Ульрих Херберт

История Германии в ХХ веке. Том I

УДК 94(430)«19»

ББК 63.3(4Гем)6

Х39

Редактор Д. А. Сдвижков

Перевод с немецкого К. Левинсона

Ульрих Херберт

История Германии в ХХ веке. Т. I / Ульрих Херберт. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия Historia mundi).

Ульрих Херберт рассматривает историю Германии в XX веке с двух точек зрения, которые, казалось бы, противоречат друг другу. С одной стороны, на страницах этой фундаментальной монографии перед нами пройдут великие войны и политические потрясения. Германия – земля, в которой зародились радикальные идеологии – и левая, и правая; и это единственная земля, в которой обе они обрели государственную форму и наложили, каждая по-своему, определяющий отпечаток и на первую, и на вторую половину века. С другой стороны, автор описывает становление современного индустриального общества – становление, которое привело к десятилетиям противостояний по поводу социального и политического устройства между различными политическими системами. Войны и самый долгий в европейской истории мирный период, правый и левый террор, утопия и политика, капитализм и социальное государство, тоталитаризм и демократическое общество, конфликт полов и поколений, культура и образ жизни, европейская интеграция и глобализация – эта книга о том, как все эти противоречивые события, процессы и явления были структурированы и связаны друг с другом в истории Германии на протяжении ХХ столетия. Ульрих Херберт – историк, почетный профессор Фрайбургского университета.

Фото на обложке: Детальный вид разбитых окон Рейхстага после пожара 27 февраля 1933 года. Encyclopædia Britannica, Inc.

ISBN 978-5-4448-2456-6

Ulrich Herbert

Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert

© Verlag C.H.Beck oHG, München 2018

© К. Левинсон, перевод с немецкого, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Посвящается Тило и Шарлотте

ПРЕДИСЛОВИЕ

Наш сегодняшний день – единая Европа, но наша история по-прежнему уходит корнями в национальные государства и культуры, и это естественно, ведь и личный опыт, и общественные традиции, и политический выбор, и культурные ориентации, и все, что человеку близко и понятно в повседневной жизни, – все это, как и раньше, связано в первую очередь с той страной, где человек родился и где он живет. Так обстоит дело во всех европейских странах, хотя связь эта бывает разной степени интенсивности.

Но очевидно, что национальных рамок недостаточно для понимания истории ХX века, потому что важные процессы и тенденции при ближайшем рассмотрении оказываются не специфически национальными, а общеевропейскими феноменами. Как же можно объяснять исторические явления, выходящие за рамки отдельных регионов, – от империализма до Европейского союза, от великих диктатур до распространения европейской модели социал-демократии, от классовых конфликтов 1920‑х годов до молодежных бунтов 1960‑х и от последствий мирового экономического кризиса до экономического чуда 1950‑х годов и скачка цен на нефть в 1970‑х – только в категориях национального государства, когда очевидно, что это на самом деле общие для многих стран фундаментальные процессы, а национальными являются только их варианты?

И все же в Европе продолжает доминировать такой взгляд на историю, при котором национальное государство ошибочно видится как естественная форма исторического развития, и люди, как правило, стремятся трактовать национальные различия и особые пути, случайности и расхождения как нечто первичное, а процессы конвергенции и унификации – как вторичные.

С другой стороны, рассматривать Европу в XX веке априори как нечто единое и рассказывать ее историю в таком ключе – не менее проблематичный подход, ведь при нем тот идеал единого общеевропейского общества, который и ныне еще не достигнут, проецируется на прошлое, словно европейцы и раньше по сути существовали в пространстве некоего единого опыта, а национальное государство было всего лишь растянувшимся на последние сто пятьдесят лет отклонением от него. Рассказывать европейскую историю как единую – значило бы пренебрегать такими гигантскими контрастами между процессами развития национальных государств, которые сразу приходят на память, лишь только мы вспоминаем, например, даты «1917», «1933» или «1989». Но кроме того, это значило бы отрицать и возникшие вследствие несхожих исторических путей различия жизненного опыта людей: этот опыт несхож не только у представителей разных классов и полов, но – особенно в XX веке! – и у людей с разным гражданством и этнической принадлежностью. Просто невозможно понять XIX и ХХ столетия в Европе без учета особенностей истории национальных государств.

Чтобы уйти от этой дилеммы, серия «Европейская история в XX веке» пробует другой подход: истории европейских государств и обществ рассказываются каждая отдельно, но в то же время в контексте европейского развития и глобальных взаимосвязей. Чтобы усилить эту интеграцию, издатели серии и авторы договорились о единой структуре, которая – в более или менее четко проявленном виде – лежит в основе всех томов серии: повествование о политических, экономических, социальных и культурных процессах ведется в классической диахронической манере. Однако в некоторые исторические моменты, примерно одни и те же во всех томах, вставлены поперечные срезы, позволяющие представить состояние и условия в описываемом обществе синхронно и, таким образом, открыть возможность для сравнения его с другими странами. Такие срезы даны для времени около 1900 года, середины 1920‑х годов, Второй мировой войны, середины 1960‑х годов и периода после 1990 года. Отклонения от этой сетки обусловлены особенностями истории отдельных стран.

Благодаря этому решению в «концерте» томов серии появляется возможность увидеть различия и сходства, сближения и альтернативы, а национальные истории выводятся из самозамкнутого состояния, но при этом не упускаются из виду специфическая динамика каждой из них и самобытные традиции отдельных стран. При такой попытке совместить национальную историю с европейской перспективой многие читатели неизбежно сочтут, что чему-то уделено слишком мало внимания, да и вообще затея уместить рассказ об истории какой-либо страны в ХX веке в один том требует определенной смелости. Но только в такой форме можно описать диахронные процессы и провести через столетие некие важные линии, которые иначе были бы неразличимы среди множества разных тем и аспектов.

Если мы говорим о «ХХ столетии», то это надо понимать во вполне определенном смысле. Уже стало традицией в историографии считать Первую мировую войну водоразделом между веками. Это имеет свои преимущества, поскольку позволяет лучше разглядеть традиции «долгого XIX века», действие которых сохранялось и после войны. Однако для того, чтобы рассказать историю XX века, необходимо принять во внимание динамику глубоких перемен, происходивших между 1890 и 1914 годами. Она за очень короткое время набрала такой размах, что все европейские общества оказались охвачены ею и вынуждены отвечать на обусловленные ею вызовы. Эта динамика наложила отпечаток и на последующие десятилетия. Поэтому всякий, кто берется описать и объяснить рост идеологических диктатур, две мировые войны, Холокост и деколонизацию, должен вернуться к двум десятилетиям, предшествовавшим Первой мировой войне, чтобы проследить утверждение индустриального капитализма и все более мощных государственных аппаратов, а также подъем крупных радикальных массовых политических движений, которые имели такой разрушительный эффект в ХX веке. Таким образом, в книгах этой серии рассказывается история «долгого ХX века», с 1890‑х годов примерно до 2000 года, причем начальная его точка яснее, чем конечная.

Наконец, авторы и редакторы задались вопросом, как соединить две половины века, столь непохожие друг на друга, таким образом, чтобы были видны взаимосвязи между ними, но при этом не умалялось бы значение глубокого разлома 1945 года. Здесь различия между отдельными обществами очевидны. Но в то же время в многообразии политических проектов и радикальных альтернатив на протяжении десятилетий можно увидеть усилия людей ХX века, направленные на то, чтобы найти такие системы социального порядка, которые соответствовали бы вызовам современного индустриального общества. Это привело к появлению чудовищных государственных образований и ужасным жертвам.

Но можно также увидеть и то, что на многие вызовы, столь остро обозначившиеся в два десятилетия перед 1914 годом, в десятилетия после 1945 года были постепенно найдены такие ответы, которые оправдали себя и все чаще встречали одобрение. Это касалось и форм внутреннего политического строя европейских государств, и отношений между ними, и пропорции между экономическим динамизмом и социальной справедливостью, и отношения к массовой культуре эпохи модерна[1]. После 1960‑х годов западноевропейские общества становились все более похожими друг на друга в плане политической системы, социального устройства, культурных ценностей, экономического уклада и повседневной жизни. Подобные тенденции в зародыше существовали и в странах востока Центральной Европы уже во времена коммунистических режимов, а после 1990 года они начали стремительно набирать силу. Значение этих тенденций сближения и гомогенизации общественного устройства стран Европы более четко осознается в исторической перспективе, нежели оно осознавалось современниками. Но во многих случаях эти тенденции породили и потребность в различиях, потребность в ориентации на национальную историю.

