уже…

– Ну, про него… – растерянно кивнул Трофим, ничего не поняв.

– С убийства этого все паршивое и началось… – Прохор вновь помолчал. – Сделал свое подлое дело Чалый – и в тайгу со своими бандитами, вслед за Дункелем! Только дело политическое! Шутка ли – на советскую власть руку поднял! Вскоре, значит, и отряд в Глуховку прибыл чекистский, за Чалым, как все поняли. А командиром у них – кто бы вы думали? – дядька мой родной – старший брат отца – Круглов Григорий Михайлович! Во как!

– Занимательно выходит, однако, – покивал головой участковый. – И что же, нашел он этого Чалого?

Старик опустил ложку в стакан и долго мешал зачем-то остатки чая.

– Нашел, – сказал наконец он тихо. – Только сам не вернулся – на горе Собачьей остался: там они с Чалым и схлестнулись… Их человек пятнадцать было, чекистов; так из них шесть только и вернулось всего. В этом-то и есть вся «паршивость» истории… Почти весь отряд полег. – Старик оглядел всех загадочным взглядом. – Только, оказывается, не за Чалым они приходили вовсе, вот в чем штука-то! Было что и поважнее: отец говорил – сам слышал от брата…

– Неужели – Дункель? – встрепенулась Даша.

– Он самый, – кивнул Прохор.

– Чем же он был важнее?

Старый охотник вновь посмотрел на Дашу. В его беспокойно забегавших глазах она разглядела внутреннюю борьбу – говорить или не говорить?..

– Прохор Николаевич! – не выдержал Трофим. – Так чего было в Дункеле?

– И то правда! – неожиданно поддержала его Настя; Трофим с изумлением покосился на нее. – Чего тянешь-то?

Старик сделал движение головой, пытаясь обернуться, но, не сумев, вновь поворотил взгляд на Дашу.

– Золото… Дункель вез золото!

Стало тихо.

– Вот это да – золото! – выдохнул Трофим.

– Чье золото? – тихо спросил Павел.

– А кто его знает, чье! Родитель говаривал, будто дядька мой со своими командирами все о золоте судил; мол, спрятал или не спрятал Дункель? Это, однако, так и осталось скрытым…

– Выходит, не нашли Дункеля? – Захар Васильевич помедлил. – Убили его, судя по пластинке… Ограбили, что ли? Может, Чалого рук дело?

Прохор замотал бородой:

– Не Чалого. Чекисты привезли из тайги своего израненного командира. Думали, не довезут – оставили в избе председателя, у прабабки вашей Таисьи, тогда еще совсем юной. Она-то его и выходила, за него и замуж пошла… Так вот он и рассказал – и как дядька мой Чалого порешил, и как сам смерть свою нашел, и что Дункеля они по случайности убили…

– Убили, значит…

– А про золото… командир говорил? – Трофим даже привстал.

– Говорил.

Все обалдело уставились на старика.

– Ну ты даешь, дед! Чего же молчал столько лет! – Трофим возмущенно шмыгнул носом.

– Вот-вот, – затряс седой головой Прохор. – Вам только скажи! С той поры лет десять по тайге копали! И Гнилуху-то звать стали проклятой через это… Слава богу, позабылось все! – Он легонько похлопал по руке внучки, тихо обвившей его шею сзади. – Вот ведь что, гости дорогие…

– Так что говорил-то про место? – не выдержал Трофим.

– Тебе-то на что оно, место?

Трошка беспомощно заморгал. Выручил участковый.

– Прохор Николаевич, – негромко сказал он, – дело все-таки государственное…

– Особенно, если это «золото Колчака»… – неожиданно вставил Павел. – Сколько лет ищут, а оно, может, здесь, под носом…

Все поглядели на историка.

– Напомни, парень, если чье «золото»? – тихо спросил старик.

Павел растерянно огляделся:

– Это вроде бы известное дело… Большая часть золотого запаса Российской империи… Оно в 1915 году было вывезено из Петрограда в Казань; потом, в октябре 1918-го, доставлено в Омск. Около сорока тысяч пудов золота, плюс тридцать тысяч серебряных слитков…

– А Колчак при чем? – тихо спросил дед.

– Так ведь там, в Омске, Колчак и стал Верховным правителем России… В его руках золота почти на шестьсот пятьдесят миллионов рублей оказалось! – Павел обвел всех взглядом. – Правда, когда его расстреляли, новой власти досталась лишь часть этого. Почти двести пятьдесят миллионов рублей золотом исчезло…

– Ух ты! – восхитился Трофим. – Двести пятьдесят миллионов! Где же они?

– В том-то и дело! Частью было потрачено Колчаком на армию; сорок пять миллионов золотыми достались атаману Семенову… В общем, пошли слухи, что большая часть могла быть укрыта где-то в районе истоков рек Печоры… Может, Вишеры и Лозьвы. В то время Колчак хотел пройти северным путем в сторону Архангельска, захваченного англичанами. Ничего из этого, как известно, не вышло, так что золото ему пришлось, видимо, припрятать… Лежит где-то теперь…

– И никто не знает где? Даже приблизительно?

Павел пожал плечами:

– Были свидетели, конечно… Например, один полковой писарь… Тот якобы лично участвовал в захоронении двадцати шести ящиков золота. Но поиски так ни к чему и не привели… А тут выясняется, что и у вас был отряд с ящиками!

Трофим вскочил:

– А дед Прохор еще и место знает, да молчит!

– Погоди… – остановил его Захар Васильевич и, помолчав, повернулся к старику: – Действительно, Прохор Николаевич, что это за место?..

Дед не спеша снял с плеч руки внучки:

– А чего меня совестить? Не знаю я.

– Как это! – Трофим чуть не задохнулся. – Сам же сказал, чекист о золоте говорил!

– Слушали ушами, да услыхали сапогами! – сердито проворчал Прохор. – О золоте-то он говорил, да только не о том судил!

– Как это может быть! – возмутился Трофим.

– А, так! Он всего-то и сказывал, что слыхал о золоте; но не о том, где оно. Будто слышал от пленного бандита, что Дункель поднялся ночью на Собачью гору, нашел там какой-то пояс с мечом, да куда они указали – там и зарыл клад. Про то каким-то макаром вся деревня прознала – вот и началась лихоманка! Вся округа повалила «пояс с мечом» искать, все камни простукали! Только искать-то искали, да сами пропадали! А ты говоришь – место! Сейчас скажи – вы первые и попретесь, как дурни! Лучше уж молчать всем, не будоражить людей!

В избе вновь стало тихо. Все смотрели на деда, который, словно желая остудиться от горячей речи, сердито отхлебывал остатки остывшего чая. Наконец Захар Васильевич поднялся:

– Ну, с «поясом» – это ерунда, конечно… Дело старое и темное, вряд ли мы разберемся.

За дверью послышался тихий кашель, вдруг напомнивший, что в доме был еще один человек.

– Иваныч! – обернувшись, прокричал Прохор. – Простыл, что ли?

– Нет, поперхнулся только, – послышался глухой голос за стенкой.

– Дед… – в наступившей тишине позвала Настя. – Может, и вправду лежит рядом, на Собачьей горе…

Трофим с удивлением покосился на соседку и одобрительно кивнул:

– На Собачью гору надо идти!

– Во-во! Я об том и говорил! – в сердцах вскрикнул Прохор.

– Ходили уже, хлопец, – поморщился участковый. – А вот костью заняться следует, это точно! Если и не дункелевское это дело, то может статься, что и посвежее… Тогда совсем другой оборот… А по сему, место посмотреть надо: вдруг чего еще объявится… И хорошо бы это сделать до «оказии» – вертолет будет через два дня… Значит, так. Завтра я съезжу к лесорубам – заглянуть надобно, уже договорился; а вот послезавтра… Только мне показал бы кто место… Как, Трошка, сходишь со мной?

– А то! – встрепенулся Трофим. – Отчего не сходить!

– А мне можно? – тихо спросил Павел. – Интересно, все-таки… Как историку!

Участковый оглядел супругов.

– А жена молодая как же? Отпуск-то, чай, не резиновый…

– И я с вами! – поспешно воскликнула Даша.

– Ну, братцы – это уж перебор! Ни к чему таким табором-то…

Молодожены переглянулись.

– Нам-то что, – пожал плечами Павел, – прогулка одна…

– Намучаешь жену…

Даша торопливо замотала головой:

– Ничего страшного!

– Послезавтра, говоришь? – неожиданно спросил Прохор. – Я вот что подумал, Захар Васильевич. Мы с Настей собирались зимовник поглядеть, так, может, и мы с вами, на Гнилуху-то? Крюк небольшой, да и… дела вроде не сторонние для нас… И причина есть… Как ты, Настюха? А?

– Здорово! – Настя подскочила к деду и громко чмокнула в щеку.

– Никак промысловать собрался, Прохор Николаевич? – усмехнулся участковый. – Силы-то еще есть?

– От чего же нет! Схожу. Может, в последний раз…

– Чего несешь, деда! – возмутилась внучка. – Ты у меня до ста лет доживешь! Понял?

– Понял, понял, дурешка, – улыбнулся Прохор. Он ласково похлопал ее по спине.

В соседней комнате закашляли.

Глава 5

Встреча со стариком не на шутку взволновала Павла. И дело было даже не в самом золоте, а в нечто другом – в том, что место клада связали с совершенно несуразными вещами – «поясом и мечом». Какие могли быть пояса и мечи на вершине горы! Да и как они могли показать на золото? Павел был уверен, что это не что иное, как либо местные названия чего-то, либо в крайнем случае их замысловатая аллегория. Он обратился к карте, достал вопросами Трошку, но ничего похожего ни в глуховском лексиконе, ни в очертаниях местности на карте так и не обнаружил.

Было еще нечто, что не давало покоя – ощущение того, что он задолго до этого знал о существовании здесь, в Глуховке, некой тайны… Знал и ждал… Оттого и рвался сюда… Эта мысль неожиданно осенила его после встречи с дедом Прохором, вечером того же дня, во время ужина с родителями Даши и Трофима. И с той минуты ему не давал покоя один и тот же вопрос: откуда оно, это странное чувство?

Об этом он хотел поговорить с Трофимом, весь следующий день носившимся в приподнятом расположении духа, но тот, не утруждая себя философствованиями, лишь отмахнулся – ерунда, на Гнилухе пройдет!

Вечером, перед сном, он заговорил об этом с Дашей. Она внимательно выслушала, поцеловала его и, прижавшись, тихо прошептала: «Просто тебе хочется приключений».

Как ни странно, эти слова принесли успокоение. Уже засыпая, Павел счастливо подумал: «Она права. Просто я столкнулся с давно желаемым…»

На следующее утро от деревни отошли три лодки. Лениво урча, они выплыли на середину большой реки, медленно развернулись по течению и, взревев моторами, словно застоявшиеся скакуны, сорвались одна за другой с места, рассекая и волнуя утреннюю гладь воды. Вскоре деревня скрылась из вида и под нависавшими серыми облаками замелькала обступившая с обеих сторон угрюмая тайга.

Павел и Даша сначала живо переговаривались, с любопытством поглядывая на соседние лодки, но скоро смолкли под свистом ветра и, укрывшись куском брезента, стали молча смотреть на пробегающие мимо берега.

Через несколько часов справа показались знакомые места.

– Гнилуха! – сквозь рокот мотора донесся голос Трофима. Павел и Даша закивали.

Одна за другой лодки сбавили скорость, медленно повернули в сторону притока и вошли в устье. Только теперь Павел заметил, что русло речки выворачивалось с севера.

– Странно, однако! – повернувшись к Трофиму, прокричал Павел. – Большая река течет на север, а Гнилуха – на юг…

– Уклон такой! – прокричал в ответ Трофим. – Место гористое! А Гнилуха с востока тащится…

Пройдя вверх по течению еще около получаса, шедшая впереди лодка участкового развернулась и осторожно приблизилась к правому берегу, к поляне. Даша поежилась.

– Ты чего? – спросил Павел. – Замерзла?

– Нет… неприятно.

– Тебе лучше было остаться.

Даша замотала головой.

Лодки тем временем поочередно уткнулись в берег. Первым сошел Васильич. Подтянув моторку, он с озабоченным видом склонился над песком.

– Ты чего, дядь Захар? – спросил, свесившись с борта, Трофим; его пассажиры неуклюже спрыгивали на берег.

– Смотрю вот… след свежий, лодки.

– Нашей, видать, с прошлого раза…

– После дождей-то… на песке? Навряд ли.

– Однако наследили они порядком, – заметил, оглядывая берег, сошедший следом Прохор.

– Почему «они»? – удивился Павел.

Старик отвернулся:

– Двое было.

– Чужие, видать. Наши сюда ходить бы не стали, – заметил Трофим.

– Это верно, – отозвался старик. – Не наши это… Но следы знакомые…

Трофим ухмыльнулся:

– Как это – «не наши, но знакомые»?

– Ладно вам… – Участковый огляделся. – Покажи-ка лучше, где вы стояли. Здесь, что ли?

– Там стояли, подальше, – махнул парень.

– Ближе к лесу, – подтвердил Павел.

Они прошли вперед. То ли от пасмурной погоды, то ли от недавно найденных здесь зловещих останков – поляна на этот раз выглядела неприветливой, хмурой, неуютно сжатой с трех сторон лесом.

– Вот здесь палатка стояла, – показал Трофим на примятую траву. – А здесь – костер…

Участковый присел, поводил ладонью над углями.

– Угли-то свежие… Даже теплые… Кто-то был здесь недавно…

– Двое… – вновь уточнил Прохор, разглядывая траву. Он ковырнул сапогом. – Ну-ка, Трошка, что за окурок, глянь-ка… Не нашинский какой-то…

Трофим поднял.

– Точно, заграничные…

– Уж не они ли?..

– Ты про кого? – быстро спросила Настя.

Дед угрюмо посмотрел на внучку, но промолчал. Захар выпрямился:

– Ну а череп где нашли?

– Напротив, где лодки. – Павел показал рукой.

– Пошли, покажешь… И лопату возьми.

– Ага, – кивнул Трофим.

Павел провел участкового к берегу:

– Вот здесь и нашли… Так ведь? – спросил он Дашу. Та согласилась:

– Здесь.

Милиционер нагнулся. Затем выпрямился, достал из кармана куртки фотоаппарат и сделал несколько снимков.

– Пройдись-ка лопатой, – кивнул он подошедшему Трофиму.

Лопатой прошлись и на этом месте, и в пяти метрах вокруг, и походили по всему берегу вдоль поляны. Для пущей верности даже поковыряли дно рядом.

– Кажется, ничего, дядя Захар… – Трофим с досадой сплюнул.

– Особо я ничего и не ждал, – выходя из реки, сказал участковый. Он мельком взглянул на парня. – Кажись, воды набрал в сапоги…

– Во как! – опешил Трофим. – А на кой черт ты нас сюда притащил, если ничего не ждал?

Захар крякнул, взбираясь на крутой берег:

– Для успокоения совести. Вдруг сюда накатило еще чего-нибудь…

– Как это? – Павел вопросительно уставился на милиционера.

– А так, – проворчал Прохор. – Череп-то ваш скорее с верха принесло, течением. Вот Захар и проверил – не принесло ли еще чего. Самое место ведь не определишь…

– Место где стреляли?

– Оно самое… Если стреляли, конечно… – Старик оглядел сапоги участкового. – Надо бы тебе просушиться…

– Не мешало бы, – согласился Захар, выжимая на себе галифе. – Костер развести, что ли?

Переодевшись и развесив над костром промокшую одежду, мужчины расселись и принялись пристраивать для просушки обувь. Женщины и дед Прохор молча наблюдали. Когда с сапогами было покончено и все успокоились, Захар подтянул под босые ноги полено и, вытащив из кармана пачку папирос, задумчиво произнес:

– Все же скорее это на мысу случилось, я думаю… Но, если череп связан с той кобурой… – Он помолчал. – Нет все-таки… Тогда бы он лежал у мыса: там река петлю делает – прибило бы к мысу с другой стороны…

– Быть может, и там поискать? – осторожно спросил Павел.

Захар закурил.

– Нет уж времени. Возвертаться надо. Завтра с утра вертолет прибудет.

– И что же теперь? – спросил Павел.

Прохор не спеша уселся на стоявший рядом пень.

– А что теперь… Вы – назад, в деревню, а мы с Настюхой – на зимовник… Вестимо что…

Наступила грустная тишина. Словно что-то оборвалось, недоделалось… Неожиданно глаза Трофима сверкнули:

– Дед, а ведь ты говорил, осенью дело было, как сейчас…

– Ну и что с того?

– К чему это ты? – выпуская изо рта дым, спросил Захар. – Говорил же – к делу это никаким боком…

– А я, Васильич, вот что подумал: что если мы по Гнилухе подымемся к Собачьей горе?

– Зачем это? – недовольно буркнул Прохор.

– Как зачем? – воскликнула Настя. – Может, осенью искать надо! Может, только осенью тот «пояс» и кажется!

– Погоди, коза! – одернул ее охотник. – Ты куда это клонишь, паря? Золото захотелось, что ли? Тебе на что гора-то?

– А хотя бы и захотелось! – запальчиво воскликнул Трофим. – Вдруг мы тот «пояс» и отыщем? Паш, ты как?

Ответить Павел не успел.

– Дурак ты, Трошка! – рявкнул Прохор. – Думаешь, самый умный, что ли? Собачью и без тебя уже обшарили во все сезоны! Ни один уж пострадал через тот «поясок»! Таких вот, как ты – охочих до золота дармового, – полно было! Чушь это все! Слава богу, позабыл народ, так нет же – Трошка объявился!

Прохор сокрушенно сплюнул. Трофим, открыв рот, застыл. Глядя на его растерянное лицо, Павел вдруг понял, что вот так все может и кончиться… Он сказал первое, что пришло в голову:

– Может, о Дункеле узнаем что… Череп все-таки…

Даша с удивлением посмотрела на мужа.

Прохор, не оборачиваясь, вздохнул:

– И ты туда же… Ученый вроде…

Словно провинившиеся, ребята примолкли. В наступившей тишине отчетливо протрещал костер, сердито шумнул лес, будто чем-то недовольный, и как-то недобро, беспокойно прокричала в дебрях неведомая птица…

Захар пощупал сапог:

– Кажется, просыхает… – Он помолчал. – В общем, так: завтра вертолет, а посему, как просохнем – собираемся и трогаем. Вот и вся музыка…

Трошка тяжело выдохнул.

– Дед, что это? – неожиданно вскликнула Настя, протягивая руку в сторону реки.

Все обернулись: над Гнилухой клубились неизвестно откуда взявшиеся пары тумана – сначала мелкими барашками, затем разрастающимися на глазах мутными языками, медленно взымающимися вверх, и вскоре уже все русло заволокло белой густой пеленой.

– Что за дела? – прошептал изумленно дед Прохор. – Никак туман? В такое-то время…

Белая масса, так же неожиданно, как появилась, стала бледнеть; сквозь пелену проступили силуэты деревьев противоположного берега, блеснула вода… И вдруг посреди реки взмыли вверх новые языки пара, ощетинились, словно гигантские зубья, заклубились на острых концах и незаметно оформились в отчетливые фигуры людей – в длинных одеждах, в странных головных уборах, медленно, один за другим двигающихся вверх по воде… Они достигли изгиба реки, поползли по склону возвышающего мыса и так же, один за другим, рассеялись на его вершине.

В то же мгновение туман над рекой окончательно растаял, как будто его и не было; вновь печально протрещал костер, стрельнуло искрами прогоревшее полено, и стало тихо.

Никто не шевелился. Оцепенев, все смотрели на мыс, где только что исчезло таинственное видение.

– Матерь Божья! – прошептал наконец Прохор. – Никак – знак?

– Что это было, дед? Неужто… – Голос Насти сорвался на полуслове.

– Бр-р… Ей-богу – призраки будто! – прошептал Трофим. – Жуть какая-то! Сколько их было?

– Семеро, кажется… – неуверенно пробормотала Даша.

– Господи! Ты и говорил про семерых… – Настя испугано взглянула на деда.

– Семерых кого? – по-прежнему шепотом спросил Трофим. – Беляков, что ли? Значит, точно – знак… Показывают, куда идти надо – вверх по Гнилухе!

Он подскочил:

– Говорю же – на Собачью гору идти надо!

– Затарахтел, тарахтелка! – вдруг рассердился Прохор.

– Говорю вам – есть там что-то, на Собачьей! Они сами показывают! Идти надо!

– Чур тебя! – одернул Прохор. – Идти… Без головы остаться хочешь? Туда-то и добрые охотники не ходят…

– Ну, хватит! – подал голос Захар. – В десятом веке, что ли? «Знак», «призраки»… Явление природное, да и только… Развели мракобесие! И ты еще, Прохор Николаевич…

– Э-э, зря ты так, дядя Захар! – обиженно воскликнул Трофим. – Неслучайно все это: как заговорили о Собачьей горе, так они и показались! Ясно ведь! Идти надо! Нет – так мы сами пойдем!

– Да смолкни ты, холера! – грубо перебил его Прохор.

Все замолчали.

– Дед, может, в самом деле… – осторожно произнесла Настя спустя минуту. Трофим быстро глянул на соседку и тут же перевел взгляд на Прохора: к изумлению, тот лишь устало покосился на внучку и отвернулся.

Павла бросило в жар: еще одно слово деда – и конец; придется возвращаться! Отчего-то взглянув на Дарью, он путано пробормотал:

– Там ваш родственник погиб… Что если «пояс и меч» показывают место и его гибели… и клада? – Он помолчал. – «Пояс», к примеру, – место клада, «меч» – место боя. Вдруг на том месте и сражались за клад? Узнаем вдруг чего… До горы и обратно – прогулка… – Вновь взглянул на жену. – А Даша вернется с Захаром Васильевичем… Как, Прохор Николаевич?

Даша поджала губы. Старик медленно повернул голову и устремил долгий изучающий взгляд на Павла… Потом так же медленно отвернулся.

– Я вам не хозяин! – тихо буркнул он. Однако посмотрел на участкового и, помолчав, спросил: – Как думаешь, Васильич?

Милиционер швырнул потухший окурок в костер.

– Ерунда все… с золотом… Так ведь веры им нет… Попрутся дураки, натворят чего… – Он кивнул в сторону Трофима. – А у тебя, Прохор Николаевич, и своих дел по горло…

Вновь помолчали, вопросительно поглядывая на старика.

– Ну, так как? – не выдержал Трофим. – Идем, что ли?

Охотник поглядел исподлобья.

– Не люблю я туда ходить… В общем – как Настя…

Все непроизвольно посмотрели на внучку.

– Мне-то что? – фыркнула та. – Я – как дед…

– Тьфу ты! – сплюнул в сердцах Трофим. – Что вы друг на друга киваете! Идете или нет?

Дед покряхтел:

– Истинно дураки! Далась вам эта Собачья гора… Глядите только! Меня слушать! Иначе возверну чертей! Понятно?

– Понятно! – подскочил сияющий Трофим.

Захар покачал головой:

– Ну, дела… Учтите, однако! Через четыре дня не будет вестей – пойду следом, а потом всыплю всем!

– Идет! – вскрикнул Трофим и ткнул Павла в бок. Тот взглянул на Дашу: «Что бы ты ни говорил, я иду с тобой!», – говорили ее глаза.

Глава 6

По просеке, издавна служившей для вывоза леса, да перелеску отряд Круглова продвигался сравнительно быстро; в первый неполный день прошли верст двадцать. Круглов поначалу беспокоился, что не все в отряде выдержат конный марш – чекисты в своем большинстве из рабочих, – но оказалось, с лошадьми они справлялись вполне сносно – за переход никто не отстал.

Ночь провели в тайге, под открытым небом. С рассветом были в седлах. Но на этот раз продвигались по густому лесу, по узкой, едва приметной тропке, тесной даже для одного всадника. Чекисты выстроились в колонну по одному, выслали вперед людей для разведки, но, несмотря на все усилия, прошли за день значительно меньше, чем Круглов рассчитывал. Уже в сумерках отряд остановился на первой попавшейся поляне, достаточно широкой, чтобы расположить лошадей.

Распорядившись выставить караульных, Григорий собрал Калюжного и Прокопенко. Совещались долго. К вечеру следующего дня надо было добраться до Глуховки. Решено было отобрать трех человек наиболее опытных наездников и, не дожидаясь остальных, выступить во главе с Кругловым и Калюжным до рассвета. Оставшаяся часть отряда, под руководством Прокопенко, должна была прибыть в Глуховку не позднее десяти вечера. Проводником к нему Григорий решил приставить своего земляка, Василия Пыреева. Сам же Круглов к подходу основных сил предполагал разведать обстановку в деревне: если Дункель там – ожидать отряд в близлежащем лесу.

Они еще раз уточнили маршрут, сверили часы и командиры разошлись готовить предстоящий переход.

Круглов подсел к бойцам, расположившимся вокруг кипящих на костре котлов. Сзади кто-то похлопал его по плечу:

– Поешь, командир, – сказал, протягивая котелок и ложку, чекист. – Еда солдатская – проста, да братская…

Круглов поднял глаза на балагура:

– Это ты, Пыреев…

– Я, Григорий Михайлович.

– А сам что же?

– Ел уже.

Круглов взял котелок, помешал ложкой варево и попробовал на вкус.

– Съедобна? – усмехнулся Пыреев.

– Ничего вроде…

– Петька стряпал Корчемный… Вон тот, у котлов который. Он завсегда хорошо варит, из «топора», как говорится. Раньше у барев поваром служил.

Круглов не спеша поел, опустил ложку в котелок и принялся за кипяток, слабо напоминавший чай, поданный в обжигающей кружке вместе с сухарем.

– Как же ты, Васька, здесь оказался, в чекистах? – поинтересовался он, дуя на кружку.

Пыреев присел рядом.

– Так вот и стал. – Он подбросил в костер хвороста. – Как ты ушел на фронт в пятнадцатом годе, так вскорости и меня на германскую забрали. Там земляка нашего и встретил – дядьку Воротилу. Помнишь такого?

– Как же, помню бунтаря.

– Погиб недавно. Здесь, в городе…

– Жаль… не знал. – Круглов опустил кружку.

– Полтора года назад, в начале восемнадцатого, послали его по партейной линии сюда, в Чека. Здесь и убили бандиты. Хоронили его вот они. – Василий показал глазами на бойцов. – А я, значит, в конце восемнадцатого домой подался. Пока доехал – мобилизацию объявили, Колчака бить. И вдруг – Петр Петрович! Во второй раз, получается, встретил его. Он и забрал к себе. Рекомендовал, выходит, перед самой своей погибели…

Они помолчали. Круглов закурил.

– Дома-то был? – спросил он, затягиваясь.

– Был разок, удалось.

– Я вот ни разу. Уж четыре года будет. Как там мои?

– Не знаю. Полгода прошло. А тогда тяжело жилось матери твоей. Думаю, и сейчас не слаще. Как твой средний брат Иван в тайге сгинул, сдала Марфа Петровна. Не узнаешь ее… Ты хоть про Ивана-то знал?

– Знал, – глухо ответил Круглов и едва слышно, словно самого себя, спросил: – На что живут?

– На что? Колька теперь за кормильца – младшой ваш. Пристроился к Чалому, по дому его батрачит – так и живут…

– К Чалому! – вырвалось из груди Григория. – К бандиту этому!

– А чего удивляешься? – пожал плечами Пыреев. – Голод не тетка! Все на него работают. Он по пушнине у нас один хозяин, сам знаешь. В такое время попасть к нему на хозяйство – считай, повезло…

Василий тоскливо взглянул на Круглова:

– Мой-то брательник единоутробный – Евдоким, говорят, тоже у него в холуях теперь. Чуть ли не пятки Чалому лижет… Хочу вот повстречать, спросить по-братски, в глаза посмотреть…

Пыреев смолк. Молча, не мигая, глядел на костер и Григорий. Молчали и окружавшие их бойцы, видимо, также от нахлынувших воспоминаний…

Василий качнулся:

– А ты как же, Григорий Михайлович? Сказывают – командир эскадрона?

– Командир, матросы-папиросы, – согласился Круглов.

– В пехотной дивизии?

– В пехотной. Воевал – сам знаешь: где прореха – там завсегда мы, дивизионная кавалерия… Где жарко, одним словом…

– Это понятно… – протянул Пыреев и оглядел прислушивающихся к разговору чекистов. – Ты лучше вот что скажи: одолеем мы Колчака али нет?

Стало совсем тихо. Слышно было лишь потрескивание костра. Круглов огляделся и только сейчас заметил, что со всех сторон на него глядят лица затаивших дыхание бойцов. Он прокашлялся и сказал громко, чтобы слышно было всем:

– Одолеем черта, не сомневайтесь! Бьем эту сволочь – одни портки сверкают, матросы-папиросы! Через месяц-другой – сотрем адмирала в порошок, вот мой сказ!

У костра одобрительно зашумели:

– Так его в дышло!

Круглов подождал.

– Здесь, в тайге, и мы Колчака добивать будем! Спаймаем Дункеля, разыщем золотой груз – честь и хвала каждому из нас! Это и будет наш вклад!

Комэск вновь провел взглядом по лицам:

– Так достанем беляка, товарищи чекисты?

Вокруг загалдели:

– Достанем, товарищ командир!

– Смерть ему, беляку!

Круглов заулыбался:

– А коли так – завтра надо быть в Глуховке!

* * *

К пяти часам вечера следующего дня небольшой отряд, поднявшись на вершину крутого холма, вышел наконец из лесу. Внизу, далеко у подножия, вытянувшись неровными полосками вдоль крутого берега величавой реки, показались ряды покосившихся изб. Окруженные со всех сторон водой и лесом, они казались серыми мазками живописца, искусно нанесенными им на огромном полотне таежной природы – столь живописной, знакомой и близкой сердцу показалась открывшаяся взору картина. Круглов остановил коня, стянув с головы фуражку, обтер лицо и, прищурясь, посмотрел на скупое осеннее солнце.

– Глуховка… – негромко произнес он.

Павел покосился на командира:

– Стосковался?

– А то как же… – Круглов вздохнул. – Четыре года минуло…

Григорий резко развернул лошадь и обратился к ожидавшим команды чекистам:

– Внизу, хлопцы, Глуховка! Невелика деревенька, да только по сведениям ее председателя, именно здесь в последний раз и видели отряд Дункеля! – Круглов понизил голос. – Дядьку Остапова знаю хорошо. Крестный мой. Человек проверенный. Охотник добрый и товарищ надежный – не один год отец мой промышлял с ним в тайге… Так что верить ему можно! А по словам его, у Дункеля человек десять. Но вот в деревне ли он или ушел – того мы знать не можем. Посему поступим так: я с одним из вас спущусь вниз и выясню, что да как. Если беляков нет – дадим сигнал. Ежели там – будем ждать Прокопенко, и ночью возьмем их у местного мародера Чалого – у него бандиты, кажись, и постуют. Все понятно?

– Не все, – буркнул Калюжный. – Не здорово, Григорий Михайлович, что командир сам пойдет… Случись что – отряд без головы останется! Да и не сдали бы нас твои земляки… Тогда и Прокопенко ждать будет некогда – уйдет Дункель.

– Вот потому и надо идти мне, – отрезал Круглов. – Я для них свой, местный, – и расскажут все без опаски, да и сдавать своего никто не станет. Так что давай мне человека – и кончим разговор!

Павел минуту погарцевал на вдруг забеспокоившейся лошади и громко выкрикнул:

– Васильев, с командиром!

Круглов глянул на зардевшегося парня, одобрительно кивнул, повернул коня и, тронув шпорами потное брюхо, стал спускаться вниз.

Издалека деревня казалась вымершей – ни людей, ни домашней скотины, ни единого звука. Даже воздух замер, будто в ожидании внезапного ненастья. Но, приблизившись, у крайней избы они разглядели фигурки мальчишек, сначала сбившихся в беспокойную стайку, а затем вдруг попрятавшихся за придорожные кусты и плетни близлежащих изб. Круглов с чекистом подъехали к первой из них и остановились. В окне нервно дернулась занавеска.

– Пугливы, однако, черти! – негромко произнес Круглов.

– Не признали, кажись, – настороженно оглядываясь, ответил Васильев.

– Признают, матросы-папиросы…

Из-за плетня высунулась драная шапка.

– Ей, малец, уж не твоя ли это изба? Не Феофановых ли будешь? – позвал Круглов.

Под шапкой выросло изумленное лицо двенадцатилетнего мальчишки:

– Феофановых… Почем знаешь?

– А я все знаю. К примеру, что ты есть Петька, а дружишь с Колькой Кругловым. Так?

Глаза пацана полезли на лоб:

– Так… дружки мы с ним…

– А я брат его старшой – Григорий. Не признал?

– Не-е… – замотал головой мальчишка. Потом прищурился и, словно что вспомнив, вскликнул:

– Это тот, что командир красный?

– Тот самый, – улыбнулся комэска. – Про командира-то Колька говорил, что ли?

– Ага… – Мальчишка мелко закивал. – Думал, врет…

– А что если я командир, да не красный?

– Не-е… У тебя звезда на картузе…

– Смышленый, однако, матросы-папиросы! – подмигнул Круглов напарнику.

– Смышленый, – подтвердил, улыбаясь, чекист и огляделся: вокруг, неизвестно откуда взявшись, собралась разношерстная ватага пацанов. В это время дверь избы скрипнула, из-за нее показалась седая голова старика.

– Здоров, дед Егор! – прокричал Круглов. – Ты-то хоть узнаешь меня?

– Вижу плохо, – проскрипел в ответ старик. – Гриша, что ли, Круглов?

– Он и есть – Григорий!

Старик помолчал, вышел из-за двери и осторожно поинтересовался:

– А приехал чего? По делам али как?

– По делам, дед Егор. Ты лучше скажи – есть ли беляки здесь?

– Нету! – прокричал пацан из-за плетня.

– Цыц! – приструнил внучка дед и, прохромав к ограде, сказал: – Ушли нечистые, уж несколько дней, как ушли…

Круглов многозначительно посмотрел на Васильева и спросил деда:

– А советская власть где? Никак в Николиной избе?

– Где же еще! Там, где староста прежний сидел.

– Значит, председатель там?

– А вот председателя нет. Убили Федора Остапова, Гриша.

Круглов опустил поводья:

– Как убили? Кто?

– Чалый со своими собаками. Убили и сбёгли в лес. Никого сейчас нет – ни беляков, ни Чалого, ни председателя…

Круглов метнул взгляд на Васильева, дернул поводья и, сделав круг на гарцующей под ним лошади, прокричал:

– Веди остальных к Николиной избе! Ждите там! Дорогу пацаны покажут…

– А вы куда же, Григорий Михайлович? – заморгал Васильев.

– Ждите там! – сердито бросил комэска и, вонзив шпоры в бока лошади, рванул с места.

* * *

Он осадил коня только у покосившегося плетня, окружавшего неказистую, почерневшую от времени избу. Это был дом его крестного – дядьки Федора Остапова – близкого друга отца, Михаила Круглова, которого семь лет назад, растерзанного медведем, притащил из тайги на своих плечах, а потом, до самой его кончины, выхаживал… С тех пор вся семья Остапова – сам дядька Федор, его жена Клавдия Петровна, дочь их Тоська – все они стали для Григория родными. А когда Григорий ушел на войну, да сгинул в тайге средний брат Иван – они, как ему писали, и вовсе взяли на себя заботу о матери и младшем Николае. И вот теперь…

Взглянув на избу, до боли знакомую, темную, покосившуюся, как кладбищенская часовенка, у него защемило в груди. Набросив поводья на кол, он приоткрыл калитку, постоял с минуту и с тяжелым сердцем ступил во двор.

Неожиданно, когда он уже поднялся на крыльцо, дверь избы отворилась. При виде человека в шинели, внезапно выросшего перед ней, Тося сначала испуганно попятилась, затем охнула, взмахнула рукой, словно отгоняя наваждение, и вдруг бросилась ему на грудь… Григорий растерянно развел руки, боясь притронуться, и затем мягко, едва касаясь, провел ладонью по туго стянутой платком головке; эта, когда-то четырнадцатилетняя девчонка, неузнаваемо изменилась – стала по-бабьи стройной, красивой, с прядью русых волос, упрямо спадающих из-под платка на открытый лоб, пахнущих чем-то нежным, неведомым…

Григорий даже почувствовал себя неловко. Он еще раз провел шершавой рукой по головке и нежно, скорее самому себе, проговорил:

– Какая ты стала…

Тоська заплакала – тихо, горько, уткнувшись в пропахшую походами шинель.

– Будя, Тося, будя… – Круглов осторожно похлопал девушку по спине. – Мать-то как?

– Горе у нас, Гриша, – не отрывая лица от шинели, проурчала сквозь слезы Тося. – Батю убили, ироды! Только схоронили. Мать слегла, не встает. Прямо в избе Николиной и застрелили…

– Чалый? – заскрежетал зубами Круглов.

– Он, гад, и люди его. – Влажные глаза Тоси посмотрели вверх. – Здесь у нас беляки объявились, так батя отправил дядьку Ивана, брата своего, на лесопильню, предупредить, значит. За это они его и убили!

Тоська вновь залилась слезами:

– А когда Иван вернулся, они и его спаймали, хотели кожу живьем снять, так он не дался – вырвался и сам в реке утоп…

Круглов сжал тоськины плечи, отстранил от себя и, сверкнув очами, прорычал:

– Где Чалый?

Девушка перестала всхлипывать и испуганно захлопала длинными ресницами:

– Ушел… В лес ушел… Все они в лес ушли. Сначала охфицеры ушли, потом уже и они. Про то Колька все знает…

– Колька?

– Ага, брат твой, – быстро кивнула Тося. – Он при Чалом батрачил, вот его и поставили за этими беляками ухаживать. А как батю порешили, так мать Кольку спрятала – боялась, что надругаются и над ним. Вчера только из тайги вышел… А ты чего приехал-то? – вдруг испуганно спросила она. – Уж не по этому ли делу?

– И по этому тоже! – сквозь зубы прошипел комэска.

– Господи! Так они же и тебя… Что ты один-то можешь?

– Это моя забота! И не один я, с отрядом. – Он помолчал. – Ладно, давай мать повидаем, потом поговорим…

Тоська покорно кивнула и, прижавшись к шинели, вошла с ним в избу.

Тетка Клавдия лежала в маленькой темной комнатке, укрывшись до подбородка стареньким тряпишным одеялом. Войдя со светлицы, Круглов не сразу разглядел ее в темноте. Когда глаза привыкли, от жалости к разбитой горем, некогда живой и расторопной женщине, какой ее знал, он замер. Клавдия, почувствовав присутствие кого-то, открыла глаза.

– Кто это? – слабым голосом окликнула она.

– Я, тетка Клавдия, Григорий, – тихо отозвался Круглов. Он приблизился.

– Не признаю что-то…

– Григорий это, мама, Кругловых сын! – выступив из-за широкой спины комэска, пришла на помощь Тоська.

– Григорий? Ты, что ли?

Лицо старухи сморщилось. Она протянула руку и жестом позвала. Круглов шагнул, с трепетом вложил высохшие пальцы в свою ладонь:

– Здравствуй, Клавдия…

Старушка всхлипнула:

– Нету больше твоего крестного, Гриша… Убили Федора Степаныча…

Григорий сжал губы и, не отпуская старушечьи пальцы, провел свободной рукой по седой голове. Выждав, когда прошел подобравшийся к горлу ком, произнес дрогнувшим голосом:

– Не надо, тетка Клавдия, не плачь… Найдем мы эту сволочь, даю тебе зарок! Покараем, как собак поганых!

Старуха, закрыв глаза, залилась слезами:

– Спасибо тебе, Гриша, за доброе слово…

Она медленно освободила руку. Постепенно успокоилась. Григорий костяшкой пальца смахнул застывшую у ее глаза слезинку; веки Клавдии дрогнули, и она, тяжело сглотнув, благодарно посмотрела на него. Потом повернула голову к дочери:

– Ты бы покормила гостя, дочка… Я уж, Гриша, не встану, ноги не держуть…

– Ничего, встанешь еще… – Круглов выпрямился. – Отдыхай, тетя Клавдия. А мы здесь побеседуем с дочкой твоей, малость.

– Иди, Гриша, иди. Дай бог тебе силы, сынок…

Прикрыв за собой дверь, они вышли.

В светлице Григорий сел за стол и, сердито смахнув предательски блеснувшую слезу, глянул на закопошившуюся у печки Тоську:

– Ты вот что, Тося, недосуг мне кормиться. Сядь лучше, разговор есть!

Тося удивленно посмотрела на Григория, обтерла об подол руки и прошла к столу.

– Скажи, как все было. Мне рассиживать не ко времени!

– Так что говорить, Гриша?

– По порядку все. Начни с того, как в Глуховку беляки пришли.

– Обычно пришли. – Тося помедлила. – Вообще-то никто и не знает когда. Ночью приблудились. А дня через два – слух прошел, что у Чалого беляки завелись, он их у себя приютил. А привел их анчихрист Мохов, прости меня Господи!

– Мохов? – изумился Круглов. – Откуда он взялся, матросы-папиросы?

Тося пожала плечами:

– С полгода, как ушел, видно не было. Думали, что помер уже, поганец…

– Сколько же их было? Может, везли чего?

– Да кто ж их знает? Мы и не видали их никого. В доме чаловском, как хорьки сидели – вроде есть они, а вроде и нет. Говорили, будто человек семь их, с двумя охфицерами…

– Семь? Не путаешь? – Круглов нахмурился.

– Не знаю я. Лучше у Кольки своего спроси, он при них был. – Тося понизила голос. – А еще, среди них две дамочки имелись, кажется… Только я их не видала!

– Дамочки? – Брови Круглова дернулись. – Чего плетешь? Какие еще дамочки?

– Говорю, не видала! – обиделась Тося.

– Та…ак… – Круглов задумался. – А дальше что?

– Все будто бы. Да, еще… Две подводы у них были. Одна с ящиками вроде. Добро, значит, какое-то везли. Колька сказывал, что заперли они те ящики в амбаре чаловском и никого к нему не подпускали. Стерегли, значит.

Круглов расстегнул ворот гимнастерки:

– Понятно… Ну и?

– Как батька брата своего послал на лесопильню, так беляки и заторопились. Ночью и ушли.

– Куда?

– Бог его знает! Только Колька говорит, дня через два человек их вернулся – просил у Чалого трех лошадей и проводника.

– Странно… Чего ж сразу не взяли? И дал Чалый?

– Дал. Отправил к ним своего человека – гада Мохова, за проводника вроде как, а с ним – Кольку твоего, чтобы с лошадьми управляться. Так что Колька точно может сказать, куда ушли.

Круглов кивнул – расспрошу. Он придвинулся:

– Чалый когда ушел?

– Через три дня, как Колька уехал. Чалый над отцом и его братом расправу учинил, да сразу и сбежал – со всем хозяйством и прихвостнями своими, что при дворе жили.

– Значит, через пять дней, как офицерье ушло?

– Получается. Марфа Петровна места себе не находила: думала – встретят, изверги, сына и уж точно вслед за моим отцом отправят…

– Сволочи… – выдавил Григорий. – Кольку, подонки, для того и сплавили с глаз, чтобы не мешал отца твоего убивать!

– Кольку, как явился, – продолжала Тося, – Петровна тут же в лесу схоронила, наказала не высовываться. Я ему и носила харчей…

– Спасибо тебе! – Круглов похлопал руку девушки и задумался. – Ежели Чалый с хозяйством съехал, то уж точно на свою дальнюю заимку подался. Место там у него облюбованное… Больше, кажись, и некуда! Переждать решил, гнида… Повязал свою свору кровью и ушел!

– Не знаю, – пожала плечами Тося. – Чалый ушел, Мохов с беляками ушел – ни слуху ни духу о них! Да! – вспомнила она. – За главного там Дунка какой-то был!

– Дункель, – поправил Круглов.

– Может и Дункель… Ой, гляди-ка! – вскочила Тося. – Колька твой!

Григорий покосился на окно: у калитки стоял младший брат Николай. Сердце у Круглова заколотилось. Он поднялся, быстро прошел к двери и вышел на крыльцо.

Едва он переступил порог, Колька повис на шее и, зажмурившись, прижался к колючей щеке.

– Я знал, знал! – счастливо взвизгнул он.

Круглов прижал к себе тельце брата и, задыхаясь от объятий, проговорил:

– Подрос-то как! Мужик прямо!

Он бросил взгляд на калитку: во двор, тяжело дыша, входила мать. Сорвав с головы платок, она на ходу утерла им стекающие по щекам слезы и просеменила к сыновьям.

Григорий осторожно опустил брата на землю:

– Здравствуйте, мама…

Седая голова матери упала на грудь. Она всхлипнула:

– Живой, Гриша, живой, сыночек…

Колька протиснул руку между братом и матерью, обвил пояс Григория и вновь прижался к шинели. Так они и застыли…

За спиной Григория шмыгала носом растроганная Тоська; изумленно, прилипнув к плетню, смотрели на них притихшие мальчишки, неизвестно откуда и когда набежавшие, а Кругловы все стояли и стояли, обнявшись, всхлипывая, и не в силах сказать что-либо друг другу; ибо не было слов, способных выразить всю радость долгожданной встречи и всю горечь потерь, выпавших на их долю за время столь долгой разлуки…

Наконец мать подняла заплаканные глаза и счастливо посмотрела на сына:

– Пойдем, Гриша, домой, что ли? – тихо сказала она.

Круглов погладил жесткой ладонью седые волосы матери и как мог мягче произнес:

– Седая стала…

Помолчав, сказал:

– По делам я здесь, мама. С отрядом… Зайду позжее, с сотоварищами. Сейчас идти мне надо… – Он посмотрел сверху вниз на брата, все еще обнимавшего его обеими руками, и, посерьезнев, добавил: – А Николай со мной пойдет, нужен он мне!

У Кольки заблестели глаза.

– Как же так? – растерянно пролепетала Марфа Петровна. – Домой ведь пришел…

– Не сердись, – ласково сказал Григорий. – Приду скоро, обязательно… Переночую. А ты на стол собери чего-нибудь. – Он оглянулся. – И ты, Тоська, приходи, с женихами познакомлю! Они у меня хоть куда!

Тоська зарделась, как внезапно поспевшее яблоко, прыснула в кулачок и застенчиво отвернулась.

– Ну, Николай Михайлович, пойдем, матросы-папиросы! – легонько подтолкнул брата Григорий. – Проводим мамку до калитки и пойдем!

Колька радостно кивнул и украдкой покосился на плетень, облепленный сгорающими от зависти дружками-товарищами – слышали али нет?

* * *

Отряд чекистов уже находился у Николиной избы – добротного, сложенного из толстого бревна дома, в котором жил некогда бездетный и одинокий староста Яков Николин. Круглов даже не помнил его, так давно это было. Сам же дом был построен еще до рождения Григория прежними заводчиками специально для него – деревенского старосты. Но после таинственного исчезновения Якова в таежных болотах изба стала переходить из рук в руки новым старостам, назначаемым теми же заводчиками, превратившись с той поры в своеобразный центр деревенской власти. Так что с приходом Советов и отступления Колчака Федора Остапова, поставленного первым председателем, без колебаний и сомнений посадили туда же – в Николину избу.