В то же время после «золотой эры» 1950‑х и 1960‑х годов стала очевидной хрупкость индустриального фундамента этих обществ и появились новые вызовы, которые определяют наше настоящее и, возможно, в еще большей степени наше будущее: конец традиционной индустрии массового производства, экологические кризисы, развитие и последствия всемирной массовой миграции, новые мировые идеологические конфликты после окончания холодной войны, растущее значение наднациональных объединений и формирование глобальных сетей хозяйственной деятельности.

Насколько можно судить по состоянию на сегодняшний день, 2000 или 2001 год не будет представлять собой какой-либо яркой исторической цезуры. Но все же становится очевидно, что в последние двадцать лет ХX века завершилось что-то, что началось столетием раньше, и началось нечто новое, чему мы до сих пор не можем дать определение и что пока не можем увидеть в исторической перспективе.

ВВЕДЕНИЕ

Германская история в ХX веке поделена на две эпохи, как нельзя сильнее различающиеся между собой. Первая половина была отмечена войнами и катастрофами, подобных которым мир никогда прежде не видел. В центре их стояла Германия, с именем которой с тех пор связаны самые ужасные преступления в истории человечества. Вторая же половина привела наконец к политической стабильности, свободе и процветанию, которые после 1945 года казались совершенно недостижимыми. Попытка найти ответ на вопрос о том, как первая и вторая половины века в Германии исторически соотносятся друг с другом, составляет одну из аргументационных линий, проходящих через всю эту книгу. Если мы попытаемся указать символическую дату, по которой проходит это разделение на две эпохи, то, пожалуй, она пришлась на лето 1942 года, когда с началом «Операции Рейнхард» началось систематическое убийство почти всех польских евреев и одновременно с этим были начаты массовые депортации евреев из Западной Европы в Аушвиц[1]. Как развитие Германии могло привести от экономического и культурного процветания страны на рубеже XIX–ХX веков к такому падению – это один вопрос. Второй вопрос – как немцы в последующие шестьдесят лет выбирались из этого апокалипсиса.

Разумеется, за пятнадцать или двадцать лет до этого люди не знали и предполагать не могли, что произойдет летом 1942 года. Это относится даже к антисемитам и национал-социалистам, которых в то время было еще довольно мало. Это ограничивает вопрос «как такое могло произойти» и обращает наше внимание на открытость того, что произошло, на альтернативы и многочисленные окольные пути и боковые переулки истории. Еще в июне 1914 года Первую мировую войну можно было предотвратить. На выборах в рейхстаг 20 мая 1928 года национал-социалисты набрали всего 2,6 процента голосов. Еще осенью 1939 года судьба европейских евреев оставалась неопределенной. Те, кто интересуется только предысторией проблем современности (или того состояния, которое было современностью в некий момент), следуют скрытой телеологии и игнорируют те процессы, которые оказались прерваны, потерпели неудачу или сошли на нет.

В развитии событий между началом века и апокалипсисом массовых убийств нет никакой неизбежности, хотя силы, подталкивавшие к нему, четко прослеживаются. Но точно так же не было неизбежным после 1945 года и возрождение Германии, приход сначала ее западной части, а потом и всей страны к свободе и процветанию. Возможность экономического подъема нельзя было исключать, учитывая промышленный потенциал Германии, хотя, учитывая разрушения в конце войны, мало кто в него верил. Но то, что удастся вновь пробудить в этом народе и его правительстве чувство, позволяющее ценить демократию, правовое государство и человеческое достоинство, и реализовать их на прочной основе, казалось тогда почти немыслимым. Наблюдаемая в ФРГ медленная трансформация из общества, находившегося под определяющим влиянием национал-социализма, во все более западное либеральное общество, является одним из самых замечательных процессов этого столетия, который тем более поражает, чем яснее мы видим, насколько в действительности тяжелым было бремя кадрового и ментального наследия нацистской диктатуры.

Вторая половина ХX века тоже была разделенной, хотя и по-другому, и в результате этого разделения Германии жители ее восточной части получили возможность наслаждаться той свободой и процветанием, которые были у западных немцев, лишь в конце столетия. После 1945 года людям в Западной Германии жилось гораздо лучше, чем в Восточной, хотя в этом и не было их собственной заслуги: они были обязаны этим прихоти судьбы и оккупационных властей; и вскоре стало казаться, что немцам на востоке страны приходится в одиночку расхлебывать последствия войны. При этом история ГДР была не менее, а скорее даже более тесно связана с 1945 годом, чем история ФРГ, – потому что Германская Демократическая Республика была продуктом одновременно и оккупационной политики Советского Союза, и реакции немецких коммунистов на фашизм и войну. Представленный в этой книге очерк далек от того, чтобы претендовать на роль сравнительной истории двух немецких государств. Но совершенно неизбежным образом связи между ними, их переплетения и антагонизмы играют в описываемой истории не меньшую роль, чем различия и сходства.

Эта первая линия аргументации, которой следует данная книга, несомненно, имеет исключительно немецкую специфику. История Германии в этом веке отличается от истории всех других стран и не растворяется в европейской истории. Однако это и европейская история тоже, и поэтому вторая линия аргументации в этой книге находится в противоречии с первой, поскольку пересекает разлом 1945 года.

Эта линия связана со становлением индустриального общества на протяжении двух десятилетий, предшествовавших Первой мировой войне, и с влиянием этого фундаментального переворота на экономику, общество, культуру и особенно политику Германии в XX веке. В отличие от предыдущих десятилетий тенденции, присущие индустриализации, с начала века больше не ограничивались отдельными группами и несколькими регионами, как прежде, а меняли жизнь почти всех людей, причем меняли на протяжении жизни одного поколения и более всеобъемлюще, чем когда-либо в истории.

Интенсивность и динамика этих изменений ставили перед современниками необычайно трудные задачи. Политические, социальные и культурные движения последующих десятилетий, отличавшиеся большим радикализмом, следует понимать прежде всего как попытки отреагировать, ответить на эти вызовы. Изменения воспринимались, с одной стороны, как невиданный прогресс, но, с другой стороны, как глубокий, экзистенциальный кризис буржуазного общества. Поиск такой модели политического и социального устройства, которая отвечала бы этим стремительным изменениям и сулила бы одновременно безопасность и динамизм, равенство и рост, определил облик последующих десятилетий.

При этом либерально-капиталистическая модель в Германии в значительной мере утратила легитимность и убедительность после Первой мировой войны, инфляции и особенно после Великой депрессии. Она столкнулась с конкуренцией со стороны радикальных альтернатив и слева, и справа, противопоставивших множественности и разнообразию общественных форм принцип единства и дихотомичности, сформулированный в категориях класса или расы. Значительную часть истории Германии ХX века можно интерпретировать как историю этой конкуренции. В ней национал-социализм и коммунизм воплощали не «антимодернистские» общественные формации, а иные проекты установления порядка в модерном мире: такие, в которых либеральная триада – свободная экономика, открытое общество и ценностный универсализм – в каждом случае ломалась специфическим образом. Оба проекта следует рассматривать как сконцентрированные ответы на динамику изменений, нараставшую с начала века, радикализированные опытом Первой мировой войны и противостоянием с другими, конкурирующими проектами общественного устройства.

Благодаря победе и превосходящей военной и экономической мощи Запада, прежде всего США, принципы либерального, демократического капитализма были после Второй мировой войны восстановлены, и в Германии, как и во всей послевоенной Европе, они обрели такую притягательную силу, которой в 1930‑х годах и представить себе было нельзя. Но только когда свободная рыночная экономика и либеральная политическая система продемонстрировали в 1950‑х годах свою устойчивость и успешность, либеральный выбор фактически возобладал в Западной Германии. В обличье «социальной рыночной экономики» он явно конкурировал с концепцией советского социализма, реализовывавшейся в ГДР, и был интегрирован в глобальное противостояние холодной войны.