У избы было шумно. Чекистов окружала шумная толпа набежавших отовсюду односельчан – нежданный приезд красного отряда взволновал не на шутку. Были здесь и мальцы, стайками снующие меж лошадей да военными, и убеленные сединами старики, пытающиеся с важным видом завести разговор с заезжими людьми, и зрелые мужики-охотники, настороженно вслушивающиеся в беседу. Чуть поодаль, за плетнем, стояли и бабы всех возрастов, с любопытством поглядывающие на незнакомых мужчин… Но чекисты были немногословны, на откровенную беседу не шли и все больше ухмылялись и лукаво отшучивались.

Бойче всех приставал с расспросами дед Феофанов, которого, подходя, Круглов признал в толпе первым. Когда же Григорий, с гордо поглядывающим по сторонам братом, приблизился, земляки, почтительно здороваясь, расступились. Громче всех выразил свое почтение все тот же дед Феофан. Выйдя навстречу, он протянул костлявую руку:

– Здравствуй еще раз, Григорий Михайлович! Твои, что ли, люди?

– Мои, дед Егор, мои, – коснувшись руки старика, отвечал Круглов. – Как сам-то поживаешь?

– Ничего, скриплю потихоньку. Так, чего людей привел-то, Григорий Михайлович? По какому такому делу? Утром так и не обмолвился…

– Вас повидать, – отшутился Григорий и отыскал глазами Прокопенко.

– Айда в избу! – кивнул он. – И Калюжного найди, не вижу его что-то…

Взгляд Круглова остановился на окне, с зияющей в стекле дыркой.

– Сюда, что ли, стреляли? – глухо спросил он стоявшего рядом деда.

– Сюда, убивцы, в самое окно, – прокряхтел тот.

– Ночью подкрались, бандиты… – добавил, оттесненный было, но вновь протиснувшийся к ним дед Егор. – Избавил бы ты нас от этого пса Чалого, Гриша…

Круглов метнул на старика тяжелый взгляд, но ничего не сказал. Только подтолкнул брата в спину – пошли!

Глава 7

Через час моторки разъехались. Лодка участкового, набрав скорость, понеслась в сторону устья; две другие, медленно, одна подле другой, пошли вверх, к мысу, напоминавшему с воды припавшего и лакающего из реки хорька.

– За мысом я и стрелял! – громко, чтобы было слышно Павлу и Дарье, прокричал Трофим. Но, казалось, на это никто не обратил внимания. Лишь Прохор бросил косой взгляд на соседнюю лодку – взоры остальных были прикованы к медленно приближающемуся мысу; к тому месту, где только что растаяли таинственные фигуры из клубящегося над рекой пара. Странное чувство овладело путешественниками, будто предстояло им пересечь незримую границу, за которой начинался неведомый и полный опасности мир…

Мыс, однако, приближался. Неожиданно рулевые прибавили газа, моторы взревели и, рванув, лодки бешено помчались вперед. Трошкины пассажиры ахнули: когда уже казалось, что все разом врежутся в берег, моторки, накренившись, вдруг резко свернули влево, обогнули на скорости скалу и уже на противоположной стороне мыса, сделав еще один крен влево, выскочили на чистую воду… Павел, расслабив вцепившиеся в сиденье пальцы, рассерженно обернулся, но Трофим опередил его – сквозь рык мотора донесся его крик:

– Иначе было нельзя! У мыса мелко и течение скорое – на малом ходу не прошли бы!

Павел, ничего не сказав, посмотрел на улыбнувшуюся Дашу и, словно пристыженный, поворотил взгляд на реку. Почти сразу его внимание привлек дымок, струившийся вдалеке на ее правом берегу.

– Впереди, кажется, люди… Двое… – прокричал Павел через некоторое время.

– Вижу! – послышалось за спиной.

Трофим вновь прибавил скорость и стал догонять лодку охотника:

– Там нашел, где дым, меж камней! – прокричал он деду.

С соседней лодки донеслось:

– Пластину, что ли?

Трофим в ответ закивал.

Теперь уже темные фигуры были хорошо различимы. Даша обернулась.

– Это кто? – попыталась прокричать она брату, но голос потонул в грохоте мотора. Однако она расслышала:

– Не знаю! На наших не похожи!

Обе лодки сбросили скорость и почти одновременно развернулись в сторону стоявшей на берегу моторки. Через некоторое время охотник воскликнул:

– Никак постояльцы мои! – Он прищурился. – Точно – они… Вчерась на охоту вышли… Ишь, куда занесло…

В лодках притихли. Было видно, что незнакомцы также заметили их: один из них, махая рукой, подходил к воде.

– Ну и глаз у тебя, дедуля! – изумилась Настя, различив наконец знакомые лица.

Впереди, у воды, приветствовал взмахами Савелий Иванович – коренастый, сорока лет мужчина с абсолютно белой, не по возрасту, головой. Невысокого роста, круглолицый, чисто выбритый, одетый в добротный охотничий костюм и почему-то без головного убора, он издали напоминал безбородого игрушечного гнома, словно ожившего из витрины новогоднего магазина. Над головой Савелия, позади, высилась грудь верзилы – очень высокого, обросшего щетиной тридцатипятилетнего Семена Андреевича, в поношенной армейской куртке и лыжной шапочке на голове. С высоты своего роста он настороженно оглядывал вдруг явившихся и не ко времени пристающих к берегу людей. Савелий развел руки:

– Вот уже кого не ожидал встретить, Прохор Николаевич! – Круглое гладкое лицо постояльца расплылось в улыбке.

– Да и нам это в удивление… – глухо отозвался с кормы охотник. – Это куда ж вас забросило, Савелий Иванович? Не нашлось, что ли, поближе охотных мест?

– Решили здесь побродить, с Семеном… Окрестные места уже облазили…

– И как, постреляли?

– Есть маленько… Вот сидим перекусываем. Может, и вы к нашему шалашу?

Друзья стали соскакивать на берег.

– Во сколько вас! – воскликнул Савелий. – Это куда же вы таким отрядом?

– На гору Собачью… – недружелюбно промычал Трофим.

– Уж не за колчаковским ли золотишком?

– А вам откуда про него известно? – насупившись, буркнул Трофим. – Разговор никак слышали?

– Как не слышать было? Слышал, конечно…

– Случаем, не по той же причине вы здесь?

Савелий подмигнул своему напарнику и беззвучно засмеялся:

– А что скрывать? Хотели и мы взглянуть на места ваши таинственные. Вдруг и нам повезет, а? Так ведь, Семен?

Напарник кивнул. Его вытянутое обросшее лицо, силясь изобразить улыбку, сморщилось; темно-карие глаза настороженно забегали по лицам непрошеных гостей.

Трофим отворотил взгляд и, встретившись глазами с Прохором, многозначительно кивнул ему в сторону чужаков: мол, видал, что за фрукты? Савелий понял жест по-своему:

– Правильно, парень, пора к столу…

«Столом» был небольшой раскладной столик на тонких стальных ножках, заваленный овощами, кусками хлеба, открытой банки тушенки и нарезанной толстыми ломтями колбасы. Увенчивали «пиршество» початая бутылка «Столичной» и огромная полиэтиленовая тарелка с горкой вареного мяса.

– Никак тетерка? – поинтересовался Прохор.

– Она самая, Николаич. На зорьке сняли, там, на поляне, за мысом. Случайно, наверное…

– Значит, это вы там были?

– Мы. Что, наследили?

– А как бы вам не наследить? – усмехнулся дед.

Савелий вновь заулыбался:

– Ну, так что, Прохор Николаевич, может, по стопочке?

Старик покачал головой:

– Рановато, однако…

– А мы только по одной… за встречу, так сказать…

Прохор помедлил.

– Ну, разве что по одной…

Настя толкнула старика в бок:

– Ты что, дедуля! Ведь ехать надо!

– Ладно, Настюха, с одной ничего не станется…

– Вот и хорошо! – обрадовался Савелий. – Семен, давай посуду!

Напарник кивнул и, подняв лежавший рядом мешок, запустил руку.

– Я не буду, – предупредила Даша.

– Мне тоже не надо, – поспешила заявить Настя.

Дед поднял на нее удивленные глаза:

– Ты о чем, козява? Тебе никто и не предлагал!

Мужчины выпили, кряхтя, закусили. Трофим покосился на лежавший невдалеке валун.

– Вот у этого камня и нашел…

– У этого самого? – Старик повернулся.

– Он и есть, – откусывая головку зеленого лука, подтвердил парень.

Охотник положил на стол ломтик хлеба и прошел к камню. К нему, оставив трапезу, присоединились москвич и Трошка. Дед склонился, прищурил глаза и провел рукой по шершавой стенке.

– Стрелял, что ли? Попал… под самую бровку…

Савелий присел рядом.

– Зачем стрелял-то? – поинтересовался он.

– Волк был, – жуя, буркнул Трофим.

Савелий посмотрел на него снизу вверх:

– А в волка зачем?

– Сам не знаю, – пожал плечами Трофим. Постоялец усмехнулся:

– Промахнулся, значит?

– Получается – промазал… Хотя должен был попасть – только осколки разлетелись, а волк пропал… Не убежал, а пропал… Как будто и не было его…

– И пластину, значит, здесь нашел, у камня?

Все уставились на москвича.

– И про это, стало быть, слыхал? – спросил Прохор.

– Слышал и про это…

– Значит, и вправду за золотом собрался? – Голос охотника прозвучал разочарованно. Савелий поднялся.

– Не то чтобы за золотом… Интересно только… – Он вновь посмотрел на Трофима. – Так здесь нашел, что ли?

– Здесь.

Савелий опять присел и разгреб рукой гальку.

– Забавно… А все же, – неожиданно повернулся он к Прохору, – для чего вам Собачья гора? Найти что хотите?

– Я-то ничего не хочу… – немного опешив, пробурчал охотник. – А вот ты, если все слыхал, и сам, должно быть, догадываешься…

– Значит, за «поясом»… А как сам-то, Прохор Николаевич, веришь в свою историю?

– Странный разговор у нас с тобой, Савелий Иванович… веришь не веришь… Что-то и было, наверное, да только в золото теперь не верю. Это вот молодежь рвется…

– А как же туман? – напомнила Настя. – Сам же говорил – «знак это»!

– Какой туман? – насторожился постоялец.

Прохор поморщился.

– Только что… Туман людьми вышел… строем… Семь штук… как призраки. Раньше самому не доводилось видеть, да только слышал от стариков, что не раз встречали их на Гнилухе, и всегда к недоброму… А вот сегодня и самому довелось. Туманом вышли, у мыса пропали…

– Туманом? – впервые подал голос напарник Савелия.

Дед покосился на молчуна:

– Туманом. А что? Тоже видели?

Семен кивнул.

– Туман видели, внезапно заклубился, – сказал Савелий. – Как-то разом и только вон у того мыска. Мы как раз тетерку потрошили.

– Вона как… – протянул старик. Он повернулся в сторону мыса; за ним непроизвольно обернулись остальные. Савелий, глядя вместе со всеми на зеленую полоску берега, не поворачивая головы, спросил:

– Знаете, что… А не возьмете ли нас в компанию, на Собачью гору? – Все удивленно переглянулись. – Вдруг на что сгодимся?

Прохор отвернул взгляд от мыса и поморщился:

– Мне-то что – вы люди вольные, идите куда хотите! Только вам-то на что это? Люди солидные – охотьтесь на здоровье, а это-то зачем?

– Но вы же зачем-то идете. Вот и мы с вами!

Глуховцы в нерешительности молчали.

– Тогда и нас будет семеро… – произнес Павел, и все с удивлением посмотрели на него.

Глава 8

В путь тронулись вскоре: сначала отошла лодка Прохора, за ней – заезжих охотников и последней – Трофима. Быстро достигли первой излучины, обогнули ее, свернули во вторую…

Река запетляла, сделалась мельче; на пути все чаще стали встречаться каменистые перекаты, торчавшие из воды топляки…

На удивление угрюмый и нерасторопный с виду Семен оказался опытным рулевым. Он ловко уводил лодку от препятствий, виртуозно маневрировал на скорости и ни на метр не отставал от старого охотника. При всей неприязни к навязавшимся чужакам, у Трофима, мчавшего лодку следом, это не могло не вызывать сдержанного уважения. Он даже что-то одобрительно прокричал по поводу верзилы, когда вслед за ним едва успел обогнуть скрытый под водой ствол упавшей ели; сидевшие впереди молодожены обернулись, но, не расслышав слов, вновь поворотили головы вперед.

Небо тем временем стало проясняться. Сначала над тайгой прорезалась светлая голубоватая полоска; она растянулась по всему горизонту, стала больше, светлее, и вот уже, словно ворвавшись в сказочное царство, они понеслись по сверкающему, залитому солнцем миру… Берега по обеим сторонам радостно запестрели желтеющей травой, замелькала сочной зеленью проносящаяся мимо тайга, засияла цветом бездонного неба набегающая под днища моторок зеркальная гладь реки…

– Красиво! – не удержалась Даша, улыбнувшись в приподнятый воротник куртки. Словно услышав ее, Павел прокричал:

– Здорово!

Собачья гора показалась часа через три. Обогнув очередную излучину, лодки выскочили в прямое, как стрела, русло и неожиданно впереди, километрах в четырех, будто огромная дамба, выросла освещенная солнцем гора. Ее видимый с реки правый склон причудливо, точно морда принюхивающейся к тайге собаки, обрывался нависающей над лесом скалой.

– Она? – громко прокричал Павел, повернувшись к рулевому.

Трофим закивал:

– Она, Собачья…

Гора росла, становилась выше; теперь уже хорошо были различимы камни и кустарники ее пологого склона, плоская, вытянувшаяся поперек реки вершина, пустынный каменистый берег у основания горы, изгибающийся влево, за лес… А вскоре, когда лодки, дойдя до поворота, перешли на тихий ход, открылась и левая часть горы: из-за ее дальней оконечности, бурля и теснясь волнами, вытекала Гнилуха…

Путешественники притихли. То ли от неожиданности, с какой Собачья гора открылась перед ними, то ли от тишины и пустынности, царивших вокруг, – что-то настораживающее, дикое и гнетущее было в ее безмолвном величии.

Даша растерянно обернулась:

– Как же здесь можно что-то найти?

Мужчины посмотрели друг на друга, точно она отгадала их мысли… Трофим крутанул ручку руля и, захлебнувшись, моторка стала медленно огибать уже приставшую к берегу лодку Семена.

Берег, устланный галькой и поросший кустарником, представлял собой подножие горы, полого поднимающейся вверх метров на сто. Было пустынно и тихо. Шум речных порогов, скрытых теперь кустами, казался приглушенным, и каждый шаг по прибрежному камню отдавался отчетливым гулким звуком. Путешественники осмотрелись.

Савелий, до сих пор произнесший не более десятка слов, неожиданно как-то бесцветно произнес:

– «Непочатый край» здесь… Искать не переискать…

Удостоив его коротким пренебрежительным взглядом, Настя прошла выше по склону.

– Дед, – позвала она сверху, – а заимка-то где?

Прохор нехотя обернулся:

– За горой.

– Старая? – поинтересовался Трофим.

– Лет сто!

– Значит, с нее и начинать! Где заимка-то?

– Вот балбес! – воскликнула Настя сверху. – Сказали же – на той стороне!

Трошка задохнулся:

– Кто балбес?! Я?

– Ты!

– Хватит, балаболки! – прикрикнул Прохор. Он оглядел гору и вздохнул. – От заимки той, конечно, пшик остался… Там-то бой и был…

– Значит, и погибших хоронили там? – спускаясь к деду, спросила Настя.

– Там, – нехотя ответил Прохор и, почему-то посмотрев на Дарью, спросил:

– Ночевать на той стороне будем или как? Скоро стемнеет… А то вещи надо с собою брать.

Даша побледнела:

– Ночевать… у кладбища?

– Понятно… – протянул дед. – Ну, коли так – неча и время терять! Быстро подскочим – быстро дело кончим!

Он достал из-за борта ружье, закинул за плечо и, крякнув, с неожиданной для его лет силой протащил лодку подальше на гальку. Аккуратно покрыв ее брезентом, жестом показал остальным – мол, тащите посудины на берег.

В этот вечер Настя явно была настроена позлить соседа. Едва они стали подниматься на гору, она быстро нагнала Трошку, будто невзначай пихнула его плечом, так что тот от неожиданности отшатнулся, и, пробежав вперед, обернулась, быстро показала язык и тут же скрылась за ничего не подозревающим дедом. Опешивший от такой наглости Трофим открыл было рот, но, не найдя, что ответить, только глупо повертел головой, точно ища свидетелей нанесенного ему оскорбления, и беспомощно помахал в ответ кулаком.

Шагавший за ними Павел почему-то подумал о старике: того деда, которого он видел в избе – трескучего, сгорбленного, с трудом передвигающегося – как не бывало! Выглядел жилистым мужиком, не знающим ни усталости, ни возраста. Даже внешне стал моложе – стройнее, что ли, крепче… С легкостью стащил лодку на берег, а теперь, идя в гору, они едва успевают за ним… Удивительно!

* * *

Понятие «заимка» было слишком громким для того, что они увидели. На сравнительно ровной площадке, за которой склон резко уходил вниз, к лесу, лежало, утопая в разросшемся вокруг кустарнике, всего ничего – несколько сгнивших бревен, да останки крыши, напоминавшей теперь скелет гигантской, обглоданной рыбы.

Савелий удрученно пнул ногой труху:

– Дела-а…

– Дед, а дед… как думаешь, Дункель был здесь? – потухшим голосом спросила Настя.

– Раз ходил на Собачью – не мог не быть, – отозвался Прохор. – Чалый наверняка их здесь на постой расположил…

– Так, «пояс», значит, здесь и зарыт! – Трошка засуетился между бревен.

– Ага, и «меч» в придачу! – буркнул старик.

– Знать бы какой он…

– Вот именно… – усмехнулся Савелий. – Он уж и сгнил давно, как сама заимка.

– Может, пряжка осталась?

– А что она даст? – буркнул Семен. Все удивленно поглядели на молчуна.

– А может, на ней что написано! – вдруг осенило Трофима.

– Да погоди ты метаться! – сердито одернул его старик. Он оглянулся, сел на трухлявое бревно и снизу посмотрел на Павла. – Так ты говоришь, где «меч», там и «пояс»?

Путешественники с изумлением посмотрели на деда – о чем это он?

– Так здесь и есть твой «меч» – у заимки бой и шел! А «пояс», получается, там, напротив, в лесу. – Прохор махнул на тайгу ниже по склону, и все непроизвольно посмотрели в ту же сторону. – В двадцатых годах кладбище огородили там, аккурат кружком… где чекистов зарыли, значит. Только в Отечественную дорогу сюда забыли – не до того было. Через четыре года – все лесом и поросло. Так и осталось. Теперь уж никто и не скажет, где лежат…

Старик с грустью оглядел притихшую молодежь.

– Там где-то и дядька мой, Григорий Михайлович… – Он помолчал. – Так что делать будем? Могилы рыть?

Друзья растерянно заморгали.

– А тех… хоронили где? – неожиданно спросил до сих пор молчавший Семен.

– Бандитов, что ли? – Прохор с любопытством глянул на верзилу. – Там где-то, подале…

– Тоже «кружком»?

– Может, и кружком. Не видел.

– А я, кажется, понял… – буркнул Трофим. – Между ними надо искать, между кладбищами! Ей-богу, точное место!

– Долго думал, чудило? – покачал головой Прохор. – Что же он, Дункель, подождал, когда всех зароют, а потом уж и клад схоронил? Отсчитал шаги – и аккурат посередке!

Все невольно заулыбались.

– Чудило он и есть, дедуля! – съязвила Настя.

– Сама ты… – обиженно пробубнил Трофим. – С чего-то надо начинать!

Старик, кряхтя, поднялся.

– Ну, будя вам! Дело к ночи. Сейчас расположимся, а утром, на свежую голову, и пошукаем для интереса, потом и назад. Чего сейчас-то дурью маяться…

– Время-то еще есть, – неожиданно заупрямилась Настя, – для чего ж мы тогда наприехали? Искать ведь…

– Конечно! – воскликнул Трофим и с испугом покосился на соперницу.

– Чего приехали, чего приехали, – проворчал Прохор. – С вами вообще голову потеряешь… Хватит рассуждать, пошли ночлег делать! – Он повернулся, чтобы идти назад.

– А если ночи дождаться? – тихо спросила Даша в спину.

Прохор остановился.

– Зачем это?

– Если Дункель поднялся на гору ночью… Вы же сами говорили…

– Что говорил?

Даша смутилась.

– Быть может, только ночью и возможно найти тот «пояс»! – догадался Павел.

– В темноте, что ли? – хмыкнул Савелий.

– Правильно, Пашка! – подскочил Трофим. – Иначе, к чему было командиру про ночь говорить!

Прохор покачал головой:

– Фантазеры… И дался вам этот пояс… Пошли палатки ставить, горе-старатели!

Внезапно произошло неожиданное: Семен, разглядывавший останки заимки, едва не подмяв Трофима, попятился назад. Тот недовольно отскочил:

– Ты что? Охмелел?

Долговязый повернул побелевшее лицо:

– Там… стоит…

– Кто?! – Даша с ужасом скакнула за спину мужа.

Все зашарили глазами по бревнам.

– Кто стоит, Сеня? – едва слышно спросил Савелий.

Семен молчал.

– Нет ведь никого…

Не отрывая глаз от бревен, парень виновато проморгал:

– Стоял…

Трофим за спиной верзилы покрутил пальцем у виска – крыша поехала! – но тут же, под недобрым взглядом деда, присмирел. Прохор, нахмурившись и, не спуская глаз с Трошки, будто предупреждая его от новой выходки, тихо произнес:

– Пойдем, однако, Семен Андреевич… – Он внимательно посмотрел в испуганные глаза москвича. – Дотемна еще расположиться надо…

Странное происшествие с долговязым молчуном удручающе подействовало на искателей золота. Радостно-возбужденное настроение, с каким они шли на заимку, вмиг улетучилось… Никто не мог взять в толк, что могло напугать этого огромного, с виду мужественного человека и отчего так участливо обошелся с ним, по обыкновению бесцеремонный, Прохор? Может, верзила со стариком действительно что-то видели?

Возвращались медленно, изредка поглядывая то на деда, то на посеревшего и мрачного Семена. Однако на берегу заботы заставили на некоторое время позабыть о нем: стали готовить ночлег.

Лагерь разбили на берегу реки, рядом с лодками. Солнце клонилось быстро; уже над тайгой оно вкатилось в набежавшую тучу, и сразу сделалось сумрачно и прохладно.

Ужин проходил уже в потемках, у костра, от которого ночь казалась еще более густой и мрачной. Было тихо, мерный шум реки и замерцавшие холодным светом звезды лишь усиливали ощущение гнетущей тишины и скрытой, таинственной настороженности, нависшей над их освещенным горящими поленьями кругом. И невольно пережитое всеми происшествие на заимке стало казаться уже не странным, а жутковатым… Что все-таки мог видеть верзила на груде истлевших бревен? Не мог же он беспричинно прийти в такое необъяснимое смятение!

Но спросить об этом никто не решался: Семен, погрузившись в свои мрачные мысли, угрюмо, отвернувшись от всех, едва касался тарелки…

За ужином Павел то и дело поглядывал на вершину горы, огромной тушей чернеющей теперь на фоне звездного неба. С замиранием сердца он думал, что возможно где-то совсем рядом, на вершине, лежит нечто такое, что предопределило когда-то судьбу золота…

Неожиданно он перестал есть: черт возьми! Это нечто не может лежать! Это вовсе не конкретные вещи – их глупо даже искать! Это наверняка то, что с горы было принято штабс-капитаном за ориентир будущего клада. «Даша, как всегда, права, – думал он. – Чтобы понять это, надо, как тому Дункелю, подняться на гору ночью!»

У него даже засосало под лодыжкой. Уже за чаем, когда путники подсели ближе к костру, он, поглощенный своими мыслями, неожиданно произнес:

– Надо подняться на гору…

Все подняли головы.

– Ты это к чему? – осторожно спросила Даша.

Ответить Павел не успел. В ту же минуту произошло нечто, отчего все они долго потом не могли прийти в себя – внезапно со стороны реки налетел порыв ветра, пламя костра, с жаром лизнув штанину отпрянувшего Савелия, полыхнуло в сторону горы и средь шума ветра, треска костра и шуршания гальки под ногами вскочившего москвича, послышался ясный, пробежавший меж них и пропавший где-то у вершины шепот: «Проша…»

Все окаменели.

Прошло неизвестно сколько времени, прежде чем путешественники пришли в себя.

– Что это было? – встряхнув головой, изумленно произнес Трофим.

– Сила нечистая… – прошептал Прохор.

– Вроде как… тебя звали… – испуганно пролепетала Настя.

– Нечистая… – вновь шепнул охотник. И вдруг занервничал. – Точно, к смерти близкой! И ведь не хотел идти…

Даша прижалась к Павлу; Семен, не мигая, уставился на охотника – в глазах тот же испуг, что и на заимке.

– Еще знак! – пролепетал Трошка. – Рядом мы с ним, с золотом…

Прохор нервно заерзал:

– Возвращаться надо – вот что это за знак!

– Ну уж нет! – прошипел Трофим. – Искать надо!

Дед взмахнул рукой:

– Молчи уж!

Сердце Павла учащенно забилось.

– Шепот пропал там… – медленно сказал он. – Он поднял глаза на вершину, и в них сверкнули отблески костра. – Надо подняться на гору!

– Вы это серьезно? – фыркнул москвич. – Хотите найти шепчущего призрака? Вы спятили! Это вообще мог быть слуховой обман, мираж!

Павел скрипнул зубами:

– Я один поднимусь…

Он встал. У костра стало тихо.

– Паша… ты уверен? – послышался дрогнувший голос Даши. – Зачем сейчас-то?

Треск костра заглушил последнюю фразу: горящее полено внезапно вывалилось из пламени и, полыхнув, осветило лицо Павла – он смотрел на жену:

– Потому, что первый час ночи…

– Я с тобой! – вскочил Трофим.

Глаза Насти загорелись:

– И то, правда, деда, для чего пришли? Может, с того и не находили ничего, что не в то время искали!

– Правильно! – подхватил Трофим. – Айда, наверх!

– Цыц, чертенята! – прикрикнул Прохор. – Ходила баба на гору, да не в ту пору! Ишь, разошлись! Поиграли – и будя! Поутру – домой!

– Только через гору! – взвизгнула Настя, вскакивая.

Старик опешил:

– Сядь, язва! Учить еще будешь… Связался с вами на старости… Говорю – нечистая здесь! Всем здесь мерещится…

Настя села. Дед, отвернувшись, что-то невнятно пробурчал. Все смотрели на него. Неожиданно Савелий повернулся к Павлу:

– Что же все-таки хотите найти? Уж не «пояс» ли?

Павел растерянно помотал головой:

– Не знаю…

Москвич, сопя, помолчал.

– Прохор Николаевич… А я ведь тоже поднимусь…

Дед, взглянув на него, укоризненно покачал головой:

– Вот и от тебя дождался…

Павел встал и молча зашагал к палаткам.

– Где фонарь? – послышалось уже издали.

– Возьми в моем рюкзаке! Я с тобой! – Трофим соскочил с места.

– Погодьте, черти! Вместе пойдем!

Прохор поднялся и прокричал вслед убегающему парню:

– Ружье возьми, дурья башка!

– Ну, Прохор Николаевич, даешь! – крякнул Савелий и перевел взгляд на Дашу: – Вы не против, если Семен с вами останется?

Даша растерянно кивнула. Москвич взглянул на товарища:

– Останешься?

– Ладно, – мрачно отозвался тот.

– Может, и я… – слабо начала было Даша, но тотчас же из темноты послышался голос Павла:

– Нет! Оставайся здесь!

* * *

На вершину поднимались при свете фонарей. Впереди, ворчливо бормоча, шуршал галькой дед Прохор; за ним, то и дело наступая ему на пятки, жалась Настя, следом – Павел, старательно подсвечивающий тропу под ее ногами… Замыкал вытянувшуюся цепочку путников Трофим, неприятно досаждавший шедшему впереди Савелию несносным сопением в затылок…

Они прошли полосу высоких кустов, миновали огромные валуны, чернеющие, точно заброшенные могильники… Выше потянулись островки стелющегося по камням кустарника… Их колючие кущи каждый раз приходилось обходить – то с одной стороны, то с другой, – и путники, стараясь не отстать друг от друга, запетляли по склону неровной змейкой, вынужденно замедляя движение вверх.

Но это было только началом – впереди ждало новое испытание: метров через пятьдесят растительности поубавилось, но склон неожиданно сделался круче… Идти стало намного труднее, а вскоре они и вовсе закарабкались по скалистому хребту, машинально нащупывая руками каменные выступы… И, казалось, тому не будет конца…

Но вот, как-то незаметно, под ногами стало ровнее, подъем положе… Уже у самой вершины старик остановил команду перевести дух…

Повернувшись, он осветил молодежь налобником, но, как ни удивительно было для него, никто не роптал; или ни у кого не было сил роптать – все тяжело дышали, словно побитые собаки… Лишь Савелий, отвернувшись от света в сторону стоявшего ниже Трофима, негромко выругался…

Через пару минут вновь тронулись… Прошли пять метров, еще десять… И вдруг – безбрежная ширь ночного небосклона, усыпанного миллиардами сверкающих меж черных пятен звезд, распахнулась перед их взорами; еще несколько метров – и темная полоса неровной вершины протянулась под ними куда-то далеко к западу.

Прохор, пройдя вперед, остановился и вновь, тяжело дыша, перевел дух. Вскоре к нему подтянулись остальные. Фонарь старика скользнул по лицам и погас.

– Кажись, добрались… Однако делать-то чего будем, в темени?

Вместо ответа, путники растерянно зашарили лучами по сторонам: тьма обступала незадачливых искателей кладов, еще более густая от нервно дрожащего света фонарей.

– Да что здесь можно найти! – сердито проворчал Савелий.

– Черт побери! – выругался Трофим. – Хоть глаз коли! И луны-то нет. Звезд много, а луны нет…

– А времени сколько? – зачем-то спросила Настя.

– Тебе-то на что время? – отозвался Прохор.

Савелий машинально навел фонарь на руку:

– Начало второго…

– Надо подождать, – неуверенно сказал Павел.

– Чего ждать-то? – рассердился дед. – Спускаться надо! Ясно ведь…

Отчего-то Павел вдруг почувствовал, что именно сейчас вот-вот и должно произойти то, что в такую же осеннюю ночь произошло со штабс-капитаном… Только надо набраться терпения, немного подождать! Если уйти – тайна так и останется тайной, и уже навсегда!

– Я подожду… – сказал он. – А вы спускайтесь.

– Да, деда, спускайтесь, мы подождем! – повторила Настя.

Старик навел луч на внучку:

– Ты что, ополоумела? Как же я тебя оставлю? А ну, пошли вниз!

– Нет! – вдруг отрезала Настя и решительно уселась на камень. – Я с ребятами! И убери фонарь!

Прохор в темноте молчал – изумленно, не находя что сказать… Наконец сквозь зубы выдавил:

– Ну, погоди, чертовка… только возвернемся…

Фонарь погас.

– Теперь-то сколько времени? – спросил в темноте Трофим.

Савелий вновь посветил на часы:

– Полчаса прошло – без двадцати два. – И добавил: – Кажется, глупо все…

Старик кряхтя поднялся.

– Ну, хватит, пора и честь знать!

Настя, явно желая отвлечь деда, вдруг подняла голову к небу:

– Звезд-то сколько! Красиво как!

– Ты мне зубы не заговаривай – поднимай зад!

– Нет, дед, действительно – гляди какая яркая звезда!

– Сириус это, – послышался из темноты голос Павла. – Самая яркая звезда на небе… В созвездии Большого Пса…

Настя хихикнула:

– Надо же! С Собачьей горы на Пса смотрим!

– А вон выше, левее – созвездие Малого Пса, – вновь послышался голос Павла.

– Где?

– Да вон!

Павел нащупал в темноте руку девушки и навел ее на небосклон.

– А правее – их хозяин, охотник – созвездие Орион.

– Где-где? – пискнула Настя.

Все подняли головы.

– Вон видишь? Две звезды сверху и две снизу – это туловище охотника… А посередине – сужение – три звезды в одну линию – его пояс, то есть Ориона…

– Пояс? – мечтательно переспросила Настя. – И откуда ты все это знаешь?

– Интересовался когда-то… С этого пояса Ориона все и началось… – Он вдруг осекся. – Черт возьми! «Пояс»! Уж не этот ли? – Павел вскочил. – И две звезды под поясом в одну линию – «меч»… Меч Ориона!

– Где! – взвизгнул Трофим. – Вижу! Точно – две звезды, одна под другой!

– Быть может, на что-то указывают? В проекции… – В голосе Павла слышалось волнение.

– Глядите! – громко воскликнула Настя. – Под звездами… на горизонте…

Дрожь пробежала по телам путников: вдалеке, над скрытой мглою тайгой, блеснула вдруг в свете загадочной зарницы плоская вершина неведомой горы, похожей на стену неприступного бастиона; потом блеснула еще несколько раз… и еще… и пропала в толще осенней ночи.

Дед в темноте быстро перекрестился.

– Николина гора… – испуганно прошептал он.

Глава 9

Просторная Николина изба казалась давно заброшенной. В светлице – лишь запыленный стол у пробитого пулей окна, на столе закопченная, с отколотым верхом керосиновая лампа, да на стенке, у давно нетопленной печки – потемневшая от времени трехъярусная полка с сиротливой глиняной крынкой, мозолившей глаз, как одинокое напоминание о прошлом уюте. А еще два опрокинутых стула посреди комнаты, разбросанные клочья бумаги, и кучка сметенного кем-то мусора в углу…

Войдя в светлицу, Круглов огляделся. Молча прошел к столу. Колька в нерешительности остался стоять у порога, и Круглов, с тоскою глянув на брата, медленно провел пальцем по пыльной поверхности стола, прочертил длинную неровную линию, обошел стол и, прищурясь, покосился на окно.

В это время вошли Калюжный и Прокопенко. Комэск угрюмо посмотрел на них и, словно продолжая прерванную речь, проговорил:

– Вот и говорю я – сглупил Федор, у окна сел, да еще перед лампой…

Круглов вновь скосил глаз на пулевое отверстие в стекле, затем на лампу, словно проводя взглядом траекторию некогда просвистевшей пули, и тихо спросил:

– Как думаешь, комвзвод, аккурат в висок будет… одним выстрелом?

Калюжный и Прокопенко приблизились. За ними с вдруг охватившим его трепетом, какой случается при виде покойников, торопливо просеменил Колька.

Круглов глубоко вздохнул:

– Эх, Федор Остапов! Нехорошо ты сидел, однако…

Бровь его дрогнула. Вновь оглядев молчавших перед ним чекистов, он печально добавил:

– Да что говорить теперь! Берите стулья – совет держать будем. Времени в обрез…

Калюжный кивнул на Кольку:

– Пацан с нами, что ли?

– Николай видел Дункеля, кое-что знает… – садясь на край стола, устало пояснил комэск.

– Ясно. Никак брат?

– Брат, младший. Из Кругловых только двое мужиков и осталось – он да я. Ну, рассаживайтесь…

Калюжный и комвзвода, подобрав стулья, расселись посреди комнаты. Колька остался стоять у стола. Круглов скользнул взглядом по лицам, помедлил, словно раздумывая с чего начать, и, вздохнув, сказал:

– Сначала – что мы знаем на текущий момент… Во-первых, около трех недель назад в деревне объявился отряд Дункеля, остановился у Чалого… Видать, неслучайно: Дункеля привел преданный человек Чалого – некто Мохов, – личность, уж поверьте, мерзкая и злобная! Как он оказался у штабс-капитана – не знаю. Но ясно одно: в Глуховку пришли намеренно, а, значит, идти далее не собирались. Да и некуда…Думается, здесь и был их конечный пункт…

– Почему именно здесь? – перебил Калюжный.

– Погоди, – поморщился комэск. – Сказал же – не знаю. Ты дальше слушай! Во-вторых, в отряде Дункеля без Мохова было семь человек. И что самое странное – среди них две барышни.

– Барышни? Какие барышни? – Калюжный насторожился.

– Обыкновенные, в платьях, – незлобно съязвил Григорий. – Что это ты в лице изменился? Барышень не видал, что ли, матросы-папиросы?

– Видал… – пробормотал Калюжный. – И все же здесь, в тайге… Кто они?

– А про то Колька знает. Так, Николай?

– Ага, – шмыгнул носом тот. – Одна возрастом, почти как Тоська, и добрая…

– Как Тоська? – Круглов сморщил лоб. – Лет восемнадцати, что ли?

– Угу.

– Добрая, с чего же?

– Сахару дала мне раз. И вообще…

– Понятно. А вторая?

– Вторая – чуток помладше, красивая… – Колька, смутившись, шмыгнул носом. – Но я ее почти не видел – все в горнице сидела.

Круглов с любопытством взглянул на Калюжного:

– Ты что побелел вновь. Здоров ли?

Павел отвел глаза:

– Здоров… Только неужели эти дамы и есть те «важные особы»?

– Все может быть. Дай срок – разберемся…

Молчавший до сих пор Прокопенко заерзал на стуле:

– Остальные кто же были, у Дункеля?

Колька поднял глаза к потолку, будто вспоминая:

– Два охфицера было: этот Дунка, который за старшего у них – капитан, кажись, а другой – прапорщик. Звали друг друга по отчеству: прапорщик капитана – Петр Петрович, да Петр Петрович, а тот прапорщика – Александр Александрович. – Колька помолчал. – А еще три солдата было. Один старый – Иван, двое моложе – Федор и Петр.

– Откуда знаешь? – недоверчиво скосился на Кольку Прокопенко.

– Он у Чалого при доме состоял, – за брата пояснил Григорий и, уже обращаясь к нему самому, попросил: – Расскажи, что Дункель с собой вез!

Колька, словно почувствовав свою значимость, важно почесал затылок:

– Приехали на двух подводах. На одной сами сидели, на второй – вещи разные. Но все больше ящики – невеликие с виду, но тяжелые. Штук десять.

Стало тихо.

– Получается, наши клиенты? – нарушил наступившее молчание Прокопенко.

– Наши – не сомневайся… – протянул Круглов. Он поднял глаза к потолку. – В общем, картина, вырисовывается такая. Дня через два после их ночного заезда о Дункеле – не без помощи Кольки, конечно, знала уже вся деревня. Остапов отряжает брата на лесопильню, чтобы через тамошних рабочих известить о нем Чека. Об этом пронюхивает Чалый и в ту же ночь Дункель снимается с места и уходит в лес. А вот дальше происходит нечто занятное… Через пару дней от Дункеля приходит человек… Так, Никола?

– Ага, – закивал Колька. – Тот самый Федор, солдат…

– Так вот, – продолжил Круглов, – приходит человек и просит у Чалого проводника и трех лошадей…

– С какой такой стати? – буркнул комвзвода.

– Это-то, может, и понятно: с подводами в тайге не сподручно. А лошади, скорее всего, – три под ящики, а две имеющиеся – для девиц. Вопрос в другом: почему сразу не взяли проводника да лошадок?

– Может, решили сначала припрятать ящики, чтобы Чалый не знал где? Затем уж и проводник понадобился, укрыться в тайге понадежнее, – предположил Калюжный.

– А лошади тогда зачем нужны были? И почему бы им не взять было сразу четырех лошадей, чтобы всех в седло посадить? Нет, Паша, не все так просто. Ящики-то при них оставались. Коля, расскажи…

– Про что? – захлопал ресницами тот. – Про то, как Чалый к Дунке послал?

– Про это самое…

– Так для чего меня послали – я и не знаю. Нас трое было – я, дядька Мохов да Федор-солдат. Моего-то мерина и они могли привесть…

Калюжный и Прокопенко переглянулись.

– И, правда, для чего было хлопца посылать? – удивился комвзвода.

– А ты дослушай, – посоветовал Круглов и кивнул брату: – Говори!

– Что говорить? К вечеру, значит, мы и вышли на Гнилуху. Это у нас речка такая в тайге, – пояснил он. – Там, недалеко от места, где Гнилуха огибает холм, мы и нашли Дунку. Переспали ночь у реки, а на утро они и ушли. Вместе с Моховым.

– Куда? – почти одновременно воскликнули Калюжный и Прокопенко.

Колька испуганно заморгал:

– На гору, Собачью…

– Они, что ли, сказали?

– Не-е… Мохов. Отвел в сторону и украдкой, чтобы другие не слыхали, сказал – вернешься, передай Чалому – все, мол, в порядке, идем на Собачью…

– И все?

– Все… Хлыстнул нагайкой – и прогнал…

– Передал Чалому? – глядя на брата в упор, спросил Круглов.

– Не успел. Мамка у деревни встретила и в лес утащила, в шалаш. Наказывала не высовываться.

Некоторое время все молчали.

– Значит, все на Собачью ушли… – о чем-то думая, проговорил Круглов.

– Не знаю, – ковыряясь в носу, небрежно бросил Колька.

Мужчины с изумлением уставились на пацана.

– Ты что, малец, шутки шутишь? – рявкнул Прокопенко. – Сам же только что про Собачью говорил!

Колька с испугу выдернул палец и съежился:

– Ушли-то на Собачью, а вот все ли – не знаю. Охвицера одного, того, что помоложе – я уже не видел… И барышень не видел.

Щека Калюжного отчего-то нервно дернулась:

– Как не видел? Куда же они делись?

– Может, в палатке были… У них две палатки стояли. Потом Мохов прогнал меня…

Чекисты переглянулись.

– Ну а ящики-то, видел?

Колька поспешно кивнул:

– Ящики видел.

– Точно? – угрюмо спросил Григорий.

– Точно, вот тебе крест! – Колька быстро перекрестился.

– Что скажешь, Григорий Михайлович? – помолчав, спросил Калюжный.

– А вы что смекаете? – переспросил комэск.

Прокопенко вновь заерзал на стуле:

– Что здесь говорить! Идти по следу надо, на эту самую гору!

Круглов поднялся и задумчиво прошелся вдоль стола – раз-другой…

– С Колькой, пожалуй, все понятно, – словно размышляя вслух, сказал он. – Пацана для того и отправили с Моховым, чтобы не узнал про готовящуюся расправу над Остаповым и не разнес по деревне: Федора в ту же ночь, как они ушли, и застрелили. Через два дня и с братом его, Иваном, покончили, гады. Но, вернее всего, Колька нужен был, чтобы весть передать Чалому. Мол, Дункель идет куда нужно! Получается, договор у них был, куда ящики вести… А если так, то для чего Дункель раньше ушел, без провожатых? Места ведь ему неведомые…

Прокопенко вскочил:

– Какая разница! Главное, искать их надо на этой Собачьей горе! Там и ящики хоронить будут! Факт!

Круглов покачал головой:

– Не думаю… Хоронить, скорее всего, будут на дальней заимке Чалого. Туда сухопутно добраться можно только через Собачью гору, через ближнюю заимку. Короче, конечно, по большой реке… – Он покосился на Кольку. – Как ушел Чалый, по воде?

– По воде, на лодках. Со всеми своими…

– Значит, на дальней заимке они и должны встретиться!

– А что это за люди у Чалого? Они, что же, живут с ним? – спросил Калюжный.

– У Чалого всегда с десяток негодяев было, – пояснил Круглов. – Как правило, из пришлых. С ними надежнее над охотниками по таежным зимовникам глумиться, пушнину отбирать. Во дворе Чалого даже изба специально поставлена была, что-то вроде казармы. Коль, сколько их было?

– С Чалым и двумя сыновьями его – одиннадцать…

Круглов задумался:

– Значит, с людьми Дункеля – восемнадцать… Если дамочек в расчет не брать, то силы в общем равны… – Он помедлил. – Короче, так! С утра двигаем на Собачью! Оттуда, если там их уже нет – на дальнюю заимку. Прокопенко! – Вдруг перейдя на командный голос, произнес Круглов. Комвзвод, за ним и Калюжный поднялись. – Людей расположишь здесь, в избе! Лошадей на ночь выведешь за деревню, выделишь для этого пару человек. У избы – охрана! Выход на Собачью – в семь утра. Есть вопросы?

– Все ясно, – закивали чекисты.

Круглов неожиданно улыбнулся:

– Вечером просим в гости, к матери моей, Марфе Петровне… У нее, Паша, и заночуем с тобой. Ты же, Прокопенко, сюда возвернешься, за командира будешь!

– А я как же? – пискнул Колька.

– А ты… – Круглов приблизился к брату и, опустив руки на худые плечи, посмотрел ему в глаза. – А ты у мамки теперь один остался, понимать должен, матросы-папиросы! Свое уже нарисковал… Беречь обязан ее! Это тебе мой наказ! Понял?

– Понял… – выдавил Колька и шмыгнул носом. – Может, до Гнилухи? Я и место покажу…

– Нет! – кончил разговор Григорий. – Дуй к мамке, скажи – скоро будем! И смотри мне, о разговоре нашем – никому! Понятно?

* * *

Завершился этот беспокойный день в избе Кругловых. За столом Марфы Петровны, радостно суетившейся, они засиделись допоздна. Причиной тому стали не только тепло ее дома, и не столько сам стол, с невесть какими угощениями – похлебкой, да картошкой с зеленью, сдобренной припасами из чекистского пайка, – а явившаяся вдруг во всей своей красе Тоська Остапова.

Она вошла неожиданно, едва гости успели разлить припасенной хозяйкой настойки. Мужчины так и застыли с преподнесенными ко рту гранеными стопками… Даже Круглов, еще утром видевшийся с ней, не верил своим глазам – перед ним стояла другая Тоська! Все в ней – от блеска ясных голубых глаз, разрумяненных от ходьбы и смущения щек, до стройной фигуры, стянутой нарядным узкоприталенным жакетом, – все излучало прежде неведомую в ней свежесть, молодость и какую-то неизъяснимую женскую привлекательность…

Круглов опустил стопку и, сглотнув слюну, выдавил:

– Знакомьтесь, красные бойцы, – соседка моя, Таисия Остапова, дочь убитого Федора!