Так, в Западной Германии, подобно большинству западноевропейских обществ, постепенно сформировалась модель, которая объединяла капитализм и социальное государство, сочетала либеральные идеи со все более далеко идущими концепциями планирования и связывала ориентацию на национальное государство с участием в европейской интеграции. Она рассматривалась как история успеха, однозначности и последовательности и по-прежнему была ориентирована на вызовы индустриального общества, сложившегося в конце XIX века. Зенита своего развития классическое индустриальное общество достигло в 1960‑х годах, а затем стало все больше утрачивать свои позиции ведущей модели. Неоспоримое прежде главенство тяжелой промышленности и массового индустриального труда пошатнулось, и модель индустриального прогресса уперлась в свои границы – как в Западной Германии, где закрывались шахты, сталелитейные компании и верфи, так и в ГДР и других странах советской империи, которые в своем политическом и социальном устройстве были полностью ориентированы на тяжелую промышленность и массовый труд и которые тоже рухнули, когда разрушилось классическое индустриальное общество. Либеральный капитализм Запада оказался более гибким и с 1970‑х годов адаптировался к новым условиям эпохи, наступившей после окончания царства тяжелой индустрии. С тех пор в болезненном процессе трансформации стали обретать очертания зачатки новой модели, характеризующейся первенством сектора услуг, глобализацией экономики и возвращением радикально рыночных моделей. Исход этого процесса до сих пор во многом непредсказуем.

Эта вторая линия аргументации позволяет понять период между 1890 и 1990 годами, который мы называем «высоким модерном», при всех политических различиях и трансформациях, как историческое единство и связать друг с другом очень разные процессы в экономике и политике, обществе и культуре. Это позволяет разглядеть и понять связи между первой и второй половинами столетия, не игнорируя двух мировых войн, нацистской диктатуры, режима ГДР или триумфа социально обновленного, демократического капитализма.

Даже из этого краткого обзора становится ясно, что речь идет о транснациональных процессах; поэтому исключительный фокус на истории Германии, безусловно, требует оправдания. Еще несколько лет назад все было иначе, потому что интерес общественности и специалистов по современной истории в этой стране был, как нечто само собой разумеющееся, направлен на современную немецкую историю. Последовательность этапов – кайзеровская Германия, Первая мировая война, революция, Веймарская демократия, нацистская диктатура, Вторая мировая война, Холокост и, наконец, разделение и воссоединение Германии – содержала в себе такое количество великих и драматичных событий с такими далеко идущими последствиями (и непроясненными взаимосвязями), что под «историей XX века», как правило, понимали историю Германии. Несомненно, это европейское столетие невозможно понять без детального знания истории Германии. И даже если человек с большим подозрением относится ко всем историко-политическим конструкциям идентичности (тем более если они основаны на фикции естественных единств), все равно жизненный мир человека и его культура остаются связаны со страной, в которой он вырос и живет, и с ее историей.

Однако требование ориентироваться на национальную историю как на нечто само собой разумеющееся является анахронизмом, даже если многообразные попытки уйти от немецкой истории и от ее последствий путем утверждения европейской или универсальной идентичности признать попытками бегства. Уже одно только постоянное обращение к таким категориям, как «индустриальное общество», «урбанизация», «империализм», «миграция» или «холодная война», показывает, что историю этого века невозможно понять в рамках национальной парадигмы, и это особенно относится к Германии, при всей ее специфике.

Тем самым мы возвращаемся к проходящим через всю книгу двум линиям аргументации: они показывают, что не может быть какого-то одного-единственного тезиса, которым можно было бы обобщить опыт немецкого XX века. Такой обобщающий тезис не соответствовал бы разнообразию, противоположно направленным движениям, нечеткости и, прежде всего, случайности рассматриваемых здесь процессов. Но есть некоторые темы, которые прослеживаются на протяжении более или менее длительных периодов: это и уже упоминавшийся вопрос о взаимоотношениях между индустриальным обществом и политическим строем, и вопрос о подъеме и упадке немецкого радикального национализма; вопрос об отношении к модерной культуре и массовому обществу, вопрос о динамике насилия и войны; вопрос об отношениях между своим и чужим; вопрос о конвергенции развитых индустриальных обществ. В книге сделана попытка интегрировать друг с другом различные классические области исследования – политику, общество, экономику и культуру – и показать взаимосвязи между этими областями. Культура при этом понимается в широком смысле – как рефлексия и переработка общественных процессов в искусстве, науке, общественных дискуссиях и образе жизни.

Кстати, противоречивое разнообразие ХX века проявилось и в попытках выбрать броское название для этой книги. Все эти попытки не увенчались успехом, потому что нельзя свести к одной фразе весь XX век. Было, пожалуй, одно исключение: автор хотел бы назвать книгу «Годы, которые вам знакомы». Это аллюзия к книге Петера Румкорфа 1972 года, в которой тот объединил свои воспоминания о 1960‑х годах со стихами и всевозможными размышлениями. Но это заглавие защищено авторским правом, тем более что книга Румкорфа была переиздана в 2000 году, и в таком захвате названия, несомненно, было бы что-то неприличное. Так получилось, что эта книга теперь сухо называется «История Германии в ХX веке», и этим точно сказано, о чем она. Однако заглавие «Годы, которые вам знакомы» указывало бы на сложные отношения немцев со своим ХX веком – с той современной историей, которая никогда не проходит. Пусть год выхода этой книги отделяют от начала Второй мировой войны 75 лет[2], но если вы посмотрите газеты и телевизионные программы, то не будет ни одного дня, когда не поднималась бы тема войны, послевоенных лет или нацистского режима. Первая мировая война началась 100 лет назад, а сегодня, в юбилейный год, она заполняет обложки журналов и ей посвящена, наверное, не одна сотня новых книг. И даже события, обозначаемые кодом «1968», вовсе не считаются ушедшими в прошлое: все, что в Западной Германии идет не так, по-прежнему надежно объясняется ссылкой на то, что происходило тогда. Даже те, кто не имеет почти никакого представления (или, во всяком случае, верного представления) об этой истории, имеют о ней мнение. Поэтому у истории Германии в XX веке очень специфический круг современников, который почти не зависит от возраста и на который необходимо обращать внимание, хотя бы критическое. Задача этой книги не в том, чтобы представить читателям нечто новое, сенсационное. Преимущество исторического взгляда заключается скорее в том, что благодаря расстоянию и множественности перспектив можно открыть новые взаимосвязи и обнаружить долговременные процессы и изменения в условиях жизни, политических ментальностях или культурных ориентациях, значение которых часто даже не осознавалось современниками.

Книга разделена на пять частей, границы между которыми приходятся на 1918, 1933, 1945, 1973 и 1990 годы. Внешняя структура следует политическим датам, а ход авторской мысли – как правило, нет. Как и во всех томах этой серии, в каждую часть вставлены главы, дающие синхронный поперечный срез времени. В них отдельные годы или периоды – 1900, 1926, 1942, 1965 и 1989–1990 – рассматриваются более подробно и вне связи с политическими процессами.

Поскольку работа над рукописью, неоднократно прерывавшаяся, заняла гораздо больше времени, чем планировалось, автор был вынужден постоянно бежать вдогонку за историей и историографией: рассказ приходилось исправлять с учетом вышедших новых исследований, расширять или по-другому расставлять акценты. Bonmot о том, что Сизиф на самом деле был счастливым человеком, явно придумал не тот, кому довелось писать обзорную монографию по современной истории. Порой, работая над более поздним периодом, приходилось переделывать и то, что было написано о более раннем. Никогда еще автор так ясно не осознавал, чтó значит, когда говорят, что история – это конструкт. И все же источники и люди прошлого, чьи голоса звучат в них, постоянно напоминали ему о том, что их история действительно была и что этос историка требует всерьез отнестись к ответственности, которую это на него налагает.