С этих слов все завертелось вокруг гостьи. От внимания, впервые столь откровенно проявляемого со стороны мужчин, Тоська окончательно смутилась, потупила взор и до конца застолья не смела взглянуть на присутствующих, в особенности на тетку Марфу. Лишь по редким, украдкой брошенным взглядам, счастливым искоркам, вспыхивающих в ее глазах при этом, да застывшей на лице улыбке, не спадавшей в течение всего вечера, было видно, что от новых ощущений ей было и стыдно, и любопытно, и неожиданно приятно…

Больше всех расточался любезностями вдруг ставший разговорчивым и не по обыкновению веселым Прокопенко, чем вызвал поначалу недоумение, а затем снисходительную улыбку Круглова. Калюжный же, чем больше расходился комвзвода, становился все мрачней и неразговорчивей. Это тоже не осталось без внимания комэска, который несколько раз многозначительно переглянулся с матерью, кивая то на молоденькую соседку – мол, какова стала! – то на возбужденных ее присутствием мужчин. Закончилось все тем, что расхрабрившийся усач предложил Тоське проводить ее, как только та засобиралась уйти. Неожиданно для всех Тоська возражать не стала – лишь залилась краской и, пряча глаза, отвернулась.

– Ну, Прокопенко, твоя взяла, однако, матросы-папиросы! – рассмеялся Григорий. – Смотри, не потеряй головушку! Но если обидишь – сам тебе башку оторву! Да не забудь людей проверить!

Тоська выскочила за дверь.

Глава 10

В эту ночь, казалось, никто не мог заснуть. Из левой крайней палатки доносился то учащенный, то затихающий шепот Савелия и Семена; в палатке, стоявшей рядом, кряхтел дед Прохор, изредка отзываясь на вопросы неугомонной внучки; в крайней правой – то и дело ворочался и поминутно вздыхал Трофим.

Не спали и в палатке слева от него: Павел вновь и вновь возбужденно пересказывал шепотом увиденное ими на вершине горы, и Даша, прильнув к его груди, слушала и с милой грустью разглядывала в темноте лицо мужа.

Она вдруг стала думать о странных переменах в Павле… Он то становился рассеянным и задумчивым, говорившим невпопад и загадками, то вдруг возбужденно-радостным, как сейчас, видящим все в каком-то исключительно превосходном свете… «Неужели так подействовала история с золотом?» – мысленно спрашивала она себя и чувствовала, как страстность, с которой Павел нашептывал ей об увиденной таинственной горе, начинает вызывать в ней неясное беспокойство… То, что поначалу представлялось безобидным любопытством, вдруг стало казаться чем-то чрезмерным и таящим непредсказуемые поступки… Как сегодня, когда он упрямо, несмотря ни на что, поднялся на гору… И, когда Павел в очередной раз упомянул о высветившейся из мрака вершине, она, сама того не ожидая, тихо возразила:

– А если… это совпадение?

Павел от неожиданности смолк. Он вдруг с сожалением понял, что, кажется, уморил ее. А, может, она действительно сомневается? Но как можно? Какой другой «пояс и меч» можно найти на пустынной вершине? А Дункель видел… Однако то ли видел, что и они? Неужели это действительно случайное совпадение? Обманулись, потому что желали что-то увидеть?

На душе стало муторно. Дашка, кажется, права… Выдали желаемое за действительное… Он осторожно приподнялся, поцеловал ее в губы и, как можно нежнее, прошептал:

– Кажется, я тебя заговорил… Спи, Даш, спокойной ночи!

Но сам уснуть не смог. Он смотрел в брезентовый потолок, которого не видел, но ощущал совсем рядом, почти у лица, и думал о том, о чем неожиданно спросила Даша…

Конечно, не исключено, что это было случайное совпадение – пояс, меч, зарница… Но, черт возьми! Тот офицер наверняка разглядел того же самого Ориона, что видели и они, – других «поясов» и «мечей» придумать невозможно! И под «мечом» так же ничего, кроме этой высветившейся вершины найти он не мог – ничего другого в этой тайге не было, и нет сейчас! Даже если она ему и не блеснула зарницей, и он не видел ее, а лишь вычислил по карте – все равно он должен был выбрать только эту гору! Иначе, зачем было говорить о поясе и мече как ориентирах? А это значит… Это значит, что именно там и покоится золото Дункеля! Там, а не здесь, на Собачьей горе, как все до сих пор думали!

Павел в возбуждении заворочался. Итак – Николина гора, как сказал дед… «Но гора большая… Найти без подсказки невозможно! – пронеслось в голове. – Но можно попытаться… – тут же возразил он себе. – Должны же быть какие-нибудь наиболее вероятные места! Надо только добраться до горы! До горы… Завтра – на Николину гору…»

Он незаметно заснул. Ему снился тот же самый сон, который привиделся ему на поляне: странная пожилая женщина в черном широком платье; она ведет его к мысу, протягивает руку… На этот раз он подходит к ней – все ближе, ближе, пытается разглядеть лицо, которого не видит из-за черной вуали, спадающей с широкой шляпы; она начинает поднимать ее и…

Когда Павел выполз из палатки, дед Прохор уже сидел у костра. Охотник недвижно смотрел на закипающий чайник. У его ног, в углях, дымился черный от сажи котелок; из-под крышки, как из волшебной лампы, разносился густой аромат тушенки, незримо обволакивающий сонный берег.

Павел поздоровался; старик что-то буркнул в ответ, но не обернулся. Павел взглянул на небо: ясной погоды – как не бывало… Над тайгой неслись тяжелые облака, казалось, готовые пролиться затяжным дождем, было свежо и пасмурно. Павел поежился, быстро оголил торс и, подергивая мышцами, затрусил к реке.

В это время из левой палатки высунулась голова Савелия: она бессмысленно повертелась – в сторону деда, затем – реки, где плескался оголенный Павел – и исчезла… Через минуту пола палатки распахнулась; Савелий выполз по грудь наружу и не спеша встал на ноги.

– Прохор Николаевич, не спали, что ли? – окликнул он.

– Уже не спится, – глухо отозвался старик.

Савелий подошел ближе. У палатки напротив появился Трофим.

– Утро доброе… – сонным голосом произнес он.

– Уже видались… – буркнул Прохор.

– Это точно! – Трофим усмехнулся, закрыл глаза, потянувшись, задрал голову. – Никак к дождю сегодня!

Трофим выпрямился.

– Поднимай остальных, – холодно сказал Прохор. – Каша стынет.

Завтракали молча, редко перебрасываясь фразами, никак не относящимися к ночному происшествию, хотя всех подмывало узнать, какое решение примет старик – идти дальше к Николиной горе или возвращаться… Все посматривали в сторону насупившего охотника, но спросить не решались – видно было по всему, что дед был не в духе, а значит – все еще раздумывал. Лишь когда девушки собрали посуду, готовясь снести ее к реке, Савелий небрежно, как бы между прочим, спросил:

– Что с утра хмурые, Прохор Николаевич? Никак шепот ночной тревожит?

– И он тоже, – не глядя на него, буркнул охотник и уныло посмотрел на Семена: тот, смутившись, отвел взгляд.

Наступило неловкое молчание. Через некоторое время уже Трофим, явно желая как-то разговорить старика, спросил:

– Интересно, сколько здесь пробыл Дункель? Семеро, говоришь, их было?

– Сюда их четверо пришло… – уже с реки подала голос Дарья. – Так ведь, Прохор Николаевич? К тому времени ни женщин, ни одного из офицеров не было?

– Пятеро их было… – тихо произнес Семен; глаза его отчего-то испуганно забегали.

– Это почему же… пятеро? – удивился Трофим.

– Проводник еще был – Мохов Сидор Матвеевич… Прапрадед мой…

Глаза Трофима медленно полезли на лоб:

– Как это «прапрадед»? Твой, что ли?

Семен промолчал.

Посуда на берегу перестала тарахтеть: Даша и Настя издали смотрели на молчуна, словно впервые видели его. Савелий отчего-то, отвернувшись, сплюнул:

– Дурак ты, Сеня!

Павел изумленно взглянул на Савелия, затем на деда: тот задумчиво смотрел на костер и неожиданно, совершенно сбив всех с толка, заговорил непонятно о чем:

– Я-то все думаю, отчего ты там… Как могло быть? Ты же, я думаю, никогда не видел его… Как узнал?

То, что ответил Семен, привело всех в изумление:

– В детстве рассказывали… про рану в голову, – произнес он потухшим голосом. – Страшно было… Таким и явился, как представлял…

– И про Дункеля слыхал, получается?

– Нет. Только про золото…

Старик тихо протянул:

– Вот оно, как… Значит, неспроста вы тут…

Глуховцы молчали, лихорадочно размышляя, о чем все же шла речь. Выходило, что там, на заимке, долговязому Семену привиделся… его прапрадед?

Трофим поморщился:

– Это о чем вы сейчас?

– Да, все о том же! – вдруг, раздражаясь, выкрикнул дед. – Место здесь проклятое, кровью меченное!

Павел машинально кинул в костер хвороста и тихо спросил:

– Так мы идем дальше?

– Куда?

– К Николиной горе…

Прохор медленно, всем туловищем, развернулся в его сторону:

– Да ты хоть знаешь, что это за место, парень? Это же Николина гора! Туда даже зверь не ходит – топь кругом! Да и ходьбы до нее верст двадцать по тайге! Нет, парень, туда я не пойду и вам не дам… У нас и продуктов-то нет!

– На кой они нам? – удивился Трофим. – Дичь кругом.

– И правда что – настреляем! – с берега подала голос Настя.

– А тебя не спрашивают! – тут же отрезал охотник. – С тобой еще дома разберемся!

Дед пошуршал веткой в костре и не спеша прикурил от ее занявшегося пламенем конца.

– И дичи там никакой – вымерла будто… И потом… ты на Семена погляди. Мертвецов-то не боитесь? Дело-то нечистое, с мертвецами-то…

Трофим приподнялся, поднес самокрутку к папироске охотника и, затянувшись, сказал, словно между прочим:

– Нет, не боимся… А двадцать верст – день пути…

– А четыре не хочешь? По тайге-то с болотцем? Топь одна… Да обратно столько же! Ходить не грех, да не вышел бы смех! Вы-то с чего взяли, что туда идти надо? «Пояс», «звезды» – чушь это! Назад – и баста!

Над костром нависла гробовая тишина. Было слышно, как, играясь с прибрежными камнями, журчала вода; лениво потрескивал костер, пожирающий поленья; несколько раз ухнула сова…

– Я иду! – наконец сказал Павел.

– Ты? – спросила Даша. – Мне кажется, это глупо…

Прохор откинул папироску.

– Правильно, девонька, – кивнул он. – Даже ты понимаешь. Идти неизвестно куда, искать неизвестно что – баловство, да и только…

Еще недавно подавленный Семен вдруг сердито вырвал изо рта так и не зажженную сигарету и в сторону, словно про себя, прошипел:

– Какая еще «топь»?

Прохор поднял на него удивленные глаза:

– В себя пришел, что ли? Топь – она и есть топь. Всосет – и поминай, как звали! Вокруг горы – одни болота. Говорят, староста когда-то там утоп, в старину. Его именем и прозвали гору…

Семен поерзал:

– Совсем не пройти, что ли?

Прохор пристально посмотрел на верзилу:

– Уж и ты ли собрался туда?

– Так все же можно пройти? – упрямо повторил молчун.

Прохор покачал головой:

– Пройти-то можно, да знать надо, где… Да для чего!

– А вы знаете, где?

Старик в сердцах прошипел:

– Душа наивная… Был разок и что?.. Лося-подранка туда гонял… Да только тот подранок так и ушел под тину! Сам едва ноги унес… Не-е, парень, туда не советую соваться, если жизнь дорога!

Павел хмуро покосился на старика, хотел возразить, но неожиданно в беседу вступил Савелий:

– А согласись, Прохор Николаевич, ведь это самое подходящее место для клада… Лучшего не придумать…

Охотник медленно поднял глаза на постояльца:

– Может и подходящее… К чему это ты?

– Так, к слову…

Прохор помолчал.

– Ты вот что, Иваныч, не темни лучше… Говори прямо, чего удумали с приятелем? Вчерась еще кобенились, а сегодня уж и в омут согласны? Ну-ка, давай начистоту!

Савелий отвернулся:

– Что было вчера – то было вчера. А сегодня – другое. Сегодня мы с Семеном пойдем на ту гору, чего бы это ни стоило!

– Вот, значит, как? И с чего же?

– Есть причина, Прохор Николаевич, да не время пока… – Савелий помедлил. – И ты бы шел с нами: если пропадем – грех на душу возьмешь! А так – дорогу покажешь…

Охотник от неожиданного предложения выпучил глаза:

– Ты что несешь-то? Ум есть ли? Двадцать верст по тайге и болоту? Да еще дойдешь ли!

Савелий прищурился.

– Может, нам и поближе достаточно будет…

– Что за чертовы загадки? – наскочил вдруг на москвича Трофим. – Увязались – так и нечего шарады разводить! Говорите прямо!

Савелий, не глядя на парня, произнес невозмутимо:

– А ребят, Прохор Николаевич, надо отправить…

– Вот уж дудки! – вскочил Трофим.

Прохор остановил его взмахом руки:

– Погоди, парень…

Он бросил косой взгляд на постояльца:

– Так чего вы такого знаете, что нам неведомо? Поделись, мил человек. Может, тогда и я подумаю…

На белом лице Савелия шевельнулась лукавая улыбка:

– Мало ли чего, Прохор Николаевич… Вы лучше вот что скажите: стоят ли между Собачьей и Николиной горами некие особенные камни? Вроде бы их «Волчьими» называют… Или еще как…

Старик смотрел тяжелым взглядом и молчал – не то обиженный тоном своего постояльца, не то прикидывая, о каких камнях его спрашивали.

– Так… стоят… или нет? – четко выговаривая каждое слово, медленно повторил Савелий.

– Есть и Волчьи…

Лицо Савелия сделалось серьезным; он задумчиво потер висок:

– А какие они?

Настя с грохотом опустила посуду на гальку:

– Говорят вам – не пойдет! Чего пристали к человеку!

Савелий метнул недовольный взгляд:

– Вас не спрашивают… Настя… – Он вновь повернулся к охотнику: – Какие они? Хотя бы сколько их?

– Два, – помедлив, выдавил Прохор. – С кедр высотой… И что с того?

Лицо Савелия засветилось довольством человека, услышавшего наконец что ожидал.

– Конечно же – два… – прошептал он и тут же громко добавил: – Значит, для начала дойдем до камней! Как это предложение?

Глаза охотника и Савелия встретились.

– Савелий Иванович! – не выдержал Павел, с возмущением наблюдавший, как безапелляционно, с чувством превосходства вели разговор заезжие охотники. – Почему бы вам не рассказать все-таки что вам известно? К чему такие секреты?

Савелий небрежно окинул его взглядом:

– А это не твоего ума дело, историк… – Ударение было намеренно сделано на последнем слове. Павел от неожиданности опешил. Он вымолвил с трудом, задыхаясь:

– Вам не кажется… что вы сейчас нахамили?

– Как вам не стыдно! – вскочила Даша. – А еще интеллигентный человек! Вы думаете, если в тайге – вам все дозволено? Да кто вы такие, чтобы…

Внезапно перед ней выросла фигура Семена.

– Погоди, Сеня… – придержал его Савелий. Голос москвича вдруг стал снисходительно насмешливым:

– Какая смелая… Ну, скажем, признаю… извиняюсь… – Он повернулся к деду: – А ребят все-таки надо отправить!

– Не твоя забота, Савелий Иванович! – спокойно ответил Прохор. – С ними пришел, с ними и уйду! А вот взять ли вас с собой – это я подумаю. И пока вы не убедили меня, что нужны.

Савелий усмехнулся:

– Понимаю… Хорошо – скажу. Но – чур! Скажу только, что скажу! А вы уж сами решайте… Согласны? – И, не дождавшись ответа, вздохнул. – Ладно, будем считать – согласны… Так вот… После этой ночи у меня есть все основания полагать, что то, что вы ищете, находится, вероятнее всего, у этих Волчьих камней. Это, простите, все!

Он ехидно хмыкнул.

– У-у, гиена! – не удержавшись, прорычал Трофим. – Ты мне сразу не понравился…

– Ты мне тоже! Ну, так как, Прохор Николаевич, идем?

Тут произошло неожиданное: Семен вдруг наклонился, подхватил лежащее у ног ружье и молниеносно навел ствол выше головы Прохора.

– Ты чего? – вскочил охотник. – Свихнулся, что ли?

– Отойди! – гробовым голосом резанул Семен. – Волки!

Все нервно обернулись: невдалеке, на возвышенности, за которой нависала собачья морда скалы, смотрели неподвижные глаза хищников.

– Деда, волки! – вскрикнула Настя.

– Во ч-черт!

Трофим от изумления попятился.

– В сторону! – прогремел над его ухом Семен и тут же, едва путники успели расступиться, по тайге пронеслось гулкое эхо выстрелов.

– Ты что творишь, холера! – набросился на стрелка Прохор. – Людей поубиваешь!

Путники растерянно водили глазами по опустевшему холму. Савелий неожиданно надул щеки и лопнул нервным смехом:

– Промахнулся, Сеня… Ей-богу, промахнулся! Вот вам и знак верный, Прохор Николаевич! Раз показались волки – у Волчьих камней и надо искать!

Глава 11

Часов в шесть утра, когда Круглов и Калюжный пришли в Николину избу, где располагался отряд, Прокопенко еще не было.

– И не ночевал? – угрюмо спросил Григорий стоявшего у крыльца часового – того самого Васильева, с которым он въезжал в деревню.

– Нет… – испуганно пролепетал чекист.

Григорий скользнул взглядом по лицу зама и вдруг взорвался:

– Вот гад! Увел все-таки девку, мерзавец! За блудом и о долге революционном забыл! – Лицо его исказилось, он хлопнул себя по бокам, словно ища кобуру, и прорычал: – Убью собаку! Не явится через пять минут – расстреляю!

Калюжный ткнул локтем командира и кивнул в сторону улицы:

– Кажется, не придется… торопится.

Круглов резко глянул через плечо на бегущий в предрассветной дымке силуэт, возмущенно задышал, раздувая ноздри, и, чтобы не дать волю нервам, отвернулся. Но сдержать себя не сумел. Как только раскрасневшийся Прокопенко подлетел к нему и, переведя дух, попытался что-то сказать, Круглов выхватил вдруг револьвер, с полуоборота ухватил парня за ворот шинели, развернулся, подтянул его к сверкающим очам и в мгновение ока воткнул в шею ствол.

– Убью, гаденыш! – прошипел он сквозь зубы. – Ты сюда зачем приехал? Девок портить?

– Вы что, Григорий Михайлович! – испуганно косясь на ствол и задыхаясь, прошептал Прокопенко. – И пальцем не тронул – гуляли только…

– Командир! – подал голос Калюжный. – Не годится так…

Круглов яростно засопел. Комвзвод, не смея шевельнуться, заморгал:

– И вообще… женюсь я на ней… вернусь только…

Ствол отпрянул от шеи: не сводя глаз с комвзвода, Круглов опустил револьвер, разжал кулак, сжимавший ворот комвзвода, и тот наконец выдохнул. Потер место, в которое только что утыкалась его смерть, и, запахивая дрожащими руками шинель, пробубнил:

– Лишку вы горяч, Григорий Михайлович, пристрелить ведь могли…

Круглов нервно вколотил револьвер в кобуру:

– И пристрелил бы… Тоська, как сестра мне, чтоб ты знал! За нее… И потом – я тебя за командира оставлял, а ты… – Григорий замахнулся.

– Так был я здесь ночью! Людей проверил, часовых, Пыреева к своим отправил… Вот и Васильев видел. Чего ж ты не сказал, дурень? – набросился Прокопенко на часового.

– Так не спрашивали ведь… – захлопал глазами Васильев.

– Не спрашивали! А меня через тебя чуть жизни не лишили!

– Хватит! – рявкнул Круглов. – Тебе, Прокопенко, мое революционное порицание на первый случай! За недобросовестное исполнение приказа! А ты, защитничек… – Он недовольно взглянул на Калюжного. – Короче, людей поднять, коней седлать! Выходим через час!

– На Собачью гору? По следу? – смущенно уточнил Павел.

– По следу… Дункеля, чтоб его!.. На Гнилуху!

* * *

Отряд выступил в семь утра – на часы Павел Калюжный посмотрел, как только раздалась команда Круглова. Выступили без лишнего шума, в утренней тишине, когда только начинало светать. Лишних глаз не было – деревня, казалось, еще спала. Только один мужик, куривший цигарку на крыльце, да пара баб, возившихся со скотом, проводили колонну всадников долгим взглядом, да в нескольких дворах лениво, скорее для порядка, побрехали на лошадей драные псы.

Они прошли по главной улице, тянувшейся вдоль всей деревни, вышли на противоположную околицу, спустились гуськом с крутого берега к реке и не спеша, вновь выстроившись в колонну по двое, растянулись по песчаному пляжу. Через некоторое время Круглов, намеренно не замечая идущего рядом комвзвода, бросил Калюжному:

– Пыреева ко мне покличь!

Калюжный обернулся и кивнул Прокопенко – выполняй! Тот придержал лошадь, выровнялся с первым рядом чекистов – неразлучными Свяцовым и Петрушиным, – и негромко скомандовал:

– Пыреев, к командиру!

Из строя отделился всадник, пришпорил лошадь и галопом пронесся мимо комвзвода.

– Слушаю тебя, Григорий Михайлович! – Пыреев поравнялся с Кругловым.

– Рядом будь, – не глядя на него, распорядился Григорий. – Четыре года прошло – могу и заплутать. Сам-то дорогу на Гнилуху помнишь?

– Помню вроде. Хотя давно туда не ходил.

– Все одно – будь рядом.

– Хорошо, командир.

Метрах в двухстах от леса песчаник оборвался, и отряд, вновь поднявшись на крутой берег, ступил на наезженную колею; она, извиваясь, вела сначала наискосок к тайге, затем, с версту попетляв вдоль лесной кромки, резко свернула в чащу. Уже в тени леса Круглов заметил:

– Колея накатана, однако… Часто ездят, что ли?

– Выходит, ездят, – согласился Пыреев.

– И есть куда? – Калюжный поравнялся с чекистом.

– В общем-то – нет. Разве что на заимку, на Собачью гору – так это редко, только по чаловскому приказу. Раньше еще на Гнилуху ходили, чтоб порыбалить в устье – так уже при мне нечисть завелась там, бояться стали…

Калюжный удивленно скосил глаз:

– Какая еще «нечисть»?

Пыреев пожал плечами:

– Кто его знает, какая! Кто как говорит: одни покойников видят, другие тварь всякую… А все началось, когда…

Пыреев вдруг осекся и покосился на Круглова. Тот, видимо, догадался:

– Чего замолчал? – не оборачиваясь, спросил он. – Когда мой брат Иван пропал, что ли?

– Прости, Григорий Михайлович, не хотел ворошить…

– Так ведь не на Гнилуху он ходил; по реке, говорят, сплавлялся…

– Говорят, – уклончиво произнес Пыреев.

– Ерунда это, с покойниками, – подумав, произнес Калюжный. – Суеверие…

Тем временем тропа заметно сузилась. Калюжный, резко натянув поводья, пропустил вперед командира, Пыреева и, выждав, тронулся следом. За ним, молча, по одному, прошли Прокопенко и остальные чекисты.

* * *

К левому берегу Гнилухи – неширокой, но быстрой течением таежной речки, отряд вышел к вечеру. Тропа вывела на поляну, растянувшуюся полумесяцем между лесом и левым берегом. Дальняя оконечность поляны упиралась в мысок, вокруг которого Гнилуха делала широкую дугу и, пролизав вогнутый край поляны, уходила за лесной массив; где-то там, за темным кедровником, она и завершала свой бег, впадая стремительным потоком в спокойное и могучее течение широкой таежной реки.

Солнце почти скрылось за верхушками деревьев, блестя сквозь них умирающим светом, и широкая тень покрывала уже большую часть безлюдной поляны. Озираясь, чекисты прошли шагом до ее середины, как раз напротив вершины речной дуги, и, остановив отряд, Круглов приказал спешиться.

Сойдя с лошади, он устало размял ноги, огляделся. Его внимание привлекло нечто чернеющее под густым кустом, одиноко торчащим на фоне светлой воды.

– Пойдем-ка, – бросил он Калюжному.

Чернеющим пятном оказалось кострище. Круглов присел на корточки и небрежно ковырнул пальцем угли.

– Кажись, стояли здесь, матросы-папиросы! Кострище нестарое. – Он поднял голову и осмотрелся. – Примято место. Здесь, по всему, и ночевал штабс-капитан! Вон и следы от телег…

Круглов поднялся.

– Ты вот что, замком. Поищите-ка телеги! Где-нибудь в лесу они. И вообще, пока не стемнело, пусть осмотрят поляну. Может, чего еще найдут, что на Дункеля бы показало. Устраиваться после будем.

– Понял, – кивнул Калюжный.

Вскоре раздались команды, и чекисты, отведя лошадей к лесу, разбрелись по полю. Двое пошли по следу телег, остальные, отойдя на край поляны, выстроились в цепь и по знаку комвзвода стали двигаться в сторону мыса. Круглов расположился на валявшемся рядом бревне, не спеша закурил и стал молча поглядывать на странное со стороны зрелище – полтора десятка мужиков, опустив головы, отрешенно бредут по пустынной, забытой богом поляне… Но лицо Круглова было серьезным. Нахмурив брови, он ждал…

Первыми обнаружились брошенные телеги. Как и предполагал Круглов, они стояли в лесу, невдалеке от мыса, скрытые от глаз ворохом кедрового лапника. Вскоре, в нескольких шагах от комэска, Петрушин нашел и две пары погон, небрежно прикрытых дерном успевшей пожелтеть травы – штабс-капитана и прапорщика. Чуть поодаль, за кустом, валялась еще одна пара погон – рядовых.

– Получается, личину решили сменить? – вертя в руках погон со звездочкой, рассудил Калюжный. – К своим, выходит, добраться не надеются?

– Может, и шмотки сменили на какие-нибудь обноски, – заметил подошедший Прокопенко. – Чтобы не выделяться…

Круглов всучил ему погоны штабс-капитана:

– Найдем и по обноскам! А это сохрани. Мы еще примерим их на дункелевских плечах, матросы-папиросы! – Взгляд его скользнул мимо комвзвода в сторону мыса. – И все же зачем им Собачья гора понадобилась?

– На дальнюю заимку податься, переждать… – начал было Прокопенко, но встретившись с недовольным взглядом комэска, неуверенно проговорил: – Сами ведь сказали…

– Сказать-то сказал. Только не дает мне покоя, что Чалый туда прямиком по большой реке ушел, а эти – окольно, через тайгу. Для чего? Уж не для того ли, чтобы золото припрятать? И ведь наверняка уже припрятал…

– Тогда и нам, быть может, – прямиком на дальнюю? – подумав, спросил Калюжный. – Возьмем там Чалого, а Дункель и сам на заимку явится: деваться-то некуда – придет. Может, и пришел уже. Тогда двух зайцев убьем!

– А коли не придет? Погоны сам в руках держал! Если Дункель, переодевшись, золото припрятал, да и айда назад? На что ему тогда Чалый? Разве он не сообразил уже, что это за фрукт? Я вообще удивляюсь, как глуховский гад сразу на золото не позарился! Зная его подлую душонку, он давно уже должен был кончить с Дункелем, а тут вдруг отпускает с миром, лошадей дает, провожатого… Нет, что-то здесь не так!

– Не пойму я тебя, Григорий Михайлович, – сдержанно запротестовал Калюжный. – Куда клонишь?

– Никуда не клоню, матросы-папиросы! Понять хочу. Предположим, наш Прокопенко – Чалый. К нему – тертому калачу, всю жизнь грабившему нашего брата, приводят отряд колчаковцев с золотом и девицами в придачу. А ты якобы Дункель. – Калюжный от неожиданности вздрогнул. – Вот тебе первому и вопрос: с какой целью ты поперся в Глуховку, да еще в сопровождении неведомого тебе Мохова?

Павел, покраснев, некоторое время размышлял.

– В первую очередь, я бежал от красных…

– Допустим.

– То есть спасал себя и золото…

– И это понятно.

– А вот почему… в Глуховку? – Калюжный несколько минут молчал, собираясь с мыслями. – К примеру, подвернулся неизвестно откуда Мохов, подсказал, что есть, мол, местечко глухое, где можно с добром своим лихое время переждать, а мне, то есть Дункелю, и деваться некуда… Вариант?

– Вариант, – согласился Круглов. – Только сразу тебе другой вопрос: пришел ты в Глуховку, принял тебя Чалый, как родного, а что дальше? Что намерен делать?

– А здесь, Григорий Михайлович, три варианта: либо идти дальше, либо остаться у Чалого и действительно ждать лучших времен, либо спрятать золото и налегке пробиваться к своим!

Круглов усмехнулся:

– Верно… Но, предположим, идти некуда – разве что в тайгу. Остаются два варианта – остаться в Глуховке и уйти к своим, припрятав золотишко. Что выберешь?

Калюжный помолчал, а затем, словно следуя за собственными мыслями, стал рассуждать вслух:

– Если оставаться, к примеру, у Чалого, то, во-первых, жить неопределенно долго на чужих харчах – унизительно… Во-вторых, красные рано или поздно явятся; поступок Остапова тому живое подтверждение… Значит… остается одно – прятать золото и бежать на восток, к Колчаку!

– Вот и я так думаю, – заключил комэск. – А теперь вопрос к «Чалому», то бишь к тебе, Прокопенко. Что бы ты стал делать, если бы к тебе свалился в руки набитый золотом Дункель?

– Здесь и думать нечего – отнял бы золото, а беляка похоронил бы в одной яме с компанией!

– Прямо в деревне, в собственном доме? А если Колчак вновь одолеет, верх возьмет, да нагрянут офицеры в Глуховку – где, мол, наш штабс-капитан? Земляки ведь молчать не станут, матросы-папиросы!

Комвзвода такой оборот застал врасплох: он застыл было с открытым ртом, беспомощно вертя зрачками, но быстро нашелся:

– Я бы тихо сделал! Заманил бы в тайгу – и кончено!

– Заманил, говоришь? – Лицо Григория стало серьезным. – Вот и получается: одному надо золото прятать, да так, чтоб лишних глаз не было; а другому нужда заманить того, первого, в тайгу, да под каким-нибудь предлогом, чтоб не насторожить!

– И предлог, кажется, нашелся! – догадался Калюжный.

– Вот именно. Известие, что Остапов донес красным, стало для Дункеля поводом уйти, а для Чалого – удобным случаем заманить его в лес… Вот только, как они обыграли это между собой, нашли, так сказать согласие?

Круглов внимательно посмотрел на Калюжного, затем на Прокопенко.

– Получается… – Павел помедлил. – Договорились уйти на дальнюю заимку, но Дункель настоял, что уйдет сразу, один, под предлогом, что за ним могут прийти?

Прокопенко саркастически хмыкнул:

– И Чалый просто так согласился отпустить его, без своих людей, без проводников? Дункель ведь даже не знал, где эта заимка стоит! Дудки! Я бы посадил его со всем добром на челн да отправил по назначению! А там – «тайга хозяин», делай с ним, что хочу!

Круглов опустился на бревно и, уставившись в одну точку, достал из кармана кисет. Калюжный, затем Прокопенко сели рядом. Комвзвод вслед за командиром стал крутить цигарку.

Отряд тем временем располагался на ночлег. Одни возились с лошадьми, другие рубили лапник для ночлега, третьи колдовали над костром. Ночи были холодными, огонь разводили по-таежному, из нескольких бревен, которые, тлея, могли бы согревать в течение всего сна.

Глубоко затянувшись, Круглов выпустил изо рта едкий густой дым и неожиданно сказал:

– Не прав ты, однако… – Фраза явно предназначалась комвзводу. – Чалый вполне мог согласиться отпустить Дункеля на Собачью. Какая ему разница, где ухлопать офицеров – на дальней заимке, на ближней… Да хотя бы здесь, на Гнилухе! И у Дункеля меньше подозрений… Договорились, к примеру, что пойдет капитан со своими до Собачей горы – дорога простая, вдоль Гнилухи, не сворачивая – а там за ними и люди придут Чалого провести его к дальнему лежбищу. Неслучайно ведь Мохов наказывал Кольке передать, что штабс-капитан идет на Собачью – мол, все по плану!

– Не рискованно ли для Чалого? – отмахиваясь от дыма, спросил Павел. – Золотишко-то к тому времени могло быть припрятано.

– Однако ж Чалый согласился, не стал входить с офицером в конфликты. Значит, и не боялся потерять заветное добро. Главное ведь что для него – завести Дункеля в тайгу…

– А если Чалый оттого не боялся, что никакого золота и в помине нет? – неожиданно брякнул Прокопенко. – Никто ведь толком не знает, что в тех ящиках!

– Но ящики-то были, – возразил Калюжный. – Младший Круглов своими глазами видел. Не пустыми же возил их Дункель!

– Тогда и впрямь ни черта не понятно. – Прокопенко плевком затушил окурок и отбросил в сторону. – На кой ляд было рваться в тайгу! Он что же, Дункель, передумал и решил поделиться с Чалым? Для чего было посылать за проводником, если дорога на Собачью понятная!

– Вот и я хотел бы про то знать, – гася вслед за ним цигарку, вздохнул Круглов. – Что-то замыслил, видимо… Только что? – Он поднялся. – Я так понимаю – либо Дункель все-таки зарыл свое золото где-то здесь, на Гнилухе, – тогда на черта тащить в тайгу пустые ящики? Либо он посчитал, что сделать это лучше на Собачьей горе – тогда к чему лишний глаз проводника? Либо… – Круглов помолчал. – Либо он просто дурак!

Прокопенко нетерпеливо заерзал:

– Значит, прежде здесь надо искать!

– Нет, – мотнул головой Круглов, – упустим Дункеля! Прежде его самого надо найти – сам все укажет! На худой конец, сюда и вернуться можно. Так что с утра, как и наметили, на Собачью! – Он хлопнул по коленям и решительно встал.

* * *

За ужином, сидя с котелком у костра, Круглов молча вслушивался в неторопливый разговор бойцов. Болтали о прежней жизни, вспоминали родных, случаи из детства… От этих незатейливых рассказов на душе отчего-то стало тоскливо. Он смотрел на освещенные костром молодые лица и с сожалением думал, что так и не поговорил с матерью по душам, обошелся с ней сухо, не сказав чего-нибудь теплого, сыновнего, того, что наверняка ждало материнское сердце… Потом вспомнились отец, Колька, прощание с братом Иваном, как оказалось, навеки; как тот вышел вместе со всеми проводить его на войну…

У Григория защемило сердце: «Чертова война! Все через нее, проклятую!» Уже укладываясь на лапник, уложенный перед тлеющими бревнами, он мысленно посетовал: «Проклятый штабс-капитан! Найти бы скорее эту офицерскую шкуру, да вернуться в Глуховку! Так ведь где искать? И Колька был бы рад… И вообще покончить бы со всей этой нечистью да начать прежнюю жизнь, о которой хлопцы тосковали!» Укрываясь шинелью, он возразил себе: «Нет, дудки! Прежней жизни не должно быть! Не для того кровь проливаем, чтобы к прежнему вернуться, матросы-папиросы! Новая должна жизнь прийти, хорошая, светлая!» Он потянулся и закрыл глаза.

Внезапно, каким-то шестым чувством, он ощутил на себе чей-то пристальный взгляд… Григорий приподнял голову: сидя в ногах, спиной к костру, чья-то фигура отбрасывала тень; лица незнакомца видно не было. Что-то неприятное, тревожное резануло сердце.

– Чего надо? Ты кто? – сердито бросил он.

Незнакомец молчал. «Прокопенко, что ли? – подумал с раздражением Григорий, и вдруг мрачная догадка заставила его похолодеть. – Брат, Иван!»

Комэска словно подбросило.

– Жив… что ли? – едва сдерживаясь, чтобы бы не броситься к незнакомцу, прошептал он. Сердце бешено заколотилось. Тень покачала головой из стороны в сторону.

– Не живой? – К горлу Круглова медленно подкатил ком. Силуэт остался недвижимым.

– И как это… тебя? – Григорий не мигая смотрел на темный лик. – Случилось что… или…

Не дав ему договорить, тень неожиданно кивнула.

– Убили?! Чалый? – задохнулся Круглов. Ему показалось, что тень вновь кивнула. Ужасная мысль пронзила его:

– За меня отомстил! Где? – задохнулся Григорий.

Тень медленно повернула голову в сторону реки. Григорий тоскливо сглотнул слюну, разглядев до боли знакомый профиль, отвел глаза, скользнул взглядом по темному берегу, на который показывала тень, и неожиданно ахнул! На мысу, в той же позе, что и перед ним, сидела та же тень брата! Григорий быстро вернул взгляд – но и здесь, сверля невидимым взором, нависала она же… И в ту же минуту Круглов почувствовал чье-то прикосновение – далекий голос позвал: «Григорий Михайлович, Гриша!»

Круглов открыл глаза. Над ним, склоняясь, сидел Пыреев. Он не сразу узнал его: худое встревоженное лицо друга, до неузнаваемости искаженное тенью…

– Слава богу, очнулся! – негромко воскликнул тот. – Привиделось что?

Круглов уставился на земляка, все еще не понимая, откуда он взялся.

– Это я, Пыреев. Не признаешь?

Григорий медленно поднялся на локти и бессмысленно огляделся.

– Слышу – стонешь! Да так тоскливо… Сон, думаю, дурной снится…

Взгляд комэска остановился на Пырееве.

– Чего стонал-то? – шепотом спросил тот.

Григорий ответил не сразу.

– Брат привиделся, Иван… – выдавил он.

Лицо Василия, казалось, окаменело. И вдруг он засуетился и смущенно, растягивая каждое слово, прошептал:

– По правде, так и думал… Место здесь такое – покойники являются… – Пыреев помолчал. – Не хотел тебе говорить, только судачили… будто здесь, на Гнилухе, его убили…

– Мать ничего не говорила, – не слыша собственного голоса, произнес Григорий. – И Колька тоже…

– Тревожить не хотели… Только слышал кто-то, что Чалый наказывал Ивану здесь его дожидаться, у реки. Знать, от руки Чалого и принял твой брат смерть…

Круглов откинул бесчувственной рукой шинель и поднялся.

– А место здесь гнилое, правду сказывают, – помогая ему, продолжал Василий. – Каждому что-нибудь видится… свое…

Григорий тоскливо, сверху вниз, глянул на все еще сидящего перед ним друга и, повернувшись, побрел, перешагивая через тела спящих бойцов, в сторону реки. Пыреев вскочил и, подхватив шинель командира, поспешил следом.

Они остановились на краю крутого берега. Внизу незримо струилась вода; было темно и сыро. Василий набросил на плечи Григория шинель:

– Зябко, однако… – Он хотел добавить еще что-нибудь утешительного, но не нашел чего и промолчал.

Внезапно из-за тучи выплыла луна, осветив тусклым светом речную гладь, и, словно от кладбищенских крестов, потянулись поперек русла корявые тени лесных исполинов… Невыразимой тоскою наполнилось сердце комэска. Он посмотрел на чернеющий невдалеке мыс, на котором только что явственно сидел его брат, и тихо, задохнувшись от чувств, прошептал:

– Прости, Иван…

Глава 12

Глуховцы совещались здесь же, у костра, – негромко, но порой горячо и шумно. Оба чужака стояли поодаль и, покуривая, терпеливо поглядывали на спорящих путников. Было видно, что разговор был жарким.

Прохор упрямо стоял на своем – прекратить глупости и вернуться! От упрямства молодых он заметно горячился: его борода мелко тряслась, руки нервно жестикулировали, и в ход шли выразительные угрозы, по большей части в адрес внучки…

Даша сразу встала на сторону деда. Однако ее беспокоил Павел: не вступая в разговор, он отрешенно смотрел то на одного, то на другого спорщика и упрямо молчал… От этого ее охватывала тревога: Павел явно для себя все решил – хотя бы и в одиночку, но идти на Николину гору, – неизвестно зачем и почему… Да еще Трофим и Настя… Для чего они рвутся туда? Золото? Приключения? Как это все глупо!

И в душе Даши нарастало недовольство и братом, и его вертлявой соседкой. А те, как две собачонки, дружно наскакивали на старика, бестолково возражали ему, приводили в ответ столь же бестолковые доводы в пользу Николиной горы, еще более распыляя тем деда, и, наконец, отвернувшись, старик с тоской в голосе привел в действие последнее средство:

– Пойдешь – больше ты мне не внучка!

Стало тихо. Ребята растерянно переглянулись и уставились на деда – обиженного, сгорбленного, усталого… Настя не выдержала: обняла старика за шею, прильнула лбом к седой голове:

– Ну что ты говоришь, деда, как это не внучка? Я же люблю тебя… И куда ты без меня? Ну, хочешь, давай вернемся…

Старик шевельнулся:

– Поступай, как знаешь… Ты уже взрослая!

– Ладно, деда… Давай возвращаться…

Вновь стало тихо, но тишина эта скорее уже напоминала скорбь по погибшим намерениям… Одна лишь Даша с облегчением вздохнула: Трофим, отвернувшись, сплюнул, Настя беззвучно всхлипнула в плечо деда, Павел, угрюмо взглянув на жену, опустил голову. И вдруг он решительно вскинул глаза на охотника:

– Прохор Николаевич! – Дед удивленно обернулся. – Вы сказали, что Дункель поднялся на гору и увидел «пояс» и «меч»! И что «куда указал этот пояс – там и зарыл клад»… Это же ваши слова. Так?

Все подняли головы.

– Ну, так, – неохотно отозвался Прохор.

– Вы верите, что он мог найти настоящий меч и настоящий пояс и что они указали ему место клада?

Старик, пошамкав ртом, выдавил:

– Мало верится, так и что?

– А то, что этими «поясом» и «мечом» могли быть только звезды! Те звезды, которые светили и тогда и сейчас… И мы их вчера видели! И они указали на Николину гору! Ничего другого офицер и не мог видеть: ничего другого, кроме тайги, с Собачьей горы не разглядеть. И если после этого он сам сказал, что нашел место для клада, значит, там, на Николиной горе, он и зарыл золото!

Прохор осторожно освободился от объятий Насти.

– А с чего ты взял, что он видел Николину гору? Это нам блеснуло, а ему, может, и нет?

– Вот именно… – едва слышно произнесла Даша.

– Но ведь звезды показали ему какое-то место! А другого места, кроме Николиной горы, нет! Найти же ее он мог и по карте… Прохор Николаевич, там золото! Ориентир хороший…

Трофим вскочил:

– Чеши, Пашка! Там оно и есть! Голова!

– Паша, но гора есть гора – как можно найти то, что по сравнению с ней – булавка… – со слезами в голосе проговорила Даша.

– Без подсказки не обойтись… Но подсказка нашлась…

– Точно – Савелий! – воскликнул Трофим и злорадно глянул в сторону охотников. – Хоть и гады, но пригодятся! Знают что-то – факт! Хотя бы до Волчьих камней! А?

Настя склонилась и заглянула под седые лохмы Прохора:

– Дед, как думаешь?

– Там золото! В руках наших! Прохор Николаевич, чего здесь думать? – Глаза Трофима горели.

Старик с грустью взглянул на Трофима:

– Эх, ты! Знал бы, что это за места – заколдованные! Зайти можно – выйти трудно!

– Но ты-то выходил! А тут – золото! Государство нам спасибо скажет! – Все изумленно поворотили головы в сторону Трошки. – А что! Разве не так?

– Так-то оно так, да большой ты чудак! Вот, иди с такими!

Настя подскочила на месте:

– Так мы идем?

– Эх… Сами в петлю лезете, и я, старый дурак, – туда же!

Путники возбужденно загалдели.

– Погодите, черти! – остановил их дед. – А Дарья, как же?

Друзья разом посмотрели на Дашу. Ее глаза встретились с глазами Павла:

– Я – как Паша…

В путь тронулись, как только прошел короткий дождь. Хотя с собою было взято только самое необходимое, спина каждого оказалась нагруженной весьма внушительно: это путники ощутили с первых же шагов. Но шли молча, не жалуясь, упрямо поднимаясь все выше и выше в гору. Впереди угрюмо и молчаливо вышагивал Прохор; за ним – молодежь, сгибаясь под весом неподъемных рюкзаков; последними, неприятно шурша галькой, тащились оба пришлых охотника; словно невидимый барьер разделял теперь эту пару от остальных путников.

Вот они взобрались на злополучный холм, по которому безумно продуплил долговязый Семен, и все невольно оглянулись: внизу, у реки, лежа бортами на камнях, белели выцветшими брезентами одинокие лодки, над Гнилухой уныло стелился дымок умирающего костра, а за всем этим – куда бы ни обращался взгляд – простиралось огромное, безмолвное море тайги. Всем отчего-то стало необъяснимо грустно и тревожно… Только дед Прохор остался безучастным к отрывшейся перед ними картине: внимательно, словно ища затерявшуюся тропку, он осматривал еще влажную от дождя почву.

– Однако ни следа… – мрачно заметил он.

Путники обернулись, когда смысл его слов наконец дошел до них – с тревогой, будто опасаясь засевших поблизости таинственных хищников, огляделись по сторонам.

– Точно нечистая, – пробурчал под нос дед. – Не к добру… Будто и не было их…

– Кругом тебе нечистая мерещится, – с раздражением заметил в сторону Трофим. – Чего раньше времени причитать!

Никто не произнес ни слова. Дед окинул храбреца коротким взглядом и тронулся дальше.

Вскоре они спустились с холма, полого нисходящего к нависавшей скале. Все в нерешительности остановились. Еще вчера выглядевшая лишь причудливой фантазией природы, она, словно огромная пасть каменного зверя, разверзалась теперь над головами путников, готовая, казалось, поглотить любого непрошеного гостя, осмелившегося вступить в ее каменный зев…

Из оцепенения вывел недовольный голос старика:

– Стоять, что ли, будем? Чего замерли-то? Путь, чай, неблизкий!

Друзья нырнули под скалу и, осторожно пройдя под каменными сводами, гулко отражавших шуршание камней, вышли на противоположный склон горы.

Под ними вновь открылась тайга – бескрайняя, уходящая далеко за горизонт, в дымку, скрывавшую теперь вершину привидевшейся им ночью загадочной горы…

Прохор остановился, стянул с головы выцветшую кепку и тоскливо глянул на грудящиеся вдалеке останки заимки. Путники невольно посмотрели туда же; затем вслед за ним – на тайгу. Прохор, вглядываясь в даль, протер рукавом взмокший лоб.

– Какая она большая – тайга! – восхитилась Даша.

– Николина гора-то, где? – тихо спросила Настя.

– Не видать сейчас. – дед ответил не глядя.

– А идти куда?

Прохор натянул кепку на лоб:

– В тайгу, ясное дело… – Он оглядел притихших людей. – Только тайга здесь другая… Это даже не Гнилуха! Надо ли?

– Так ведь решили уже! – недовольно пробурчал Трофим.

От этих слов у Павла заныло под сердцем. Он вдруг вспомнил, как Даша с тревогой смотрела на него там, у костра… И все же пошла за ним… Правильно ли это? И отчего так влечет его туда, к этой неведомой горе?

Павел украдкой посмотрел на жену и вдруг понял, что она давно уже смотрит на него… Он быстро отвел взгляд.

– Все ли решили так? – сурово переспросил дед.

– К чему это, Прохор Николаевич? – хмыкнул Савелий. – Ей-богу, не на войну же идем!

– Ну, раз так – пошли! – Прохор поправил лямки мешка и, покряхтев, первым шагнул вниз.

* * *

С горы спускались долго, осторожно. Когда же вошли в поросший густым кустарником лес, крона исполинов как-то разом сомкнулась над ними, закрыв и без того мрачное небо. Сделалось темно и душно; воздух наполнился запахом сырой гнили, ноги утонули в глубоком, почти до колен, мху. Идти под весом, казалось, потяжелевших на сотню килограммов мешков стало невыносимо: через полчаса борьбы со мхом, грузом и усталостью, в течение которого путники едва ли прошли пятьсот метров, шедший впереди Прохор остановился.

– Привал! – негромко объявил он и не спеша снял со спины мешок. Не сговариваясь, все как подкошенные повалились на мох.

– Устал, деда? – пискнула, утопая во влажной «перине», Настя.

Прохор поглядел на торчавшую изо мха девичью головку и покачал головой:

– Я-то что… Ты как?

– Я ничего…

– Правильно ли идем? – буркнул Савелий, закуривая дрожащими пальцами сигарету. – Без компаса?

– На кой он мне? – отозвался старик. – Как дойдем до сухого места – оттуда прямиком до Волчьих камней; никак не минуешь…

– Так мы и за неделю не дойдем, – проворчал Семен.

– Я вас не гнал. Сами напросились.

– Может, тропка какая есть?

– Так ведь это не бульвар, мил человек. В тайге – всё по траве… Какая вам здесь тропка? – Дед помолчал и уже мягче добавил: – Потерпите… Еще с полчаса – и будет молодняк. После пожара подрос. Идти шибче станет. А там и до камней Волчьих – рукой подать.

Павел слушал разговор и сердился: прошли совсем ничего, а он неожиданно для себя устал, как не уставал никогда. Ему стало больно от мысли, что Даша наверняка выбилась из сил; он протянул руку, нащупал ладонь жены:

– Ты как?

– Как все, – прошептала она.

– Дойдешь? Может, вернуться?

Даша слабо улыбнулась:

– Не волнуйся. Дойду.

Дед Прохор, тем временем вытянув ногу, громко пошарил рукой в кармане штанин, достал мятую пачку и, сунув прямо из нее в рот папироску, чиркнул спичкой.

Савелий искоса посмотрел на старика и улыбнулся:

– Крепкий вы, однако, Прохор Николаевич. До сих пор курите?

– Куру – мох да кору, – затягиваясь, ответил дед.

Трофим поднялся и с цигаркой во рту потянулся к его папироске.

– Ты что, паря? – сквозь дым проговорил Прохор и отвел папиросу в сторону. – Может, и закурить за тебя?

– Спички на берегу запамятовал, Прохор Николаевич, – виновато объяснил Трошка. – Дай прикурить…

– А еще в тайгу собрался, охотничек! Спички с солью, да патрон – это первый наш закон! Не знаешь, что ли?

Савельевич усмехнулся:

– Складно у вас получается…

Прохор стряхнул пепел и протянул папироску Трошке. Пока тот, склонившись, прикуривал, старик скосил глаз на Настю, затем Дарью и, крякнув, поинтересовался:

– Как, девчата, сдюжите? Путь-то неблизкий…

– Сдюжим! – подала голос Настя.

Прохор несколько раз затянулся, не спеша загасил о сапог окурок и негромко скомандовал:

– Вот что, хлопцы: пересортируйте-ка их вещички к себе. Пусть налегке пойдут…

– Что вы, не надо! – воскликнула Дарья. – У нас и так в мешках почти ничего нет!

– Надо, – возразил Прохор. – Это лучше, чем потом вас несть. А мужики они что? Только крепчают от тяжестей…

Старый охотник оказался прав: через час мытарств по дебрям лес вдруг посветлел, деревья стали реже, и вскоре они вышли в молодой кедровник, упрямо поднявшийся на сдобренной некогда пожаром земле. Идти стало легче – почва под ногами была твердой, мох стелился лишь тонким покровом и, когда после короткого привала из-за рваных облаков стали время от времени пробиваться лучи осеннего солнца, путники и вовсе повеселели. Молодежь зашагала бодрее, невольно подгоняя идущего впереди седовласого проводника, и, словно позабыв о тяжести за плечами и присутствии двух неприятных мужчин, стала весело перекидываться незатейливыми шутками.

Но веселиться пришлось недолго: вскоре небо вновь затянуло облаками, земля под ногами захлюпала густой вязкой жижей и рюкзаки вмиг потяжелели…

Погрустневший отряд замедлил ход. Через некоторое время идти стало невмоготу: плечи вновь ломились от тяжести, пот заливал глаза, взмокшая одежда неприятно прилипала к телу… Стало ясно, что долго так идти они не смогут. Прохор остановился.

– Устали, старатели? – спросил он, скользнув взглядом по измученным лицам путников. – Еще маленько – и на сушь выйдем. Справа – болото; оттуда и заливает…

Но блеснувшая было надежда на привал пропала: Прохор повернулся и зашагал дальше. Расслабившиеся путники вновь взвалили рюкзаки на спины и, скрепя сердце, поплелись следом.

Дарья, однако, замешкала, и пока Павел помогал ей набросить лямки, они приотстали и вынуждены были догонять остальных.

Он шел и с болью глядел на нетвердую походку жены, на ее рюкзак выше головы…

– Ты как? – спросил он, когда Даша остановилась.

– Ничего.

– Давай рюкзак…

– Не надо. – Дарья с усилием вытащила ногу из грязи, сделала шаг, затем второй…

«Ни к чему было брать ее! – с горечью подумал Павел. – Черт меня дернул втянуть Дашку в эту историю… Запомнится же ей медовый месяц! Эх, чертов Николай Афанасьевич!..»

Он потряс головой – какой еще Николай Афанасьевич?

И тут, откуда-то из подсознания, всплыл образ того, кого он непонятно почему упомянул – Николая Афанасьевича – генерала с землистым лицом и усталыми глазами… Перед ним стоят двое: спиной к Павлу – девочка в длинном прямом пальто, в шляпе с широкими полями на голове, а впереди нее – еще кто-то, кого из-за шляпы он разглядеть не может – кажется, женщина… Генерал смотрит на женщину; доносится голос: «Верховный просил оказать помощь… Вся надежда на этих двоих. Юрий Карлович организует…» В ту же секунду в сознании вновь мелькнула девичья шляпа, широкие казачьи лампасы, в ушах прозвучали топот копыт, грохот разорвавшегося снаряда, послышался крик: «Дарья Михайловна!»…

Потом все пропало. Павел остановился как вкопанный. Пот со лба заливал глаза. Он оттерся. «Что это было? – промелькнуло в мозгу. – Что за дьявольщина?»

Павел поднял глаза: Даша, обернувшись, с удивлением смотрела на него.

– Почему Михайловна? – спросила она. – Ты в порядке?

«Как она услышала? – с досадой подумал Павел. – Она же Владимировна… Я что же, кричал? Вроде бы нет…»

Он вновь встряхнул головой, словно освобождаясь от наваждения:

– В порядке… все… – Слегка подтолкнул жену; Даша сделала шаг и обернулась:

– Ты устал…

Павел замотал головой:

– Я пойду впереди. Ступай след в след – так будет легче!

Он быстро прохлюпал вперед и, приноровившись к шагу жены, повел ее к бредущим по грязи друзьям.

Но случившееся дежавю не давало покоя. И самым странным было то, что привидевшаяся сцена действительно казалась ему знакомой. Как будто он реально наблюдал ее когда-то, только очень, очень давно… Словно они выплыли из далекого детства – эта девушка в шляпе, этот генерал… Он определенно видел их… Шляпа! Он видел эту шляпу во сне, на странной пожилой даме!

Павел вновь потряс головой: «Все от засевшего в голове колчаковского золота… Точно! – спохватился он. – Генерал упомянул о Верховном – то есть Колчаке! Тот просил оказать помощь… В чем?»

Павел поморщился – этого из своего воспоминания он выудить не мог. Ясно было только, что это «оказать помощь» легло на плечи кого-то из двух… Кого?

– Ты что-то сказал? – спросила за спиной Даша.

Павел обернулся:

– Я говорил?

– Говорил или спрашивал.

– Прости, это случайно…

«Я стал заговариваться, – подумал он. – Так совсем напугаю Дашку… Значит, кому-то двоим было поручено в чем-то оказать помощь… И это должен был организовать некий Юрий Карлович… Но кому? А если… той самой Дарье Михайловне! – Павел остановился. – Черт возьми! Дед говорил, что у Дункеля в отряде были две женщины! Уж не с Дункелем ли связано это дежавю? И на пластине была надпись – “Дунк. Ю.” – Юрий!»

– Паш, ты что остановился? – вновь послышалось позади. – Мы почти догнали… Ты устал?

– Нет-нет, – поспешил ответить Павел. – Только переведу дух…

Он ускорил шаг.

Наконец, уже окончательно выбившись из сил, все вышли на сухое место. Не дожидаясь команды, рюкзаки были вновь сброшены, и вслед за ними, словно кули, повалились в траву их хозяева. Дед, повернувшись, оглядел измученную команду и на этот раз, опустил мешок под ноги; перешагнул, сел, упершись в него спиной, и неторопливо закурил.

Курил дед Прохор молча, сосредоточенно, изредка поглядывая по сторонам. В безмолвии прошло около получаса. Наконец старик поднялся, вновь накинул за плечи ношу и, ни на кого не глядя, распорядился:

– На ночь встанем на поляне, за тем леском, – он показал рукой. – Там место повыше, стало быть суше… Отдышитесь немного – и все туда.

Он помолчал, словно хотел сказать еще что-то, но, видимо, передумал и, повернувшись, побрел вперед. Кто-то из москвичей бросил вслед:

– Трехжильный какой-то…

Глава 13

Когда поднялись на поляну, выцветшая палатка охотника была уже натянута, а сам он разводил костер.

– Где размещаться?.. – едва дыша, спросил Савелий.

– А где взглянется, – буркнул Прохор. – Хоть рядом, хоть подале. Только в низину не лезти – в дождь палатку зальет…

Внезапно он замер.

– Ты чего, дед? – фыркнул Трофим.

– Тс-с… – Охотник повернул голову в сторону леса и прислушался. – Кажись, глухарь токует… Слышишь? Странно, однако, в эту пору… Не весна, однако… Чудно…

Все прислушались.

– Точно, глухарь! – тихо воскликнул Трофим. Глаза его заблестели. – Может, сходить?

– Да не может глухарь токовать! И поздно уже, заплутаешь…

– Рядом же!

– Рядом, да не рядом… Обманка одна… – Он вновь прислушался. – Чудно, однако… словно заманивает… Ладно, попробуй. Но далече не ходи! В такую погоду звучит верст за десять. Понял?

– Понял! – тряхнул головой Трофим, подхватывая брошенное на рюкзак ружье.

– Я с тобой! – неожиданно объявил Павел.

– Вот тебе раз! – подивился дед. – Ожили, что ли?

– Паша, не стоит… – Даша поднялась.

Павел простонал:

– Даш, ни разу не видел живого…

Жена отчего-то улыбнулась, и Павел, сорвавшись с места, схватил ружье и торопливо свистнул вслед удаляющему Трофиму:

– Подожди, вместе идем!

Трошка, обернувшись, махнул:

– Давай, конечно, догоняй!

Прохор покачал головой:

– Ну что ты скажешь? Только что сопели, а тут полетели…

Павел и Трофим вошли в тайгу. В лесу клекот токующей птицы стал отчетливее, ближе, и шедший впереди Трофим, вертя во все стороны головой, то замирал на месте, словно застигнутый неведомой командой, то вновь двигался вперед. Павел, доверившись охотничьему авторитету шурина, старательно подражал ему. Когда же не успел остановиться вовремя, Трошка обернулся и сердито показал рукой, чтобы напарник замер. Вновь подождав, он знаком подозвал Павла к себе и назидательно прошептал:

– Эта бестия слухаста! Когда токует – идем, когда молчит – стоим! Понял?

Павел кивнул. В это время позади хрустнула ветка. Парни обернулись и обмерли: из-за кустов показалась Настя. Она двигалась, пригнувшись, неся наперевес казавшееся огромным в ее руках ружье.

– Вот, холера! – тихо выругался Трофим. – И эта прется!

Настя осторожно приблизилась.

– Какого рожна тебе? – сердито прошипел на нее Трофим.

– Я тоже хочу! – шепотом заявила она.

– Заноза ты в заднице! – в сердцах выпалил Трошка и замер: глухарь смолк. Когда же ток начался вновь, он безнадежно махнул рукой:

– Черт с тобой! Пошли! Вперед только не лезть!

Крались долго. Наконец Павел понял, что упоенно токующая птица где-то совсем рядом, на одном из стоявших впереди кедров. От волнения его мелко затрясло. Он лихорадочно забегал глазами по кроне, пытаясь разглядеть лесного певца, непроизвольно, вслед за Трофимом поднял ружье, приложил палец к спусковому крючку… Но как они ни всматривались, глухаря видно не было. Клокотанье внезапно прекратилось. «Вспугнули! – пронеслось в голове Павла. – Сейчас улетит!» И вдруг от неожиданности он подсел: за спиной грохнул выстрел и прошипевший над головой заряд ударил по верхушке того самого кедра, на котором распевал глухарь. В нос ударил запах горелого пороха. В ту же минуту что-то тяжелое, шурша по ветвям, понеслось вниз и, не долетев до земли, зависло где-то в развесистом лапнике, качнувшемся и осыпавшемся пожелтевшими иглами. Обалдевший Трофим, стоявший впереди всех, повернул искаженное лицо.

– Ты что, дура? – взревел он. – Убить хочешь! Кто тебя просил!

Настя, держа наперевес все еще дымящееся ружье, растерянно пролепетала:

– Улетел бы… Я виновата, что вы ни черта не видите?

– Нашлась мне, глазастая! – Трошка сердито замахнулся, но лишь сплюнул, забросил ружье за спину и, продолжая ругаться, прошел к кедру.

– Ну и как его теперь достать, скажи мне? – глядя вверх, вскричал он, словно глухарь повис только оттого, что стреляла Настя. – Его и не видно! Может, и не глухаря вовсе стрельнула!

– Ну, ты даешь, Настя! – восхитился Павел. – Такой выстрел! И как ты только разглядела его!

– Разглядела, разглядела… – передразнил Трошка, явно уязвленный похвалой ненавистной девчонки. – Стояла удобно, оттого и разглядела! – Он обошел ствол гигантского кедра вокруг. – Ничего не вижу… Может, вы чего увидите? Ну-ка, иди сюда, глазастая! В кого стреляла, хоть знаешь?..

Паша и Настя принялись с поднятыми головами ходить вокруг дерева.

– Но ведь что-то с верхушки повалилось, – сказал Павел.

– Не «что-то», а глухарь! – обиделась Настя. – Я что же, глухаря не видала, что ли?

Трошка зло покосился на девчонку, потом вновь поднял голову:

– Вот что – место, куда шлепнулся глухарь, помните?

– Ну, помним… – отозвался Павел.

– Вон на тот лапник, – кивнула Настя.

Трофим сверху вниз посмотрел на соперницу:

– На тот, на тот… Отойдите-ка лучше. Попробую пальнуть. Может и слетит…

Ребята молча отошли. Трошка вскинул ружье, коротко прицелился и дважды выстрелил вверх. Хвою будто набежавшим вихрем два раза качнуло; сверху, вертясь, вновь посыпались сбитые иголки. Эхо, прокатившись по лесу, стихло и – ничего: убитая дичь по-прежнему висела где-то в кедровых кущах…

Трофим долго разглядывал ствол дерева.

– В общем-то, можно залезть… Если, Паш, подсобишь, я бы ухватился за ту ветку. – Он посмотрел на Настю. – На-ка, возьми ружье! Паш, а ты подними меня…

Павел нагнулся, подставил спину; Трофим встал на плечи и, когда Павел медленно выпрямился, быстро ухватился за толстый ствол, оттолкнулся от плеч и ловко, словно дрессированный зверек, взобрался на ветвь. Отдышавшись, приподнялся, дотянулся до ветви выше, затем еще выше и скрылся в густой хвое.

– Нашел? – подождав несколько минут, прокричал Павел.

– Не вижу ничего, – послышалось сверху. – Нет твоего глухаря здесь, чертовка…

– Может, выше? – неуверенно прокричала Настя.

– Может и выше…

По качающимся лапам и хрусту ветвей было ясно, что Трошка полез выше. Вот его куртка мелькнула уже у самой макушки и внезапно все смолкло.

– Что? Нашел? – вновь прокричал Павел.

– Ни хрена себе! – донеслось сверху. – Что это с тайгой?

– Что там? – испуганно крикнула Настя. – Слезай!

Павел с удивлением посмотрел на девушку: казалось, она не на шутку волновалась за торчавшего на верхушке Трофима.

* * *

– Ты чего разглядел там? – спросил Павел, когда Трофим сполз с дерева. Тот бессмысленно воззрился на Павла, словно не узнавая его, потом зачем-то кивнул и бестолково проговорил:

– Вокруг ни черта… круг один. Тайги за кругом нет – ничего… Одна Николина гора торчит… Ни Собачьей – ничего… Как остров… Дальше – пустыня… И глухаря нет…

– Бог с ним, с глухарем! – быстро проговорила Настя. – Пойдем отсюда…

– Ты можешь идти? – спросил Павел.

Трофим уныло кивнул.

Возвращались молча. Трофим вроде бы пришел в себя и теперь угрюмо брел впереди. Настя, семеня за ним, время от времени забегала вперед и, пытаясь убедиться, что с парнем все в порядке, украдкой косилась в его сторону.

Павел шагал за ними. Его мысли были заняты Трошкой: там, у кедра, он определенно нес ахинею. «Совсем не похоже на него, – думал Павел. – Но лицо было таким, будто он и в самом деле что-то видел…»

Настя поравнялась с Трофимом и в очередной раз, как бы ненароком, глянула на него. Трошка, не выдержав, прикрикнул:

– Чего пялишься? Я что – зеркало? Отстань! Тоже мне нянька!

– Нужен ты больно! – огрызнулась Настя и обиженно отвернулась.

Павел невольно улыбнулся. Но улыбка быстро сошла с губ. «А что если Трофим действительно разглядел то, о чем бормотал, – подумал он. – Тайги нет, только островок леса, окруженный пустотой и все такое?.. А в центре он, висящий, как дурак, на верхушке дерева… Что тогда? Интересно, что бы ты сам подумал? – Павел шмыгнул носом. – Свихнулся бы от неправдоподобности!» И, словно убегая от глупой мысли, зашагал быстрее.

В это время впереди раздался треск: Трофим, споткнувшись, чуть было не клюнул носом в мох; удержала Настя – успела придержать за рукав. Трошка выпрямился, рывком освободил рукав от пальцев девчонки и сердито побрел дальше. Настя ехидно захихикала.

«Устал Трошка! – подумал Павел. – Оттого ему и привиделось черт знает что… Все мы, как мочалки!»

И он почувствовал, что действительно не чувствует ног…

Уже смеркалось, когда охотники вышли к поляне. Теперь за палаткой Прохора, одна возле другой, стояло еще три полотняных домика. У потрескивающего костра возились с котелками Даша и Прохор. Савелий, сидя у дальней палатки, что-то перекладывал в рюкзаке; Семен, уставившись на костер, курил неподалеку.

Было тихо, но гулко: еще издали путники услышали, как долговязый сказал:

– Идут, кажется…

Кашевары подняли головы и оглянулись: черпак в руке Даши тут же взвился вверх, и она радостно помахала им.

Павел махнул в ответ.

– Никак без добычи? – поинтересовался Прохор, когда охотники дотащились до лагеря. – Вроде стреляли… Был, значит, глухарь-то?

– Был… И стреляли… И даже попали. – Павел подсел к костру. – Но глухаря не нашли…

– Это как же? – спросил Савелий, приблизившись; за ним к костру подошел Семен.

– Да так. Глухарь упал, но завис в ветвях. Трошка пытался сбить выстрелами, потом на дерево полез, но ничего не нашел. Глухарь как в воду канул!

– Ой ли? – покосился на Трофима Прохор; Трошка сердито прикуривал от головешки. – Значит, стрелять стреляли, попасть попали, а глухари пропали? – дед усмехнулся. – Никак промах дал? Может, и не было глухаря-то?

– Не я стрелял – вон она! – Трофим кивнул в сторону Насти и шумно выпустил изо рта струю сизого дыма.

– Ты? – Прохор глянул на внучку. – И попала?

– С первого выстрела, – заверил Павел.

– Чуть нас не поубивала, дура! – сквозь зубы проворчал Трошка. – Над башкой просвистело…

– Не надо было зевать! – огрызнулась Настя. – Стоят оба – рот раззявили!

– Кто раззявил, кто раззявил! – вспыхнул Трофим. – Глухаря высматривали!

– Ладно, ладно, – успокоил его Прохор. – Дело прошлое…

Он помолчал.

– А вот глухаря не нашли – странно. Впервые такое слышу. Глухарь – птица крупная…

– Дед, хватит уже! – не дала договорить ему Настя. – Не нашли так не нашли! Ужинать пора. Даш, тебе помочь?

Даша окунула черпак в котелок и осторожно попробовала похлебку:

– Готово, кажется… Пока первое поедим и второе поспеет.

– Тут такое дело, Прохор Николаевич…

Павел хотел было рассказать, что приключилось с Трофимом, но под быстро брошенным взглядом друга осекся и нелепо выпалил:

– Устали… очень.

Прохор с удивлением посмотрел на него:

– Немудрено, с непривычки-то… Чай, не железные… Я и то удивляюсь, как это вы за глухарем запоздалым вприпрыжку дунули! – Он усмехнулся. – Однако ничего – поснедаете сейчас, отдохнете час, а утром удалец – вновь огурец!

* * *

О странной истории в лесу Трофим рассказал сам. Произошло это само собой, за ужином. Было уже темно. Рассевшись вокруг костра, путники от усталости ели нехотя, молча, лишь изредка перебрасываясь фразами. Трошка вообще не проронил ни слова и, глядя в миску, задумчиво водил ложкой по похлебке. Савелий поднял голову и насмешливо спросил:

– Чего не весел? Глухаря жаль, что ли? Может и не попали в него вовсе?

– Начхать мне на глухаря! – неожиданно огрызнулся Трофим. Он сердито отодвинул тарелку и уставился на деда. – Ты вот что скажи мне: может быть такое – смотришь, скажем, на тайгу с высоты, а ее – словно срезали по циркулю; один ровный круг леса, а дальше ничего! Не туман, а просто ничего! Только Николина гора вдалеке кажется… Может, явление какое, природное? – Он подумал и добавил: – Или еще что?

– Что за чушь! – фыркнул Савелий.

Прохор перестал есть.

– Это где же ты такое видал? С дерева, что ли, когда за глухарем лазил?

– Хотя бы и с дерева… Так что за явление?

«Не удержался-таки, Трофим Владимирович, – подумал Павел. – Похоже, здорово его зацепило – сам заговорил…»

Старый охотник, глядя на парня, молчал.

– Как думаешь? – вновь спросил Трофим.

– Что здесь думать! – неожиданно вставил молчун. – Галлюцинация…

– Может, и нет… – мрачно произнес Прохор. Все посмотрели на него.

– Тогда все-таки туман? – спросила Даша. – Или дым?

– От пожара, что ли? – спросила Настя.

– Нет. Не туман и не дым… – покачал головой дед. – Туман сейчас бы накрыл… И гари вроде бы не чувствуется… Чертовщина это, вот что!

– То есть? – Савелий удивленно покосился на деда. – Вы это в прямом смысле?

– Уж куда прямее! Точно говорят: девке кололось, а пошла – накололась… Зря мы в эти места сунулись. Здесь тайга – дрянь! Сюда оттого и не ходят, что чертовщина привязывается. Уж по одним волкам понять можно было! А если уж Трошке эта хрень привиделась, значит, теперь не уйти отсюда никому, пока каждому чего-нибудь не привидится – тайга не выпустит, что-то сказать хочет… Это уж будьте уверены – никого не минует… По кругу шастать будем!

Павел вдруг понял, что надо рассказать и про свой случай.

– Прохор Николаевич, – нерешительно начал он. – Здесь вот еще что… В общем, когда мы шли, я видел кое-что…

Старик покосился на Павла. Следом повернули головы остальные.

– Не то чтобы видел, а типа привиделось… Как наваждение наяву: война будто бы – не то Гражданская, не то Первая мировая; какой-то военный, девушка в шляпе… В общем, дрянь всякая…

– И что? – тихо спросил дед, помолчав.

Павел наморщил лоб:

– Ничего вроде бы… Только я словно бы знал их – имена, отчества и все такое… Будто со мной все было. И такое чувство, что с Дункелем связано…

– Это когда ты с отчеством ошибся? – тихо спросила Даша.

– Ту даму так же звали Дарьей, – попытался объяснить Павел.

– Во дела! – обалдело протянул Трофим.

– О Дункеле много думает, о золоте, – неуверенно предположил Савелий. – Оттого и мерещится…

Наступила тишина.

– Вот, выходит, как… – буркнул наконец Прохор. – И с тобой, получается, не все ладно…

– То есть что значит «не все ладно»? – насторожилась Даша.

– А то и значит, что связан он с тайгой как-то… Что-то сказать хочет тайга… О предках, видать! Здесь завсегда так…

Лицо Павла вытянулось:

– У меня не было таких предков…

Старик вздохнул:

– Как знать… Эх, нечистые места! Зря я уговорился вами… – Он покачал головой. – Чего ищем? Вертаться надо… Сумеем ли теперь, раз она очертилась, тайга-то?

Мрачные пророчества старого охотника стали для всех неожиданностью. Некоторое время у костра молчали. Трофим неуверенно произнес:

– Почему же сразу вертаться? Ведь был же Дункель, сами говорили… Может и найдем чего…

– Найдешь, как же! – проворчал Прохор. – Почитай, сто годков прошло, без малого!

– А как же Савелий Иванович? Ведь он что-то знает про Волчьи камни…

Дед махнул рукой:

– Что он знает, Савелий-то!

– Правда, Савелий Иванович! – обратилась к москвичу Даша. – Что вы все-таки знаете? Ведь, по сути, это вы уговорили идти.

Савелий поднялся:

– Никого я не уговаривал! Сами увязались!

– Но это же вы убеждали Прохора Николаевича идти к Волчьим камням.

В глазах Савелия сверкнули злые искры:

– Мы, кажется, уговорились. Я сказал то, что сказал. Большего говорить не намерен! Хотите возвращаться – возвращайтесь! Дорогу, Прохор Николаевич, ты и так нам указал. – Он вскочил на ноги. – Мы идем спать! Пошли, Сеня!

И они удалились – молча, дерзко, как закаленные в боях солдаты – отступающие, но ощетинившиеся штыками. Путники смотрели им вслед и чувствовали, как с каждым их шагом нарастала в груди утихшая было неприязнь.

– Ну и пущай катятся! – зло прошипел Трофим, как только за ними опустилась пола палатки. – Скатертью дорога! Найдем и без них!

– Ничего мы искать не будем, – тихо произнес Прохор. – Утром возвращаемся!

– Дед, – тоскливо позвала Настя. – Разве такое можно?

– Можно! – неожиданно твердо ответил Прохор. И, помолчав, сердито прикрикнул: – Будя кошмарить! Идите спать. Все идите! – Он повернулся к Насте: – Иди тоже. Я здесь лягу, у костра…

Приготовления ко сну были грустными. Никто, даже Трошка, возражать старику не посмел. Но столь неожиданное решение охотника привело молодежь в уныние. Все сразу предстало бессмысленным – и поход на Собачью гору, и хождение по таежным дебрям, и неподъемные рюкзаки…

Ожидая Дашу, Павел стоял перед палаткой и с грустью смотрел на небо. Было тихо. На черном небосклоне мерцали лишь две звездочки – одиноко, печально, словно заблудшие… Павел поежился. Что-то вновь растревожило его у костра – не то вызывающий тон Савелия, не то решение возвращаться, не то утверждение старика Прохора, что «привязывающаяся чертовщина» теперь никого не минует… Как-то подсознательно эта фраза связалась с его внезапным видением там, в трясине. «Предки что-то сказать хотят… Какие предки? Этот генерал, Дарья Михайловна, Юрий Карлович? Они, что ли, мои предки? Да и что я знаю о них, предках? Ничего!»

И Павел с сожалением подумал, что в семье из стариков никого не осталось: последней скончалась десять лет назад мать отца. Когда-то была прабабушка – хорошая, ласковая, опрятная – вот, пожалуй, и все, что сохранилось в памяти… Он вздохнул. Правда, недавно на даче, перед самой свадьбой, он нашел ее тетрадь… Странная тетрадь, с вложенным листком, на котором каллиграфическим почерком был записан тот самый сонет, отрывок из которого он прочел Даше на берегу Гнилухи. Но отец сказал – тетрадь не прабабушки, хотя она и хранила его для чего-то… «Тяжелая жизнь ей досталась!» – с грустью добавил он тогда…

Уже пропуская Дашу в палатку, в голове Павла пронеслось: а ведь он отчего-то знал их имена – Николай Афанасьевич, Дарья Михайловна, Юрий Карлович… Откуда?

Завернувшись в кокон спального мешка, Даша тихо позвала:

– Паш…

– Да, – отозвался он.

– Значит, возвращаемся?

– Похоже.

– Спокойной ночи… – счастливо прошептала Даша.

– Спокойной… – Павел повернулся к ней. – Даш… Знаешь, что… Я хотел тебе показать одну тетрадь.

– Какую?

– Я нашел ее перед нашей свадьбой. Это тетрадь моей прабабушки… Вернее, не ее; она только хранила ее у себя.

Дарья в темноте посмотрела на мужа:

– И что?

– В ней был листок со стихами… Ну, теми… что ты нашла у меня. А в самой тетради – письма…

– Какие письма? – Даша приподнялась.

– Ну, какие пишут, но не отправляют…

– Это как?

– В общем – любовные письма. Вроде ответа на сонет. Их писала женщина какому-то мужчине, но не отправляла… Просто признавалась в любви на бумаге, но не смела никому показывать… Или не могла.

– Так, может, прабабушка и писала? – прошептала Даша.

– Нет. Отец уверен – почерк не ее. Она только хранила их всю свою жизнь.

– Как странно… А тетрадь где?

– У меня. Она никому их не показывала… Но теперь, после того, что сказал Прохор, думаю надо…

Даша в темноте улыбнулась и нежно коснулась его щеки:

– Хорошо, милый! Прочтешь, когда сочтешь нужным. Спи…

– Я завтра же…

– Хорошо.

Зажмурившись, Павел постарался больше ни о чем не думать. Незаметно он погрузился в тревожный сон.

Глава 14

Круглов так и не сомкнул уже глаз. Отослав Василия, он остался сидеть на берегу – сгорбленный, неподвижный, в мерцании лунного света похожий на одиноко торчавший камень. Что-то надломилось в душе комэска. Тяжелым камнем лег на сердце пережитый сон, открыл нечто пропущенное в круговерти жизни, незамеченное… Он не мог пока ясно осознать что именно, но глубоко внутри, под сердцем, ныло и скреблось неизъяснимое чувство вины… Вины за исковерканную жизнь близких, дорогих ему людей – отца, матери, брата Кольки, юной Тоськи; за смерть брата Ивана, старика Остапова; за то, что не сумел защитить их, уберечь, не был рядом, когда должен был быть… И чем нестерпимее становилось это чувство, тем сильнее росла в нем злость – на себя, бессильного что-либо изменить, на ненавистного Колчака, на кровопийцу Чалого, на ту скрывавшуюся повсюду нечисть, которая как ненасытная тварь губила и пожирала человеческие судьбы… И что-то вскипало в душе Круглова от этих мыслей и чувств, охватывало гневом, кричало и звало к мщению, к немедленному действию…

Не в силах сдерживать себя, он сжал налившиеся кровью кулаки и, вскочив, быстро прошел к догорающему костру, высматривая в темноте, еще не зная зачем, Калюжного и своего коня…

Едва стало светать, Круглов повел отряд вверх по реке. Спустившись с мыса на пологий берег, белевший в тумане широким галечным пляжем, он пришпорил коня и рысью зацокал по камням вдоль русла. К одинокому цоканью присоединялись новые цоканья сходящих с мыса копыт, и вскоре, как многоногое существо, отряд загрохотал по каменистому берегу одним несмолкаемым гулом.

Они прошли версту, когда внезапно из-за речного поворота выплыли и замелькали в тумане неясные тени. Круглов, а за ним и скакавшие рядом командиры, стали всматриваться в рассветную дымку – тени то растворялись, то вновь появлялись… Неожиданно, как-то вдруг, размытые темные пятна оформились в отчетливые силуэты движущихся навстречу наездников. Те, двое, также заметили едущих на них людей – остановились, задергали поводами и, развернув коней, бросились назад.

– Бандиты! – вскричал Прокопенко, и этот, будто хлестнувший по ушам возглас, разом сорвал отряд в галоп. Началась погоня. Круглов быстро ушел вперед – копившаяся до сих пор ненависть вмиг обрушилась на беглецов: «Не уйдете, сволочи, не уйдете!» – застучало в висках как заклинание…

Позади послышался храп разгоряченной бегом лошади. Круглов обернулся: к нему, развевая на ветру черные казацкие усы, стремительно приближался комвзвод, неожиданно, словно возражая мыслям комэска, прокричавший в спину:

– Уйдут, командир, в лес уйдут!

В ту же минуту один из беглецов резко развернулся в седле, вытянул руку и раздался выстрел, гулко отозвавшийся эхом: с головы Прокопенко, будто ветром сдуло кожаную фуражку. Не останавливаясь, комвзвод на скаку поднес руку к виску и тут же ухватился за повода: почти сразу прозвучал выстрел Круглова – стрелявший в него всадник неожиданно взмахнул рукой, откинулся назад и, перевернувшись, грохнулся плашмя на гальку. Его лошадь, освободившись от седока, помчалась скорее, но, словно опомнившись, замедлила бег, сделала круг и остановилась – как раз в тот момент, когда, резко свернув вправо, напарник убитого вихрем влетел в чащу…

Все видели, как Круглов домчал до уткнувшегося в камни тела, не останавливаясь, на всем скаку, сбежал с лошади и, пригибаясь, с револьвером в руке, просеменил к незнакомцу; быстрым взглядом окинул труп, выпрямился и пряча револьвер в кобуру, сердито прокричал в сторону приближающегося отряда:

– Пыреев – достань второго!

Пыреев и трое чекистов промчались мимо. Остальные, подскочив, осадили коней и окружили Круглова и лежащее у его ног бездыханное тело. Прокопенко и Калюжный спешились. Круглов заметил на голове комвзвода кровь.

– Ранен, что ли, матросы-папиросы?

– Ерунда, ухо царапнуло! – отмахнулся Прокопенко, склоняясь над трупом. – Убит?

– Наповал. В затылок… – не то с укоризной, не то с завистью к меткому выстрелу проговорил Калюжный.

Он присел, осторожно коснулся плеча незнакомца и, сделав усилие, перевернул его на спину. Красивое, несколько вытянутое лицо, покрытое черной щетиной, безжизненно уставилось в небо; прядь темных, давно не стриженных волос, раскинулась по широкому влажному лбу…

Это был высокий, лет тридцати человек. Открытые глаза цвета темных облаков, проплывающих над ним, были безразлично спокойны; тонкие, уже посиневшие губы плотно сжаты, прямой нос гордо высился над впалыми щеками… На боку его пропахшей костром солдатской шинели свисала деревянная кобура маузера, упиравшаяся теперь узким концом в гальку. Огромную, казалось, вздымающуюся грудь перетягивал узкий ремень полевой сумки, валявшейся рядом; на длинных, разбросанных в стороны ногах – сбитые офицерские сапоги…

Весь его облик говорил о расцвете сил, какой-то необъяснимой внутренней красоте и благородстве. Трудно было поверить, что этот могучий человек, еще минуту назад живой и полный сил, теперь был мертв и неестественно покоен…

Что-то шевельнулось в кругловской душе. Он нахмурился, словно сердясь на неуместную слабость. И когда несколько бойцов, морщась, поворотили взоры, вдруг зло, скорее убеждая себя, нежели их, процедил:

– Гад, первым стрелял… Даром, что промахнулся, а то бы валяться сейчас Прокопенко… Бандит!

Калюжный, вглядываясь в мертвое лицо, тихо, словно про себя, произнес:

– Вот и нет штабс-капитана…

– Штабс-капитана? – встрепенулся Круглов.

Павел на мгновение замер и медленно поднял на комэска растерянные глаза. Он хотел что-то сказать, но его опередил Прокопенко:

– А ведь и в правду, кажись, Дункель…

Он присел рядом с Калюжным и, приподняв кобуру незнакомца, показал на стальную пластинку:

– Именной… Так и написано: «Штабс-капитану Дункелю…» – Прокопенко вопросительно посмотрел на Круглова. Тот опустил глаза, ковырнул ногой гальку и, склонившись, поднял валявшийся у ног маузер. Повертел его в руках, взглянул исподлобья на комвзвода и неуверенно произнес:

– Может, у Дункеля отнял?

– Вообще-то похож на «ваше благородие», – кивнув на труп, осторожно возразил Петр. – Явно из офицеров…

Комэск повел глазами по лицам все еще находящихся в седлах чекистов и, остановившись на бледном, как полотно, Васильеве, недовольно кивнул:

– Перевяжи комвзвода! Остальным нечего глазеть – спешиться и разойтись! – Он посмотрел на Калюжного, все еще склонявшегося над телом незнакомца. – Сними сумку – может, документы какие есть? И вообще обыскать надо…

Калюжный, помедлив, приподнял безвольно качнувшуюся голову офицера и, стараясь не замараться в крови, перекинул через нее ремень. Бережно, одной рукой он опустил голову на гальку, другой подобрал сумку и молча протянул ее Круглову. Тот помешкал, не зная, куда деть подобранный маузер убитого, сунул его комвзводу:

– На, бери… носи своего «крестного»! Сегодня он тебя во второй раз окрестил!

Прокопенко взял оружие, повертел в руках… Затем, словно что-то вспомнив, пошарил свободной рукой в кармане шинели и, вынув, швырнул на грудь офицера штабс-капитанские погоны:

– Недолго ж они его искали…

* * *

С сумкой Круглов отошел к лежавшим у кромки леса валунам и, не дожидаясь окончания осмотра офицерских карманов, пристроился на одном из них. Внешне он был спокоен. Но едва уловимая торопливость, с которой открывалась потертая полевая сумка, говорила о внутреннем волнении. Ведь если убитый был тот самый Дункель, которого они разыскивали, то произошло непоправимое: своими собственными руками он, Григорий Круглов, оборвал все нити, ведущие к золотому грузу… Беря в руки сумку, он в глубине души надеялся найти подтверждение, что убитый был не Дункель, а какой-нибудь другой человек, завладевший его оружием. Но, уже открывая ее, подумал, что и в этом случае Дункеля, скорее всего, в живых нет… Оружие подельники могли взять только с убитого… И, значит, оставалось одно – обнаружить хоть что-нибудь, что указало бы на местонахождение золота…

В недрах полевой сумки хоронилось всего несколько предметов. Сначала Круглов не спеша извлек топографическую карту, аккуратно сложенную в книжечку, и старый компас, до блеска истертый многократным употреблением; осмотрел их и отложил в сторону. Затем на свет были вытащены крохотный перочинный ножик, несколько источенных до основания карандашей и мелким подчерком исписанная тетрадь.

Изучение карты ничего не дало. Пятиверстного масштаба, она краем захватывала ту местность, на которой они находились; и ни одной пометки, кроме обведенной карандашом Глуховки, на ней не было.

Круглов взялся за тетрадь. К его изумлению, она была испещрена стихами – сначала чужими, судя по аккуратно прописанным столбикам, затем, видимо, своими, изобилующими многочисленными исправлениями и зачеркиваниями… Круглов принялся было их читать, но вскоре понял, что все вирши были любовными, посвященными, судя по всему, одной и той же неизвестной даме – интерес к ним пропал. Он еще раз перелистал страницы, пытаясь найти хотя бы какой-нибудь намек на интересующее его дело или личность автора, но тщетно! Не было ничего! Комэск захлопнул тетрадь и в сердцах сплюнул. Пришла мысль о потайных карманах. Отложив тетрадь, он вновь взялся за сумку, тщательно осмотрел ее, но и это ничего не дало: никаких тайников, подкладок, нашивок…

Подошли Прокопенко, уже перевязанный бинтами, и зачем-то плетущийся за ним Васильев. На животе комвзвода, торчал просунутый под ремень подарок командира – маузер; в одной руке он держал снятую с убитого офицера деревянную кобуру, в другой – длинный охотничий нож. Ковыряя ножом именную пластинку, приделанную к наружной стороне кобуры, он из-подо лба посмотрел на командира:

– Есть чего?

Круглов помотал головой:

– Нет…

Не глядя на комвзвода, он стал запихивать в сумку карту; по одному забросил в нее компас, перочинный нож, каждый карандаш в отдельности… Дойдя до тетради, еще раз полистал ее и, вздохнув, протянул Васильеву:

– На, читай, парень! Как раз для твоего возраста! Стихи это, матросы-папиросы!

Прокопенко отковырял пластинку и, бесстрастно отбросив ее в расщелину между валунами, на которых сидел Круглов, переспросил:

– Какие стихи?

– Обыкновенные, про любовь! – с раздражением ответил Григорий. – Тонкой натурой был этот Дункель, оказывается… интеллигент хренов! Хотя Дункель ли? Ни слова о золоте, ни о нем самом. Так-то… А что у Калюжного?

– Заканчивает уже, – вкладывая маузер в кобуру, кивнул в сторону реки комвзвод.

К тому времени уже окончательно рассвело. Туман рассеялся; по небу угрюмой чередой проплывали низкие облака, отражавшиеся в спокойной воде Гнилухи грязными пятнами… Обыскав офицера, вывернув все карманы и обшарив личные вещи, найденные в небольшом саквояже за седлом его лошади, Калюжный все найденное в закоулках армейской амуниции внимательно осмотрел, собрал в мешок и понес Круглову.

– Что-нибудь есть? – небрежно взглянув на мешок, спросил комэск с видом человека, который и без того знает, что ничего стоящего в нем нет.

– Ничего, – помотал головой Павел. – Хотя… по некоторым вещам можно судить, что это, несомненно, колчаковская штучка – офицер.

– Ох, и любишь ты замудрить словами! – поморщился Круглов. – Это по каким же вещам ты так рассудил?

– По обычным – носовой платок, расческа, дорогая бритва, серебряный портсигар… Наконец, кожаная дорожная сумка…

– Ну, это все и награбить можно! – усомнился Круглов. – А вот стихи…

– И все же, это офицер, – с едва заметной обидой в голосе повторил Калюжный.

– Офицер, да кто именно? Документы-то какие-нибудь имеются? Ведь должны быть документы у офицера!

Павел пожал плечами:

– Документов нет…

– Так какого ж хрена ты назвал его «штабс-капитаном»? – вдруг зло прошипел Круглов.

На этот раз Калюжный ответил, не моргнув:

– Сам не знаю, какого… Дункель уже месяц в голове вертится! Вот и брякнул в растерянности…

Сказал – и виноватая, вместе с тем ироничная улыбка шевельнулась в уголках его губ.

Круглов наморщив лоб, долго смотрел в упор, словно изучая его. Потом устало отвел взгляд в сторону.

– У самого в башке крутится… – Он поднялся. – Ладно, забудем! Надо дождаться Пыреева: охотник он опытный, думаю, достанет гада! Что-нибудь да прояснится… А вот и он, кажется, матросы-папиросы…

Чекисты посмотрели на выезжающих из леса всадников: один, второй, третий… Все искали глазами четвертого – пленника. Но четвертый не вышел – беглеца среди них не было. Пыреев, привстав на стремена, оглядел берег, нашел глазами Круглова и, кивнув, повернул лошадь в сторону валунов.

– Что? Упустил? – спросил Круглов уныло подъезжавшего земляка. Пыреев остановился; кряхтя, стал слезать с лошади.

– Упустил, командир… Как в воду канул… Мы его и не видали даже, наугад неслись. Потом след отыскали, да только через версту пропал след – через болото ушел, гад… Может, утоп…

– Утоп, утоп… эх! – Круглов махнул рукой и смачно сплюнул. – Ты-то на что был!

Пыреев виновато улыбнулся, не зная, что ответить.

– Ругай не ругай, Григорий Михайлович, а только упустили – и баста!

Круглов отвернулся и сердито, будто решая, что с ним делать, несколько раз прошелся перед примолкшим земляком. Однако занимало комэска другое – что делать им: Дункель ли лежал на берегу или не Дункель, только убежавший напарник теперь мог предупредить остальных бандитов. А это уже меняло дело…

Он остановился и, ни на кого не глядя, объявил:

– Совет держать надо! – Он исподлобья посмотрел на бойца. – Офицера похоронить… Васильев, поди скажи хлопцам…

Прокопенко кивком показал притихшему Васильеву, чтобы тот шел исполнять. Но вместо этого парень подался вперед, нагнулся и растерянно прошептал на ухо начальника:

– С тетрадью-то что делать, товарищ ком…?

– Засунь себе в… – вдруг рявкнул комвзвод. – Выполнять, что приказали!

Васильев, выпучив глаза и покрываясь пятнами, испуганно метнулся назад, повернулся и, спотыкаясь обо что-то под насмешливыми взглядами командиров, стремглав бросился к стоявшему у опушки отряду.

– Ничего парень, – заулыбался вслед Пыреев. Он проводил его глазами до мнущихся у коней чекистов и вдруг удивленно протянул руку в их сторону:

– Григорий Михайлович, уж не тот ли конь был под тем… серый в яблоках?

Круглов перевел взгляд на коня.

– Он самый… Видел, что ли, где?

– Как же не видеть! Я сам его для Чалого выходил четыре года назад! – Он отбросил повода лошади, приложил ко рту ладонь и вдруг зычно позвал:

– Гордый, Гордый!

Стоявшие позади командиры увидели, как животное встрепенулось, подняло морду, шевеля ушами, и вдруг жалобно, беспокойно заржало. Державший повод и ничего не понимающий боец едва удержал его на месте.

– Будет тебе, Семеныч! – прикрикнул Прокопенко. – Не удержит, ведь… сорвется конь!

Пыреев повернул сияющее лицо:

– Видали! Он, Гордый!

Василий весело взглянул на командира, но улыбка слетела с его лица: на него смотрели холодные глаза Круглова:

– Ты что, Григорий Михайлович?