Часть первая: 1870–1918 годы

1. ГЕРМАНИЯ НА РУБЕЖЕ XIX–ХX ВЕКОВ: ПРОГРЕСС И ЕГО ИЗДЕРЖКИ

В сентябре 1913 года, по случаю 25-летия восшествия на престол кайзера Вильгельма II, Карл Гельферих – один из ведущих немецких экономистов, член правления «Дойче банка» и центрального комитета Государственного банка Германской империи, – представил отчет об итогах экономического развития страны под названием «Благосостояние народа Германии в 1888–1913 годах». В этом отчете он описал стремительный подъем германской экономики: рост промышленности, технические и научные инновации, расширение транспорта, связи и торговли, увеличение дохода на душу населения и повышение уровня жизни широких слоев. Свой сухой рассказ Гельферих завершил политическим анализом: «В формировании научно-практической техники и экономической организации, эффективно объединяющей все силы и средства, в увеличении производства и обращения товаров, в расширении и укреплении наших экономических мировых позиций, в улучшении доходов и имущественного положения и в повышении всего уровня жизни нашего населения, прогресс которого выражается в здоровом росте, – во всех этих достижениях Германия поднялась на уровень, какого она никогда не достигала за всю свою историю, и в мирном соревновании наций доказала, что она не уступает первым и самым мощным конкурентам». Это был подъем – «такой, который, будучи достигнут за столь сжатые сроки, едва ли имеет себе равных в истории народов». Такие невероятные достижения дают все основания для гордости, продолжал Гельферих, тем более что немцы до этого десятилетиями привыкли «стоять в стороне и смиренно склоняться перед превосходством других». По его словам, последствия такого отношения ощущаются и сегодня (то есть в 1913 году), поскольку немцев характеризует, с одной стороны, отсутствие здорового чувства собственного достоинства, внутреннего равновесия и уверенности в себе, а с другой – приступы «тщеславной переоценки самих себя и мелкого высокомерия». Успешное и быстрое развитие Германии по восходящей линии и в особенности «большие сдвиги во внутреннем строении нашего народного тела – в отношениях между городом и деревней, в профессиональной и социальной структуре, в имущественных отношениях» – привели к «состояниям напряженности», угрожавшим «основам морального и физического здоровья широких слоев народа»: прежде всего, к «классовой борьбе и классовой ненависти», а также к «вялой беззаботной жизни в довольстве», к «любостяжанию и гедонизму»[1].

Здесь хорошо показано душевное состояние германских элит и значительной части населения Германии в первые годы нового столетия: с одной стороны, гордость за достигнутое, которая еще больше возрастала, когда грандиозный экономический подъем последних двадцати пяти лет сравнивался с данными других европейских стран и становилось наглядно видно, как Германия достигла позиций одной из ведущих индустриальных наций мира; с другой стороны – жалобы на нежелательные побочные эффекты новой эпохи: социальные противоречия, культурную напряженность, постоянное колебание и в политике, и в обществе между завышенной самооценкой и чувством собственной неполноценности.

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ПОДЪЕМ

Период, на который оглядывался Гельферих, даже с сегодняшней точки зрения предстает фазой исторически беспрецедентного подъема, шедшего почти без задержек в течение двадцати с лишним лет и превратившего Германию на протяжении жизни одного поколения из аграрного государства в индустриальное и изменившего ее структуру и облик так, как этого никогда ранее не случалось в ее истории.

Этот колоссальный экономический рост, становление промышленного производства и увеличение дохода на душу населения были в последней трети XIX века общеевропейскими явлениями. В период между 1860 и 1910 годами самый высокий рост валового национального продукта показали несколько небольших европейских стран – Бельгия, Дания, Швеция и Швейцария. Среди крупных государств, какой бы индикатор мы ни использовали, Германия всегда входила в число стран с самыми высокими темпами роста и за два десятилетия до 1900 года и после него вошла в тройку ведущих экономик мира наряду с США и Великобританией.

Этот в самом деле поразительный рост не в последнюю очередь объясняется тем, что ведущие промышленные страны в предшествующие годы так сильно расширили рынки сбыта своей продукции. Технические усовершенствования в транспортировке товаров по суше и воде, ускорение связи с помощью телеграфа и телефона, интенсификация торговых отношений с другими промышленно развитыми странами и с колонизированными регионами мира привели к интернационализации экономического обмена – «глобализации», как стали это называть с 1980‑х годов, когда всемирная сеть торговых связей достигла нового уровня интенсивности и плотности. Характерной чертой развития после 1900 года было также постоянное сравнение экономических, технических, научных и культурных достижений «передовых» стран – проявление «мирной конкуренции» между нациями, в которой даже свидетельство о большей плотности деревьев или о большем размере железнодорожных вагонов воспринимали как доказательство превосходства одной нации над другой[2].

В Германии удивление вызвала прежде всего быстрая индустриализация. В период с 1870 по 1913 год промышленное производство выросло в шесть раз. Еще в 1860‑х годах доля Германии в мировом промышленном производстве составляла всего 4,9 процента, в то время как доля Великобритании – почти 20 процентов. В 1913 году доля Германии составляла уже 14,8 процента – выше, чем доля Великобритании (13,6 процента), но значительно ниже, чем доля другой быстро растущей экономики тех лет – США (32 процента). В области мировой торговли в 1910 году Германия тоже входила в тройку лидеров, наряду с Великобританией и США[3].

Этот процесс роста шел в Германии с большими различиями в зависимости от времени, региона и сектора экономики. Характерным, однако, был короткий период времени, в течение которого произошли эти далеко идущие изменения. Это придало описываемому здесь процессу тот впечатляющий драматизм, который поражал современников и отличал развитие Германии от процессов, происходивших в это же время в других странах, где путь от начала промышленной революции до пика индустриализации часто занимал больше времени. Еще в 1867 году более половины всех работающих жителей Германии (точнее, тогда еще Германского союза) трудились в сельскохозяйственном секторе (8,3 миллиона человек, 51,5 процента), тогда как 27 процентов (4,3 миллиона человек) были заняты в промышленности, ремеслах и торговле; они были сосредоточены в нескольких центрах – в крупных городах, в Силезии и Рейнской области. К 1913 году общее число работающих людей значительно увеличилось, в том числе в сельском хозяйстве, где теперь работало 10,7 миллиона человек – но они по-прежнему составляли лишь чуть больше трети всех работающих. Число же занятых во вторичном секторе за тот же период почти утроилось и составляло 11,7 миллиона человек, что соответствует доле в 37,8 процента[4].

Динамика создания добавленной стоимости демонстрирует изменения еще более ярко. В 1873 году она составила 16,3 миллиарда марок, треть из которых приходилась на промышленность, ремесла и горное дело. К 1900 году она удвоилась (33,1 миллиарда марок), а к 1913 году утроилась (48,4 миллиарда марок). Доля промышленности, ремесел и горнодобывающей промышленности составила при этом уже 44 процента.

На фоне таких цифр развитие сельскохозяйственного сектора выглядит довольно кризисным, и даже современные наблюдатели – правда, главным образом представители аграрного лобби – предупреждали об упадке или полном крахе сельского хозяйства. Решающими здесь были две тенденции: с одной стороны, сельскохозяйственное производство также расширялось, добавленная стоимость удвоилась с 1875 по 1913 год, а число занятых увеличилось более чем на четверть. Были внедрены новые технологии производства, такие как использование искусственных удобрений или молотильных машин, хотя механизация сельского хозяйства в Германии происходила гораздо медленнее, чем, например, в США. Производительность и урожайность с гектара увеличились, сельскохозяйственное производство выросло за период с 1873 по 1912 год на 73 процента. И наконец, в сельском хозяйстве возобладала ориентация на рынок, как на национальный, так и на мировой, что стало возможным, прежде всего, благодаря развитию транспортных путей – железнодорожных линий, шоссе, каналов.

Однако по отношению к экономике в целом, и особенно по сравнению с промышленным сектором, значение сельского хозяйства снизилось, и оно в течение короткого времени утратило свое некогда доминирующее положение в экономике Германии. Доля сельскохозяйственного производства в общем объеме созданной добавленной стоимости упала с 37 процентов (1875) до 23 процентов (1913), а доля работников, как мы уже видели, с более чем половины до трети. Однако и после начала ХX века около 18 миллионов человек в Германии все еще жили за счет сельского хозяйства[5].

В промышленном секторе основой быстрого роста оставались добыча угля и черная металлургия, то есть ведущие отрасли первого этапа индустриализации. Одна только добыча каменного угля выросла с 8 миллионов тонн в 1865 году до 114 миллионов тонн в 1913‑м, а число занятых в этом секторе – с сорока тысяч до почти полумиллиона человек. В 1870–1874 годах производство чугуна в Германии составляло 1,6 миллиона тонн в год; тридцать лет спустя, в 1900–1904 годах, – уже 8 миллионов тонн, а перед началом войны – 14,8 миллиона тонн[6].