– Чаловский конь, говоришь? – процедил комэск.

– Чаловский, лучший… Черт возьми! Уж не самого ли ты Чалого свалил?

Калюжный и Прокопенко разом поглядели на командира. Пыреев ухватился за повод лошади, готовый уже скакать к реке, но Григорий остановил его:

– Нечего смотреть… не Чалый это. И не Мохов. Это вообще не из глуховских…

– Тогда кто же? Из офицеров кто? – Пыреев вопросительно посмотрел на Калюжного и Прокопенко, словно ища в них подтверждение своей догадке, но Петр лишь пожал плечами и показал глазами на зама:

– Павел Андреич о том же – офицер это! Только кто из офицеров – штабс-капитан или прапорщик – неведомо… По маузеру – Дункель, выходит. Эх, Григорий Михайлович, зря вы братца своего не взяли: он бы сейчас вмиг рассудил!

Но Круглов, казалось, не слышал. По нахмуренному лицу и собравшимся у переносицы складкам было видно, что в голове его вновь шла напряженная работа.

– Допустим, мы ухлопали одного из офицеров, – произнес он. – И, судя по всему, кого-то из золотого отряда – другого офицерья здесь нет вроде. Это, пожалуй, что и так, если… – он взглянул на Пыреева, – если лошадка – лучший конь Чалого. Вряд ли Чалый отдал бы лучшего коня кому-нибудь из своих прихвостней. Если, конечно, ее не сперли… Только по всему видно – убитый не из лесных бродяг… А, судя по маузеру, это все же Дункель, черт бы его побрал! Да и по стихам видать, матросы-папиросы. Так?

Все одобрительно закивали, еще не понимая, куда он клонит.

– А если это сам Дункель со своим прапорщиком был… – продолжил Круглов, – что из этого следует? А? Куда девались остальные пятеро?

– С проводником – шестеро пропало, – уточнил Прокопенко.

– И две дамы среди них… – добавил угрюмо Калюжный.

– И две дамы, – согласился Круглов, внимательно посмотрев на зама.

На берегу послышалась возня. Все обернулись: копошившиеся у берега чекисты, растянув брезентовый плащ, перекладывали на него мертвое тело. Затем дружно ухватились за концы и, поминутно бранясь, потащили ношу в сторону леса, в глубине которого уже раздавался скрежет лопат. Внезапно яркий луч солнца, сверкнув слепящим светом, пробился сквозь пелену облаков, пронесся по берегу с тащившими брезент чекистами, скользнул по опушке, за которой печально скрежетали лопаты, и вдруг погас, будто слизанный вытянувшимся языком наплывшей с запада тучи. Стало тихо, словно природа, внезапно почувствовав скорбную процессию, смутилась качающимся на брезентовых дрогах человеческим прахом…

«Смерть безобразна… – неожиданно подумал Круглов. – Ночью ужаснулся от мысли, что убили Ивана – подло, гадко, беспричинно… Наверное, в спину, в затылок… А утром убил сам, не зная ни того, кого убил, ни достоин ли убитый такой участи… И тоже в затылок… Значит, я так же подл и гадок, как убивший брата Чалый…» Григория от этой мысли передернуло. «Это же – Дункель! – мысленно воскликнул он. – Тот, кто своей жизнью плодит этих тварей, Чалых! И я убивал, буду и должен убивать ему подобных, пока не исчезнут с земли последние гады – сколько бы ни пришлось мне жить!» Но пугающая своей возможной истинностью мысль неожиданно возразила ему: «А если ты ошибся? Что, если это был не Дункель, не офицер, а случайно оказавшийся на пути человек, и стрелял он лишь из желания защитить себя?» «Из маузера Дункеля, что ли?» – желчно спросил другой голос.

– Дождю быть… – сказал Пыреев, и негромкие, обыденные слова земляка вывели Григория из оцепенения. Он обернулся: все трое сразу же отворотили глаза от уже приблизившихся к лесу носильщиков и, будто устыдившись минутной слабости, бессмысленно задвигались. Пыреев нервно затрепал холку своей, казалось, уснувшей лошади; Калюжный, сунув руку в карман шинели, сосредоточенно зашаркал в нем, словно ища, чего никак не мог найти… Прокопенко, почесав забинтованное ухо, зачем-то вынул из кобуры подаренный маузер и с видом глубочайшего интереса стал рассматривать длинный ствол, поглаживая ладонью вороненый металл. Неожиданно, поднеся к глазам мушку, он подчеркнуто безразлично изрек:

– Знаю я, отчего офицеры здесь оказались… Забрал Чалый у них золото, порешил пятерых, а эти двое сбежали…

Пыреев обернулся:

– Или они оба сбегли от всех!

– Без золота? – хмыкнул под нос Петр. – Дураки они, что ли?

– Дураки не дураки, а только куда-то же скакали! Спрятали золотишко – да тайком наутек от всех…

Прокопенко опустил маузер:

– Может, на разведку шли?

– Какую еще разведку? – поморщился Павел.

– Ясно какую – посмотреть что да как, чиста ли дорога назад, нет ли на ней нас, красных орлов…

– Какого ж рожна идти на разведку двум офицерам? Можно было и послать кого!

– И то верно… – Комвзвод почесал стволом забинтованный затылок. – Ну а если второй – не офицер вовсе, а так?

– Тогда уж точно с дункелевским отрядом что-то стряслось, – сказал Круглов, исподлобья оглядев вмиг притихших спорщиков. Он помолчал. – Что смолкли? Какие еще думки будут?

– А что здесь думать, Григорий Михайлович! Мы только гадать можем, – ответил за всех Пыреев. – Одно ясно – двое оставили отряд. Либо от отряда с золотом ничего не осталось, либо схоронили добро да за ненадобностью бросили своих. А может, и вправду по какой нужде шли… Однако теперь это уже неважно – все одно штабс-капитана или кого там еще – уже нет. А касательно выжившего, то, если бежали они от Чалого, возвертаться к нему он не станет, коли не дурак, конечно! Но, ежели по делу шли, да еще чаловскому, то уж извольте – все доложит; а уж Чалый – этот бандит точно уйдет… Или, зная его, подкараулит нас где-нибудь – будьте покойны!

– И что предлагаешь? – помолчав, спросил Круглов.

– Брать Чалого надо! – деловито пряча в кобуру маузер, сказал Прокопенко. – Пыреев прав: даже если мертв Дункель – его дружок точно к Чалому потянется. Опередить его надо! А золото наверняка у бандитов…

– А если Дункель действительно спрятал золото и бежал? – возразил Круглов. – И Чалого, как ушел с Глуховки, больше не видел? Бросил всех, да бежал с товарищем-подельником, что тогда? Или того хуже – прежде разделался с остальными, как свидетелями?

– И с женщинами? – выдавил Калюжный.

Круглов покосился на Павла:

– И с дамами тоже… Ты, как я погляжу, охоч дюже до женского пола: как дело доходит до них, так бледнеешь. Будто не за делом революционным ходишь, а за дункелевскими юбками…

Павел смутился:

– Ерунду говоришь, Григорий Михайлович… Обидно даже…

– Дай бог!

Обстановку разрядил Пыреев. Крякнув, словно желая привлечь внимание и убедившись, что Круглов смотрит на него, степенно рассудил:

– Комвзвод верно говорит, командир! Деваться некуда, идти на Собачью надо… Там видно будет, что да как! Раз уж вышло неказисто, с офицерами-то, надо до конца все довесть. Не вертаться же с полпути…

– Правильно! – вскликнул комвзвод. – Возьмем Чалого – все узнаем!

Круглов задумался. Потом скосил глаз на зама:

– А ты как думаешь?

– Согласен, идти надо… – кивнул Калюжный.

Но, казалось, это не убедило Круглова – что-то смущало… И все же, после некоторого раздумья, он, будто на что-то решившись, глубоко вдохнул, задержав дыхание – выдохнул и махнул рукой:

– Была не была! Раз надо – командуйте хлопцам, матросы-папиросы…

Глава 15

Утром прочесть письма Даше не удалось. Прохор поднял всех рано и, вытащив из палаток, уже не дал никому опомниться. Заставил немедленно собраться, а после завтрака – свернуть палатки и сразу же выступить в обратный путь. По поводу этого самоуправства, не смея, однако, прямо сказать деду, ворчал один Трошка. Остальные же – Настя, Даша и Павел – без видимых возражений свернули лагерь, впряглись в рюкзаки и безропотно, в полном молчании поплелись за охотником, даже не попрощавшись с москвичами, которых, впрочем, они и не видели – ни один из них из палатки не вышел…

Они спустились в низину, промесили с полкилометра липкую грязь, вышли к молодому кедровнику. Немного отдохнув, вошли в чащу – темную, безмолвную, поросшую внизу густым подлеском и глубоким мхом.

Шли долго, прежде чем Прохор, идущий впереди, словно выискивая что-то, стал беспрестанно озираться, то и дело останавливаться, петлять… И чем дальше – тем чаще и чаще.

Путники, все более раздражаясь, начали роптать: сначала про себя; затем – шепотом, а вскоре уж, перебрасываясь недовольными возгласами – все смертельно устали. Но Прохор, казалось, не замечал этого. И лишь когда плетущаяся следом Настя спросила, отчего не видно вчерашних следов и дед поворотил к ней разозленное лицо – Павла осенило: дед заблудился! Это было как гром средь ясного неба!

– Прохор Николаевич, мы правильно идем? – все еще не веря в возможность такого конфуза, громко спросил он.

– Какой правильно! – вскричал Трофим. – Блукаем, не видишь, что ли?

Прохор остановился:

– Привал пока… – Он стянул с плеч мешок.

Старик выглядел озабоченным: у прищуренных глаз – глубокие морщины, на лбу – прядь взмокших седых волос, беспорядочно выбивавшихся из-под кепки… Взгляд его остановился на Павле:

– Идем правильно, парень… да зряшно.

– Скажи уж прямо – заплутал! – набросился на него Трофим.

– А ты не горячись, Трошка. Мал еще на деда кричать! Кукарекал петух – да испустил дух… Идем-то правильно, да все по одним и тем же местам – вот ведь что!

Друзья изумленно огляделись по сторонам.

– Как это так? Откуда знаешь? – спросила Настя.

– Вроде не одно и то же место… – озираясь, произнес Трофим.

– А ты поди за тот куст, глянь – есть там следы и куда они ведут?.. – Прохор кивнул в сторону ближайшего кустарника. Трофим постоял, сбросил рюкзак и, повернувшись, пробежал к орешнику.

Некоторое время за кустами было тихо. Затем там засопели, смачно выругались, и через минуту показалось растерянное лицо Трофима.

– Что там, Трошка? – нетерпеливо прокричала Настя.

Трофим не стал обходить – вышел прямо из кустов:

– Следы… наши, кажись… – Он рассеянно махнул по направлению движения. – Туда ведут…

Прохор грустно усмехнулся в бороду:

– Я и говорю… шагаем вперед, а идем назад! Не пускает тайга… Думал, сумеем… Получается, что нет…

– Такого же не может быть! – слабея, вскликнула Даша.

– Может, девонька, может. – Дед вздохнул. – Говорил же – заколдованное место! Неслучайно Трошка круг видел…

– Мы что же, и не выйдем… никогда? – голос Даши осекся.

– Отчего же – выйдем. Когда поймем, что тайга сказать хочет… Я сам это прознал тогда, когда лося гнал… Долго плутал, пока не понял, что хотела… – Дед замолчал, уставясь куда-то поверх голов путников.

– И что же… хотела? – спросил Павел.

– От меня-то? – словно очнувшись, переспросил Прохор. – Чтобы помнил – дядька здесь голову сложил… С той поры, как сунусь, так он меня и зовет: «Проша…» Сами на Собачьей слышали…

Трофима аж передернуло:

– Ну, ты, дед, и наплел!

– И что же он… и сейчас показывается?.. – со страхом прошептала Даша.

– И сейчас здесь, вон позади вас…

Путники, подскочив, обернулись.

Прохор ехидно прохихикал:

– Не особливо волнуйтесь – зазря тревожить не станет…

Павел укоризненно покачал головой:

– Ну и шуточки у вас, Прохор Николаевич!

Настя вдруг со слезами кинулась на деда:

– Старый хрыч ты, а не дед! Напугал ведь до смерти!

– А что мне вас пугать! – уворачиваясь от кулачков, сказал Прохор. – Здесь у каждого, кого тайга не отпускала, своя история была, молчат только все!

Настя прекратила колотить и вслед за всеми растерянно уставилась на старика.

– Прохор Николаевич… Чертовщина, конечно… но у нас-то какая история? – спросил Павел.

– Не знаю пока… Видать, с Дункелем связано как-то, раз вы за его золотом пожаловали… А как оно выйдет на самом деле – не знаю.

– Что же нам делать? – выдавила, чуть не плача, Даша.

– Что ж делать – идти! На Собачью гору идти надо – вертаться назад!

– Вы же говорите – бессмысленно…

– Другого пути нет. Стоять если – ничего не произойдет. Так-то вот!

Путники сникли: тайга, которая не отпускает от себя, погибший родственник старика Прохора, разгуливающий по лесу, невеселая перспектива узнать какую-нибудь гадость о себе и своих предках – все это казалось бредом, в который невозможно было поверить! Но реальность оставалась реальностью: они шли к Собачьей горе, а самой горы все не было и не было – ходили по кругу… И это было несомненно, поскольку сами уже узнавали места, по которым проходили прежде и где останавливались передохнуть, особенно – запомнившееся им место первого привала в полукилометре от Собачьей – к нему они подходили за день уже несколько раз…

Наконец, совершенно выдохшись, путники, не в силах уже что-либо делать или о чем-либо думать, повалились на мох…

Они пролежали неизвестно сколько. Стало смеркаться. Глядя в небо, Трофим, едва ворочая языком, прошамкал:

– Зря, получается… назад повернули! Лучше бы с теми оставались… гадами. Все понятнее было бы…

– Что уж теперь… – вздохнул Павел, которому пришла та же невеселая мысль; он с грустью повернул лицо в сторону Даши: она лежала с закрытыми глазами.

– День проходили, а так ничего нам не вышло… – Трофим поднялся на локти и посмотрел на лежащего спиной к нему старика. – Дед, будем на ночь располагаться или как? А, дед?

Прохор не шевелился. Настя подняла голову:

– Дедуля, чего молчишь? Господи, что он молчит?

Все повскакивали. Трофим, за ним и Настя, ухватившись за плечо старика, осторожно повернули его на спину: на них бессмысленно уставились потухшие глаза охотника.

Настя взвизгнула:

– Дедушка, что с тобой? – Она бросилась тормошить старика. Тот вдруг шевельнулся, в глазах блеснуло живое недоумение и неожиданно для всех он прошептал:

– Ты чего?..

Трофим отвалился назад и сплюнул:

– Ну, ты даешь! Напугал, ей-богу!

Настя тихо всхлипнула. Старик протянул руку и нежно провел пальцем по ее щеке:

– Прикорнул только, дурешка… Увидал, что пришли, и прикорнул малость… А ты думала помер, что ли?

– Куда… пришли? – утирая слезы, простонала Настя.

– К камням Волчьим…

Все переглянулись – бредит!

– К каким камням?

– К тем… – Прохор махнул рукою в сторону, в которую только что было повернуто его лицо. Все обернулись. – Вон один, а правее – другой…

– Черт бы меня побрал! – пригнувшись, изумился Трофим и откинул кепку на затылок: в просветах под нижними лапниками кедров белели гранитные основания скал – их, скрытых от взора густой завесой хвои, разглядеть только и можно было, разве что низко склонившись к земле.

Прохор с помощью Насти и Павла поднялся.

– Чего остолбенели? Стало быть, не миновать нам их… Тайга привела!

Когда они вышли к Волчьим камням – те выросли до размеров узких крепостных стен. Отстоявшие одна от другой на расстоянии ста – ста пятидесяти шагов, они напоминали своеобразный выход из тайги – длинный, порядка двести метров коридор, поросший низким кустарником: в конце его открывалось чистое, без леса пространство, упиравшееся вдалеке в темную полосу горного хребта.

– За камнями – болото, – сказал Прохор, всматриваясь вдаль. – До самой Николиной горы тянется.

– Там, значит, и есть Николина гора – за болотом? – переспросил Павел, чувствуя, как начинает сосать под ложечкой – именно эту гору видел штабс-капитан с вершины Собачьей, именно там лежало спрятанное офицером золото!

Такое же чувство, видимо, переживали все: Трофим и Настя многозначительно переглянулись; Даша вдруг ухватилась за его рукав…

Словно завороженный, Трофим прошел вперед.

– А этим жлобам зачем Волчьи камни понадобились? Что в них такого? Приврали про камни небось, чтобы дед с ними пошел…

Он недоговорил: справа из кустов вдруг рявкнули, да так, что у того от неожиданности подкосились ноги:

– Стой! Не подходи!

Путники оцепенели: никого видно не было. Из-за куста медленно поднялась голова, затем вторая; под каждой блеснули стволы ружей.

– Никак постояльцы наши? – прошептал изумленно Прохор. И громко выкрикнул: – Ты что, Савелий Иванович! Белены объелся? Не признал, что ли? Это же мы!

Стволы медленно опустились. Из укрытия недоверчиво спросили:

– Прохор Николаевич? – Всем показалось, что голос Савелия дрогнул. Он вышел наружу и, кинув ружье, медленно сполз на траву: казалось, мужик вот-вот расплачется. Подошел Семен; с высоты своего роста понуро уставился на товарища.

Прохор, сбросив мешок, подбежал.

– Ты чего, Иваныч? – Старик склонился над москвичом. – Что это с тобой? Приключилось чего?

Савелий поднял одновременно испуганные и радостные глаза:

– Здесь такое… – Он задрожал и, словно не желая показывать навернувшихся слез, отвернулся. Все окружили сидящего на траве мужчину. Прохор покосился на Семена:

– Чего случилось-то? Он сам не свой!

– Жуть… – с трудом выдавил молчун.

Прохор обернулся:

– Вот что, хлопцы – ставьте палатки! Надо постояльцев в чувство привесть!

Лагерь разложили неподалеку, в тридцати шагах от каменного коридора: ставить палатки в самом проходе, где было меньше растительности и просторней, очумелые москвичи не дали – позеленев, они с перекошенными лицами замычали и знаками отогнали ребят от скал. Прохор перечить не стал.

Костер затрещал уже в темноте: под высокими скалами стемнело быстро. Москвичей усадили к огню, сложили их вещи в палатку и, пока женщины возились с ужином, налили по стопке прохоровского спирта. Они несколько успокоились, но, осоловевши, и вовсе замкнулись.

Расспросами донимать не стали – ни во время ужина, ни после: кроме однозначных восклицаний, добиться чего-либо от перепуганных неизвестно чем людей было трудно – их уложили спать.

Глуховцы также сидели недолго – скопившаяся за время блужданий по тайге усталость не могла не сказаться – всех неумолимо клонило ко сну…

Первыми ушли женщины. Вскоре, коротко перебросившись догадками о происшедшем с постояльцами, отправились на ночлег Трофим и Павел. Прохор же, поворчав, как и в прошлый раз, остался у костра.

В эту ночь Павлу вновь снилась Гнилуха и удаляющаяся на мыс женщина в черном… Вот он, как прежде, пытается разглядеть лицо за вуалью; незнакомка поднимает ее, и он с ужасом видит вместо лица пустоту – черную, зияющую, но почему-то до боли знакомую…

Глава 16

Москвичи спали долго. Выйдя из палатки, они застали всех завтракающими у костра. Оба смущенно поздоровались. Прохор показал рукой:

– У палатки фляга – умойтесь…

Савелий слабо улыбнулся.

Они завтракали молча, ощущая на себе любопытные взгляды. Казалось, все ждали объяснений. Но делать это москвичам явно не хотелось. Они ели намеренно медленно, ни на кого не глядя, словно боясь, что за случайно встреченным взглядом последует вопрос… Но все молчали и это делало их положение еще более неудобным и стеснительным.

Завтрак, однако, подходил к концу. Отпив чай, Савелий, явно нервничая, отодвинул кружку:

– Вчера у нас был не самый лучший день, Прохор Николаевич…

Охотник кивнул.

– Если что не так…

Прохор вновь кивнул. Стало тихо.

– Я уже все сказал… – раздраженно бросил Савелий. – Что еще нужно?

– Нам – ничего, – подождав, ответил, старик. – Коль не мил мне дорогой – то и милый с глаз долой! Если у вас все в порядке – идите своей дорогой, мы вам не помеха! Баба с возу, так сказать… Тайга большая…

Лицо Савелия исказила болезненная гримаса – перспектива идти своей дорогой его явно ужаснула. Но и прилюдно признаваться во вчерашней слабости, видимо, не хотелось – его глаза испуганно забегали. В конце концов победил страх – словно извиняясь, он пролепетал:

– Не все в порядке у нас, Прохор Николаевич… Вчера с самого утра не заладилось. С трудом камни эти нашли – только под вечер…

Савелий запнулся, испуганно обернулся и, как будто разглядев в каменном коридоре что-то ужасное, быстро отвел полные отчаяния глаза:

– В общем, не удалось пройти этих камней…

– С чего же не удалось? – поинтересовался Прохор.

– Не дали…

Дед сделал удивленное лицо:

– Кто ж это не дал?

Постоялец напыжился, но выговорить не смог. Он опустил голову.

Стало тихо. Прохор крякнул и с пониманием пожал плечами:

– Бывает, однако… – Он помолчал. – Теперь-то, что намерены делать?

– С вами идти.

– С нами? – изумился старик. – И куда, позвольте спросить?

Савелий тоскливо взглянул на Семена. Тот отвел взгляд.

– Вот видите, сами не знаете… А ведь сюда, к Волчьим камням, вы и намеревались; помнится – нас гнали… Нет, братцы-кролики, коль уж вместе идти, так будьте любезны все начистоту! Что вас сюда привело?.. Иначе, что же получается? Идем вместе, а зачем – только вам ведомо? Не годится так… Или, как думаете?

Все притихли. Савелий вновь взглянул на товарища: тот на этот раз неопределенно кивнул. Было видно, что решение обоим давалось нелегко… Савелий вздохнул и с выражением человека, сдающегося под давлением обстоятельств, выдохнул:

– Вы правы… Не знаю только, правильно ли поймете… Все началось с того, что меня заинтересовала одна семейная реликвия – тетрадь моего прадеда – Ивана Митрофановича Васильева. Вернее сказать – тетрадь, которую после его кончины я случайно обнаружил среди бумаг…

При упоминании случайно обнаруженной тетради Павел насторожился.

– Видите ли, прадед долгое время служил в органах; выйдя на пенсию, стал писать мемуары… Но закончить не успел – остались лишь наброски. Среди них я и обнаружил ее… – Савелий вновь вздохнул. – Тетрадь показалась интересной – тетрадь стихов; но не просто стихов, а датированных девятнадцатым годом…

– Тетрадь со стихами?! – сорвалось у Павла.

– Да. Согласитесь, странно… Особенно, если учесть, что дед никогда в жизни стихами не баловался… Тогда я обратился к его рукописям. Ими, по сути, никто не интересовался – в семье считали его занятие чудачеством… Оказалось, что и его деятельность в Чека началась в том же девятнадцатом году! И представляете… – москвич с волнением оглядел путников, – она началась именно с этого дела – золота Дункеля!

– Как! Он знал о Дункеле?.. – все заговорили одновременно.

– Тихо! – прикрикнул на молодежь Прохор. Он покосился на Савелия. – Так что он писал?

Постоялец несколько минут молчал, словно собираясь с мыслями, потом поднял глаза.

– Прадед был не лучшим писателем. Да и почерк не самый разборчивый… Короче, писал, что их – посланных за Дункелем – было семнадцать человек. И что Дункель был убит командиром – именно вашим родственником, Прохор Николаевич… Найденная же у погибшего штабс-капитана тетрадь со стихами и была передана им моему прадеду…

Щека Прохора едва заметно дернулась. Савелий продолжал:

– Из воспоминаний получалось, что на Собачьей горе они приняли бой с бандитами и ваш родственник сам был убит… Еще писал, что среди них оказался колчаковец, который был разоблачен там же, на Собачьей горе. И что… – Савелий перевел дух. – В общем, Прохор Николаевич, многое из того, что вы рассказывали, мне было известно… И про дядьку вашего, и про «меч» с «поясом», о которых поведал раненый командир взвода – некто Прокопенко. Именно он позже и женился на прабабке этих вот ребят. – Он показал глазами на изменившихся в лице Дашу и Трофима. – Как видите – знаю даже больше, чем вы … Одного только не сумел выяснить – где это, черт возьми, происходило! – Савелий потер кулаком коленку. – Где находилась эта проклятая Собачья гора – об этом в рукописи не было ни слова!

– Не знал, стало быть? – спросил недоверчиво Прохор. – Но приехал-то, куда нужно…

Савелий кивнул на Семена:

– Это вот он, Семен, подсказал. Встретились мы по случайному делу, разговорились, и вдруг он рассказывает про колчаковское золото, которое якобы его прадед, некто Мохов, сопровождал проводником – он где-то здесь же, в Глуховке, и был убит… – Савелий, будто выдохшись, понизил голос. – Вот мы и решили попытать счастья… вместе. А там, в избе, вы и объяснили все. Я имею в виду Собачью гору…

Над догорающим костром вновь нависла тишина.

– Получается… здесь собрались все, у кого предки были причастны к этому золоту? – тихо произнесла Даша.

– Кроме мужа твоего, – бросил Прохор и, прищурясь, глянул на Савелия. – А часом не ваши прародители, царство им небесное, вчера вас пугнули?

Москвич неопределенно кивнул; хотел что-то сказать, но, видимо, не решившись, упавшим голосом попросил:

– Сеня – лучше ты…

Семен встрепенулся, удивленно поглядел на него, но, помедлив, пробубнил:

– Надо было пройти между этими скалами, но на полпути мужик в шинели встал… Как из-под земли вырос… – Он глянул исподлобья на Савелия. – Вроде солдат это… растерзанный…

Даша, прикрыв рот ладонью, вскрикнула. Она быстро посмотрела на Прохора, но охотника, казалось, речь Семена нисколько не смутила.

– Что потом? – спросил он, будто лишь для того, чтобы поддержать разговор.

– А потом и того ужасней! – вдруг, вытаращив глаза, зашептал Савелий. – Мы назад, а там снова он: лица не видно, словно кожу содрали – одно кровавое месиво… длинная шинель на груди полосами разрезана, будто звериными когтями; рука висит, вроде как оторванная… В общем – бр-р! – москвича передернуло.

Прохор поморщился:

– Как тот, что на заимке явился?.. – Он скосился на Семена, медленно приподнял кепку, почесал мизинцем седое темя и вновь опустил кепку на голову. Молчун кивнул:

– Вроде того…

– И долго стояли так, однако?

Савелий помотал головой:

– Голоса ваши раздались – он и пропал. Мы назад – к выходу! Выскочили – тут вы идете. Вроде не должны были… Мы и подумали, что опять…

– Понятно… – Прохор помолчал. – Занятное дело получается…

– Ерунда, в общем…

– Не ерунда это, – покачал головой Прохор. – Видать, зверь задрал кого-то… Медведь скорее… Я такое уже видал. Может, из дункелевцев кого… Зря, получается, без нас решились идти – дело это, видать, всех касается. Оттого и пускать не желал… – В глубине старческих глаз сверкнули хитрые огоньки. – А для чего шли-то? Ты сказал «надо было пройти между этими скалами» для чего? И вообще чего вас к Волчьим камням понесло?

Семен отчего-то недобро поглядел на Савелия и, сплюнув, бросил:

– Говори уж!

Все-таки было что-то неприятное в этих столичных людях! Даже сейчас, когда, казалось бы, прижаты к стене, когда ясно, что одним им с тайгой не справиться – даже теперь они пытались что-то утаить: Савелий, надувшись, как сыч, смотрел на костер и молчал.

– Говори же! – не выдержав, прикрикнул на москвича Трофим.

– Цыц! – приструнил его дед. – Не видишь, человек с мыслью собирается!

Савелий помолчал еще несколько минут и тяжело вздохнул:

– В общем, есть у меня кое-что, о месте золота! Сам Дункель записал, своею собственной рукой…

Суть этих слов не сразу дошла до глуховцев… Они уставились на москвича, пытаясь понять, не шутит ли над ними этот лукавый москвич? У Павла сдавило дыхание: значит, все действительно было – Дункель, золото, Собачья гора, звезды, указавшие на Николину гору! Не было только Волчьих камней… Но о них, видимо, упомянул Дункель… Где упомянул, когда?

Он услышал, как с шумом вскочил Трофим:

– Ах вы души подлые! Знали и молчали! Мол, дорогу покажите, а золотишко мы сами приберем?

– Прохор Николаевич! Уймите его! – взвизгнул москвич. – Иначе ничего не скажу!

– Сядь, Трофим! – устало махнул рукой дед. – Чего скачешь, как ванька-встанька?

– Успокойся, – одернула брата за рукав Даша. Она обернулась к Савелию: – Как же эта записка попала к вам?

Прохор одобрительно качнул головой:

– Ага. И как же?

– Ко мне – никак. Она была в той самой тетради Дункеля, которая оказалась у деда – зашифрованной в стихах. По крайней мере, я так думал. Когда в рукописях вычитал название «Собачья гора», мне показалось, что слово «Собачья» уже встречалось в стихах. Я перечел их и действительно нашел – в последних, видимо, наспех написанных. Долго крутил, перечитывал, пока не понял – в нескольких подряд идущих строках первые фразы и слова составляют зашифрованное упоминание о месте клада! Это могло быть и случайностью, но… – москвич посмотрел на Павла, – этот молодой человек, сам того не подозревая, все подтвердил… там, на Собачьей горе…

– Эти стихи… у вас? – срывающимся голосом спросил Павел.

– Не верите? Два последних я выписал; могу один – тот, что с «шифром», прочесть. – Под изумленными взорами глуховцев Савелий запустил руку во внутренний карман куртки, вынул свернутый целлофановый файл, развернул; осторожно вытащил из него листок. – Вот они:

Теперь, когда остался я один, —

Я лишь тобой живу в воспоминаньях!

И видит бог – тем легче мне страданья,

Чем дальше ты от ада злых годин!

Я от тебя отвесть хочу беду,

Укажет место перст куда небесный:

И пояс я надев тот бестелесный

Охотника, что замер на лету,

С горы взлечу, в нем беды унося!

Собачья свора кинется, клыча,

И центр тайги услышит их стенанья

У волчьих троп, где, воя и урча,

Камней моих грызть станут подаянья —

Им не найти следов твоих скитанья!

Он кончил читать в полной тишине. Все молчали. Савелий поднял глаза:

– Что скажете?

Прохор погладил бороду:

– Туманно, однако… Слово-то «Собачья» есть, а вот остальное…

– А теперь возьмем первые фразы, начиная с «Укажет место». – Охотник вновь уткнулся в бумагу. – «Укажет место», «И пояс», «Охотника», «С горы», «Собачья», «И центр», «У волчьих», «Камней». – Он поднял глаза. – Получается: «Укажет место и пояс Охотника с горы Собачья, и центр у Волчьих камней»! Я сомневался сначала; непонятно было про «пояс Охотника», да и про Собачью гору и Волчьи камни стихи мне ничего не говорили… Но все объяснилось – историк подсказал про созвездие и пояс Ориона, а вы, Прохор Николаевич, – про Собачью гору и Волчьи камни!

– Дела! – выдохнул Трофим и, видимо, сам не осознавая того, в возбуждении ткнул Настю в бок. – Ты поняла?

Настя, сама под впечатлением услышанного, лишь кивнула.

– Поняла, поняла… – проворчал Прохор в сторону Трошки. – Про звезды – понятно; про Собачью и Волчьи камни – тоже. А про само-то место, что известно?

– Как ты не понимаешь, дед! – набросился на него Трофим. – Звезды и Волчьи и должны указать это место!

– Ну? – не унимался Прохор. – И как же?

Неожиданно запнувшегося Трошку поддержала Настя:

– Дед, звезды показали на Николину гору, а Волчьи камни…

– Ну что Волчьи камни?

– Паш, ты хоть скажи ему! – взмолился Трофим.

Павел встрепенулся:

– Я? Волчьи камни?.. Может, уточняют место на Николиных горах…

– Молодец Пашка! Правильно! – подскочил Трошка и вновь совершил неслыханную дерзость – во второй раз ткнул соседку в плечо, которая вместо обычного негодования вдруг затараторила, как заводная:

– Точно, точно! Что-то есть в этом самом «центре»!..

Прохор угрюмо покосился на Савелия:

– Уж не затем ли понадобилось идти меж камнями?

Постоялец утвердительно кивнул.

– Ясно… – Старик помолчал и стал подниматься. – Коль понятно – то и ладно; пойдем, что ли, глянем на ваши секреты-приветы!

– Постойте! – неожиданно остановил всех Павел. Он был бледен. Все время разговора его не покидала мысль, что рассказ столичного охотника как-то касается его… Что-то созвучным было с его собственной дачной находкой: такая же тетрадь пожилого человека, сонет в тетради, девятнадцатый год… И вдруг он понял, что особенно взволновало его – стихи! Они были написаны в том же необычном стиле!

– Постойте! – вновь повторил он. – Савелий Иванович, вы сказали, что у вас два сонета… Можно взглянуть на второй?

– На второй? – переспросил Савелий. – Скорее – на первый…

Он вновь достал спрятанный было файл и, вытащив из него нижний лист, протянул Павлу.

Пробежав глазами первые строчки, Павел остолбенел. И без того бледное лицо стало безжизненным, рука с листком медленно опустилась.

– Что там? – вскрикнула Даша.

В ответ он протянул ей бумажку. Даша вслух прочла:

Прекрасна роза в утренних лучах!

Рассвет прекрасен тихою порою…

Ручья журчанье в роще под горою,

И хмель лозы в бокале при свечах!

Она подняла глаза:

– Господи! Это же твои стихи… Последний сонет…

– Как «твои»? – Трофим вырвал листок из рук сестры. Над его плечом тут же склонилась голова Насти:

Прекрасна поступь девы молодой!

Прекрасны нежность любящего взгляда,

Бездонность неба и цветенье сада

И трав благоуханье за рекой!

– Так это ты писал? – вновь спросил Трофим, изумленно уставившись на Павла.

– Эти стихи принадлежали его прабабушке… – потерянно произнесла Даша.

Прохор медленно опустился на прежнее место.

– Вон оно как выходит… – протянул он. – Одни и те же вирши, получается… Кто ж писал тогда?

– Судя по стихам – мужчина писал женщине, – подавленным голосом проговорил Павел.

– Дункель – твоей прабабке?

– Нет. Другой женщине, но прабабушке стихи были дороги. Хранила их всю жизнь, никому не показывала… Только после смерти нашли… В тетради еще и письма были, писанные в ответ, но так и не отправленные…

– Вот это номер! – обалдело прошептал Савелий. – Значит, Дункель знал женщину – знакомую вашей прабабки, – и перед тем, как уйти с золотом, послал ей эти стихи?

Павел покачал головой:

– Не знаю… Судя по письмам, стихотворение он передал ей при расставании…

Семен тихо прокашлялся:

– Гм… С Дункелем были две женщины…

Все обернулись на молчуна.

– Ты хочешь сказать… – Глаза Савелия блеснули. – Прохор Николаевич, а в самом деле вы говорили, что были две сестры – постарше и помладше… Что если одной из них Дункель и посвятил свои сонеты; той, что постарше, к примеру?

– Это что ж тогда – младшая и есть его прабабка? – спросила Настя.

Сам собою напросившийся вывод привел всех в возбуждение. Заговорили все разом… Молчал один Павел. Он даже не слушал. Ему вдруг вспомнился странный сон, который с угнетающей навязчивостью снился ему в последние дни – женщина в черном, мыс, вуаль… От смутных догадок у него закружилась голова. Он даже не заметил, что у костра стало тихо и все смотрят на него.

– Паш, ты в порядке? – спросил Дашин голос.

– Да…

– Ты сам, как думаешь? Может, у ней была все-таки сестра?

– Не знаю, не уверен… По крайней мере мне неизвестно.

Дед Прохор прокряхтел в сторону Савелия:

– А дед твой в бумагах что-нибудь упоминал о них? И вообще, что ты про людей дункелевских вычитал, из тетради-то? Что с ними стало?

Москвич пожал плечами:

– Упомянул, что Дункеля, как я говорил, на реке убили… кажется – на Гнилухе; один, что с ним был, – сбежал вроде бы, так и не нашли… И все. Ни о втором офицере, ни о женщинах – ничего. Это мы от вас слышали, что был офицер и две сестры…

– …и что на Гнилухе их уже не было, когда отец ваш, мальцом, коней туда привел, – напомнил Трофим. – Ваши слова – факт!

– Мои-то, мои – да думал, может, и в его бумагах есть тому подтверждение, прописано, стало быть… Давно ведь было, сам по слухам только судачу…

– Так, может, и в правду женщины с офицером там, на Гнилухе, и распрощались с Дункелем? – Даша огляделась. – И при расставании он передал одной из них стихи?

Стало тихо. Выходило, что все каким-то мистическим образом связаны одними и теми же ужасными событиями, происшедшими здесь, в этой странной тайге. И что все они неизвестно для чего собраны в этом таинственном, не отпускающем лесу, по которому с какой-то непостижимой целью бродят тени их далеких предков… Словно не они по своей воле ищут в тайге золото не известного никому Дункеля, а, наоборот, кто-то неведомый направляет и распоряжается ими – кто, быть может, и сейчас смотрит и решает, на какой следующий шаг толкнуть этих беспомощных и наивных людей… Все вдруг стало выглядеть мрачным и таящим угрозу: и эти скалы – узкие, вытянутые в сторону болота, похожие на приготовившихся к броску хищников; и этот каменный коридор между ними, словно специально выстроенный кем-то, чтобы не могли они свернуть с предначертанного им пути; и этот грозный лес, обступающий со всех сторон, не дающий возможности уйти…

Они даже не сразу поняли, что имел в виду Прохор, когда, вдруг поднявшись, тот устало произнес:

– Однако пойдем, что ли, глянем?..

Глава 17

Покончив со скорбными делами, отряд Круглова вновь вытянулся вдоль левого берега Гнилухи. Шли шагом – хмуро, сосредоточенно. Случившееся на берегу, при всей своей военной обыденности, отчего-то смутило души людей, успевших за свою короткую жизнь вдоволь насмотреться и крови и смерти. Словно случайная гибель человека, пусть и врага – здесь, в тайге, далеко от грохотавшего фронта, – внезапно открыла им истинный смысл того дела, на которое они были посланы: то, что еще недавно казалось простым и ясным, вдруг в одночасье предстало неизбежно опасным и жестоким… Все вокруг – и мерный цокот копыт, и печальный плеск Гнилухи, и низкое небо, давящее своей грозной толщей, – все теперь навевало невеселые мысли, вызывало гнетущее ощущение тревоги…

Круглов, покачиваясь в седле, ехал впереди – такой же хмурый, молчаливый и сосредоточенный, как и все остальные. Как ни пытался он заглушить чувство вины за глупую гибель офицера, где-то в подсознании все еще скреблась и ныла проклятая жалость… И это его сердило, не давало сосредоточиться. А сосредоточиться было необходимо: поддавшись совету помощников двигаться на Собачью гору, его по-прежнему тревожило принятое решение…

Прежде всего не давал покоя вопрос, почему убитый Дункель шел без отряда назад, в Глуховку? В том, что это был штабс-капитан, он уже не сомневался; да и то, что Дункель шел в Глуховку, также сомнений не было – здесь, в тайге, идти больше было некуда. И если причиной этого было то, что людей побил Чалый, то золото конечно же было теперь у злодея, и, скорее всего, – по пути на дальнюю заимку, но никак не на Собачей горе… И даже если штабс-капитан сам упрятал золото и, бросив отряд, бежал, то клад тем более не мог быть на Собачьей…

Тревожил и миновавший участи Дункеля напарник. Кто бы ни был на самом деле, он вполне мог вернуться к Чалому, и наверняка тот уж не даст им добраться до Собачьей горы – устроит где-нибудь по дороге кровавую баню… А если беглец все-таки попытается дойти до Глуховки, то вернее было бы не идти на ближнюю заимку, а, выждав, перехватить его по дороге в деревню. «Но тогда, – с сожалением подумал Круглов, – надо было бы ждать неизвестно сколько… И даже если он решился-таки вернуться к бандитам, то, ожидая их, мы окончательно бы упустили время. Нет, Василий рассудил верно: надо идти на Собачью – разберемся на месте… Вот только бы не попасться, как росомахам, в чаловский капкан!»

Он подозвал Пыреева.

– Вот что, матросы-папиросы, возьми двух бойцов да проскачи вперед, вроде как передовое охранение… Не дай бог, Чалый замыслил что! Понял?

– Понял, – закивал Пыреев.

– Если наткнешься на Чалого – дай знать… Ежели все спокойно – дойдешь до места, откуда Гнилуха сворачивает на запад, и там, в леску, у Сабачей, подождешь. Понял где?

– Будь покоен, Григорий Михайлович, сделаем! Только я дружков возьму – Свяцова с Петрушиным. Мне с ними сподручней… Не возражаешь?

– Давай!

Пыреев отстал; послышались позади оклики бойцов, топот перешедших в галоп лошадей, и трое всадников, проскакав мимо Круглова, быстро скрылись за поворотом – тем самым, из-за которого еще недавно вышли на свою погибель незнакомцы…

Пройдя шагом некоторое время, Круглов, а за ним и весь отряд, также перешли на галоп.

Русло Гнилухи вновь стало петлять. За каждым плесом лес – мрачный и неприветливый, – все ближе и ближе жался к реке. Могучие кедры, будто строй неприятельских солдат, упрямо, пять за пядью наступали на берег, так что через версту от широкого пляжа оставалась лишь узкая полоска гальки. Но Круглов свернул вправо, в лес, и уже там, в тесноте чащи, вдруг ускорил бег лошади. Запетляв по едва заметной между деревьями тропе, он резво понесся вперед, и отряд, не сразу перестроившийся по одному, вскоре растянулся на добрую сотню метров.

Через час стремительного марша они, неизвестно каким образом, вновь оказались у реки, замелькавшей в просветах леса. Но на этот раз Круглов не свернул к ней – отряд, сойдя с тропы, поскакал параллельно берегу, безумно петляя меж стволов и поднимая из-под копыт комья влажного мха.

То ли от скорого бега, то ли от бесившей мысли о непредсказуемом коварстве Чалого, Григория вновь охватило, казалось бы, притихшее чувство злости… Как у чуявшего добычу и мчащегося по следу охотника, его разум вдруг подчинился единственному желанию – настичь Чалого! Настичь и свершить то, к чему взывала невинная кровь Федора Остапова, брата Ивана, того же штабс-капитана, вынужденного бежать от бандита под его, Круглова, пулю, да за кровь наверняка погибшего золотого отряда! Досада на бессмысленную смерть офицера, подсознательно сидевшая в нем, неожиданно затмила даже пропавшее золото, ради которого были посланы рисковать жизнью семнадцать человек, отодвинула его на второй план, сделала неважным, зависимым от достижения именно этой, главной цели – мести… И он шпорил лошадь, уже не задумываясь над тем, что может обойти посланных им же вперед людей и что скакавший за ним отряд едва поспевает за своим командиром…

Затем они вновь ушли от реки в глубь леса. Неожиданно небо почернело, порывы ветра качнули тугие вершины кедров, беспокойно зашумели над головами развесистые лапники, и, как из сита, сыпанул мелкий дождь, едва пробивавшийся сквозь густую хвою… Вскоре, однако, упали капли крупнее, забарабанили чаще, громче, и вдруг, словно по чьей-то команде, на тайгу, заглушая конский топот, обрушился проливной дождь.

Круглов не останавливался и даже, казалось, прибавил хода. Прокопенко нагнал Павла и на скаку окликнул:

– Андреич, надо бы запривалить! Сказал бы ему! Вымокнут люди!

Калюжный не ответил, обернувшись, он лишь с досадой взглянул на комвзвода, но, проскакав еще некоторое время, сердито встряхнул повода и, вонзившись в лошадиные бока, быстро ушел вперед.

Он уже пристроился было к крупу кругловской лошади, когда та, будто испугавшись, резко сиганула вправо, едва не задев широкий ствол могучего кедра, и вновь оторвалась от проскакавшего мимо Калюжного. Вынужденный сделать по лесу широкую дугу, тот смахнул влагу с лица и остервенело бросился вдогонку.

Неожиданно расстояние между ними стало быстро сокращаться – Круглов осаживал лошадь. Калюжный понял это не сразу и, когда комэск вдруг с силой натянул повода, едва не столкнулся с ним. Лошадь Калюжного с громким ржанием поднялась на дыбы, отчаянно помесила воздух копытами и, опустившись, уткнулась мордой в командирское седло.

– Ты что! – задохнулся от отчаяния Павел. Он хотел выругаться, но от возмущения слова не находились…

Круглов повернулся, глянул отчего-то на его грязный сапог, нервно дергавшийся в стремени, провел взглядом по шинели, оглядел набухшую от влаги фуражку и, наконец, уставился на мокрое, перекошенное лицо зама. Калюжному показалось даже, что Круглов только сейчас начинает понимать, что идет дождь: прищурясь от забарабанивших по лицу капелей, он поднял глаза к небу, вытянул перед собой руку и, словно не веря себе, развернул ладонь кверху…

– Собери людей, – тихо произнес он. Лицо Павла, не сводившего с него глаз, вдруг медленно вытянулось: за спиной комэска высилась укрытая лесом скала, похожая на каменную церквушку – с гранитным куполком и широким, как козырек, уступом внизу, нависавшим над широкой темной нишей. Все казавшееся безумным упрямством командира вдруг стало понятным – он вел людей к укрытию…

– Хорошо, – смущенно выдавил Павел.

* * *

Прохаживаясь под каменным козырьком, Круглов, пока отряд спешивался, задумчиво, время от времени опуская глаза, поглядывал исподлобья на копошившихся под дождем людей. Рядом терпеливо ожидали команд Прокопенко и Калюжный. Когда последний из бойцов торопливо вбежал под своды ниши, и мокрые, все еще разгоряченные гонкой чекисты стали окружать командиров, Григорий повел взглядом по лицам и, выдержав паузу, негромко, по-военному отрывисто объявил:

– Так, значит, товарищи чекисты… Отсюда до Собачьей горы версты три. Аккурат под ней Гнилуха сворачивает в нашу сторону. Пыреев наверняка уже там, у поворота; но идти сейчас к ним, не зная обстановки, нельзя. И медлить недозволительно, матросы-папиросы – скоро стемнеет! Посему, пойдут к Пырееву двое – я и еще кто-нибудь. Оценим ситуацию и уж тогда видно будет, что делать… – Он вновь скользнул глазами по лицам. – Кто со мной?