Однако отличительными чертами рубежа веков стали уже новые отрасли промышленности: химическая и электротехническая, которые, будучи ведущими отраслями второй фазы индустриализации, определили необычайный динамизм и интенсивность роста, характерные для этого периода. В химическом секторе Германия быстро стала ведущим мировым производителем, на долю которого приходилось 28 процентов мирового экспорта. В этой отрасли были заняты 250 тысяч работников (на 1907 год), а ежегодные темпы роста составляли более 6 процентов. Особенно выделялись три тенденции: развитие электрохимии, благодаря которой стало возможным производство алюминия; производство синтетических красителей и развитие фармацевтической промышленности. Германские производители, которые вскоре объединились в крупные вертикально интегрированные химические концерны, особенно преуспели в двух последних областях. В период между 1900 годом и Первой мировой войной доля Германии на мировом рынке производства красок составляла от 80 до 90 процентов.

В электротехнической отрасли электрификация общественного и частного освещения, электродвигатели и внедрение трамваев и подземных железных дорог с электрическим приводом открыли широкие возможности для роста. Ведущую роль здесь играли две крупные фирмы – Siemens и AEG, основные заводы которых находились в Берлине. Как и в химической промышленности, решающее значение имела в их работе тесная связь между наукой, технологическими разработками и производством: новые изобретения, например в области высоковольтной техники, быстро внедрялись и превращались в промышленные продукты. К 1910 году все крупные города и большая часть сельских регионов уже были подключены к электросети. В то время на долю немецких компаний приходилась треть мирового производства электротехнических товаров. Соответственно, высокими были и темпы роста: 9 процентов в 1890 году и 16 процентов в 1900‑м[7].

ИЗОБРЕТЕНИЕ МИРА ЗАНОВО

Помимо бурного развития промышленности, эта эпоха характеризовалась прежде всего систематически осуществлявшейся связью науки и техники. Результаты этой смычки принесли в жизнь и восприятие современников такие перемены, которые раньше представлялись невозможными. Никогда прежде и никогда позже научная картина мира не менялась так сильно и с такими последствиями за столь короткое время, как за три десятилетия до Первой мировой войны. В области химии основное значение имели три великих синтеза – синтез индиго (1880), синтез каучука (1909) и синтез аммиака из атмосферного азота и водорода с помощью катализаторов (1908). На этой основе были разработаны пластмассы, начавшие свое триумфальное шествие по всем отраслям промышленности и повседневной жизни. В это же время был достигнут прорыв в систематической фармакопее: стало возможным создание современных химических фармацевтических препаратов. В физике большое значение имело развитие электромагнитной теории, открытие электронов и, наконец, изучение радиоактивного излучения. Особенно впечатляющим было открытие Конрадом Рентгеном икс-лучей, происхождение которых не поддавалось объяснению с помощью прежних теорий. Квантовая теория, разработанная в этом контексте Максом Планком, уже демонстрировала границы классической механики. Именно здесь зародились вопросы о структуре и распаде атома – на рубеже веков зародилась и ядерная физика. В биологии уже давно победили теории Дарвина, после чего естественно-научные и причинно-следственные способы объяснения тайн жизни вытеснили теологические и метафизические. Исследования клеток и эволюционная теория привели к появлению новой области – генетики. Появились биохимия и поведенческие науки, которые перевернули привычные представления о жизни и человеке[8].

Однако наиболее сенсационными представлялись широкой публике те изменения, которые принесли новые возможности в медицине, поскольку они оказывали самое непосредственное влияние на жизнь людей. Основную роль в этом процессе сыграло утверждение естественно-научного мышления в медицине: если болезни обусловлены физическими и химическими изменениями, то должна быть возможность выявлять эти изменения с помощью соответствующих научных методов. На основе этого принципа медицина дифференцировалась на отдельные области, и начавшееся развитие систематической медицины вскоре достигло выдающихся успехов. Так, в области физиологии и клеточных исследований ученые научились классифицировать гормоны, витамины и группы крови. Благодаря открытию микроорганизмов открылась возможность идентифицировать возбудителей многочисленных заболеваний и успешно бороться с ними лекарственными средствами. С открытием возбудителей сибирской язвы, туберкулеза и холеры в 1970–1980‑х годах началась победоносная борьба против этих великих «народных болезней», а за ними последовали победы над такими заболеваниями, как гонорея, тиф, дифтерия, пневмония и сифилис. И наконец, с усовершенствованием анестезии стали возможны ранее немыслимые операции – например, удаление хирургическим путем аппендикса, почки, желчного пузыря.

Огромный взлет науки также был феноменом всех промышленно развитых стран. Ученые Великобритании, Германии, Франции, Италии и США были тесно связаны друг с другом, и успехи в научных и медицинских исследованиях тех лет, поражавшие воображение современников, во многом были плодом этого международного сотрудничества. Однако интерпретировались они и в националистическом ключе – как доказательство высокого уровня не только ученых, но и наций, к которым они принадлежали. Это особенно касалось Германии: здесь прославление национальной науки было особенно интенсивным и принимало огромные масштабы. Из 556 значительных научных открытий, зарегистрированных в период с 1860 по 1910 год в области медицины, почти половина (249) была приписана немецким ученым. В области физики эта доля была примерно такой же высокой, что вскоре отразилось в количестве Нобелевских премий – они тоже были одновременно и выражением, и двигателем конкуренции промышленно развитых стран за престиж, влияние и рынки[9].

Причины этих поразительных успехов Германии в области науки следует искать прежде всего в ее системе образовательных и научных учреждений, включая исследовательские университеты, сеть которых уже с середины XIX века систематически расширялась с целью компенсировать экономическую отсталость немецких государств, особенно по сравнению с Великобританией. Эти усилия были еще более активизированы после основания Германской империи, а затем снова с начала века. В период с 1873 по 1914 год суммарные ассигнования всех входивших в империю государств на университеты выросли почти на 500 процентов, количество учащихся средних учебных заведений (гимназий и реальных училищ) удвоилось, а количество студентов вузов увеличилось в пять раз.

Основным принципом немецких университетов был примат научных исследований. Исследовательские достижения определяли карьеру ученого, причем основное внимание уделялось фундаментальным исследованиям. Выяснилось, что прикладные применения научных результатов почти не поддаются планированию, они возникают скорее как побочные эффекты свободной, не ориентированной на прикладные цели исследовательской деятельности. Такая ориентация на фундаментальную науку считалась залогом ведущего положения германской университетской системы в мире. С нее брали пример создатели новых университетов как в Америке, так и в России. В 1880‑х годах наряду с университетами стали возникать высшие технические училища, где готовили специалистов, на которых был особенно большой спрос, прежде всего для таких отраслей, как горное дело, машиностроение, электротехника и гражданское строительство. Это увеличение числа специалистов, получавших и профессиональную, и общенаучную подготовку, оказало особенно сильное влияние на новые ведущие отрасли – химическую и электротехническую – и стало основой для резкой интенсификации научно-исследовательских работ в промышленности, направленных на разработку новых продуктов.

Наконец, в качестве третьего столпа, на котором держался успех Германии, на рубеже веков в тесном сотрудничестве науки, промышленности и государства были основаны первые крупные чисто исследовательские учреждения, которые затем были превращены в специализированные институты по особо перспективным областям исследований, прежде всего в рамках сети «Институтов кайзера Вильгельма», получавших весьма щедрое финансирование[10]. Такие научные успехи отразились, прежде всего, в технических инновациях, которые изменили повседневную жизнь глубоким и порой поразительным образом. Особенно это касалось быстрого распространения электрического освещения, которое после внедрения лампы накаливания со спиралью из вольфрама стало дешевым и относительно безопасным в использовании. Вряд ли что-то так сильно изменило восприятие жизни в городах, как яркое освещение улиц, площадей и домов в ночное время. Рука об руку с освещением шло внедрение электромоторов, ставшее предпосылкой для производства как электрических бытовых приборов, так и электрических трамваев, которые теперь начали быстро распространяться по всей Германии. К 1900 году в империи уже было около 3000 километров линий электрического трамвая – столько же, сколько во всех остальных европейских странах вместе взятых, как тут же было c триумфом подсчитано. С появления двигателя внутреннего сгорания, который тоже был создан в эти годы, началась история успеха автомобиля – правда, не в Германии. Здесь были разработаны Бенцем, Отто и Даймлером работающие прототипы, но в Германии не было рынка, способного воспринять это изобретение. До начала 1950‑х годов вождение автомобиля оставалось привилегией богатых высших слоев германского общества. В США в 1913 году по дорогам ездило уже более 1,2 миллиона автомобилей, в Великобритании – 250 тысяч, в Германии же – всего 70 тысяч.