– Можно мне? – послышался одинокий голос из-за спин. Бойцы расступились, в круг вышел Васильев.

Круглов устало, краями губ улыбнулся:

– Тебе можно, матросы-папиросы… – Улыбка исчезла. – Остальным переодеться в сухое – если у кого оно есть – и ждать… Но костра не жечь – дыму в сырости много – заметят. Старшим за меня – Калюжный. Все. Разойдись…

Все разошлись. Круглов, отведя командиров под козырек ниши, еще коротко посовещался с ними, кивком подозвал Васильева и, повернувшись, вышел под дождь.

Ливень, казалось, стал стихать. Он все еще лупил по мокрой земле, но уже не так шумно и яростно, как прежде. Внутри каменной ниши было сухо, уютно и даже как будто бы теплее от присутствия в ней десятка людей. Но через некоторое время, уже успокоившись и поостыв от сумасшедшего бега, все почувствовали озноб. Бойцы дружно, возбужденно копошась, посбрасывали шинели, разделись донага и, весело подтрунивая друг над другом, принялись выжимать сырую одежду. Уже переодевшись в полусухое белье, извлеченное из изрядно промокших вещмешков, расселись в кучки и неторопливо, поеживаясь, стали раскуривать отсыревшую махру.

Калюжный, не выносивший запаха табака, отошел ближе к свежему воздуху и, прохаживаясь под козырьком, стал невольно прислушиваться к негромкому разговору ближайшей группы сидевших спиной к спине бойцов.

– Что-то, однако, не весел наш «Матросы-папиросы», – послышался молодой голос. – Думает много. Явно нескладно получилось, с офицером-то…

– Командир и должен думать, дурья башка! – возразил ему другой голос, в котором Калюжный узнал голос отрядного «повара» Петра Корчемного. – Чай, не в шашки играем! Сам видел там, на берегу… Твой офицерик-то чуть башку Прокопенко не разнес, а ты туда же – «нескладно получилось»…

– А он ничего вроде, командир… – сказал, выпуская изо рта дым, сидевший ближе всех чекист. – Ловко к берегу вывел, верст пять, наверное, окрючил.

– Окрючил, да чуть не окачурил, – вновь послышался молодой голос из середины кучки. – Так неслись – думал, убьюсь!

– Зато сейчас у самой горы сидим, в сухости, – заметил чей-то голос. – Потому и нашли его для этого дела – местный, он завсегда лучше…

– Это уж точно, – сказал Корчемный.

Калюжный повернулся, поискал глазами «повара», заставив бойцов насторожиться. Они смолкли и разом посмотрели на начальника. Тот, словно уличенный в чем-то неприличном, смутился и, не зная зачем, сделал вид, что прислушивается к лесу. Стихшая кучка также стала прислушиваться. Но ничего, кроме шуршащего по мху дождя, слышно не было.

– Не слыхать ничего… вроде, – неуверенно произнес голос.

– Показалось, похоже, – согласился Корчемный.

* * *

Круглов и неотступно скакавший за ним Васильев к месту встречи с разведчиками подошли, когда дождь уже прошел. Было тихо, сумрачно; лишь глухой звук капели с умытой хвои да редкий треск сушняка под копытами лошадей нарушали зачарованную тишину вечернего леса.

Каким-то особым чутьем Круглов, не плутая, сразу вышел на тоскливо мнущихся в кустах лошадей. Григорий тихо свистнул. Из кустов, раскинувшихся поодаль, у самой опушки, раздался ответный свист и три физиономии – сначала Пыреева, а за ним и двух его напарников, показались и тут же скрылись. Круглов слез с лошади, передал повод бойцу и, показав жестом, чтобы тот оставался на месте, бесшумно прошел к ним.

– Что здесь у вас? – спросил он тихо, опускаясь под куст рядом с потеснившимся Пыреевым. Он осмотрел журчащую рядом Гнилуху и перевел взгляд на высящуюся справа гору. – На тропе тихо было?

– На тропе-то тихо. А ты свернул, что ли?

Круглов кивнул:

– На всякий случай обошел.

– Я так и думал…

– Ну а здесь как?

– Здесь-то тихо, – сказал Свяцов и кивнул в сторону горы: – А вот там…

– Где там? – насторожился Круглов.

– На заимке, с обратной стороны горы… – вставил Петрушин и испуганно, словно сказал что-то лишнее, взглянул на Пыреева.

Круглов посмотрел в глаза друга:

– Ты что же, на заимку ходил, матросы-папиросы? – изменившись в лице, спросил он.

Пыреев замялся:

– Не гневись, Григорий Михайлович, ходил. Чего, думаю, время зря терять, все равно ведь кому-то идти надо…

– Дурак! – прошептал Григорий. – А если б споймали, да ты один!

– Так ведь не споймали же!

– Эх, дать бы тебе по башке! – тихо выругался комэск и отвернулся. – Все дело загубить мог, матросы-папиросы!

Пыреев насупился, но промолчал. Наступила тишина. Свяцов и Петрушин с настороженно-виноватыми выражениями на лицах стали глядеть то на командира, то на своего товарища.

– Выкладывай, что есть! – наконец сказал Круглов. Он помолчал. – На этой стороне Собачьей видел кого?

Василий тяжело задышал:

– На этой нет… Вдоль всей горы прошел по берегу – ни души…

– И ты ходил просто так, по открытому месту? – с укоризной проговорил Григорий. – Охотничек… Шляпа, матросы-папиросы! Давай дальше!

– А что дальше? На левый, дальний склон не ходил, не знаю. На правом склоне – также никого не встретил, а вот за горой…

– До заимки дошел, значит? – перебил его Круглов.

– До заимки. С получасу пролежал в кустах, вымок весь… – Василий смолк.

– Ну? – не выдержал Круглов.

– Трое их там, бандитов чаловских. И Мохов с ними. Вроде и не ждут никого – пьяные все, еле ходят, под ливнем проветриваются. Ходят, да пьют.

Круглов задумался.

– Странно, однако… И больше никого?

– Никого.

Григорий провел ладонью по усам и быстрым движением сдвинул мокрую фуражку на затылок:

– Что ж получается, матросы-папиросы, – Дункель сам по себе, что ли, был?

– Похоже на то, – заморгал Василий.

– А Мохов? Он же с ним был! Они что же – расстались? Спрятали золото и расстались? А где же остальные дункелевцы, дамы, черт бы их побрал?

Свяцов и Петрушин переглянулись: о ком говорили командир с Пыреевым, им было непонятно. Круглов с раздражением посмотрел на них, словно они мешали ему, и вновь уставился на товарища:

– Чего скажешь?

Пыреев пожал плечами. Петрушин, усевшись на подвернутую под себя ногу, сморщил и без того изрезанное морщинами лицо, осторожно, будто не вполне был уверен в правильности пришедшей на ум мысли, выдавил:

– Ежели этот Мохов был с ними, так, значит, он знает… – Чекист смолк под быстрым взглядом Круглова.

– А что, Гриша, он дело говорит! – торопливо поддержал друга Пыреев. – Коль Мохов проводником был – точно знает! Взять его надо!

– Взять, взять… – передразнил Круглов. Он помолчал. – Ты что – в избу входил, матросы-папиросы? Откуда знаешь, сколько их там? Может, другие и не пили вовсе, и до ветру не ходили! – Он почесал лоб. – Да и левый склон неизвестен… Сам знаешь, если Чалый и придет с дальней заимки, то переправится через Гнилуху именно там…

– Так если бы пришел – нежели он там оставался? Конечно же на заимке уже был. А коней я только трех видел…

– Только трех? – Круглов с минуту думал. – Хотя чем черт не шутит, матросы-папиросы! – Он кивнул Свяцову. – Поди к Васильеву, пусть отряд ведет!

Когда Свяцов отполз, Круглов, глядя ему вслед, вздохнул:

– Жаль, что стемнеет скоро… – Помолчав, добавил: – Хотя, может, и к лучшему это…

– Как думаешь брать их с Моховым? – спросил Пыреев.

– А что здесь думать! Наскочим, да и возьмем! Главное – неожиданно чтоб, матросы-папиросы! И за дальним склоном надо приглядывать, чтоб Чалый в западне не удушил. Может, намеренно все и устроено, с тремя конями-то…

Глава 18

Путники с недоумением смотрели на старого охотника, словно не понимая, куда и для чего позвал их неугомонный старик. Прохор, прищурясь, провел взглядом по лицам и укоризненно покачал головой:

– Так, значит? Шли, шли, и споткнулись? Сидеть будете – никогда не выйдете… Тайга не даст! Сказано – «средина Волчьих камней» – значит, до конца идти надо!

При упоминании таинственного послания все как будто очнулись: в руках путеводная нить к золоту! Остается совсем ничего – найти место, с которого она разматывается!

Трофим вскочил:

– В двух шагах ведь стоим! – Он повернулся и неожиданно подал руку Насте. – Пойдем, что ли? Давай, помогу!

Настя протянула ладонь:

– А палатки?

– Потом! – отмахнулся Трофим.

У костра остался сидеть один Савелий.

– А ты что же? – угрюмо буркнул в бороду Прохор.

– Здесь подожду.

– Один, что ли? Не забоишься?

Савелий вздрогнул, оглядел тревожным взглядом лес и вскочил…

Оставив вещи в лагере, они прошли к скалам. У самого входа в каменный коридор шагавший впереди Прохор остановился; повернувшись, негромко предупредил:

– До середины Волчьих камней – метров сто получается… В общем, идем тихо. Если чего увидите – чур, не дрейфить! Понятно?

Путники непроизвольно посмотрели на Савелия: тот при этих словах побледнел.

– Все по ситуации, как выйдет… Если что – без шума, тихонько назад!

Сказал и, повернувшись, зашагал. Савелий, чуть не сбив Настю, обогнал ее и торопливо засеменил рядом.

Шли осторожно, озираясь то на высившиеся над ними скалы, то на лес позади… Но все больше вглядываясь вперед: в вычисленную на глаз «средину» прохода, на простирающееся за Волчьими камнями болото, на темнеющую над ней полоску Николиной горы…

Было до звона в ушах тихо; даже под ногами не слышно было собственных шагов или, быть может, они не слышали их, поглощенные ожиданием чего-то жуткого, что напугало вчера незадачливых москвичей… Но ничего не происходило.

Наконец, дойдя до груды поросших мхом камней, холмиком вставшей на их пути, старик остановился. Он повертел головой, смерил глазом расстояние от лагеря до края болота и, удовлетворившись, кивнул:

– Середина и есть! Никто не помешал вроде…

Окружившие его путники стали растерянно оглядываться.

– И что теперь? – спросила Настя.

– А кто ж его знает! Вон у него спроси! – Прохор кивнул на Савелия. Тот испуганно замотал головой:

– Не знаю я…

– Может, вокруг какие знаки есть? – неуверенно предположил Трофим, задирая голову. Он вновь оглядел скалы – высокие, безмолвные… Все невольно последовали его примеру – заскользили глазами по нависавшим каменным стенам, по болоту с полоской темной горы вдалеке, по лесу за палатками позади…

– Ничего не вижу, – уныло прошептала Даша. – Вокруг, кажется, ничего…

– Что-то должно быть! – с отчаянием вскрикнул Трофим. – Не под землей же?

– Только и остается, что под ногами искать… – угрюмо заметил Прохор. Трофим с недоумением посмотрел под ноги.

– А что! Может, как раз и зарыто! Эх, лопату не захватили!

– Лопата-то пустяк, лопату и принесть можно… А вот рыть-то где?

– Как где? В центре! Сказано ведь!

– Так, «центр» этот где? Здесь ли, там ли, у этих камней? Здесь и неделю рыть можно – не перероешь!

– Неделю – значит, неделю рыть будем!

– Ишь какой – бери да рой!

– Странный холмик, однако… – заметила Даша, глядя на одинокое, высотою по пояс возвышение, сложенное из поросших мхом камней.

– Чего странного-то? Камни и камни… – сердито буркнул Трофим, явно начинавший нервничать.

– Ага, странный… – вдруг подал голос Семен.

– И ты проснулся! Радость-то какая! – фыркнул Трофим.

Даша поинтересовалась:

– Прохор Николаевич, камни словно подмели в кучку – такое бывает?

Прохор прищурился, словно на глаз определяя размеры и вес камней, и покачал головой:

– Пожалуй, что не бывает… Действительно, будто кто-то специально сложил посреди коридора…

Трофим оббежал холмик вокруг:

– Голову даю на отсечение – это оно!

– «Оно», «на отсечение», – передразнил Прохор. – Заводной ты какой-то, Трошка! Будто игрушка! Что «это-то»?

Трофим некоторое время смотрел на деда не мигая, как будто прокручивая в голове возможные варианты своего «оно», но, видимо, не находил.

– Знак это! – выпалил он наконец.

– Ну и что тебе этот знак говорит?

– Ничего пока, – пролепетал Трофим, но в ту же минуту глаза его радостно блеснули. – Под ним, значит, лежит!

– Опять рыть предлагаешь? – угрюмо скользнул взглядом Прохор.

– Быть может, не под ним, а на нем? – вставил Павел.

– Это как? – не понял Трошка.

Вместо ответа тот вскарабкался на камни и, выпрямившись, оказался лицом к палаткам.

– Далеко видать? Ты еще попрыгай! – невесело усмехнулся Савелий.

Павел повернулся и стал рассматривать болото: сначала поросшую осокой кромку, затем выше – зелено-коричневую даль болота, полоску Николиной горы… На ней, как раз на уровне глаз, мелькнула черная точка…

– Что-нибудь есть? – упавшим голосом спросил шурин.

– Похоже, есть… Только не понять, что именно…

– Где? Где? – засуетились вокруг холма. Трошка, сиганув наверх, встал за спиной Павла:

– Покажи!

– Вон точка! Видишь?

– Вижу! Что это?

– Не знаю. Бинокль нужен.

– Ну-ка, подсобите! – Прохор оперся на руки Даши и Савелия и, согнав Трофима, занял его место.

– Покажь, что у вас там?

– Вон, на склоне Николиной горы…

– Ага, увидал… Кажись, пещера… но и только.

– То это, то! – возбужденно прокричал Трофим. – С кучи этой только и видать!

Прохор угрюмо посмотрел на него сверху:

– Шуму-то от тебя, пострел! Лучше сбегай, да биноклю притащи!

– Ага! Я мигом, – вскликнул Трофим, срываясь с места.

– В рюкзаке моем возьми, в кармане справа! – крикнул ему вдогонку Семен.

Прохору помогли сойти с холма. Он присел на камни и неторопливо стал закуривать, пока оставшиеся путники по очереди взбирались на горку и, горячо переговариваясь, выискивали глазами возбудившую всех точку.

– Однако камни, получается, неслучайно натащили? – словно рассуждая вслух, произнес он и затянулся дымом. – Как это может быть? Знали, что ли, про место на горе или же опосля накидали?

Ему никто не ответил. Старик помолчал.

– Здесь ведь вот какое дело выходит – аккурат от этих Волчьих камней и тропка прямиком есть по болоту. В других местах – топь одна. Они-то, конечно, еще где есть, наверное, но мне не ведомы. Явно кто-то подсказал штабс-капитану, выходит… Может, проводник?.. – Он посмотрел снизу на Семена. – Уж не твой ли сродственник?

Семен молча пожал плечами и глянул на Савелия: тот при упоминании родственника побелел. Прохор перевел взгляд на палатки: Трофима все еще видно не было. Он затянулся вновь.

– Я вот что думаю. С лошадьми да с грузом по болоту им никак было не пройти… Значит, на руках носили. А если одного медведь здесь задрал, их трое или четверо с Моховым оставалось… Значит, ходок пять сделали – не меньше. Похоже, потому они и смогли метку здесь поставить, что знали уже место: Волчьи камни оттуда хорошо видать…

– Да, логично… – задумчиво сказал Павел.

Прохор лукаво посмотрел на него:

– Как же ты догадался-то на камни влезть?

– Не знаю. Случайно.

– Молодец, однако… Только очень может статься, что ты могилку солдатскую потревожил… того, что от медведя сгинул…

Павел поперхнулся.

– А вон, кажись, и Трошка бежит…

* * *

Прохор смотрел в бинокль долго, основательно – то глядя в одну точку, то водя окулярами по горе, изредка отрывая глаза, чтобы протереть стекла. Путники с поднятыми головами следили за каждым движением старика, сгорая от любопытства, но все же терпеливо ожидая вердикт старого охотника. Через некоторое время Настя тоскливо простонала:

– Ну что там, деда?

Прохор опустил бинокль.

– Пещерка, кажись, узкая… полоской на склоне. Высоко однако… Если таскать туда ящики – намаешься. Видно, не один день потратили, пока сносили… – Он показал кивком, чтобы ему помогли слезть.

Его место тут же занял Трофим; трясущимися от нетерпения руками он поднес бинокль к глазам.

– Ага, пещера и есть! – Он поводил окулярами по горе. – Других не видать таких…

– И другие есть; на Николиной много их. Отсюда не видать только. – Прохор вновь уселся на камни. – Поди, пойми теперь – то ли место, другое ли?

– То-то! – не отрываясь от бинокля, быстро проговорил Трофим. Он вдруг присел, вновь уткнулся в стекла; поглядев – быстро выпрямился, опять посмотрел… – Говорю же – видать только с человеческого роста! Для того и камней накидали, чтобы видно было!

Он со значением оглядел сверху друзей и спрыгнул.

– На, Паш, полюбуйся! – протянул он бинокль Павлу. – Куча эта, словно метка; и пещерку с нее только и видно. Глядишь, еще найдешь чего! Ты у нас всегда чего-нибудь находишь…

Все по очереди стали взбираться на холм и водить биноклем по дальней горе – так же нетерпеливо и затаив дыхание… Вскоре все окружили старого охотника. Теперь, когда уже было очевидно, что это не что иное, как укромная пещерка, разглядеть которую можно с одной только точки в центре Волчьих скал, никто уже не сомневался, что это и есть то самое заветное место, к которому они так упрямо шли. Всех охватило радостное чувство, словно главным для них были вовсе не ящики с золотом, а лишь место, в котором они были укрыты от всего мира…

– Что будем делать, Прохор Николаевич? – ободренный находкой спросил охотника Савелий, присаживаясь перед ним на корточки.

Старик сощурился:

– Ну, коль все решили, что это и есть место Дункеля, – пойдем… Только уверенности нет во мне, что это то самое место…

– Отчего же?

– Оттого! Дурак только может с таким грузом через болото лезть! Если бы он еще из местных был, из охотников… А то – пришлый! Ни места не знал, ни болота… Дурак, значит, был, да и только! Да и зачем было так далеко прятать?

– Так ведь – золото… – сконфузился Трофим. – Поукромней место выбирал.

– А я думаю, все его золото на дне болота Николинского лежит! – сердито прокряхтел дед. – Вот, что я думаю!

– Возвращаться, что ли, прикажешь? – спросила Настя и отчего-то посмотрела на Трошку. Тот сердито засопел.

Дед снял кепку, задумчиво погладил седую шевелюру…

– Оно, конечно, и возвертаться уже не дело… Но болото уж больно топкое… – Старик посмотрел на Дашу. – Если уж идти, так одним мужикам. Вам, девоньки, ходить не следует…

– Как это! – вскрикнула Настя. – Я с вами! Что ж нам, только каши варить? Я тоже хочу на золото глянуть!

– Тьфу ты! – сплюнул Прохор. – Так и знал, что сейчас понесет! Сама подумай: ты-то еще пройдешь, а Дарья? Ее одну оставлять, что ли?

– Я тоже с вами! – заявила Даша – Так ведь, Паша? Мы вместе?

Павел замялся. С одной стороны, протащить ее по всей тайге и оставить в шаге от клада – это по крайней мере несправедливо; но подвергать опасности в последний момент… Нет! Этого он допустить не мог!

Он сказал как можно ласковее:

– Дашенька, Прохор Николаевич прав! Рисковать ни к чему…

Глаза Даши вмиг повлажнели, она отвернулась. Павел тихо прошел к ней и обнял:

– Даш, ну что ты?..

Путникам сделалось неловко.

– Дарюха, ты пойми… – попытался объяснить Трофим, но тут же был одернут Настей: она толкнула его в бок и, когда тот, запнувшись, удивленно посмотрел на нее, повела нахмуренными бровями – молчи уж!

Трофим вмиг сник.

Дед Прохор не выдержал:

– Ну, ежели такой компот получается – бог с вами! Пойдем вместе!

Настя подскочила и весело чмокнула его во впалую щеку; Прохор от неожиданности посторонился:

– Вот стрекоза! Что ты все щеку слюнявишь! Погоди чмокать-то! Не блины, чай, предлагаю!

Настя, хихикнув, вспорхнула, присела рядом и, обхватив обеими руками дедов рукав, прижалась к могучему плечу.

Старик покачал головой и глянул на Дашу: та сквозь слезу улыбнулась.

– Ну что? Повеселела? И что вы за существа такие – девки? И не поймешь, когда вам и угодить-то можно! Ладно, пострелы! – Он вздохнул; лицо деда сделалось серьезным. – Болота с норовом эти, чтоб их! Здесь свой порядок нужен, так запросто трясину не пройти. С собой берем только необходимое – налегке пойдем. Каждому нарубить себе по палке; длинной, выше роста чтоб… – Он провел взглядом по ногам путников. – Сапоги у каждого, само собой… С утреца и пойдем – один за другим, след в след. Понятно ли?

– Понятно…

– Чего творим? Одному богу известно! – добавил старик сокрушенно. – Пошли, что ли, лагерь ставить; поближе ночевать будем, у болота…

* * *

В этот вечер не расходились долго. Уже поужинав, сидели у костра, молча глядя на пляшущие языки пламени. Все к предстоящему переходу было готово: вещи отобраны, Прохором осмотрены, шесты нарублены… Утром оставалось снести лишнее в палатки, что останутся у Волчьих камней – с собой решено было брать только две из них.

Хлопоты дневных приготовлений настраивали путников на серьезный лад – все были сосредоточены, разговаривали мало и неохотно… Но теперь, у костра, всех объяла странная истома, даже с легким налетом неясной грусти – каждый думал о своем. Да и сама природа располагала к лирической меланхолии – вокруг было темно, тихо; уже к вечеру поднявшийся было ветер стих, воздух замер, потянуло теплом…

Все нарушил дед Прохор. Потянув носом, он хмуро заметил:

– Как бы дождю завтра не быть… С болота не тянет…

Это замечание деда внесло в настроение искателей золота заметную тревогу. Невольно подумалось о завтрашнем дне, о возможных опасностях, подстерегающих на зыбучих трясинах, о загадочной пещере, виденной днем через стекла бинокля, о кладе, покоящемся в ее глубине… Они отрывали взгляд от костра и подолгу с замиранием сердца смотрели в темноту – туда, где во мраке громоздилась загадочная Николина гора.

Павел вновь стал думать о жене, о ее обиде, милых слезах… Прав все-таки старик – странные они, женщины! То не хотела идти, пыталась его остановить; то плачет – не желает оставаться… Павел повернул лицо к жене и стал с нежностью всматриваться в изгибы любимого профиля.

Неожиданно Даша вздрогнула. Настя протянула руку в сторону горы:

– Глядите! Кто-то идет сюда!

В темноте, в том месте, где должно было быть болото, мерцали бледно-голубоватые огоньки… Их было много. Они двигались, выписывали сложную траекторию, то приближаясь, то отдаляясь, а то путаясь между собой. Они создавали впечатление невидимой волнующейся вдалеке толпы, медленно приближающейся при свете зажженных фонарей…

– Мама родная! Что это? – зашептал Савелий.

– «Блуждающие огни»! – вскликнула Даша. – Первый раз вижу такое… Их объясняют возгоранием болотного газа – метана…

Прохор покосился:

– А Болотняником твоя наука это не объясняет?

Даша вопросительно уставилась на деда:

– Что это?

– А это старик болотный – седой, типа меня, только желтый весь. Он и заманивает в болото таких вот, безголовых! – Дед усмехнулся.

– Ах, это… Что-то вроде «кикиморы болотной»? – Даша усмехнулась. – Это мифология… В Германии говорили, что огоньки на болоте – это призраки тех, кто украл у соседей землю: их души бродят по болотам в поисках твёрдой земли… Финны верили, что это души детей, захороненных в лесу. – Она помолчала и вдруг тихо добавила: – А викинги – что это духи древних воинов… охраняющих клады…

– Клады? – встрепенулся Трофим.

Все смотрели в сторону болота: свечение постепенно бледнело.

– Черт возьми, уж не в болоте ли клад-то?

Старик невесело потряс головой:

– Я и говорил, что может быть…

– Трошка, – тихо позвала Настя. – А ты боишься кикимор?

– С чего это? Конечно нет!

– А я, кажется, боюсь…

Трофим покосился на нее в ожидании очередной пакости, но соседка смотрела на болото с таким незнакомым ему испуганным и жалким видом, что пришедшее было желание расхохотаться – что не преминул бы сделать в любом другом случае, – вмиг улетучилось. Помедлив, он осторожно придвинулся ближе; затем нерешительно, едва касаясь, обнял ее за плечи:

– Что ты, дуреха? Это ведь сказки только…

Глаза деда Прохора от изумления расширились, Савелий с Семеном переглянулись, точно желая убедиться, что это не сон, и лишь Даша с многозначительной улыбкой посмотрела на ничего не понимающего Павла и отчего-то теснее прижалась к его плечу…

Некоторое время тишину нарушало лишь громкое сопенье Прохора…

– Паш, а, Паша, – тихо позвала Даша. – Я вот думаю, если он такие стихи ей писал, значит, любил сильно?

– Ты… про Дункеля?

– Да, про него…

Прохор, не сводящий глаз с внучки, насторожился: Настя при упоминании о любви подняла лицо и стала прислушиваться…

– Думаю не только он, но и она его… Cудя по письмам…

– Ты мог бы прочесть их?

– Сейчас?

Настя осторожно освободилась от руки Трошки:

– Они что же, здесь… письма?

Теперь уже все смотрели на молодоженов.

– В общем-то, со мной… – почему-то смутившись, ответил Павел.

– Прочти… пожалуйста! – взмолилась Настя.

Павел помедлил:

– Она никогда, никому… – Он почувствовал, как на запястье легла ладонь Даши.

– Прочти, Паш. Ее давно нет…

– Хорошо… – неуверенно согласился Павел. – Прочту первое из них… Оно главное… Только схожу за тетрадью, в палатку.

* * *

Павел читал при свете налобного фонаря. Сидевшие вокруг путники слушали, стараясь не пропустить ни одного слова: картины далекого прошлого живо вставали в воображении – неизвестная девушка, красивый офицер, нежный, бессловесный разговор двух несчастных любящих людей…

Было тихо; негромко потрескивал костер, вздымали и гасли над пламенем искры, и средь этой ночной тишины одинокой молитвой слышался монотонный голос Павла, читающего порой вычурные, порой несвязные, но полные искренних чувств строки:

«…Вчера только удалось прочесть ваше разорвавшее мне сердце послание. И не потому даже, что вы так настоятельно просили открыть его, лишь когда мы будем в безопасности – этого, мне кажется, уже не будет никогда! Я бы достала этот аккуратно сложенный листок (а так мне хотелось сделать это!), но до вчерашнего дня не предоставлялось возможности прочесть его наедине только с ним – клочком бумаги, которого касалась ваша благородная рука!

Я знаю, что эти строки никогда не дойдут до вас! Пишу потому лишь, что до слез хочется говорить с вами! О, как много хотелось бы сказать, хотя не уверена, сумела бы сделать это, окажись вы рядом! Но если б вы знали, что значили для меня ваши слова! какое действие возымели те строки, которые я прочла! Боже! уже тогда, при расставании, когда вы, ужасно опечаленные, но непреклонные в своем решении отвести от нас – даже ценою собственной жизни! – невзгоды и преследования алчных и злых людей; когда вы протянули мне свернутый в конверт листок и, взяв за руку, глядя прямо в глаза, сказали: “Обещайте прочесть, лишь когда вам ничто не будет угрожать!” – уже тогда я поняла, что в нем признание – искреннее, запоздалое, последнее… И все же, прочтя вчера написанные вами строки – эти милые, дорогие стихи! – я не смогла удержать слез… Господи! за что нам такое наказание! Почему мы не признались друг другу раньше? Почему я не сумела сказать вам все, что переполняло меня, высказать свои чувства, когда мы были еще рядом, когда могли говорить друг с другом? Если бы я сейчас могла! Я рассказала бы про все! Про то, как впервые увидела вас, там, в вагоне – высокого, стройного, как бог, красивого, благородного в каждом поступке и слове… Как я впервые почувствовала себя под защитой и уже не страшилась идти хоть на край света; как мучилась, не зная, что стояло за вашим вниманием – я или долг, наложенный на вас приказом; как впервые поняла, что все-таки не безразлична вам… Помню, вагон тронулся; стоя у окна тамбура, я пошатнулась, и вы, с перекошенным от ужаса лицом бросились ко мне и потом долго не отпускали, смотрели большими, полными нежности глазами… Боже мой! Отчего я тогда не кинулась вам на шею, не стала целовать эти глаза!

А потом вы стали не вы, я стала не я… Мы прятались, как затравленные звери, но уходя от одних мерзавцев, неизбежно попадали к другим… Я была в отчаянии! Единственное, что поддерживало мои силы – это ваша забота, ваше молчаливое, бережное и самоотверженное стремление защитить нас от всего этого полного грязи и крови мира!

Мой милый, дорогой человек! Я люблю вас! Я не решалась сказать это, когда мы были вместе; я не решалась признаться в этом потом, когда расставались… Но теперь, когда я прочла ваше послание из невозвратного прошлого, когда поняла вдруг, что, отправляя нас жить, вы уходили умирать – я не могу больше молчать! Я должна сказать – даже, если вы никогда не узнаете этого – я люблю вас! Люблю с первой нашей встречи! Люблю и буду любить всю мою недолгую жизнь!

Увы! Пройдя все превратности и опасности долгого пути благодаря бумагам, неизвестно откуда взявшимся у вас, и почти добравшись до Москвы – я слегла. Подозреваю – это свирепствующий повсюду тиф. Если так – мне осталось немного. Тогда – все ваши страдания были напрасны! Утешает одно: приставленный вами и, словно ваш дух, неотступно сопровождающий нас Александр – этот благородный юноша – не оставит мою бедную Машу… Пусть же не коснется ее тяжелая ноша, которая была возложена на меня теми, кому я обязана многим, и которую не смогла снести!

Прощай же, мой дорогой, мой любимый Петя! Господи, как же давно я желала назвать тебя так!

Твоя Даша. 29 ноября 1919 г.»

Павел оторвал глаза от тетради и, невольно ослепив лучом фонаря примолкших слушателей, с растерянным видом оглядел их. Он вновь уткнулся в тетрадь. Только теперь, после рассказа Савелия о бумагах Дункеля, в столько раз читанном письме неизвестной женщины он разглядел то, чему прежде не придавал значения: в нем недвусмысленно подразумевалось, что не только писавшая письма Дарья, но и загадочная Маша, и некто Александр – все они были членами «золотого» отряда Дункеля… И что мужчинам был отдан «приказ» сопровождать и оберегать женщин, на которых возложена некая «непосильная ноша», что все они вынуждены были скрываться, возможно, под чужими именами…

Он вновь пробежал глазами по последним строкам: «Утешает одно: приставленный вами и, словно ваш дух, неотступно сопровождающий нас Александр – этот благородный юноша – не оставит мою бедную Машу…»; «Прощай же, мой дорогой, мой любимый Петя! Господи, как же давно я желала назвать тебя так!».

Павел выключил фонарик и медленно снял его со лба. «Маша, Марья – это же имя моей прабабки… – вдруг подумал он. – Боже мой! Неужели она, прабабушка Марья Михайловна, и была сестрой этой Даши?.. А может, Дарьи Михайловны?»

Павел чуть не вскрикнул: именно это имя он вспомнил тогда, при жене! – «Значит – сестры? Значит, обе были с Дункелем? Но это же невозможно: письмо адресовалось “Пете”, то есть Петру… На пластинке же, найденной Трофимом, первой буквой инициалов стояла буква “Ю” – скорее всего “Юрий”! Что же получается: обе женщины были в отряде Ю. Дункеля, который одной из них – Дарье – передал стихи лично в руки. Прочтя их, та пишет “ответное” послание, но уже не Дункелю, а какому-то совершенно другому человеку – некоему Петру, о котором упоминает, как об авторе переданного ей поэтического послания! Полная ерунда! Может, все оттого, что “вы стали не вы, я стала не я?”, то есть “благодаря бумагам, неизвестно откуда взявшимся…”?»

Размышления прервал голос Насти:

– Какая любовь!.. – растроганно произнесла она.

– Любовь, любовь … – проворчал Прохор. Он сказал еще что-то неразборчивое и, уже обращаясь к Павлу, спросил:

– Ты вот что скажи, парень, – как твою прабабку-то величали? Это-то хотя бы знаешь?

– Знаю. Марья Михайловна.

– Во как! Выходит, сестры они с зазнобой дункелевской… Раз она про Машу поминала?

– Выходит, – рассеянно выдавил Павел.

Неожиданное замечание старого охотника словно подтвердило невероятную догадку: прабабка была сестрой этой Дарьи… Потому-то и хранила тетрадь сестры – как дорогую память… И тайгу знала потому…

От этой мысли Павлу стало не по себе. Но тогда…

Павел не успел додумать, что было бы тогда… Прохор, словно угадывая его мысль, вкрадчиво спросил:

– А прадеда твоего, случаем, не Александром звали?

Все притихли.

– Не знаю… – с трудом выговорил Павел. – В семье ничего о нем не знают… Вроде арестован был… сразу после женитьбы, на московской квартире. Пропал потом. Дед по крайней мере ничего об отце не знал; и мать его… то есть моя прабабка, никогда не рассказывала о нем… В общем, не знаю!

– Дед, значит… – протянул негромко Прохор. Он помолчал. – Получается, род ваш по отцовству идет… И фамилия тогда, какая же у вас?

– Клычковы… – вместо мужа ответила Даша и, смутившись, спросила: – А что?

– Да так… – покачал головой охотник. – Только сдается мне, что тот, что с дамами ушел, Клычков и был…

– Ух ты! – воскликнул Трофим. – Вот это оборотик!

Даша с изумлением посмотрела на освещенное костром лицо Павла и тихо прильнула к нему.

Савелий мотнул головой в сторону Павла:

– А парень-то, кажется, голубых кровей!

В эту ночь Павлу снилась его Даша: в белой шляпке, светлом воздушном платье… Мимо нескончаемой чередой проносилась конница, вздымались к небу разрывы снарядов, а Даша с улыбкой смотрела на него и все не слышала, как он беспомощно кричит ей: «Даша, назад, назад!»

Глава 19

Утро было пасмурное, промозглое. Но отчего-то над болотом клубился густой туман. Путники с тревогой посматривали на белую пелену, преграждавшую выход из каменного коридора, – идти в таком тумане по дикому болоту было нельзя… Но к концу сборов туман неожиданно стал редеть. Сначала показалась высокая осока, росшая по краю болотной топи; ее вскоре стало видно отчетливее дальше, и к тому моменту, когда все были готовы к выходу, туман окончательно рассеялся, и перед ними вновь разверзлась безмолвная темно-зеленая ширь, пропадающая где-то у все еще скрытой клубящимся туманом Николиной горы…

Прохор хмуро оглядел путников, кивнул в сторону болота и, не говоря ни слова, ушел вперед. Все тронулись за ним.

Едва под ногами захлюпала темная жижа, охотник остановился, голос его прозвучал сухо и назидательно:

– Отсюда и пойдем. Идти, как толковал, след в след, по кочкам! Ежели в другое место ступаете – то прежде палкой проверьте, твердо ли! Ну а ежели кому окунуться придется – не суетись – засосет только… Положи палку поперек себя, да и гукни – мол, помочь надо! Понятно ли?

Путники сосредоточенно закивали.

– И еще… Всем кидаться на помощь не сметь! Помогают только ближние: подали палку и тянут полегоньку… Остальным со следа ни-ни! А потому идем, чередуясь: кто покрепче – сначала, за ним – кто послабше: за мною Даша, за ней Настя… За Настей – ты, Семен… – Охотник смерил молчуна взглядом. – За тобой, значит, – Павел, затем Савелий Иванович… Ну а за всеми уже ты, Трошка…

– Может, я за Настей? – подал голос Трофим. Настя с любопытством поглядела на парня.

– Цыц! – гаркнул дед. – Пойдешь, как сказал! Позади – и все!

Неторопливо, вытянувшись один за другим в указанном Прохором порядке, путники стали продвигаться вперед – медленно, осторожно, изо всех сил стараясь попасть в уже проложенный след… Вокруг было тихо; унылый однообразный пейзаж окружал их. В высокой, доходившей до бедра осоке, то там, то здесь попадались сухие островки, усыпанные кустарничками клюквы, изредка – багульника, торчали одинокими кустами уродливые, скрюченные от нездоровой почвы березки…

Вскоре меж осокой стали попадаться участки открытой воды – густой, темной, усыпанной точками ярко-зеленых растений… Трясина! Глядя на нее, путники невольно ежились и, старательно глядя под ноги, спешили по кочкам прочь – подальше от гибельного места… Но воды становилось больше; от каждого шага теперь путники с ужасом ощущали, как колышутся огромные пласты зыбучей почвы… Потревоженная трясина, словно предвкушая беспечную жертву, начинала волноваться, пугающе булькать, щелкать лопающимися пузырями, исходящими из недр болота; и тогда – с замиранием сердца, не помня себя – они кидались вперед, уже не разбирая следов и едва успевая вытаскивать из тины шесты – будто там, впереди, где прошли другие, только и было спасение от этой алчущей топи…

Павел с ужасом подумал о Даше – как она там? Он шагнул вправо, чтобы из-за спины верзилы разглядеть жену, но трясина под ногами угрожающе покрылась пузырями, и Павел поспешно вернулся на тропу. Он с ненавистью сплюнул: чертов дед поставил впереди этого молчуна! Словно он крепче его, будто они с Настей лучше спасут Дашу! Тьфу ты, о чем это я!

Павел, качаясь на кочках, прибавил шаг… Сколько еще осталось? Даша, кажется, едва идет! Скорее бы дойти, что ли!

Неожиданно он заметил, что вышагивающий впереди Семен стал растворяться в неизвестно откуда набежавшей дымке; Прохора и Дарью уже не было видно… Туман! Вновь туман! Откуда?

Набежавший туман был настолько плотным, что через несколько минут Семена уже не было видно; только по шуршанию осоки и чавкающим звукам утопающих в трясине сапог можно было понять, что он продолжал идти впереди. Но вот шаги замедлились; откуда-то из тумана донесся гулкий голос Прохора:

– Идем помаленьку! Стоять в трясине негоже! Даша, передай далее!

Вместо дашиного, послышался голос Насти:

– Идем помаленьку!

– Идем помаленьку! – совсем рядом вторил ей Семен.

Павел обернулся и, не останавливаясь, через правое плечо прокричал в молочную пелену:

– Идем помаленьку!

Внезапно, словно оглушенный, он замер: совсем рядом, где-то слева, впереди, что-то всплеснуло, будто от брошенного в воду булыжника – трясина издала глухой вздох, ходуном заходила под ногами дернина, и все смолкло… От ужасного предчувствия Павла подбросило на месте; он покосился на звук: из огромной густой воронки, от которой еще расходились мелкие круги, торчала рука – кто-то тонул… В голове выстрелило: «Семен!» В тот же миг из груди вырвался истошный крик:

– Тонет!!

Путаясь в лямках и не сразу догадавшись бросить шест и ружье, он дрожащими руками скинул рюкзак и, ухватившись за палку, стал лихорадочно тыкать ее концом в тянувшиеся к небу пальцы; они, казалось, уже не чувствовали этого: еще секунда – и, изрыгнув булькающий звук, трясина поглотила все…

Позади из тумана выскочил Савелий. Задыхаясь, он бросился на колени перед еще видимой воронкой и с ужасом взвизгнул:

– Кто это?

– Он!.. – дрожа всем телом, едва выговорил Павел.

Справа послышалось торопливое хлюпанье сапог и гневный голос Прохора уже совсем рядом прокричал:

– Чего стоишь, балда!

Бросив палку, Павел затрясся, медленно опустился на колени и закрыл ладонью глаза:

– Утонул!.. – тихо простонал он.

– Кто? – прогремел над его головой Прохор. – Чего молчишь? Кто? – Он остервенело потряс Павла за плечо.

– Семен… – захлебнулся Павел. – Я ничего не смог сделать!

Стало тихо.

– Ты что, парень? С мозгов съехал? – услышал он удивленный голос деда. – Семен же здесь, рядом!

Павел оглушенно поднял голову: из-за плеча охотника выглядывала недоуменная физиономия молчуна… Павел обмер, лицо медленно исказилось – вновь посмотрел на место уже пропавшей воронки…

– Э… да ты сам не свой, парень! Здесь он, здесь твой Семен! Ну-ка вставай, вымокнешь весь! – Он помог Павлу встать. – Хорошо еще сам не сиганул в омут! А ты не стой, Семен, рюкзак его достань – сейчас утонет! – Прохор покачал головой. – Что, значит, рост высокий – медленно до головы доходит… Ты что ж на крик не бежал, балда? Может, и не было бы этого с парнем!

– Не знаю, – угрюмо пробормотал Семен, доставая из воды рюкзак. – Думал, не может того быть…

– Не может… – прокряхтел дед.

За спиной застывшего в испуге Савелия показался Трофим.

– Что у вас здесь? Чего орали-то?

– Вот померещилось твоему сродственнику, будто Семен утоп. Спасать кинулся; чуть сам в трясину не маханул… – Он участливо поглядел на Павла. – Да ты не бери в голову – молодцом был! А то, что привиделось, – так это от усталости! Такое бывает с непривычки…

Павел, мелко дрожа, уныло посмотрел на деда.

– Ну что? Пойдем, что ли? Девчата небось со страха умерли…

Охотник хотел было уже повернуться, как неожиданно его взгляд привлек Савелий. Тот вдруг сделал неопределенный жест головой, словно пытаясь сказать что-то… И вдруг, протянув указательный палец в то место, где только что кружила густая воронка, хрипло, будто выбив из глотки затычку, выпалил:

– А кто же… там?.. Я сам видел…

– Что видел? – недовольно буркнул Прохор.

– Рука ведь была… утонула… – голос Павла сорвался.

Старик перевел взгляд и недоверчиво оглядел его с ног до головы; помолчав, что-то соображая, медленно кивнул:

– Все живы-здоровы – и, слава богу! Пошли…

* * *

Когда раздался крик, Даша не поняла даже, чей он был. Она остановилась, слышно было, что, пройдя еще несколько шагов, остановилась за спиной и Настя. Мимо, чуть не сбив Дарью, торопливо прохлюпал Прохор и уже из тумана донесся его голос:

– Здесь стойте; с места не сходить!

Потом послышалась возня, негромкие взволнованные голоса… Из отдельных фраз стало понятно, что кто-то тонул… Дашу охватил ужас – неужели Павел? Не помня себя, прокричала:

– Настя, что там?

– Не знаю! – послышалось взволнованно. – Кажись, в трясину угодил кто-то… – Голос помолчал. – Уж не Трошка ли?

Даша с раздражением подумала, при чем здесь Трошка? Стала вслушиваться в звуки, стараясь понять, что происходило там, позади, в толще этого проклятого тумана…

Но голоса стали звучать спокойнее, тише. Послышалось чавканье приближающихся шагов – ближе, ближе… Вскоре услышала:

– Деда, Трофим, что ли?

– Ничего с твоим Трофимом не сделается! – послышался ворчливый голос Прохора. – Этому волу – что плетка колу!

Когда дед проходил мимо, Даша невольно остановила его движением руки. Тот посмотрел в ее вопрошающие глаза и мягко, с пониманием успокоил:

– Хорошо все, споткнулся малость…

Старик прошел вперед, остановился и, видимо, повернувшись, зычно прокричал в туман:

– Готовы?

Из тумана послышалось:

– Готовы! Можно трогать!

* * *

После взволновавшего всех происшествия, путники вновь зашлепали по болоту. Шли в том же порядке, что и прежде: старик менять их местами не стал, посчитав, что Павел вполне пришел в себя. Даша то и дело оглядывалась, пытаясь разглядеть мужа, но увидеть что-нибудь по-прежнему было невозможно – туман скрывал даже позади идущую Настю… Она несколько раз порывалась позвать Павла, но всякий раз не решалась: кричать через две головы, спрашивать, что случилось, казалось неудобным, да и не вполне уместным…

Павел между тем, видимо, от необходимости постоянно сосредотачиваться на шаге, стал приходить в себя… Теперь ему было стыдно и неловко от всего, что произошло с ним – от этого дурацкого самообмана, от растерянности, с которой он бросился спасать мнимого утопленника, от той слабости, которую неожиданно проявил, когда понял, что Семен утонул и когда увидал его вдруг рядом… Но почему же «дурацкого»? – думал Павел. И почему «самообмана»? Разве он не видел руку? Он даже ощущал ее, тыкая шестом!

От всплывших перед глазами пальцев, медленно исчезающих в болотной жиже, он непроизвольно передернулся… «Хорошо, что не видела Даша! – с ужасом подумал он. – Она и без того напугалась наверняка до смерти… Как она там? Чертово болото!»

В полузабытье он прошлепал еще неизвестно сколько времени… Ему показалось – вечность…

Туман между тем стал рассеиваться. Впереди, почему-то метрах в десяти, показалась спина Семена, за ним – фигурка Насти; замелькали наконец Даша и Прохор… Через некоторое время из дымки, словно из ниоткуда, выплыла и темная полоска леса…

С последними усилиями, едва передвигая ноги, они добрели наконец до сухого места и у самой кромки деревьев, под покосившимся молодым кедром, повалились наземь.

Пролежали неизвестно сколько, прежде чем к ним стали возвращаться силы. Павел уныло посмотрел на часы: на болото ушло больше трех часов… Он приподнялся на локти. Болото – мрачное, враждебное, таящее гибель всему живому, каким оно казалось совсем недавно, – отсюда выглядело мирным, тихим и даже величественным в своем бесконечном покое… Напротив, вдалеке, на фоне темного леса, белели две черточки – Волчьи камни. Павел покосился на уже сидевшую рядом Дашу.

– Ты как? – тихо спросила она, едва их глаза встретились. – Что там произошло?

– Так, ничего… – поморщился Павел, отводя взгляд.

Савелий поднял голову и, поискав взглядом Прохора, пробормотал:

– Все-таки сам видел, своими глазами – утонул кто-то…

– Кто утонул? – вздрогнула Даша.

– Тот, которого твой муж спасал… – некстати подал голос Трофим. Настя задохнулась:

– Чего ж ты молчал! Язык, что ли, отсох?

– Я-то что? – опешив, огрызнулся Трофим. – Это все он, Павел; думал, что Семен в омут упал – руку даже видел…

– Кого? Семена? – глаза Насти расширились.