Если говорить о средствах индивидуальной мобильности, символом рубежа веков стал скорее велосипед, который пережил настоящий бум, стал массовым средством передвижения, а также определил первый этап истории современного массового спорта. Коммуникационные и канцелярские технологии в этот период пережили столь же стремительный взлет: пишущие машинки и телефоны получили распространение сначала в частных компаниях, а затем в государственной бюрократической системе и в частных домохозяйствах. Уже к 1895 году в Германии было установлено 100 тысяч телефонов, в 1904 году – более полумиллиона, большинство из них в Берлине; к 1915 году количество номеров достигло 220 на 1000 жителей.

Наконец, произошла революция и в сфере развлечений: с усовершенствованием фотографической технологии появились первые движущиеся картины – кинематограф; публичный показ фильмов переместился с ярмарочной площади в постоянные здания – их называли «театры световых представлений» (Lichtspieltheater) – и вскоре увлек массы. К 1914 году кинотеатров в Германии насчитывалось уже около 2500[11].

ДИНАМИКА ИЗМЕНЕНИЙ В ОБЩЕСТВЕ

Экономические, научные и технические изменения сопровождались быстрыми процессами перемен в обществе. Повышенная пространственная мобильность населения, массовые миграции стали на рубеже XIX–ХX веков играть в Германии важнейшую роль, какой они никогда не имели прежде. В 1907 году только около половины всех немцев по-прежнему жили в том же населенном пункте, где они родились: все остальные хотя бы раз поменяли место жительства, причем представители рабочего класса переезжали гораздо чаще. Отправной точкой этого процесса стал, прежде всего, огромный прирост населения, который был заметен уже с середины века и ускорился с 1870‑х годов. За период с 1871 по 1910 год немцев стало более чем в полтора раза больше: их число выросло с 41 до 64 миллионов человек. Это было немного выше среднего европейского показателя, составлявшего около 45 процентов. А население Франции за тот же период увеличилось всего на 6 процентов, что было воспринято французами как признак слабости и вырождения нации.

До середины 1890‑х годов такой большой прирост населения обусловливался прежде всего снижением младенческой смертности, а после – в основном за счет все большего снижения общей смертности. В этом нашло свое выражение улучшение условий жизни и медицинского обслуживания. На первом этапе индустриализации, с середины XIX века, рост населения привел к ухудшению условий жизни людей из‑за отсутствия соответствующего числа рабочих мест, особенно в сельской местности. В результате началась массовая эмиграция. Только за период с 1880 по 1895 год почти два миллиона немцев покинули свою страну, большинство из них направились в Северную Америку. Но потом вследствие быстрого экономического развития в Германии возник значительный спрос на рабочую силу, особенно в недавно возникших промышленных агломерациях в Берлине, Силезии и Саксонии, а также в Рурской области, и миграционные потоки поменяли свое направление: теперь усилилась начавшаяся еще с 1870‑х годов внутренняя миграция. Она шла, как правило, с востока на запад, из сельской местности в город, из сельскохозяйственных регионов в промышленные. Мигранты покидали прежние места из‑за бедности и безработицы в сельской местности, в индустриальные районы их влекли наличие рабочих мест, более высокие зарплаты и большее постоянство занятости на заводах и шахтах, а также – причем часто именно это бывало главным мотивом – бóльшая индивидуальная свобода, которой пользовался человек в городе.

Среди мигрантов преобладали молодые, неженатые мужчины. Многие из них следовали за вербовщиками от крупных компаний, прежде всего угледобывающих, которые обещали им, что в промышленных регионах их ждут жилье и работа. Однако, приехав туда, большинство мигрантов не сразу оседали, а часто меняли работу и место жительства. В среднем каждый немец, живший вблизи городов, переезжал четыре раза в год. Многие возвращались к себе в деревни, когда экономическая ситуация была плохой, и снова приезжали в город, когда там появлялась работа[12].

Эти огромные миграционные потоки стали важнейшим фактором, провоцировавшим урбанизацию. Это касалось, с одной стороны, роста численности городского населения, который наблюдался уже с 1860‑х годов, а затем стал ускоряться с 1890‑х годов. Особенно быстро расширялись города, связанные с горнодобывающей и тяжелой промышленностью. Население Дуйсбурга выросло между 1875 и 1910 годами с 37 до 229 тысяч, Эссена – с 54 до 294 тысяч, Лейпцига – со 127 до 589 тысяч жителей. Самый сильный рост – в абсолютных цифрах – наблюдался в Берлине: с 966 тысяч до двух с лишним миллионов; в процентном выражении его обгоняли соседние и вскоре присоединенные к нему пригороды, такие как Шёнеберг или Шарлоттенбург, население которых выросло с 25 до 305 тысяч. В 1871 году было всего восемь городов с населением более 100 тысяч человек, в которых в общей сложности проживало чуть менее двух миллионов человек. В 1920 году таких крупных городов было 48, в них проживало около 13 миллионов человек, что составляло пятую часть всего населения страны. Конечно, даже в 1910 году около половины населения Германии все еще проживало в сельских общинах или небольших городах. Сельский мир и мир малых городов по-прежнему определяли облик Германской империи – но уже не доминировали в нем безраздельно, а стояли в одном ряду с крупными промышленными городами[13].

Помимо этого, понятие «урбанизация» описывает также процесс утверждения нового городского образа жизни, который радикально отличался от традиционной жизни в небольших городах и деревнях. Большой город стал знамением эпохи. Новый социальный облик немецкого общества формировался в крупных городах. Теперь не группы, легитимированные сословной традицией, такие как дворянство, духовенство, «буржуазия», определяли облик городского общества, а классы, определяемые их положением в капиталистическом рыночном обществе. Они также во многом определяли социальную иерархию, сложившуюся в городах на рубеже веков.

На вершине находилась небольшая группа богатой крупной буржуазии, к которой принадлежало не более одной-двух сотен тысяч человек. Ниже этой узкой вершины располагалась собственно экономическая буржуазия, состоящая из предпринимателей в промышленности, торговле и ремесле, которые составляли около трех-четырех процентов населения. Ниже этого слоя находилась буржуазия образования, к которой на рубеже веков принадлежало лишь около одного процента населения. Она росла в основном за счет расширения академических профессий на государственной службе: в бюрократии, в юридической и медицинской службах, в образовательных учреждениях. Однако в то же время в промышленном секторе резко возросло число работников с академическим образованием, например инженеров, химиков, архитекторов. Средний класс, так называемая «мелкая буржуазия», был гораздо более гетерогенным: сюда входил не только «старый» средний класс – мелкие торговцы, ремесленники, чиновники и офицеры среднего звена, – но и быстро растущая армия работников промышленности и сферы услуг, «новый» средний класс. Вместе эти группы, понимаемые как «буржуазия», составляли около 8–10 процентов населения – чуть менее пяти миллионов человек.

Однако социальные различия и символическая дистанция между этими разными группами буржуазии были огромны. Между одним из новых сверхбогатых крупных бизнесменов, таких как Крупп, Тиссен или фон Штумм-Гальберг, и мастером-ремесленником, заведующим департаментом в муниципальном органе власти или профессором в гимназии существовала пропасть – она была видна во всем, включая нормы поведения, начиная от выбора брачных партнеров до общения в клубах по интересам. И все же между ними было и нечто общее – ориентация на буржуазную культуру, глубокое уважение к тому образованию, которое давала классическая гимназия, и к нормам буржуазной морали. То, что все эти группы объединяло, и позволяет нам говорить о них вместе взятых как о «буржуазии»[14].

Второй класс, определяющийся через свое место в рыночной экономике, – рабочий класс – также был крайне неоднородной группой. Если взять более узкую группу работников, занятых в торговле, коммерции и на транспорте, то получится 24 процента населения в 1882 году и около 33 процентов в 1907 году. Если также включить сельскохозяйственных рабочих, домашних работников, слуг, то есть доиндустриальные низшие классы, то получится около 50 процентов в 1907 году. Если, с другой стороны, взять из прусской статистики доходов тех, кто находился за чертой бедности в 900 марок годового дохода, то получится почти две трети общества. С этим порядком величин можно столкнуться и при измерении доли наемных работников в общем числе занятых, которая выросла с 56 процентов в 1875 году до 76 процентов в 1907 году.

Даже те, кто берет за основу самое узкое определение, не имеют дело с социально однородной единой группой: отдельные категории рабочих слишком сильно отличались друг от друга. С одной стороны, эти различия касались географического происхождения – старожилы и мигранты с востока имели совершенно разный жизненный опыт и установки. С другой стороны, их разделяло социальное происхождение – большинство рабочих были детьми представителей низших классов. Но все больше и больше детей ремесленников, крестьян или мелких самозанятых людей также становились рабочими. «Пролетаризация» низшего среднего класса была явлением столь же широко распространенным, сколь и тревожно обсуждаемым. В особенности разница в уровне образования обусловливала большие различия между группами работников. Хотя понятие «высококвалифицированный рабочий» не поддавалось точному определению, социальные условия жизни были у квалифицированного рабочего-металлиста значительно лучше, чем у низкоквалифицированного «подсобного рабочего», прошедшего обучение на производстве, которого к тому же первым увольняли во время экономических кризисов, а в следующий раз нанимали лишь на короткое время.

Существенные различия наблюдались также между работниками крупных и малых компаний, но прежде всего между работниками мужского и женского пола, а также между молодыми и пожилыми работниками. Наиболее высокооплачиваемыми и наиболее обеспеченными в социальном плане были молодые рабочие-мужчины; бедность в старости оставалась общей участью рабочей силы. В 1907 году от 15 до 20 процентов наемных работников составляли женщины, хотя пропорции в разных отраслях сильно различались. Женщины в основном были неквалифицированными или полуквалифицированными работницами и зарабатывали значительно меньше, чем мужчины на той же должности.

Но, несмотря на столь значительные различия, общие черты преобладали: рабочий день был длинным, работа была обычно физически тяжелой, грязной и опасной, жилищные условия в больших городах – стесненными и нездоровыми. Потеря работы означала обнищание всей семьи. Несмотря на постепенное внедрение систем социального страхования, потеря трудоспособности из‑за несчастного случая или болезни означала реальный риск для выживания, и эта угроза вызывала в среде рабочего класса страх вплоть до середины ХX века.

Повсеместное распространение наемного труда способствовало также гомогенизации рабочего класса. Частичная оплата натурой, долгое время существовавшая в сельской местности, быстро утратила свое значение. Если смотреть в более длительной перспективе, то материальное положение рабочих постепенно улучшалось: номинальная среднегодовая заработная плата выросла с 506 марок (1870) до 711 марок (1890) и 1163 марок (1913) – хотя и здесь различия в отдельных отраслях были значительными. Реальная заработная плата также выросла – на 50 процентов с 1871 по 1890 год и на 90 процентов к 1913 году. Это были значительные повышения, но они были значительно скромнее, чем у рабочих во Франции, Великобритании и США.

В целом можно сказать, что такое повышение доходов облегчило условия жизни наиболее нуждающихся слоев трудящегося населения, а еще важнее было то, что долгосрочная перспектива, как казалось, демонстрировала еще более заметное улучшение: в 1892 и 1895 годах три четверти налогооблагаемых граждан Пруссии и Саксонии получали менее 900 и 950 марок годового дохода соответственно, то есть жили за чертой бедности; в 1912 году таких было лишь немногим более половины[15]. Но это же означало, что по крайней мере каждый второй по-прежнему жил в бедности.

Разница между богатыми и бедными в Германии значительно увеличилась в годы пика индустриализации. В 1854 году пятая часть общего дохода в Пруссии приходилась на самые богатые 5 процентов населения, в 1873 году – четвертая часть, а в 1913 году – третья часть. А доля доходов беднейших 25 процентов населения за тот же период снизилась с 8 до 7 процентов. Эти цифры отнюдь не являются исключительными в международном сравнении – в Британии 5 процентов самых богатых жителей держали почти половину общего дохода. Однако в Германии, прежде всего, привлекало внимание быстрое увеличение доходов высшего класса и неравенство в доходах[16]. То, что разница между богатыми и бедными, а значит и социальный разрыв в обществе, казалось, неумолимо увеличивается, было одной из самых серьезных проблем этих лет в Германии. Консерваторы и социалисты сходились в критике «резкого социального расслоения народа», вызванного современным капитализмом, хотя критиковали они его с совершенно разными целями.

До первой половины ХX века сельские социальные структуры все еще сильно отличались от тех, что складывались в городах. Несмотря на региональные различия, почти везде преобладало разделение на крупных землевладельцев, крестьян и сельскохозяйственных рабочих. Крупные имения, которые были особенно распространены в экономически отсталых районах северо-восточной Германии, частично возникли из бывших рыцарских поместий, то есть принадлежали дворянству. Правовые и социальные привилегии, традиционно связанные с этими сословиями, последовательно ликвидировались после прусских реформ XVIII века, но в некоторых областях они, несмотря на внедрение буржуазного принципа равенства всех граждан перед законом, еще сохранялись и в XX веке – в налогообложении, в правовых отношениях, в сельском самоуправлении и в том, как относились к поденщикам, горничным и батракам. Сельские регионы, особенно к востоку от Эльбы, оставались зоной помещичьей власти. Это не было синонимом власти дворянства: уже в 1860‑х годах большинство, а около 1880 года даже две трети рыцарских поместий уже находились в руках представителей буржуазии.

Начиная с 1870‑х годов тяжелые кризисы в сельском хозяйстве, обусловленные его переходом на капиталистический уклад, а также бесхозяйственность и непомерные расходы дворян-землевладельцев, стремившихся к роскошному образу жизни, привели к тому, что многие поместья приходилось продавать за долги. Покупателями их часто становились разбогатевшие буржуа. Чтобы избежать разорения, многие помещики, в том числе дворяне, теперь активнее приспосабливались к современному, капиталистическому принципу хозяйствования и превращались в сельскохозяйственных предпринимателей; однако это был очень длительный процесс. В то же время дворянский стиль жизни, который, кстати, также был частью привилегий «юнкеров», перенимали или имитировали новые землевладельцы из непривилегированных сословий. Многие из них пытались получить дворянский титул. Подобное можно было наблюдать во многих странах Западной Европы в это время. Германское дворянство отреагировало на эту тенденцию ужесточением социальной закрытости по отношению к выскочкам-нуворишам, поэтому число новых дворян здесь оставалось сравнительно небольшим.

Хотя общий экономический вес сельского хозяйства снизился, особое социальное положение дворянства сохранялось. В качестве землевладельцев дворяне продолжали играть главенствующую роль в сельской жизни – зачастую совместно с региональной государственной бюрократией, ландратами, чье влияние постоянно росло. Однако прежде всего дворяне были непропорционально представлены на вершине иерархий министерств, а также на дипломатической службе и в офицерском корпусе: генералитет состоял почти исключительно из дворян. В начале нового века социальный престиж и политическое влияние дворянства были, как это ни парадоксально, выше, чем в начале эпохи индустриализации[17].

На рубеже XIX–ХX веков в Германии насчитывалось в общей сложности около 5,5 миллиона сельских хозяев – с семьями, вероятно, более 10 миллионов человек. Менее полупроцента из них считались крупными землевладельцами; все остальные были крестьянами. Однако зажиточных крестьян, имеющих от двадцати до ста гектаров земли, насчитывалось всего около 250 тысяч, в то время как число средних крестьян, имеющих хозяйства площадью до двадцати гектаров, оценивалось примерно в миллион. Эти две группы доминировали в социальной иерархии деревни и сильно отличались от более чем четырех миллионов мелких и беднейших крестьян («парцеллистов»), которые не могли или едва могли прокормиться урожаями со своих земельных владений и поэтому в большинстве своем обрабатывали их лишь ради вспомогательного источника дохода, а в основном зарабатывали деньги, батрача на помещиков и на крестьян, имевших больше земли, или уже работая в близлежащем городе[18].

Ниже сельских хозяев и их семей стояли в этой иерархии сельскохозяйственные рабочие, которые вместе со своими семьями насчитывали около шести миллионов человек. Жили они в убогих, даже нищенских условиях. Некоторые из них в начале нового века все еще зависели от землевладельца, хотя этот «полусвободный» статус безземельного обитателя деревни – бобыля или хибарочника – встречался все реже даже в отдаленных районах к востоку от Эльбы. Большинство из них были поденщиками, то есть формально свободными наемными рабочими, хотя принцип рыночного наемного труда утвердился здесь лишь постепенно. Кроме того, существовала еще «челядь», то есть мужчины и женщины, которые, в отличие от поденщиков, были на постоянной основе наняты в качестве вспомогательных работников в поместьях и в крестьянских усадьбах. Зависимость от крестьянина или помещика, все больше воспринимавшаяся как гнет, а также плохие условия труда и жизни, делали миграцию в город и работу на промышленных предприятиях столь заманчивой перспективой для сельского пролетариата и беднейших крестьян.