– Я почем знаю кого!

Даша, бледнея, с ужасом посмотрела на Павла:

– Это… правда?

– Правда, – нахмурился Павел. – Рука под тину ушла… на глазах… – Потом, опомнившись, добавил: – Ты только не волнуйся: ни с кем ведь ничего не случилось!

– Тогда… кого же ты видел? – едва выговорила Даша.

– Вот и я хотел бы знать, кто это был! – выкрикнул в сторону охотника Савелий.

Все поворотили головы в сторону Прохора.

– Утоп здесь кто-то… должно быть, – негромко произнес тот, помедлив. – Из дункелевцев, видать, из тех, кто с Дункелем пошел. Хотя, может, еще кто… Здесь когда-то Николин тароста сгинул, еще раньше, правда… Так что, пожалуй, это не ваша история…

Подумав, добавил:

– Скорее все-таки из дункелевцев кто-то…

– Их семеро было… без проводника… – нарушив наступившую было тишину, произнес Павел. – Трое ушло на Гнилухе… Савелий утверждает, что Дункель был убит, сопровождавший его человек – бежал и пропал… Значит, пятерых уже не было… Если одного медведь задрал у Волчьих камней… значит, шестерых. – Павел изумленно посмотрел на товарищей. – Седьмой, выходит, утонул? Кто же тогда ящики таскал? Получается, Дункеля все-таки убили после Николиной горы? Тогда… здесь их было двое… Дункель и пропавший? Может, и проводник с ними был? Третьим…

– Для чего же… утопленник показался? Знак? – пролепетал Савелий, готовый поверить уже во что угодно.

– Кто ж его знает? – сокрушенно потряс головой Прохор. – Может, предупредить, что дальше идти нельзя; может, наоборот, – показать, что идем куда нужно… Как теперь понять? Только, как они после ящики втроем таскали – ума не приложу!

Путники приумолкли. После того с чем они столкнулись за последние четыре дня, мистическое объяснение старика прозвучало, как вполне возможное… Их преследовали такие непостижимые явления, такие невероятные совпадения и открытия, что поверить в них было бы невозможно, если бы они не складывались в какую-то дьявольскую череду подсказок, следующих друг за другом и шаг за шагом направляющих их помыслы и поступки… И уже все склонны думать, что так оно и есть, и случай на болоте – лишь очередной знак… И знак добрый – что они идут в нужном направлении! Иначе все слишком ужасно!

Общую для всех мысль неожиданно выразил вслух долговязый Семен:

– Выходит, пришли?

Все засуетились.

– Так что мы сидим! – Трофим мигом оказался на ногах. – Пещера-то рядом!

Друзья повскакивали, стали торопливо набрасывать на плечи рюкзаки и ружья. Даша, еще не оправившаяся от мысли, что с Павлом могло что-то случиться, поддавшись общему оживлению, поспешно ухватилась за лямки рюкзака, но от усталости не смогла даже приподнять его. Павел принялся было помогать, но сердитый оклик Прохора остановил его:

– Что ж ты грузишь ее, пустая башка! – Он с осуждением оглядел путников и покачал головой. – Ай-яй-яй! Куда засобирались-то? Так спешить – лихо будить! Ночевать-то все одно здесь придется… Сперва устроиться надо, перекусить чего, отдохнуть, а уж опосля лезть незнамо куда! Ты вот, Трофим, знаешь, что там, в пещере? Не знаешь… Может, ничего; а может и такое, что и к утру не выберешься! А пещера-то, она что? – рядом, чего ее искать? И время еще не позднее – успеем! Так что девчат не трогайте – пусть налегке идут. Потом вещички их перетащим…

Путники, молча переглянувшись, уставились на деда.

– Здесь стоять, что ли? – растерянно пробурчал Трофим.

– Зачем же здесь? Найдем место и получше – за этим леском. Аккурат под самой пещерой будет…

Глава 20

Перед выходом к Собачьей горе отряд был разделен Кругловым на две неравные группы. Первую, состоящую из пяти человек, возглавлял Калюжный; к нему был приставлен Пыреев, как знающий гору. Это был авангард, которому надлежало предотвратить неожиданное нападение во время следования к заимке, а, выйдя к ней, зайти бандитам в тыл, не дать никому из них уйти и, что еще важнее, обеспечить безопасность отряда от нападения Чалого со стороны дальнего склона. Основная же группа, которую должен был вести сам Круглов, предполагала вслед за авангардом обойти гору и стремительным броском захватить заимку.

Когда вышли к реке, уже стемнело. Вокруг было тихо, как будто природа, выдохшись в дневном буйстве, не в силах была ни шевельнуться дуновением ветерка, ни отозваться шелестом листвы… Одна Гнилуха, сердито прошумев порогами где-то у самой горы, нарушала тишину мерным журчанием спокойной воды.

По команде Круглова Калюжный повел авангард к горе, сгустившийся сумрак быстро поглотил всадников.

Вскоре стало совсем темно.

– Не заплутают в темени-то? – с тревогой спросил Прокопенко, тщетно пытаясь разглядеть ушедший вперед отряд.

– Не должны… – сухо ответил Круглов. Он помолчал. – Пыреев выведет…

– А заимку как же брать? Своих же перещелкаем, в ночи…

– Не перещелкаем. Калюжный знает, что делать…

Прокопенко, посопев, выругался:

– Чертова темень! Хоть бы луна вышла, что ли!

Неожиданно, словно услышав его, небесная мгла засеребрилась; огромная, незримая до сих пор туча очертилась рваными краями, и ослепительно-яркий рог стареющего месяца стал медленно, торжественно выплывать из ее тени… Бархатистый свет упал на Собачью гору, пробежал по тайге, по речной долине, осветил спины удаляющихся вдоль берега всадников Калюжного и, наконец, озарил стоявший в ожидании отряд.

– Гляди-ка! – прошептал обалдевший комвзвод; его сияющее в лунном свете лицо повернулось к Круглову. – Верно, к удаче, командир!

– Хорошо бы, – проворчал Григорий. – Как на ладони торчим…

Он нахмурился и стал смотреть в освещенную луной даль.

Фигурки всадников, тем временем, достигли мерцающей поперек реки полоски: Григорий понял – Калюжный добрался до поворота Гнилухи, а, значит, достиг подошвы Собачьей горы. Теперь, начав подъем, он скоро скроется за лесом – уйдет в сторону правого склона. Это уже значительное расстояние – слишком далеко отрываться от авангарда нельзя: перед атакой на заимку Калюжный вынужден будет рискованно долго дожидаться остальных. Круглов встал на стремена, махнул отряду рукой в сторону горы и неожиданно, с места, сорвал лошадь в галоп.

* * *

Гора Собачья представляла собой выросший из недр земли гигантский каменный нарост, которых в тайге была целая череда – странной линией протянулись они с востока на запад, словно летевший по воздуху великан, играясь, швырял камни по направлению своего полета. И один из них, упав на землю, рассыпался, растянулся горой на целую версту и застыл посреди тайги загадочным зверем – с пологими боками и длинной, понижающейся к северному склону покатой спиной-вершиной. Заостренный скалистый южный склон, удивительно схожий с вытянутой, принюхивающейся мордой, и породил то особенное название, которое само собою прижилось у людей – Собачья гора…

Пологие склоны Собачьей горы были покрыты кустарником, лесом, поднимающимся до самой вершины, проросла лишь ее часть – примерно половина восточного склона, противоположного тому, к которому вывел свой отряд Круглов. Там, на безлесой половине восточного склона, на уровне хвойных вершин раскинувшейся внизу тайги, и стояло то, что было целью комэска – охотничья заимка Чалого.

Эта заимка, которую местные охотники называли «ближней», представляла собой обычную избу – почерневшую от времени, покосившуюся, но все же добротно сбитую из толстых кедровых бревен. Внутри она состояла из сеней с входом со стороны тайги, просторной светлицы, вполне вмещающей человек пятнадцать охотников, и смежной комнаты с протянувшимися от стенки до стенки двухъярусными нарами. Позади избы, соединяясь с ней через сени, тянулся огромный амбар, используемый охотниками как хранилище дров, шкур добытого зверья и сена для лошадей.

Круглов мчал с отрядом вдоль освещенного лунным светом левого берега Гнилухи. Сама река подходила к Собачьей горе с севера, огибала ее западный склон и, с шумом промчавшись по каменистым порогам, сворачивала на юг. Отряд домчался до этого изгиба, повернул в сторону правого склона и стал подниматься в гору.

Людей Калюжного видно не было. Они к тому времени, обойдя нависавшую остроконечную скалу, уже зашли за гору – к скрытому тенью противоположному склону. Ехавший впереди Пыреев придержал лошадь и подал знак остальным остановиться.

– Заимка… – прошептал он подъехавшему Калюжному. – Подождать надо командира…

– Где? – вглядываясь из-за скалы в темноту, так же шепотом спросил замком.

– Впереди, с полверсты будет. Окнами на нас. Спят, видимо, гады, огня не видать…

Калюжный пошарил глазами по склону и, ничего не найдя, коснулся плеча Пыреева – покажи, где? Когда тот, склонившись, протянул руку, он уставился в указанное направление и только тогда, как ему показалось, различил во мраке нечто-то похожее на избу…

Через полчаса послышался и пропал едва уловимый стук копыт… «Круглов… Перешли на шаг…» – решил про себя Калюжный. Вскоре показались и силуэты всадников.

Комэск подъехал к Калюжному, остановился, молча поворотил коня в сторону отряда. Не проронив ни слова и не взглянув на зама, он подождал, когда все соберутся, и тихо скомандовал:

– Пошел!

Калюжный, казалось, только и дожидавшийся приказа, встряхнул повод, с размаха вонзил шпоры в бока лошади и с грохотом вылетел из-за скалы. За ним, словно испуганные, сорвались с места лошади Пыреева, чекистов авангарда, а следом, с разбега врываясь во тьму, – остальные.

Круглов на скаку обнажил наган, лихорадочно поискал еще не привыкшими к темноте глазами заимку и, наконец разглядев ее, изменил направление, свирепо хлестнул лошадь и, увлекая рассыпавшихся по склону всадников, стремглав понесся к, казалось, вымершей избе…

Калюжный миновал заимку, проскакал дальше и, когда мчавшиеся за ним всадники вытянулись вдоль чернеющего внизу леса, резко повернул лошадь и встал лицом к горе. Остальные, проскакав дальше, растянулись по линии и также повернули лошадей: теперь бежавшим из избы бандитам был один путь – между горой и ощетинившимися карабинами чекистами…

В избе ничто не подавало признаков жизни. Подскочив к крыльцу, находившему со стороны леса, Круглов осадил лошадь и, наставив на дверь револьвер, кивнул уже спешивавшемуся Прокопенко. Тот вместе с несколькими бойцами вбежал на крыльцо, выбил ногой дверь, и один за другим все исчезли во мраке проема. Послышалась возня.

Краем глаза Круглов неожиданно заметил светлое пятно, мелькнувшее за углом амбара. Пятно промелькнуло и пропало в темноте. Через минуту справа, у леса, раздался вопль Пыреева:

– Стой, гад, стрелять буду!

В ответ послышалось неожиданное:

– Вася! – прокричал испуганный голос. – Чего это вы?

С минуту было тихо. Потом вновь голос Пыреева:

– Подними руки, иди сюда!

И вдруг в темноте чиркнула вспышка, и трескучий звук выстрела пронесся по склону…

Послышался глухой топот копыт: было слышно, как кто-то тяжело спрыгнул наземь и пронзительный вопль оглушил округу:

– Что ты наделал! Убью!

На крыльцо выскочил Прокопенко.

– Взяли бандита? – задыхаясь, прокричал он.

– Вы-то кого взяли? – сердито осадил Круглов, не глядя на комвзвода.

– И брать некого – оба в стельку пьяные! Третий сбег – на сеновале спал, в амбаре. Взяли его? Он стрелял?

– Будь здесь! – скомандовал Круглов, поворачивая лошадь.

Когда он подскочил к распластанному, белеющему нижним бельем телу, происходящая рядом борьба двух сцепившихся друг в друга и катающихся в темноте мужиков была в самом разгаре.

– Матросы-папиросы! – изумился Круглов, скорее услышав, нежели разглядев их. Он вздернул вверх руку и выстрелил. Соперники расцепились, отпрянули друг от друга и, сопя, стали подниматься.

– Под трибунал упеку, тварь! – отряхиваясь, прошипел Калюжный справа.

– Что у вас здесь? – сердито прокричал Круглов.

Слева кто-то всхлипнул, и голос Пыреева бессвязно пробубнил:

– Евдоким это был… брат… А эта сука… Сдавался он… руки поднял… А он убил… зачем?

Круглов обалдел – у холостого Пыреева, кроме брата, никого из семьи не оставалось.

– Зачем стрелял? – не помня себя, прорычал он в сторону Калюжного.

– Зачем бандита пристрелил? – выкрикнул из мглы замком. – Ты-то не спрашивал – зачем, когда в офицера стрелял!

Круглов, задохнувшись, уставился в темноту.

– Езжай за мной!

Калюжный нагнал его на полпути к заимке, окна которой теперь светились тусклым мерцающим светом; поравнявшись, он осадил коня и пошел рядом. Оба молчали. Стиснув зубы, Григорий уводил зама подальше от убитого горем земляка.

Уже у самой избы он вдруг остановился и с разворота, едва сдерживая себя, прошипел:

– На хрена стрелял, подлец? Брат же это был, сволочь!

Желваки заходили на лице Калюжного, едва различимом при тусклом свете окон; медленно, делая ударение на каждом слове, он зло выговорил:

– А ты меня не сволочи, Григорий Михайлович! Бандит это! И не убил я, а спас Пыреева… От пули брата-бандита…

Кровь ударила в голову Круглова. Сжав зубы, чтобы не дать волю нервам, он через силу выдавил:

– Ты-то откуда знаешь, кто бандит, а кто – нет? Кто тебе право дал судить! Ты что же – царь, бог? Что ты вообще знаешь, отчего он здесь оказался?

– А ты знал – там, на берегу? – Глаза Калюжного гневно сверкнули. – Я – чекист, верный страж советской власти… и, надеюсь, ты тоже!

Круглов смотрел на Калюжного долго, изумленно, словно не узнавая его. «Вот ты какой, студент… – подумал он. – Слова-то правильные выводишь, да все ж не то… Не понимаешь, мерзавец, в чем разница… В толк не возьмешь, что своего же товарища-чекиста сделал убийцей собственного брата! Дурак! А еще “революционер”…» Отвернувшись, он сплюнул:

– Гнида ты, а не страж! – Круглов помолчал и, давая понять, что разговор окончен, приказал: – Людей расставь! Чалый наверняка явится – всем начеку быть! Особенно со стороны Гнилухи, с севера… Иди! Небось и выстрелы слышали…

На крыльцо вновь выскочил Прокопенко:

– Взяли?

– Чего одно и то же долдонишь! – вдруг набросился на него Круглов. – Мохова нашли? Поднимай его!

Опешивший Прокопенко пролепетал:

– Так если б знал, кто из них кто! Оба – как мертвецы…

– Со шрамом на щеке он! Через три минуты чтоб языком шевелить мог – делай с ним что хочешь! Не ровен час – Чалый явится, не до Мохова будет, а нам про Дункеля да людей его знать надо! Бегом, матросы-папиросы!

Комвзвод мгновенно исчез за дверью. Калюжный при упоминании Дункеля в нерешительности замер.

– А ты что стоишь? Не слышал, что ли? – взревел Круглов. Замком, сорвавшись с места, растворился в темноте.

* * *

В избе кроме Прокопенко оставалось еще двое чекистов. Прошло немало времени, прежде чем они кое-как привели Мохова в подобие чувства. Разбитого, взъерошенного и мокрого от вылитого на него ведра воды, пленника усадили перед заставленным бутылками и остатками многодневного пиршества столом.

С виду это был здоровенный, лет сорока мужик с бычьей шеей, пузырившейся венами из-под серой расстегнутой настежь косоворотки … Качаясь из стороны в сторону, так что одному из чекистов приходилось держать его за ворот, он с трудом отрывал подбородок с груди, бессмысленно косил едва приоткрывавшийся при этом то один, то другой глаз и смотрел им туда, куда сваливалась тяжелая голова. Взлохмаченная, с проседью шевелюра его то и дело спадала вниз, хлеща сальными волосами дубленное ветрами красное лицо, правую сторону которого прорезал глубокий, на всю щеку шрам.

– Такие… кто?.. чего надо? – бормотал он. Круглов прошел за стол, гневно оглядел его и вдруг со злостью, одним движением смахнул ножнами шашки объедки. Посуда с грохотом повалилась на пол; свечки, почему-то расставленные на подоконниках, испуганно замигали. Мохов вздрогнул, поднял голову и открыл щелки глаз.

– Ты, что ли, Гришка? – Голова вновь упала на грудь. – Чего тебе?

– Убить тебя, сволочь, пришел! – спокойно и грозно объявил Круглов.

– Это… за что же? – пробурчал пленник.

– Где Дункель?

– Какой такой?..

Комэск медленно обошел стол, встал перед проводником и, проведя ручищей по грязным волосам, притянул голову к своему лицу.

– От тебя самого зависит твоя смердячая жизнь, гнида… Где Дункель, у которого ты за проводника был?

– М-м… не знаю, – промычал Мохов.

– В Глуховку ты его привел?

– Я.

– Зачем?

– Приказали…

– Кто?

– Гад колчаковский, из контрразведки ихней… Говорил, из-под земли достанет, по следу идти будет… Повесить грозился…

Круглов с презрением отбросил моховскую голову, и та, помотавшись, безвольно упала на грудь.

– Сволочь, с контрразведкой якшался! – Постояв, он сел на край стола.

– Зря ты со мною возишься, Гриша, – неожиданно проговорила голова. – За Чалым мы послали, тут уже должен быть…

Комэск и комвзвод переглянулись и, не сговариваясь, посмотрели в окно – уже светало.

– Для чего послали? – повернувшись, спросил Прокопенко.

– Кто это, Гриша? – исподлобья глянув на него одним глазом, спросил пленник.

– Чекист это, Мохов, чекист… Так для чего за Чалым посылали?

– Для чего? – Мохов откинул голову. – Так ведь Дункеля он на заимке своей ждал… а офицер ушел… Сказал, что вернется, но ушел… Чалый просто так не отпустит – сам придет…

– Куда ушел, зачем?

Мохов засмеялся, но захлебнулся и, прокашлявшись, уставился на комэска:

– Зачем ушел? Понятное дело – добро прятать! Залез ночью на самую вершину Собачью, а как слез – говорит: меч на поясе подсказал, идти надо. Ха-ха… – вновь залился смехом и захлебнулся он. – Думал, с ума штабс-капитан выжил… Всю ночь пили… А утром просыпаюсь – голова болит, а их уж и след простыл… Так-то вот… – Мохов перестал смеяться и зло посмотрел на Круглова. – Но куда ушли? А? Эх ты, Григорий Круглов! И ты туда же! Золотишка захотелось? Так я не знаю куда! Это вы с Чалым разбирайтесь!

Круглов замотал головой: в пьяной ахинее, которую нес проводник, он почувствовал что-то важное…

– Погоди, матросы-папиросы… Ну-ка, бандит чаловский, давай-ка по порядку!

– По какому такому?

– А начни с того, как ты лошадей Дункелю привел на Гнилуху…

Мохов прекратил мотать головой, внимательно, казалось здраво, посмотрел на Круглова. В это время позади него, за стенкой, послышался звук открывающихся и захлопывающихся дверей: кто-то тяжело прошел по скрипящим половицам сеней, потоптался у входа, будто не решаясь войти, и в светлицу отворили…

Круглов нетерпеливо махнул головою вошедшему Калюжному – проходи скорее, мешаешь! Сидевший перед ним Мохов медленно, всем туловищем, обернулся и тут же, как ошпаренный, вернул лицо в прежнее положение – он словно протрезвел. Странное преображение не осталось без внимания комэска. Григорий перевел взгляд на зама: Калюжный, показывая всем видом, что извиняется за прерванный допрос, тихо прошел в угол за спиной пленника, поднял перевернутый табурет и неслышно сел.

– Вот значит, как… – неожиданно проговорил Мохов. – В ряженых играем… Ну что ж… вины на мне нет – спрашивай!

Слова старого прохвоста разозлили Круглого. Недобро глянув на него, он сквозь зубы процедил:

– Ты мне дурку не валяй, матросы-папиросы… Мне с тобою цацкаться некогда, подстилка чаловская… Говори, как было!

Мохов скосил глаз в сторону занятого замкомом угла, поднял глаза на Круглова и презрительно сказал:

– Нечего мне говорить! Привели Дункелю коней, на следующий день пошли на Собачью – все!

– Зачем на Собачью-то? – спросил стоявший рядом Прокопенко.

Мохов, не спуская глаз с Круглова, поинтересовался:

– И ему отвечать?

– Отвечай…

– Не знаю, зачем. Чалый отпустил Дункеля на Собачью, чтобы потом прислать туда людей и проводить на дальнюю заимку. Сам не мог – дела были… кое-какие… Офицеру же дорогу туда ни за что не найти было… А мне было велено вернуться в Глуховку – смотреть, что там да как… Вот прислал Евдокима Пыреева и еще двух…

– Дела, значит… Остапова стрелять? – Глаза Круглова сверкнули. – Небось и ты его кровью замаран, сволочь!

Мохов отвел глаза:

– Нет на мне его крови… А на ком есть – того не знаю!

– А лошади для чего же понадобились? Для дам? – вновь спросил Прокопенко. Проводник на этот раз внимательно посмотрел на комвзвода, на его перевязанную бинтами голову:

– Все-то знает твоя голова… Оттого, видать, и пули все по ней! – Он отвернулся. – Не для них. Чалый тоже думал, для барышень, но, когда привели лошадей, их уже не было. Для них самих лошади нужны были…

– Как это не было? – Круглов посмотрел на заерзавшего в углу Калюжного. – Куда же они делись?

– Кто его знает… Капитан поначалу говорил, что захворали они, вместе с прапорщиком в палатке лежат. Я поверил сначала; потом гляжу – коней их нет. Думал, гуляют где-то… Один Дункель был с солдатами… все без погон… в рядовых шинелях… – Мохов поморщился, как от внезапного приступа головной боли, и, выждав минуту, закончил: – Утром собираться – их нет. Спросил про дамочек – где, мол? Обрубил, гад – не твое, говорит, собачье дело… Так вот. А мне-то что – ящики на месте, да и ладно…

Круглов молчал. «Врет или нет? – думал он. – От сути уводит? Не похоже… А если не врет? Куда прапорщик мог увести женщин? Главное – зачем? Пятеро мужиков было с ними – в тайгу бежали, а тут на одного положились… Или кончили их? Вместе с лошадьми, что ли? Ерунда какая-то…» Он посмотрел в глаза пленника:

– Все-таки куда могли деться? Сам-то что думаешь?

Мохов пожал плечами:

– Верно, назад бежали, по тайге, окольно Глуховки… Дорогу уже знали… Да и правильно сделали: сынки бы чаловские все равно до их подолов добрались!

«И то верно, – подумал Круглов. – Хотя рискованно, матросы-папиросы, одним по тайге… Да и куда?»

– Что дальше было? – нарушил наступившую было тишину Прокопенко.

– А что может быть! Кинули ящики на лошадей; капитан верхом, мы с солдатиками – ножками, так и добрались…

Круглов многозначительно покосился на Калюжного:

– Значит, схоронил все-таки добро, раз оба на лошадях были, – напомнил он недавнюю встречу со штабс-капитаном.

– Схоронить-то схоронил, только один Дункель на лошади был, – поправил ничего не понявший пленник.

– Понятно… – рассеянно кивнул комэск. – А здесь, на заимке, что было? Куда он делся, Дункель?

Прежде чем ответить, Мохов вновь скосил глаз на угол с Калюжным.

– Отдохнуть решили денек, перед тем как на дальнюю идти, – сказал он и, вдруг понизив голос, торопливо заговорил: – Только Дункель весь день мрачный был, как туча – не знал, куда себя деть, аки зверь метался… А ночью, дурень, на гору взобрался. Часа через три вертается – давай, говорит, пить будем горькую… Ну и пили. А как захмелели – он мне все про какой-то пояс с мечом талдычил; мол, знамение это, идти ему надо, а я, мол, здесь его ждать должен. Я все смеялся, а утром – глядь: его и солдат и вправду нет. Куда ушли – бог знает! Ну, думаю, пропал я – Чалый кишки вывернет! Главное, и предупредить не могу – вдруг этот дурак вернется, так я хоть не ящики, так самого его к Чалому притащу – Чалый быстро ему язык развяжет! – Мохов помолчал и грустно добавил: – Как здесь не пить? Хорошо, самогонка была…

– Пояс, гора – чего городишь? Ни черта не понять… Чушь одна… Куда же он ушел? Что можно с горы разглядеть ночью?

– Говорю, как есть… – Мохов сник и краем глаза взглянул на угол. Круглов кивнул в сторону амбара, где под присмотром бойца трезвел второй пленник:

– А эти, значит, от Чалого?

– Говорю же – Чалый через три дня прислал… Трое было. Вчера одного отослали назад – к Чалому, рассказать. Думаю, теперь сам прискачет. Точно башку оторвет… А тут вы еще с этим… – Он зачем-то кивнул на Калюжного.

За окном уже рассвело. Не проронивший ни слова Калюжный встал, заставив вздрогнуть сразу съежившегося в комок пленника, прошел к окну и задул свечу.

– Если ждем Чалого – проверю людей, командир, – сказал он, направляясь к выходу.

– Иди, – глядя ему вслед, сказал Круглов. – Чалый про нас не знает – с северного склона придет. И… того – узнай про Пыреева!

– Ладно.

Калюжный вышел.

– Связал бы ты нас, Гриша, – с мольбой в голосе обратился вдруг Мохов, как только в сенях захлопнулась дверь.

Брови комэска поднялись:

– Зачем это, матросы-папиросы?

– Чалый придет – скажешь, Дункель это нас… А с Чалым бы ты договорился: вижу, одного поля ягода с ним… Я же все рассказал, как на духу…

Неожиданно Мохов наклонился и зашептал:

– Еще лучше – вместе уйдем! Я хоть и пьяный был, но смекнул, однако, о какой тропке он меня расспрашивал… Видать, с горы место присмотрел, не знаю только как… Я бы и с ним ушел, да Чалого побоялся… А с тобой не боюсь…

– Ты что! – взревел Круглов. – Ополоумел? За кого принимаешь, гадина! – Он с размаха пнул табурет, так что обалдевший пленник откатился на метр. – Я сам тебя, шкуру, пристрелю вместе с твоим Чалым!

В руке комэска блеснул револьвер и неизвестно, как бы он распорядился им, если бы неожиданно в окне не мелькнула тень, которую, из-за ослепившей в то же мгновение яркой вспышки, никто разглядеть не успел: раздался выстрел, в комнату со звоном влетели осколки оконного стекла и вслед за треском раскалывающего человеческого черепа, взметнулась вверх красно-белая масса того, что было мозгами Мохова. Качнувшись, обезображенное тело проводника рухнуло на пол…

Стоявший справа от него боец, обляпанный кровавыми ошметками, выронил карабин, ухватился за раненый бок и, беззвучно корчась от боли, сполз по стенке. Круглов, также в крови, бросившись к окну, заорал комвзводу, кинувшемуся было к бойцу:

– Беги вокруг амбара – я отсюда! – Ударом локтя он выбил стекло и, не задумываясь над тем, что может попасть под выстрел затаившегося под окном стрелка, с грохотом вывалился наружу; бешено огляделся, понял по шуму, что Прокопенко уже на крыльце, метнулся к левому углу избы…

В это время справа послышался топот мчащихся по склону лошадей; затем щелкнул выстрел, трещоткой прозвучало еще несколько и, падая, кто-то громко простонал; следом и уже рядом, с крыльца, загрохотал револьвер комвзвода.

Круглов стремглав бросился к противоположному углу и выглянул: к заимке, со стороны леса, покрывавшего северную часть склона, неслись с разбойничьим свистом шестеро всадников, размахивая и целясь на скаку карабинами; по ним, укрывшись крыльцом, отчаянно палил Прокопенко. Последний выстрел попал в цель – мчавшийся впереди всадник взмахнул карабином и кубарем слетел с седла. Отвалившись к крыльцу, Прокопенко стал лихорадочно перезаряжать барабан. Круглов вытянул из-за угла руку и нажал на курок – еще один всадник слетел с лошади…

Неожиданно, выскочив из-за спины Круглова и низко пригибаясь, пробежал мимо неизвестно откуда взявшийся Калюжный. Припав к крыльцу рядом с Прокопенко, он выстрелил; за ним справа по склону почти разом громыхнула распластавшаяся цепь из семи чекистов, перебежками добравшихся до заимки со стороны южного склона. Третий всадник кулем повалился на камни. Остальные суматошно остановились, поворотили коней и, пригнувшись к гривам, помчались стремглав назад, в лес. За ними, обезумев от стрельбы и скачки, устремились оставшиеся без седоков лошади…

Все стихло. Перестрелка произошла настолько стремительно и внезапно, что некоторое время никто не мог сообразить, что же на самом деле случилось. Все смотрели на укрывшую бандитов опушку и ждали. Круглов оглядел лежавших на камнях чекистов.

– Лошади где? – сердито прокричал он.

– В лесу. – Калюжный махнул в сторону примолкшей цепи, за которой ниже по склону темнела бескрайняя тайга.

– Матросы-папиросы! Дойти не успеем… Хотя, если это Чалый, то из одиннадцати их шестеро осталось …

– Думаешь, сунется? – спросил из укрытия Прокопенко.

Круглов не ответил. Взглянув на валявшиеся невдалеке трупы, он, словно вспомнив, вскрикнул:

– Пыреев где?

– Там, впереди… В тайгу спустился с Петрушиным, брата хоронить… – помедлив, ответил Калюжный. Он поднялся.

– А ранило кого?

– Свяцова убили, – подал голос Прокопенко. – В охранении оставался. Он, кажись, и увидел бандитов, первым пальнул. Нас-то они не видели, спокойно ехали, а как Свяцов пальнул, так они его разом и прикончили.

Круглов побагровел. Подскочив к Калюжному, прохрапел в самое лицо:

– Я тебе что говорил? С северного склона пойдут!.. А ты одного Свяцова оставил?

Лежавшие на камнях бойцы подняли головы, стали прислушиваться. Калюжный мельком взглянул на них и раздраженно ответил:

– Я и шел воротить остальных… Не дошел только. – Предательская дрожь пробежала по лицу зама. Круглов пронзил Калюжного взглядом:

– Это отчего же ты не дошел? – прошипел он.

Калюжный отвернулся:

– Стрелять стали…

– Стрелять, значит? Прокопенко!

– Я, командир! – отозвался комвзвод.

– Обойди-ка заимку… Нет ли кого еще вокруг нее… Да загляни, на месте ли пленник…

Прокопенко сначала поморщился, словно соображая, о чем его просят, потом смекнул: о таинственном стрелке.

– Понял! – кивнул он и, перескочив через угол крыльца, промчал за амбар.

Круглов, не спуская глаз с лица зама, вновь прошипел сквозь зубы:

– А теперь скажи, дорогой товарищ, где стрельнули в первый раз?

В цепи лежавших на склоне чекистов послышались возгласы:

– Пыреев!

– С Петрушиным, что ли?

– С ним, точно!

Калюжный обернулся: к заимке, вверх по склону, ехал верхом Пыреев. Рядом, держа лошадь под узды, брел сгорбленный Петрушин: через седло свешивалось тело убитого друга. Они приблизились к бездыханному бандиту; оглядев его, прошли ко второму, к третьему… Видно было, что Пыреев качал головой.

– Сыновей прикончили Чалого, обоих! – прокричал он издали. – Теперь ждите самого!

Калюжный повернул голову и кивком показал в сторону Пыреева:

– Оттуда стреляли…

Неожиданно Круглов подхватил его ручищей за отворот шинели, повернулся с ним, как с игрушкой, и протолкнул к углу заимки.

– И ты не слышал, что сначала стреляли здесь, в окно? – взревел он. Чекисты повскакивали, не понимая, что происходит. – И кто же это стрелял? Уж не ты ли?

Калюжный сбил руку командира и непроизвольно сделал несколько шагов назад.

– Уж не в тебе ли признал Мохов колчаковскую шкуру? И не за это ли ты застрелил его, мразь? – Круглов с силой толкнул Калюжного в грудь, и тот, не устояв, пробежал еще несколько шагов назад. – То-то ты признал Дункеля на Гнилухе! То-то все о дамах беспокоился! Пришел, гад, послушать, что с ними сталось? Не поленился, сволочь? Отвечай, что про ящики знаешь! Где золото? – Револьвер уткнулся в грудь Калюжного. Внезапно тот побагровел и с ненавистью плюнул в лицо Круглова:

– Ящики тебе? Золото? Выкуси! – Калюжный ткнул в опешившего комэска увесистую фигу. – Проср… вы свое золото, товарищ! Я тебе вот что скажу на прощание: женщины те больше стоили, чем твои поганые ящики!

Он отпрянул назад и выхватил револьвер: раздался щелчок… потом еще один и еще… Патроны были расстреляны. Он с отчаянием откинул револьвер, рванул на груди шинель и, вытаращив безумные глаза, проревел:

– Стреляй! Смотри, как офицеры умирают!

Круглов медленно оттер с лица слюну, молча, не сводя глаз с Калюжного, навел наган на распахнутую грудь…

В ту же минуту позади, слева, раздался топот копыт: Пыреев, хлеща нагайкой свою и чужую лошадей, вместе с ухватившимся за седло Петрушиным, пронесся мимо вновь повалившихся на камни чекистов.

– Чалый! – на скаку прокричал он.

В глазах комэска потемнело. Опустив револьвер, он через плечо посмотрел на мчавшихся всадников, которых почему-то было значительно больше десятка; повернулся и… неожиданно для всех шагнул навстречу.

Круглов сразу узнал человека, мчащегося впереди всех – седого, без шапки, с длинными ногами, почти касающимися земли… Чалый… И хотя было неблизко, Григорий разглядел его лицо – перекошенное ненавистью, готовое на смерть…

Справа истошно прокричал Пыреев, умоляя его вернуться; позади зашаркал по камням убегающий Калюжный, прогремело: «Стой, шкура!» – и зычный одинокий выстрел Прокопенко эхом разнесся по склону Собачьей горы… Вслед за глухим звуком упавшего тела грянула залпом залегшая цепь…

Но Круглов, казалось, ничего этого не слышал; не оборачиваясь, он шел вперед, во весь рост, глядя в одну точку – в лицо Чалого, также не отрывающего глаз от своего врага.

Мимо прожужжало несколько пуль; с обеих сторон загрохотали с новою силой выстрелы… Вот уже всадник совсем рядом, вот уже поднял карабин, стал целиться… Круглов остановился, вытянул вперед руку и выстрелил.

Он видел, как обмякло тело Чалого, как уткнулась седая голова в гриву и как, выпустив карабин, сползли с лошадиной шеи и свисли длинные безжизненные руки… В ту же минуту что-то горячее, острое обожгло его грудь: в глазах пронеслись мать, отец; всплыло и пропало лицо Кольки, Остапова и все погрузилось во мрак…

Глава 21

Лес, к которому путники вышли из тумана, оказался узкой полосой кедровника, тянувшегося вдоль всего подножия Николиной горы. Пройдя ее, они оказались у обнаженных скал, более крутых и менее поросших растительностью, чем склоны Собачьей, оттого, видимо, казавшихся более суровыми и неприступными. Прохор, оставив остальных, покружил по камням в поисках места для лагеря и, остановившись в ста пятидесяти метрах выше и в стороне, подозвал наблюдавших за ним путников.

– Здесь станем! – сказал он, когда те подошли. – Место ровное, и до «золота» вашего недалече…

Все огляделись.

– А пещера где? – спросил Савелий.

– Пещера-то? Вон она, напротив того камня… – Прохор махнул в сторону узкой скалы, словно поднятый кверху палец, торчащей несколько в стороне от горы. – Это отсюда он кажется башенкой. А чуть отойдешь – так это каменная стена… Аккурат, перед пещерой в Николиной горе. Из-за этой стены пещера с Волчьих камней и видна только верхом, полоской…

«…И увидеть ее можно, лишь взобравшись на “могилу”, – подумал Павел. – Но если пещера скрыта такой огромной скалой, значит, не так уж она мала…»

– Ну-ка, ученый! – оторвал его от мыслей Прохор. – И ты, Трофим, за вещами сходите девчат! Мы пока палатки справим. Дуйте!

По пути к лесу и Павел, и Трофим пытались разглядеть таинственную стену; и лишь когда они спустились к кедровнику – торчавший каменный палец действительно развернулся в почти отвесную скалу, точно крепостной бастион прикрывающую угрюмую гору…

– Эх-ма! – восхищенно воскликнул Трофим, остановившись. – Да она, видать, огромна, пещера-то!

Павел промолчал.

Однако не только их раздирало любопытство. Когда с рюкзаками они вернулись к месту стоянки, Даша и Настя готовили бутерброды, мужчины заканчивали ставить палатки, но за делом каждый из них то и дело устремлял пытливый взор в сторону высившейся скалы… Кроме, быть может, старика Прохора, который, поглядывая на замиравших время от времени путников, отчего-то недовольно кряхтел, но никого не одергивал. Даже когда, разложив вещи, расселись для перекуса, путники продолжали коситься на гору, непременно переводя испытующий взгляд на старого охотника.

Однако дед, казалось, забыл, для чего пришел. Он равнодушно покусывал бутерброд, долго пережевывал, неторопливо запивал водой, а, покончив с едой, не спеша обтер о штаны нож, вложил его в ножны и стал закуривать…

Трофим взорвался:

– Сколько ж можно! Скоро и солнце ляжет!

– Сколько нужно, столько и можно, – невозмутимо ответил Прохор. – Докурю и, быть может, пойдем…

– Как это «быть может»! – взвизгнула Настя. – Ты чего сюда пришел – раскуриваться?

– Смолкни, курица! – спокойно отмахнулся дед.

Друзья угрюмо смотрели, как, словно прилипшая к белой бороде деда, медленно догорает папироска – то вспыхивая золотисто-красным огнем, то обволакиваясь дымком и гаснув. Казалось, этому не будет конца… Старик же, ни на кого не глядя, курил и курил, вперив глаза в неведомую точку: на лбу, будто от роящихся в голове мыслей, шевелились старческие морщины – дед о чем-то думал.

Вокруг было удивительно тихо и покойно. Над головами тоскливо нависало небо – неподвижное и серое, как каменистые скалы Николиной горы; с леса тянуло хвоей, затхлым болотом, еще каким-то неуловимым запахом, какой издает испарявшаяся на теплом камне влага, и весь этот дикий аромат то и дело перебивал запах табачного дыма…

Наконец старик затушил окурок, хмуро оглядел примолкших путников и, поведя бровью, объявил:

– Ну, горе-старатели, пойдем, пожалуй… Только одно… – Он с минуту помолчал. – В общем, если часом не найдем ничего – дальше никуда! Это мое последнее слово!

Вокруг молчали. Прохор подождал.

– Налегке пойдем. С собою – только ружья, фонари, фляжки с водой и… пожалуй, что плащи – дождик вот-вот накрапает…

Собрались быстро – через несколько минут все были готовы. Сердца путников бешено забились: всех охватило то особенное возбуждение, какое случается в предвкушении чего-то исключительно важного, давно владеющего мыслями и чаяниями…

Прохор оглядел всех суровым взглядом, как бывало всегда, когда они выступали в дорогу, но ничего на этот раз не сказал; как-то нерешительно покряхтел, потоптался на месте и, повернувшись, зашагал в сторону скалы. Облепив старика, все торопливо, гурьбой, боясь отстать от него, засеменили следом.

Сначала шли по склону параллельно лесу. Это было место скопления осыпи: под ногами шуршала потревоженная галька, скатываясь с глухим стуком вниз; иногда, при неосторожном шаге, нога, заскользив, срывала целый пласт камней, с шумом устремлявшихся к лесу… Но никто этого не замечал: внимание всех было приковано к торчавшей впереди скале – где-то там скрывалась заветная, будоражащая воображение тайна…

Вот они поднялись выше, на голые камни; потом еще выше, и еще – все ближе и ближе к каменному изваянию. Уже у его подножия сыпанул дождь – хотя и предсказанный дедом, но случившийся как-то неожиданно – противный, мелкий… Отряд остановился на несколько минут, чтобы накинуть плащи, и вновь полез наверх…

Вскоре стало ясно, что скала, кажущаяся со стороны одиноко торчащим «пальцем», действительно представляла собой стену, протянувшуюся вдоль склона метров на шестьдесят. Все это стало очевидным лишь тогда, когда путники, разгоряченные подъемом в гору, неожиданно оказались в узком коридоре, образованном стеной и склоном горы. Всего в десяти метрах от них зияла огромная пасть пещеры. Она была совсем рядом, в нескольких шагах…

Первым прошел вперед дед Прохор. За ним, словно вспугнутые птенцы, заторопились остальные… Вот до пещеры остается три шага… два… С замиранием сердца друзья прошли внутрь…

* * *

Перед ними открылось просторное, конусом сужающееся внутрь пространство: у входа – широкое, как сцена, дальше – уходящее далеко вверх, так что внешний свет едва достигал его узкой дальней стены… Но пещера была пуста: неровная, заметно поднимающаяся площадка каменного пола, овальные стены и – больше ничего! Никто не верил своим глазам: пройти столько километров невзгод и чертовщины и так обмануться! Путники растерянно смотрели на своды пещеры, не в силах что-либо произнести…

Растолкав остолбеневших путников, Трофим выступил вперед и осторожно прошел до середины каменного зала; звуки его шагов прозвучали гулко, отчетливо… Он растерянно покрутился на месте, и его изумление эхом отозвалось по пещере:

– Где же оно… золото?

Друзья придвинулись ближе. Внутри было тихо – каждый шорох слышался четко, пугающе; от близости скалы, препятствующей проникновению внешнего света, в пещере стоял полумрак, к которому даже надо было некоторое время привыкать; воздух – сухой, тяжелый, как в недавно топившейся, но уже остывшей бане… После света и дождя все это путники почувствовали сразу.

– Кажись, конец… – произнес Прохор, и в его голосе послышались нотки скрытой досады.

От этих слов стало тоскливо. Настя шмыгнула носом, готовая расплакаться.

– Что ты, дурешка! – Прохор ласково склонил головку внучки к груди. – Жизнь, что ли, кончается? Развлеклись – и то ладно!

– Брось, Настя! – послышался голос Трофима. – Еще поискать надо – вдруг здесь зарыто что!

– Тьфу ты! – сплюнул Прохор. Его слова гулко разнеслись по пещере. – Этому лишь бы копать! Оглянись сперва – камень кругом один!

Павел, не обращая на них внимания, отчаянно оглядывал пещеру – стены, выступы, пол, – тщетно пытаясь найти хоть какой-нибудь намек на посещение пещеры людьми. «Не может быть, – думал он, – чтобы все это было случайностью – и Орион, и светящаяся в ночи Николина гора, и зашифрованные стихи, и утопленник… Что-то должно быть… Это неправильно, что ничего нет!»

Все еще думая о своем, он спросил:

– Не ошиблись ли пещерой, Прохор Николаевич?

Но охотник не отвечал: сначала он, а вслед за ним и остальные путники – с недоумением стали смотреть на Семена: тот вдруг насторожился, отделился от всех и, не сводя глаз с дальней стены, медленно, точно невменяемый, прошел в глубь пещеры… Остановился… Повертев головой, будто к чему-то прислушиваясь, вперил взгляд в темный угол, прислушался…

– Ты куда это, парень? – окликнул его Савелий.

Семен тихо, не оборачиваясь, казалось, боясь упустить что-то из вида, бросил:

– Сквозняк…

Только теперь путники ощутили, что в пещере действительно откуда-то дуло. Они прислушались к собственным ощущениям – легкое дуновение, казалось, действительно исходило от дальней стены… Не сговариваясь, потянулись в конец пещеры….

Семен тем временем прошел к стене, ощупал ее, сделал несколько шагов вправо и… вдруг исчез!

– Проход! – послышалось откуда-то, как из трубы.

Путники бросились к стене.

То, что эта стена была выступом, за которым находилось темное пространство, они поняли, лишь когда в лица ударил свет.

– Здесь еще два прохода! – послышался из-под луча взволнованный голос Семена. Путники торопливо натянули на головы фонари.

Это была узкая ниша, облепленная вросшим в камень бесцветным мхом. По левой стенке чернели две дыры: ближе к выходу – широкая, другая – в конце ниши, там, где стоял, упираясь плечами в потолок, Семен – совсем небольшая, словно лисья нора.

– Что делать? – как-то испуганно спросил верзила.

Прохор оглядел его:

– Только застрянешь… Вот что… Ты, Павел, попробуй пролезть в дальнюю дыру, что под Семеном, а ты, Трошка, – он обернулся к Трофиму. – А ты – в эту, ближнюю…

– Ага, понял, – мотнул головой Трофим.

– Да смотрите – далеко не лезть – все одно по узким ходам ящики не пронесли бы! Если через десяток метров зала не покажется – сразу назад!

– Ага! – вновь мотнул головой Трофим.

– Ну, давайте! И не шалить!

Павел снял плащ, ружье, просунул голову в отверстие. Фонарь осветил узкий лаз – узкий настолько, что двигаться по нему можно было только на четвереньках. Какое-то мгновение Павел колебался: из такой трубы запросто не вылезешь; но тут же овладел собою и, словно устыдясь своей нерешительности, торопливо вполз в дыру.

Продвигаться было неловко и жутко. Не покидало ощущение каменной ловушки, которая вот-вот захлопнется: потолок над ним все более и более понижался, пол – уходил вверх… Вскоре вообще пришлось ползти. Голос внутри заканючил: «Лезть бессмысленно – тащить ящики так невозможно…»

Неожиданно луч вырвал из мрака стену: впереди лаз уходил вправо. «Может, за тем углом – галерея? – подумал Павел. – Посмотрю и вернусь…» Он быстрее, уже по-пластунски задвигал руками и ногами, извиваясь, точно змея, под нависавшими с потолка выступами. У самого угла, за который уходил проход, он услышал за собой какую-то возню и чьи-то взволнованные голоса: разобрать чьи было невозможно. Павел сделал последнее усилие и, подтянувшись, заглянул за угол…

То, что он увидел, привело в ужас: луч фонаря наткнулся на стену – дальше прохода не было! От неожиданности он замер. «Как возвращаться?» – пронеслось в голове. В ту же минуту послышался голос Даши, которая кричала, видимо, в дыру:

– Паша! Трофим что-то нашел!