Город и деревня теперь постепенно начали смыкаться – самыми важными факторами этого процесса были рыночные отношения, государственное управление, железные дороги, налоги, всеобщая воинская повинность и обязательное школьное образование. Тем не менее деревня и в ХX веке оставалась своеобразным миром, с четкой и почти непреодолимой социальной иерархией, небольшими возможностями для социальной мобильности, высокой степенью социального контроля и социальной культурой, сформированной традиционными нормами[19].

Если мы посмотрим на социальную структуру вильгельмовской Германии в целом, то увидим разделенное общество: с одной стороны, быстро растущее капиталистическое классовое общество – городское, индустриальное, характеризующееся огромным ростом и высокой интенсивностью изменений во всех сферах жизни. С другой стороны, существовало аграрное общество, на которое также все больше влияла динамика индустриального общества, но для которого все еще были характерны устаревшие классовые структуры и господство традиционных норм, что также определяло восприятие нового. Таким образом, оба эти явления существовали одновременно и накладывались друг на друга: с одной стороны, жесткие классовые антагонизмы и социальное неравенство, характерные для индустриальных обществ, с другой – классовая дифференциация с ярко выраженными привилегиями для дворянства, военных, чиновников и землевладельцев.

Сравнение с другими странами показывает, что это не было специфически германской особенностью. Параллельное существование традиционных и модерных явлений было скорее нормой, чем исключением для этой длительной фазы перехода от преимущественно аграрного к преимущественно индустриальному обществу. Стилеобразующее доминирование аристократического образа жизни в буржуазных высших классах, сохранение сельских норм и традиций, устойчивая автономия сельского образа жизни – все это можно обнаружить и в других охваченных индустриализацией странах Европы, а также на Юге США.

Поэтому наиболее яркой особенностью развития Германии является огромная скорость экономических, социальных и культурных изменений в десятилетия на рубеже веков. Зоны трения между традиционными и современными ориентациями здесь были больше, конфликтный потенциал – разнообразнее, опыт перемен – интенсивнее[20].

ВОСХИЩЕНИЕ ПРОГРЕССОМ И КРИЗИС ОРИЕНТАЦИИ

Символом этой ускоренной динамики изменений был модерный мегаполис, олицетворением которого был Берлин. «Это новый город, самый новый из всех, которые я когда-либо видел, – написал в 1892 году гость из Америки, Марк Твен. – По сравнению с ним Чикаго выглядел бы почтенным, потому что в Чикаго много старых районов, а в Берлине их мало. Большая часть города выглядит так, словно построена на прошлой неделе»[21]. Строительный бум в Берлине на рубеже веков производил огромное впечатление на современников – целые районы были построены в течение нескольких лет, интенсивность движения транспорта возросла в несколько раз, жизнь стала стремительной. Гости города реагировали на это с соответствующим замешательством, но еще больше – новички, приехавшие в город из сельской местности. «Какое представление мы имели о Берлине! – писал сельскохозяйственный рабочий Франц Ребайн о своем первом путешествии на поезде из Померании в столицу империи. – Нам рассказывали о нем удивительные вещи: о его размерах, домах высотой до небес и сказочном освещении. Количество станционных огней теперь заметно увеличивалось. Мы по очереди высовывали головы из окон вагона и смотрели вперед, на море света в столице. Возгласы удивления и изумления: наверное, во всей Восточной Померании не было столько огней, сколько теперь неслось нам навстречу»[22]. Подмастерье пекаря Исайя Гронах почувствовал то же самое, когда впервые приехал в Берлин из Галиции в 1906 году: «Тут не я приехал в город. Тут город обрушился на меня. Здесь я чувствовал себя так, словно на меня напали, меня атаковали, во все стороны рвали меня новый ритм, новые люди, новый язык, новые нравы и обычаи. Мне нужно было держать себя в руках, распахнуть глаза, напрячь мышцы, чтобы меня не опрокинули, не раздавили, не расплющили»[23].

В эти десятилетия Берлин воплощал в себе стремительное наступление эпохи модерна, как это делали кроме него только Лондон и Нью-Йорк. Непрерывное строительство, появление новых, все более крупных и великолепных магазинов-дворцов, распространение современных средств транспорта и связи символизировали всеобъемлющий оптимизм в повседневной жизни. Исследования природы и овладение технологиями, как твердо верилось, сделают прогресс неограниченным. Вернер фон Сименс, один из самых известных изобретателей и предпринимателей своего времени, выразил эту радостную уверенность в будущем так: «Наши исследования и изобретения приведут людей на более высокие ступени культуры, облагородят их и сделают более способными к идеальным устремлениям; наступающий век естественных наук уменьшит их невзгоды и недуги, увеличит их наслаждение жизнью, сделает их лучше, счастливее и более довольными своей судьбой»[24]. И так же как города можно было ярко освещать ночью и пересекать по километровым туннелям на электропоездах за считанные минуты, как можно было побеждать неизлечимые прежде болезни и делать вещи из искусственных материалов, так и законы социального сосуществования, несомненно, скоро должны были быть изучены, с тем чтобы перепроектировать основы государства и общества, опираясь на принципы рациональности, предсказуемости и технического разума: таково было широко распространенное убеждение.

Но чудеса технологии и организации были лишь одной стороной восприятия нового времени. С другой же стороны новые большие города, и в частности Берлин, олицетворяли собой социальные проблемы – нужду, в которой жили промышленные рабочие, повсеместную нехватку хорошего жилья, растущий антагонизм между богатыми и бедными. «Социальный вопрос» был в центре общественных дебатов в империи на рубеже веков, его поднимали как пролетарии и рабочее движение, требовавшие улучшения социальных условий, так и буржуазия и дворянство, которые видели в таких требованиях угрозу своим привилегиям и даже государству и обществу в целом. Расслоение и раскол общества и связанная с этим борьба между социальными классами рассматривались прежде всего буржуазией как наиболее очевидный недостаток эпохи модерна, и очень скоро появились мысли о том, как можно противостоять такой тенденции к классовому расколу путем подчеркивания национальной общности.

Новые городские агломерации разрушали ландшафт, концентрируя тысячи и сотни тысяч людей на небольшом пространстве, производя отходы и зловоние. В то же время изменился и привычный образ жизни и восприятия людей. Скорость, организация, планирование, расширенное разделение труда, изменившееся восприятие времени и пространства предъявляли новые требования и часто воспринимались как чрезмерные. Историк культуры Карл Лампрехт писал в 1912 году, что жизнь людей теперь определялась новыми единицами времени: «Пятиминутные аудиенции, минутные разговоры по телефону, секундный производственный цикл ротационной печатной машины, измерение с точностью до одной пятой доли секунды при езде на велосипеде». Недомогание от перевозбуждения чувств – «нервозность», «неврастения» – стало модной болезнью того времени, «спешка, беспокойство и неуютность общественного бытия, классовая и расовая ненависть, требование любой ценой изменить экономические и социальные условия» – таковы были причины этого заболевания, как утверждали представители новых дисциплин, занимавшихся этой проблематикой, – невропатологи, психологи, психиатры[25].

Изменилась не только окружающая среда, но и сами люди. Для того чтобы «поставить себя» на фабрике, в городе, в доходных домах, на улице, требовались новые способы поведения и обхождения. Гендерные роли и отношения между поколениями начали меняться. Появились новые удовольствия для досуга, которые повлияли на способы получения опыта и массовый вкус. Но новые ролевые модели, соответствующие изменившимся условиям, не появлялись. Тем напряженнее искали их люди.

На рубеже веков подобные переживания утраты и тревоги переросли в явный кризис ориентации, который стал отличительной чертой эпохи и подвергал новый, индустриальный мир все более жесткой критике. Эта критика нашла своих самых красноречивых и громкоголосых выразителей в среде буржуазии, особенно буржуазии образования. Одним из парадоксов того времени было то, что в то время, когда капиталистическая экономика и модерная наука, то есть важнейшие сферы деятельности буржуазии, достигли в Германии небывалого расцвета, эта