Павел лихорадочно, с охватившим его внутренним смятением стал пятиться назад – не столько от того, что Трофим «что-то нашел» – об этом он даже не думал! – а скорее от пронзившего вдруг ощущения давящего пространства…

Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем он почувствовал, что ноги наконец-то вывалились наружу… Когда с закатавшейся по грудь курткой он выпал из дыры, его встретили Дарья и дед Прохор. Они помогли встать.

– Остальные – где? – едва переведя дыхание, спросил он.

– Полезли за Трошкой, – взволнованно ответила Даша.

«Даже этот верзила Семен?» – почему-то подумал Павел. Даша, словно угадав его мысли, подтвердила:

– Даже Семен не удержался…

Только теперь дошел смысл происшедшего:

– Так он нашел?! – Павел задохнулся.

Даша кивнула, и налобный фонарь, качнувшись, ослепил его.

– Похоже на то, – подтвердил Прохор.

– Что же мы стоим!

– Так ведь тебя только и ждем, мил-человек! – развел руки охотник.

Туннель, по которому они теперь передвигались, был намного выше и шире того, по которому пришлось протискиваться Павлу – здесь можно было идти почти в рост, слегка пригибаясь… Да идти было недалеко – метров через двадцать туннель вдруг сделался еще шире и как-то незаметно вышел в просторный, погруженный во мрак зал, по стенам которого, словно в фантастическом сне, шарили круги света: в толще тьмы они казались настолько ослепительными, что людей, направлявших их, видно не было.

– Трошка! – позвал Прохор. Луч, исходящий из центра зала качнулся и, пробежав по стене, ударил в глаза.

– Здесь я!

– Свет убери, слепишь ведь! – недовольно прикрикнул дед, прикрываясь рукой. Луч упал под ноги.

В ту же минуту три луча выхватили из мрака самого Трошку: вокруг него по всему залу, словно надолбы, торчали, отбрасывая длинные тени, огромные, по пояс высотой камни; у одного из них, почти в центре зала, стоял Трофим. Сердце Павла заколотилось…

– Что нашел? – выкрикнул он. Лучи, дрогнув, пробежали по залу и вновь ослепили вошедших; послышался голос Савелия:

– Ящик он нашел…

– Где? – почти одновременно вскрикнули Павел и Даша.

– Здесь, рядом, – ответил Трофим.

Теперь лучи сошлись на камне, у которого стоял Трофим. На плоской поверхности валуна, напоминавшего надгробный постамент, возвышался зеленого цвета деревянный предмет, похожий на ящик из-под боеприпасов. Но Павла поразил не он, а то, что лежало на нем – армейская фуражка.

– Что это? – прошептал Павел.

– Фуражка, чтоб ее! – почему-то раздраженно выкрикнул Трофим и, смахнув головной убор с ящика, подал козырьком вверх. – На, погляди, что на ней! Как новенькая…

Павел осторожно, будто что-то хрупкое, принял фуражку в руки и навел фонарь на подкладку:

– «Ротмистр Орданский П. П.», – медленно прочел он вслух размашистую надпись, писанную жирными, будто химическим карандашом выведенными буквами.

Павел поднял глаза и, оглядевшись, провел светом по лицам товарищей:

– Кто это… ротмистр Орданский?

– Кто ж его знает! – воскликнул Трофим.

Павел перевел взгляд на ящик:

– Остальные… где же?

– Ящики, что ли? Так нет других – только этот.

– Мы все обыскали, – уныло добавила Настя из темноты. – Здесь нет ничего…

– А в этом что же? – Прохор лучом показал на ящик.

Лицо Трофима под фонарем скривилось:

– Откроем – узнаем… Здесь на замках пломбы.

Павел придвинулся к ящику и, осветив поочередно два висящих у краев крышки замка, ощупал на каждом из них свинцовые пломбы. На обеих были мелкие, но четко выбитые оттиски двуглавых орлов.

– Однако слабые для золота, замки-то, – покачал головой Прохор. – Откроем, что ли? Или на свет вынесем?

Ответить никто не успел: Трофим, оттолкнув Павла, выхватил нож и двумя взмахами срезал пломбы.

– На память! – кинул он приплюснутые кругляшки Павлу; быстро вложил нож в ножны, стащил со спины ружье и, ничего не говоря, снес замки прикладом.

Все замерли. Трофим и сам, словно опешив от совершенного святотатства, изумленно уставился на разбитый ящик.

– Что уж теперь – открывай… – помолчав, сказал Прохор.

Трофим осторожно протянул руку, коснулся крышки; помедлив, протянул вторую… Путники, сдвинув лучи на руку, с удивлением заметили, что пальцы Трофима дрожат… Но вот пальцы напряглись, ссохшаяся крышка надрывно скрипнула, стала медленно подниматься и, откинувшись, ударилась верхом о камень…

В пещере стало тихо: ящик до краев был наполнен камнями – крупными, размером с доброе пушечное ядро…

Позже никто не мог вспомнить, сколько времени они простояли в оцепенении. Все ожидали всего – золота, ассигнаций, ценных бумаг, просто ничего, но камни!.. Это было выше человеческого понимания! Для чего понадобилось тащить через тайгу и болото набитый камнями ящик, да еще прятать его так, что и через тысячу лет невозможно было бы отыскать? Шутка, которая стоила жизни тем, кто тащил эти камни? И как насмешка – фуражка сверху неизвестно какого ротмистра… Или в этом был какой-то таинственный смысл?

Неожиданно Семен, посторонив рукой окаменевшего Трофима, достал из ящика камень и внимательно осмотрел его под фонарем. Затем отбросил в сторону, достал второй, третий… Потом ухватился за деревянные ручки с боков, подтащил ящик к себе и, напрягшись, опрокинул его – камни с грохотом вывалились под ноги. Путники невольно отпрянули назад – ящик был пуст. Семен с силой отшвырнул его на постамент.

– Ни черта! – с досадой выдавил он из себя.

Павел присел у образовавшегося холмика.

– Камни-то похожи на те, что были у Волчьих скал… – помолчав, сказал он.

Прохор ковырнул камень носком сапога:

– Похоже на то… Видать, остальные там и свалили в кучу.

– Зачем? – уныло спросила Настя.

– Было бы верхом глупости тащить остальные через болото… – с грустью сказал Савелий.

– Во-во! Я и так все думал, как это они с таким грузом по болоту шманались! – согласился Прохор.

– А этот же зачем было тащить? – спросила Даша.

– Вопрос, однако… – Старик задумчиво уставился на Павла. – Что думаешь, историк?

– Не знаю. – Павел поднялся и зачем-то осветил стены пещеры. – Словно посмеяться хотели… Над теми, кто это найдет…

Прохор покачал головой, и луч его фонаря мотнулся из стороны в сторону:

– Больно мудреная шутка вышла… Дорогого стоила…

Неожиданно Трофим с разбега пнул камни:

– Беляки проклятые! Шутники чертовы!

От боли Трофим запрыгал на одной ноге.

Фонарь Прохора вновь помотался из стороны в сторону:

– Не дело это – нервы срывать… Может, еще и стрелять начнете? Только было бы с чего… Чай, не самый тяжелый случай! Сегодня беда – завтра пир хоть куда! Так что – носы вешать нечего… Забирайте трофей, да пойдем отдыхать. Завтра поутру вновь по болоту шлепать…

* * *

Недоумение, обида, разочарование царили в душах ни с чем возвращающихся путников. Недоумение – от открывшегося коварного обмана, необъяснимо для чего устроенного; обида и разочарование – от осознания бессмысленности потраченных душевных и физических сил в погоне за этим обманом…

К выходу пробирались молча, боясь проронить слово, чтобы не обнаружилось то, что творилось внутри.

Выйдя во внешнюю пещеру, с удивлением обнаружили, что уже стемнело – выход нашли по шуму дождя, упоенно заливавшего камни снаружи. По мере того как подходили ближе, шум усиливался. Уже у выхода стало ясно – ливень, вдруг остервенело забарабанивший по скалам, лучше всего переждать… Все остановились в нерешительности, с грустью глядя на мелькающие в лучах фонарей толстые нити дождя.

У Трофима, а затем и у Семена погасли фонари. Без слов Павел и за ним Савелий достали батареи и протянули товарищам. Те так же безмолвно приняли их и, опустившись на камни, неторопливо, при свете направленных на их руки фонарей, стали прилаживать батареи к «налобникам». Общая неприятность, которой так неожиданно завершилось странное путешествие, опустошение, испытываемое теперь всеми одинаково тяжело, – все это странным образом сблизило разных, лишь волею случая собранных вместе людей…

Один за другим путники расселись у края пещеры, печально освещая проносившиеся рядом потоки воды. Словно кипящее адское варево, бурлили они тысячами вздымающихся вверх фонтанчиками, бегающими и лопающимися пузырями… Но внутри было сухо – пещера находилась несколько выше уровня внешней площадки.

Трофим и Прохор закурили. Настя, прислонясь к плечу деда, томно смотрела на затягивающегося дымом Трошку.

Сидевшая рядом с Павлом Даша навела фонарь на фуражку ротмистра, которую тот уныло рассматривал:

– Странно все-таки, зачем он оставил чужую фуражку?

– Ты про Дункеля? – сквозь табачный дым спросил Трофим.

– Неспроста… – негромко выдохнул Павел. – Словно, хотел сказать что-то…

– Скорее посмеяться над дураками! – подал голос Савелий.

– Для чего?

– Чтобы больнее было – мол, вот вам золото – выкусите!

Павел поднял фонарь на Савелия:

– Но это ведь адресовалось не нам, а кому-то из того времени… – Он помолчал и отвел свет от поморщившегося москвича. – И потом… где же тогда золото?

Трофим, насторожившись, сорвал цигарку с губ:

– А и правда – золото-то где?

Друзья в недоумении посмотрели друг на друга.

– Забавно складывается, – тихо произнес Прохор. – Вроде сам указал, где искать, да только не золотишко, а булыжники… Значит, золото все-таки где-то по дороге припрятал…

Трофим нервно отбросил окурок:

– У Волчьих камней зарыл – точно! Под камнями теми! Говорил же – рыть надо!

– А сюда, зачем же указал? – спросила Настя.

– Чтобы не нашли, – хмыкнул из темноты Семен.

Слова, произнесенные затем Дашей, привели всех в возбуждение:

– А ведь он о камнях в стихах упомянул…

– Верно, Дарюха, писал… – Прохор взглянул на Савелия. – Бумага при тебе еще? Как там, про камни-то?

Савелий мотнул головой и, долго шаря рукой по внутреннему карману куртки, достал файл; дрожа фонарем, забормотал:

– «И, видит бог – тем легче мне страданья…» Нет, не здесь… «Я от тебя отвесть хочу беду, Укажет место перст куда небесный»… Не то… Вот! – И уже громко прочел:

У волчьих троп, где, воя и урча,

Камней моих грызть станут подаянья, —

Им не найти следов твоих скитанья!

Савелий смолк, но в ушах путников все еще слышалось: «Камней моих грызть станут подаянья, – им не найти следов твоих скитанья!»

– Боже мой! – прошептала Даша. – Он же все объяснил!

– Он уводил преследователей от женщин… – ошарашенно выдавил Павел. – От моей прабабки, Марии Михайловны, от ее сестры… Мнимым золотом заманивал… подальше от беглецов… Как это я сразу не понял!

– Так ведь он про «волчьи тропы» говорил… про «Волчьи камни», значит… Там золото… – неуверенно возразил Трофим.

– Какой ты бестолковый! – вдруг вспыхнула Настя. – Он там не золото оставил, а «камни»! Не понял, что ли?

Трофим обиженно засопел:

– А золото где же?

В наступившей тишине слова Семена прозвучали, как откровение с небес:

– На Гнилухе…

Медленно, словно оглушенные, путники повернули лица в сторону притихшего Семена.

– А ведь вы правы… – прошептал Павел. – Если на Гнилухе он распрощался с женщинами и офицером… может быть, даже ротмистром… то…

– То что? – быстро спросила Даша. Павел обернулся.

– То золото уже было спрятано… Не мог же он накидать камней в ящики в присутствии проводника!

При упоминании «проводника» Павел посмотрел в сторону побледневшего Семена.

– Это, в конце концов, неважно… – Голос Павла понизился. – На Гнилухе золото!

Перед тем как заснуть Павел долго тер пальцами свинцовую пломбу со все еще торчавшими усиками перерезанной проволоки; пальцы нащупывали выпуклости двуглавого герба, и мысли как-то сами собой завертелись вокруг вопроса, на который он не находил ответа: как пломбы оказались на ящике? Не мог же Дункель навесить их сам после того, как там – на поляне – его набили камнями! Значит, ящики с булыжниками уже издалека везли опечатанными? Для чего? Чтобы все думали, что в них золото? Отводили внимание от более важного… от женщин?

Павел сжал свинцовую бляшку в кулаке и пошарил в темноте, нащупал фуражку, коснулся кокарды. «А тебя для чего оставили на ящике? – тоскливо подумал он. – Показать, что это “работа” его – твоего хозяина – ротмистра Орданского? Тогда – какого Орданского? Откуда взявшегося?..»

Павел вздохнул и в сердцах отбросил фуражку к ногам. Он закрыл глаза.

Во сне ему снилась незнакомка. Было темно. Она стояла на мысу – едва различимая в черном одеянии, с зияющей под откинутой вуалью пустотой – и как будто бы звала его… Он, почему-то в фуражке Орданского, спотыкаясь, почти бегом, спешит к ней…

Уже подбегая – застыл в изумлении: ему показалось, что дама незримо улыбнулась, улыбнулась и поманила… Он медленно приблизился.

– Ты узнал меня? – нежно спросила она.

Замирая от страха и счастья, он кивнул:

– Узнал…

Женщина грациозным и знакомым жестом протянула руку:

– Это его…

Он чувствует, как под ротмистровским головным убором зашевелились волосы; попятившись, падает, что-то кричит… Фуражка катится под ноги женщины, тихо ложится на белеющий в темноте круглый камень, торчащий, словно верхушка зарытой в земле лысой головы… В ту же минуту в его лицо задышали:

– Пусть там лежит… где все…

Павел вздрогнул. Он не сразу понял, что находится в палатке – откуда-то сверху светил фонарь; его заслоняло чье-то лицо… Медленно дошло, что на него смотрели испуганные глаза Даши, по сторонам – озабоченные лица Прохора и Насти. «Зачем они здесь?» – промелькнуло в голове и вдруг выплыло – на ночлег разместились вчетвером – в их с Дашей палатке, более просторной; Трофим ушел в палатку москвичей…

– Паша… как ты, в порядке? – Голос жены дрогнул. – Ты кричал…

Павел приподнялся.

– Сколько времени? – зачем-то спросил он.

– Четыре утра, кажись, – сказал Прохор, продолжая смотреть на него. – Жуть снилась, что ли?

Павел бессмысленно глянул на деда, на валявшуюся в ногах фуражку ротмистра… и вспомнил!

– Прабабку видел, кажется… – прошептал он. – Вроде не она… но точно знаю, что она… – Павел сглотнул слюну и быстро, словно боясь что-то упустить, проговорил:

– Я знаю, где золото – на мысу! Она показала…

Старик и внучка переглянулись. Прохор засуетился.

– Ты вот что, парень, чайку выпей! – сказал он, отвинчивая крышку неизвестно откуда взявшейся фляжки. – Еще теплый…

Даша с болезненным выражением лица пощупала лоб мужа:

– Кажется, у тебя жар…

Павел отвел руку и, поднявшись, сел:

– Не верите?

Старик, опустившись у ног Павла, медленно ввернул крышку обратно на горлышко фляжки и вздохнул:

– Отчего же не верить? Верим… Здесь всему поверишь… Там, видать, и дядька мой лежит, Иван… Может, его голову вы и нашли. Говорили, на Гнилухе его убили… бандиты. – Он невесело потряс седой головой. – Чего уж там! Оттого и пошел с вами…

– Там золото, там! И Дункель, возможно, там убит! Идти надо! – прокричал Павел, вставая.

– Да погоди ты, парень! – забеспокоился Прохор. Он вновь уложил Павла на спальник. – Куда ж ты на ночь глядя!

– А про Дункеля – откуда?.. – тихо спросила Настя, со страхом наблюдавшая за, казалось, бредившим парнем. Павел повернул к ней измученное лицо и неожиданно громко выкрикнул:

– Знаю! Там все – там!

Даша с вдруг накатившими слезами обняла мужа; оторопевший старик с изумлением покачал головой:

– Болен, ей-богу, болен…

Эпилог

Захар Васильевич, наказавший Прохору и его команде собраться к полудню на Гнилухе, опаздывал. Прошло около двух часов, как, оставив лодки, они взошли на поляну.

Река на этот раз выглядела хмурой – темная студеная вода, голые, словно осиротевшие, берега, вымерший лес, окружавший поляну… Над головой нависали свинцовые облака, готовые разразиться первыми хлопьями снега; холод, уже по ночам сковывающий землю заморозками, леденил прозрачный таежный воздух… Продрогшие и уставшие от ожидания друзья сидели у костра и уныло поглядывали на реку.

С той поры, как они отправились на поиски дункелевского клада, здесь, на поляне, они собрались впервые. При возвращении с Николиной горы дед Прохор из-за метавшегося в жару Павла останавливаться здесь никому не дал; несмотря даже на причитания самого больного, без устали настаивавшего пристать к мысу. Однако, на удивление, Павел, по прибытии в Глуховку, через три дня почувствовал себя лучше. Вскоре в родительский дом Даши явился и давно ожидаемый Захар Васильевич: все знали, что все эти дни участковый проводил у Прохора, обстоятельно беседуя и с ним самим, и с его внучкой, и с обоими постояльцами.

Разговор был долгий. Сначала, пока Павел спал, Захар тихо беседовал с Дарьей и Трофимом, задав им добрую сотню вопросов, свидетельствовавших о хорошей после посещения прохоровского дома осведомленности о походе, и только потом, в сопровождении их обоих, прошел к Павлу, позвавшему гостя из соседней комнаты.

Сидя у кровати, теперь он больше слушал, нежели спрашивал, лишь изредка уточняя те или иные детали его рассказа. Особенно участкового интересовало то, что было связано с историей его семьи… Стоявшие рядом Даша – а все больше Трофим, – иногда дополняли Павла, если он забывал упомянуть о чем-либо, и Захар, внимательно слушая их, молча кивал и вновь обращал взор на больного.

В конце разговора, когда Павел заговорил о сне и кладе, явно находившемся, по его словам, на мысу, участковый надолго задумался. Затем похлопал уставшего говорить Павла по руке и, казалось, все еще о чем-то размышляя, произнес:

– Оно-то чудно все, со всеми этими снами и призраками… Но Дункель действительно был. И отряд его… Я ведь зря время не терял, кое о чем справился… – Он встал. – Вот что, молодцы! Завтра человек один прибудет – со стариком Прохором поработает… По крови, говорят, теперь можно родство установить… Потом отъеду с ним, с человеком. А как с черепом разберемся, так и твоими, Пашка, вещими снами займемся… Хорошо?

Павел неопределенно кивнул.

– Думаете, череп – его дядьки?

– Ничего не думаю, пока… Может, дядьки, может, Дункеля, может, еще кого… Но коль дед говорит – проверить надо…

Весточка от Захара пришла через неделю, за два дня до отъезда Павла и Даши. Пришедший с конторы человек сообщил, что звонил участковый – просил Павла к двенадцати часам следующего дня дожидаться его на злополучной поляне. Трофим возмутился:

– А мы что же, лишние, получается? Они клад рыть будут, а мы в стороне? Да и как Пашка доберется? Один, что ли?

Через два часа пришло новое сообщение – на Гнилухе желательно быть всем – об их задержке уже сообщено по местам работы и учебы…

И вот уже битых два часа они дожидаются его, участкового Васильича… Трофим, все больше и больше выказывавший нетерпение, наконец не выдержал:

– Чего ждать-то! За кладом ведь велел собраться – Пашкин сон проверить! Так это можно и без него… В двух шагах все, а мы сидим! Может, и не приедет вовсе!

– Васильич сказал – значит, приедет… – нехотя сказал дед. Он помолчал. – Без него нельзя; порядок, значит, такой…

Савелий вздохнул:

– Эх, жаль телефоны здесь не берут – позвонить бы сейчас, узнать…

Трофим вскочил:

– Ну, хоть место присмотреть-то можно? Паш, что время терять? Может, там и камня того нет, о котором ты говорил?

Павел посмотрел на деда:

– Прохор Николаевич, может, и в самом деле?

Охотник пожал плечами:

– Ну, коль у костра не сидится…

– Я с вами, – подала голос Даша.

– Не стоит, Даш, – погрейся… – Павел коснулся ее плеча, не дав подняться, взял лопату. – Дождетесь Васильича и придете.

Моторка участкового показалась из-за поворота Гнилухи, когда Павел и Трофим уже были на мысу. В ней кроме Захара Васильевича находилось еще двое мужчин, разглядеть которых удалось лишь, когда лодка, неожиданно споткнувшись о волну, стала разворачиваться в сторону берега. Один из них – мужчина, сидевший на носу, – был одет в выцветший брезентовый плащ, наброшенный поверх толстой серой куртки, на голове – кожаная шапка. Его скуластое, с густыми бровями лицо смотрело хмуро, сурово, в отличие от усатого в милицейской шинели мужчины позади него: тот, с застывшей на красном обветренном лице улыбкой с любопытством рассматривал берег и приближающихся к ним людей.

Через некоторое время мужчины поднялись к стоявшей на краю поляны команде.

– Заждались? – нарочито бодро спросил старого охотника Захар и тут же, кивнув на незнакомцев, объяснил: – Товарищи из центра задержались – «вертушка» подвела. Вот, знакомьтесь – капитан Четверг Иван Иванович.

Мужчина в милицейской шинели с той же любопытствующей улыбкой пожал руку каждому из глуховцев, начиная с Прохора. Вслед за ним стал здороваться мужчина в плаще; хмуро, не глядя никому в глаза, он представился сам:

– Капитан Гранов Владимир Андреевич.

Васильевич, отвечая на немой вопрос старого охотника, пояснил:

– Товарищи из органов… Иван Иванович – из наших, правоохранительных, Владимир Андреевич – из безопасности… В общем, Прохор Николаевич, пока ваш Пашка выздоравливал, мы здесь навели кое-какие справки по его предположениям… Где он, кстати?

Прохор кивнул в сторону мыса.

– Туда пошел, с Трошкой. Не стерпели, вас ожидавши… Да, вон они – присели чегой-то…

– Это напрасно! – назидательно заметил скуластый капитан, разглядывая парней. Прохор вопросительно поглядел на него, но ничего не сказал. Словно желая замять неловкость, Захар предложил:

– Может, не будем терять время? Как думаете, Владимир Андреевич?

– Да, – кивнув, согласился скуластый.

– Как бы ребята не поторопились, – улыбаясь, сказал эмвэдэшный капитан.

– Что вы имеете в виду? – насторожилась Даша.

Сердитый мужчина в плаще взглянул на нее с видом человека, которому некогда отвлекаться на пустяки, и, словно демонстрируя это, посмотрел на часы.

– Туда, значит, идти? – спросил он, обращаясь к участковому.

– Туда, – опередив Васильича, показал рукой Савелий. Затем, словно устыдившись своей торопливости, удрученно посмотрел на Прохора, участкового и, остановившись на Семене, добавил, словно оправдываясь:

– Чего время терять в самом деле?

Семен промолчал.

Вся собравшаяся на поляне группа тронулась вдоль Гнилухи в сторону выступающего выше по течению мыса. Впереди – Захар Васильевич и хмурый капитан, представленный, как Владимир Андреевич; чуть позади них – дед Прохор с улыбчивым милиционером со странной фамилией, лукаво посматривающим то на идущего рядом старика, то на торопящихся следом девушек.

И старик, и Даша с Настей, и оба москвича позади них – все шли молча, всякий раз опуская глаза, как только усатый капитан оборачивался: неожиданное появление его самого и его хмурого товарища было для всех не совсем приятным. И дело было не только в покоробившей бесцеремонности и сухости скуластого офицера, неприятное впечатление от которого не смягчала даже приветливая улыбчивость его коллеги, – им вообще было непонятно присутствие этих людей. Все мысленно недоумевали: для чего Васильич, которому одному было известно про их злоключения, втянул в это дело посторонних, зачем втихую притащил с собой? И какие такие «справки» были наведены ими, «пока Пашка выздоравливал»? Эти вопросы неприятно тревожили, а та бесцеремонная деловитость, с которой незнакомцы приступили к делу, поневоле раздражала.

Но вот они прошли поляну, вбежали на мыс, несколько возвышавшийся над ней, и направились к дальнему концу; там, почти у самой кромки, склонялись над чем-то Павел и Трофим. Заметив приближавшихся людей, оба с недоумением посмотрели друг на друга и медленно, один за другим, поднялись.

– Здорово, пострелы! – еще издали, словно боясь не успеть к тому, чем были заняты парни, прокричал Захар. Он быстро приблизился. – Здесь, что ли, думаешь копать?

– Здесь… – растерянно кивнул Павел, явно смущенный присутствием незнакомых ему людей.

– Уверен?

– Уверен. – Павел хотел еще что-то сказать, но его перебил Трофим.

– А эти на кой здесь? – недобро глядя на мужчин, спросил он.

– Это не «эти», а представители компетентных органов, – строго взглянув на парня, сказал Васильич. – Дело небось государственное…

Скуластый капитан, нахмурив брови, явно недовольный пустой тратой времени, пронзил Павла взглядом:

– Почему здесь?

Павел захлопал глазами:

– Под камнем должно быть… круглым. Вроде как метка такая… Здесь камень и нашли. Глубоко сидит только…

Он показал глазами: в мерзлой земле белел отполированный временем полуметровый куполообразный выступ вросшего глубоко в грунт серого камня. Усатый милиционер удивленно цокнул, отодвинул Павла в сторону и медленно опустился на корточки; осмотрев камень, он оглянулся, провел взглядом по мысу:

– Здесь камней, кажется, много… Почему именно этот?

– Камень должен быть круглый…

Скуластый быстро поднял глаза:

– Откуда про камень знаешь?

Павел уставился на незнакомца и, видимо, от того, что не знал, что ответить, нервно отрезал:

– Знаю и все!

Скуластый некоторое время смотрел молча.

– Хорошо, – наконец произнес он. – Коль знаешь – копай! Там видно будет.

Павел и Трофим вновь переглянулись и, не сговариваясь, подняли лежавшие у ног лопату и кирку.

– Погоди, мил человек, – остановил их Прохор, метнув на капитана недобрый взгляд. – Ты хотя бы разъяснил, для чего здесь оказался, чего хочешь? А то сразу – бери-копай! Сказал бы сначала, что за нужда привела почтенные органы на Гнилуху?

Скуластый нахмурился, явно не расположенный что-то разъяснять. На помощь пришел милиционер. Улыбнувшись своей открытой улыбкой, он умиротворенно сказал:

– Прохор… Николаевич? Так ведь? Дело в том, Прохор Николаевич, что в архивах этих самых «почтенных органов» имеется дело о спецотряде органов ВЧК. Думаю, вы знаете о нем – им руководил ваш родственник. Наверное, знаете, что послан он был на поимку группы бежавших в эти места колчаковцев. Предположительно – сопровождавших важный груз; возможно, – с драгоценностями… Отряд – погиб. И дело теперь даже не в драгоценностях, которые навряд ли можно найти… Погибли люди, репрессированы непосредственные начальники, отвечавшие за операцию… Наша обязанность – восстановить правду, проверить любую зацепку! Хотя бы это были такие невероятные предположения, как ваши…

Милиционер помолчал.

– Ну, так что, Прохор Николаевич, копаем?

Дед молча кивнул.

Ребята копали молча, остервенело. Промерзлая земля поддавалась с трудом. Окружавшие тесной стеной люди безмолвно, со смешанным чувством любопытства и тревоги всматривались то в обнажающийся с каждым взмахом камень, то на усердно орудующих лопатой и киркой парней. «Неужели он прав? Это так невероятно, неправдоподобно! Но вдруг?..» – читалось в глазах всех. А те все копали и копали, все глубже и глубже вгоняя в землю скрежетавшие от соприкосновения с камнем лопаты, нервно откидывая промерзший грунт в сторону…

Камень оказался значительно больше, чем представлялось; вокруг образовалась уже глубокая яма, а он – круглый и серый – все еще был вырыт лишь наполовину. Среди наблюдавших послышались вздохи разочарования. Но вот тело показавшегося на свет валуна округлилось до формы огромного яйца. Трофим всадил кирку под основание камня и… застыв, поднял изумленные глаза:

– Там что-то есть…

Вокруг засуетились. Скуластый капитан расстегнул плащ и кивнул стоявшему рядом Семену:

– Ну-ка, возьмемся! По команде… Раз, два, три!

Камень зашатался, но выкатить не удалось.

– Так, ребята… Край надо подкопать – уклон вроде бы на эту сторону, – выпрямляясь, сказал капитан.

Трофим, широко расставив ноги, вновь лихорадочно замахал лопатой по краю ямы, стараясь сделать его более пологим.

Вскоре все было готово. Мужчины вновь ухватились за камень, раскачали его и по команде капитана рывком выкатили наружу.

Сначала в образовавшейся воронке ничего, что могло бы напоминать клад, видно не было. Десять пар глаз беспокойно шарили по дну ямы, но ничего не находили. Трофим плюхнулся на колени и, словно отчаявшийся зверек, стал руками сгребать землю с середины ямы… Неожиданно он замер, будто к чему-то прислушиваясь, напрягся и, уже выпрямляясь, двумя руками вытащил темный увесистый ком.

Окружавшие Трофима наблюдатели не сразу поняли, что именно он держал в руках. Лишь, когда слипшийся грунт был расколот на куски и с оставшегося в руках предмета Трошка смахнул последние комки, лишь тогда стало ясно, что это был продолговатый сверток. Он был угольно-черного цвета, лоснящийся и, видимо, некогда перевязанный уже истлевшей проволокой – ржавые полосы густо испещряли его по всей длине.

Руки Трофима мелко задрожали. Он поднял глаза и испуганно оглядел всех, словно вопрошая – оно или нет?

– Золото… – неожиданно прошептал в тишине Савелий. Все изумленно посмотрели на него, как если бы услышали что-то ужасное.

Капитан быстро повернулся к Трофиму и протянул руку:

– Подай-ка сюда!

С минуту Трофим смотрел на незнакомца исподлобья. Участковый кивнул – надо отдать. Трофим угрюмо посмотрел на Захара, затем вновь на все еще стоявшего с протянутой рукой мужчину и с явным неудовольствием вложил в нее сверток.

Скуластый, сердито взглянув на парня, выхватил находку и, отвернувшись, стал осматривать. Однако тут же с недовольным видом разжал правую руку и повернул ее ладонью вверх – пальцы были испачканы чем-то черным. Поднес к носу:

– Деготь, что ли?

– Может и деготь, – буркнул Прохор. – Для пущей сохранности…

Капитан внимательно посмотрел на него и, что-то промычав, опустил сверток на выкатанный ими камень, придерживая сверток рукой, другой выхватил из-под плаща охотничий нож и быстрым движением приставил острие к торцу загадочной находки.

Его окружили. У Павла забилось сердце: что там? Неужели сейчас раскроется тайна, столько мучившая его, объяснятся все сомнения, догадки, страхи? Лишь одно мгновение и…

Но скуластый медлил, словно прощупывая содержимое свертка, он несколько раз потыкал острием по торцу и лишь затем, осторожно ввел лезвие под оболочку.

Из-под мерно движущегося вдоль свертка ножа послышался скрип, похожий на звук разрезаемого картона или пересушенной бумаги. Но сам вид просмоленной чем-то оболочки скорее напоминал окаменевшее от времени полотно старой картины… Не успел Павел подумать об этом, как Прохор продышал над ухом:

– Ишь, как затвердел…

Наконец нож капитана достиг противоположного края свертка. Воткнув нож в землю, он двумя пальцами раздвинул края разрезанной оболочки и медленно, словно мину, извлек из нее нечто, походившее на потемневшую от времени металлическую коробку. Она, по-видимому, так же пачкалась – капитан вновь, морщась, несколько раз оглядел почерневшие пальцы, но, подобрав нож, провел глазом по линии крышки. Затем осторожно приставил острие к ее середине и едва заметно поддел. Крышка щелкнула. Придерживая коробку у основания, он отвел с рукоятки ножа указательный палец и медленно приподнял им крышку… Щурясь, глянул внутрь и уже смелее откинул ее от себя.

Головы затаивших дыхание людей непроизвольно сомкнулись над ним.

– Ой! Что там? – тихо вскрикнула Настя.

– Бумаги… – явно разочарованно произнес Трофим, чувствуя виском шапочку Насти. Они посмотрели друг на друга.

Раздвигая нависавшие над ним головы, капитан поднялся. Он огляделся:

– Иван Иванович, – обратился он к капитану в форме. – Ну-ка глянь, что здесь. У меня руки в какой-то дряни.

Капитан, кивнув, взялся за коробку, но, взглянув на нее, расплылся в беспричинной улыбке.

– Ты чего? – удивленно спросил скуластый, протирая руки полой плаща.

– Теперь, Владимир Андреевич, и у меня руки не стерильные! – Он поискал глазами Павла. – А ну, парень, ты нашел это сокровище, тебе первому и смотреть! Бери осторожно, а я уж держать буду. Тебя эти бумажки в первую очередь касаются…

Все расступились. Павлу стало неловко.

– Не один я… Все мы…

– Ладно, чего уж там, подходи! – заулыбавшись во весь рот, подбодрил милиционер.

– Иди, Пашка, не дрейфь! – подтолкнул Трофим.

Даша кивнула:

– Иди…

Павел приблизился, вдруг онемев, заглянул в протянутый предмет.

Сверху лежал конверт – пожелтевший, продолговатый, размером ровно с коробку.

– Бери и читай вслух, – негромко сказал улыбчивый капитан. – Только осторожно бери – не попорть; бумаги не сегодня писаны… большой исторической ценности.

Павел доставал конверт трясущимися руками – медленно, с вдруг охватившим его страхом и благоговением.

– «Главнокомандующему войсками Северной области генерал-лейтенанту Евгению Карловичу Миллеру. Лично в руки», – прочел он вслух размашистую надпись на конверте и поднял глаза. – Миллеру?! Тому самому?

– Тому-тому! – усмехнулся капитан.

Прохор удивленно прошамкал:

– Это какой же такой?

– Это тот же Деникин… Только на севере был, – буркнул неожиданно Семен.

– Вскрывать? – Павел вопросительно посмотрел на капитана.

– Нет! Клади конверт назад! – Голос скуластого москвича прозвучал неожиданно грубо. Изумленные лица повернулись в сторону капитана.

– Это почему же, простите? – возмутился Савелий. – Мы, можно сказать, жизнью рисковали из-за этой коробки!

– Документами займутся специалисты! – недовольно буркнул капитан.

– А у нас своих ученых достаточно! – вдруг налетела, казалось бы, затерявшаяся среди всех Настя. – Вон, Павел – историк, без пяти минут доктор!

– А Даша – биолог! – вставил зачем-то Трофим.

– Это к делу не относится… – хмуро, но уже не столь твердо заметил скуластый, опешивший от неожиданного натиска.

– Это же несправедливо! – задохнулась Дарья. – Мы столько пережили… Может, это касается Пашиных предков… Нет, мы просто обязаны знать, с чем имели дело!

Дед Прохор покачал головой:

– Нет, Захар Васильич, нехорошо так-то…

Лицо участкового сморщилось, словно от чего-то кислого.

– Иван Иванович, Владимир Андреевич… Может, уважим ребят? Ведь хотят знать…

Милиционер улыбнулся:

– Владимир Андреевич, пусть поглядят, что ли?

Скуластый нахмурился еще больше и, посопев, выдохнул в сторону:

– Черт с вами!

Милиционер весело подмигнул Павлу:

– Вскрывай осторожно!

Однако конверт вскрывать не пришлось: он не был запечатан – либо расклеился от времени, либо его вскрывали прежде… Развернув вложенный в него лист, Павел быстро пробежал по бумаге глазами и, помедлив, стал громко читать:

«Уважаемый Евгений Карлович! Пишу вам по поручению Верховного правителя России адмирала Колчака. Податель сего письма – ротмистр Орданский Петр Петрович – человек, которому я всемерно доверяю. Мною лично ему поручена весьма секретная миссия по сопровождению малым отрядом в Ставку Северного фронта дальней родственницы Вашей супруги – Дарьи Михайловны Шиповой. Она следует с младшей сестрой Марией. Убедительно прошу принять их и оказать всяческую помощь в деликатном деле, затрагивающем последнюю волю Императорской семьи»…

Павел изумленно оглядел окружающих.

«…В детали этой драматической истории она посвятит вас сама. От себя же добавлю, что встретился с ней в Екатеринбурге исключительно благодаря настойчивости этой мужественной женщины. Выслушав с волнением ее полный драматизма рассказ, изучив предоставленные мне неопровержимые доказательства ее полномочий (дело касается английских счетов Императрицы Александры Федоровны), я решил представить ее Александру Васильевичу. После продолжительной беседы с ней Верховный распорядился неотлагательно и по понятным причинам – при сохранении полнейшей тайны – отправить ее к Вам – человеку далеко не чужому для нее. Кроме того, это решение обусловилось Вашей тесной связью с англичанами. В Англию, как известно, намерена отплыть из Крыма вдовствующая Императрица Мария Федоровна. Ей одной теперь принадлежит право распоряжаться ценностями семьи подло убиенного сына. Слава богу, осуществлению этих намерений способствуют наши общие успехи на фронтах.

Надеюсь, благословенные Богом наши с Вами усилия вскоре обернуться соединением армий и полным освобождением многострадальной Родины!

Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал-майор Д. Лебедев. 3 марта 1919 г.»

– Черт бы меня побрал! – присвистнул Савелий. – Вот это история!

Павел смотрел на капитана, держа письмо перед собой:

– Я вообще-то не понял…

– Что понимать-то – поручение Колчака нашли, – лукаво усмехнулся милиционер. – Открытие, можно сказать!

– Но ведь речь шла о Марии Шиповой… Это же моя прабабка!

– Даже так? – капитан с любопытством посмотрел на Павла. Скуластый также покосился на него.

– А Дарья Михайловна… она, получается, ее старшая сестра… – Он быстро взглянул на милиционера. – Ведь у меня ее письма!

На этот раз капитан не удивился.

– Письма Шиповой к ротмистру Орданскому надо будет приобщить… – тихо сказал он.

Глуховцы покосились на Васильича. Тот пожал плечами:

– Они про письма знают… Дело непростое.

– Погодите! – Савелий помолчал, оглядывая притихших друзей. – Императрица, получается, имела личные счета за рубежом? Возможно ли это?

– А этим и займутся специалисты! – вновь буркнул скуластый капитан.

– Все возможно, однако, – заметил капитан в форме. – Как известно, императорская семья имела свои счета в английском банке. Возможно, предчувствуя революцию, личные счета открыла и императрица… На всякий случай, так сказать…

– Зачем же она передала «полномочия» на счета… такой незначительной для нее девушке? – Даша с удивлением смотрела на капитана. Тот пожал плечами.

– Значит, тому была необходимость… Или стечение обстоятельств. Письмо датировано мартом девятнадцатого года… К тому времени царская семья была уже расстреляна (при этих словах Прохор мелко перекрестился). Возможно, эти «полномочия» были выданы для организации побега семьи из ссылки. Из тобольской, например… В Тобольск приезжали люди, пытавшиеся организовать побег, но, как все говорили, на это не хватало денег… Может, семья и попыталась воспользоваться счетами! А для этого нужен был близкий и надежный человек, который имел к ним доступ. Их же охраняли…

– И этим человеком была его родственница? – изумился Трофим, покосившись на Павла.

– Она – навряд ли… Но с ними было около сорока человек свиты и прислуги… По крайней мере в Тобольске. И даже очень близкие императрице фрейлины; некоторые из них напрямую общались с царской семьей. А в Екатеринбурге к ним имел постоянный доступ личный врач наследника, Деревенько, кажется… Быть может, жена Николая и передала через кого-нибудь из них. А обстоятельства оказались таковыми, что и они вынуждены были передать «полномочия» первому попавшемуся, но более или менее порядочному человеку их круга. К такому разряду людей Дарья Шипова вполне подходила…

Скуластый, явно желая завершить дискуссию, нетерпеливо хмыкнул:

– Ну, гадать можно много…

– Погодите, – перебил его Савелий. – О каких «полномочиях» может идти речь? Доверенность, что ли? Как же ее на третьего лица могли переписать?

– Скорее всего, это не доверенность, а что-то вроде «на предъявителя». Как в банках делается – ключи от ячейки, например, жетон, бланк… – Четверг помолчал, но ничего больше не придумал. – В общем, что-то в этом роде… Кстати, раз одна из сестер твоя прабабка – может, ты что-то об этом знаешь? – Милиционер посмотрел на Павла. – Хранила она что-нибудь подобное?

Смутившись от любопытных взглядов, со всех сторон устремившихся на него, Павел медленно помотал головой:

– Не знаю…

– Ладно, клади письмо назад… – помолчав, тихо сказал капитан. – Расследование покажет…

Павел, сложив лист, вложил его в конверт.

Неожиданно Трофим стукнул себя по лбу:

– Это же надо! Получается, Дункель вез не золото, а какие-то дерьмовые ключи от ячейки! Какого ж рожна он ящики с собой таскал?

– Какой Дункель? – насторожился Гранов. – Ах, Дункель! Так не было Дункеля.

– Как это не было? – Ряды глуховцев задвигались. – Все у нас знают, что был Дункель. Вот и Прохор Николаевич, сказывал…

Вместо ответа капитан неожиданно произнес:

– Конверт-то положи, пока!

Павел в это время, достав из коробки пачку пожелтевших бумаг, аккуратно свернутых в прямоугольники, вынимал то, что никто не мог ожидать – тронутые тлением погоны…

Все посмотрели на Павла; тот растерянно кивнул и, не отрывая глаз от погон, опустил конверт в коробку:

– Это же погоны… ротмистра…

– Чудак! Чьи же они должны быть? – удивился милиционер.

– Здесь должны быть штабс-капитанские… дункелевские…

Четверг и Гранов переглянулись.

– Однако разбираешься, что ли, в погонах? – улыбнулся своей обвораживающей улыбкой милиционер. – Штабс-капитанских и не должно быть…

И, словно отвечая на застывший в глазах глуховцев вопрос, уже серьезно добавил:

– Здесь не должно быть ни штабс-капитанских, ни майоров… Только ротмистровские…

– Это отчего же так? – пробурчал Савелий.

– Скрывают что-то… – будто самому себе, негромко сказал Семен в наступившей тишине.

Реакция хмурого капитана была неожиданной: он грозно скрипнул могучей челюстью и, сверкнув глазами, рявкнул в сторону Павла:

– Хватит! Клади назад!

Павел поспешно сбросил погоны на конверт, протянул было к коробке пачку бумаг, но… Неожиданно его взгляд упал на надпись верхнего прямоугольника. Он поднес его к глазам, прочел еще раз и вдруг один за другим стал разворачивать бумаги:

– Это же личные документы! Ротмистра Орданского, Шиповой Дарьи Михайловны, Шиповой Марии Михайловны, прапорщика… – Павел вдруг, изменившись в лице, смолк. Он медленно поднял глаза на Дашу. – Прапорщика Клачкова…

– Твоего прадеда? – прошептала Даша.

Гранов, вытянув вперед квадратную скулу, вопросительно уставился на Павла. Тот упавшим голосом выдавил:

– Наша… фамилия Клычков… Может, специально изменил букву? И здесь нет документов Дункеля…

Суровый капитан молча взглянул на товарища, на Захара и, не спеша подобрав полы плаща, опустился на камень.

– Вот что, ребята, – помолчав, сказал он. – Пока вы бродили по тайге… В общем, не было среди них Дункеля. Штабс-капитан Дункель Юрий Карлович – это один из гнуснейших сотрудников колчаковской контрразведки. Когда отряд Орданского оказался в кольце красных, ему было поручено организовать вывод женщин на восток, в Омск – соответствующее распоряжение в оказании помощи было дано колчаковскому командарму Попеляеву. Но, видимо, посвященный в их тайну Дункель сделал хитро – чтобы спастись и позже самому распорядиться императорским добром, Дункель имитирует свой побег в тайгу с отрядом, сопровождающим драгоценности. Для этого он под собственным именем отправляет Орданского не на восток, как предписывалось, а на север, снабдив его, для отвода внимания от женщин, ящиками. Даже свое оружие именное отдал и погоны. В сопровождение же отрядил верного ему человека, некоего Мохова, собиравшегося бежать в родную деревню. – Он искоса посмотрел на Семена. – Как я понимаю – вашего прадеда…

Семен отвел взгляд в сторону…

– Ты здесь ни при чем, Сеня… – Савелий коснулся плеча друга, но тот нервно одернулся.

– Вы здесь действительно ни при чем, – заметил Гранов. – Что же касается настоящего Дункеля – тот исчез. Лишь после гибели отряда Круглова, посланного в Глуховку, выяснилось, что под видом замученного им подпольщика Павла Калюжного, Дункель пробрался в органы Губчека и, по сути, сам организовал преследование отряда Орданского. Этому во многом способствовал миф о колчаковском золоте, который связывали все с теми же таинственными ящиками «штабс-капитана»… В конечном счете где-то здесь, в тайге, он был разоблачен и убит. Погибли также Орданский и посланный за ним Круглов. Так-то вот… Кстати, после разбирательств этого дела, был расстрелян и человек, рекомендовавший Дункеля в Чека – революционер со стажем Генрих Иванович Брюс…

Капитан замолчал и, пошарив рукой под плащом, достал пачку сигарет. Все молча смотрели, как он вынул из нее сигарету, задумчиво помял пальцами, сунул в рот, достал коробок со спичками… Но неожиданно снял сигарету с губ:

– Неясным оставалось одно – судьба женщин; женщин и того, что им было передано. – Он взглянул на Павла. – Получается, они как-то спаслись…

– Их спасла любовь… – тихо произнес Павел. Он бережно сложил бумаги в протянутую ему коробку, отвернулся и нетвердой походкой побрел к концу мыса: там, изгибаясь, шумела таежная речушка Гнилуха…

Его нагнала Даша. Она поднырнула под руку мужа и, обняв за талию, крепко прижалась…

Трофим поискал глазами Настю, осторожно встал рядом, коснулся опущенной руки, и она, не глядя, обвила пальцами его широкую ладонь. Прохор, скосив глаз, погладил бороду:

– Вот ведь как бывает…

Суровый капитан поднял голову:

– Что это он про любовь-то?

– А то, что она завсегда так, любовь…

Пошаркав сапогом, Васильич негромко произнес:

– Здесь такое дело, Прохор Николаевич… Череп-то – дядьки вашего; анализ показал… Схоронить бы надо, по-человечески…

Content

Рафаэль Миргалиевич Тимошев
Золото Дункеля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог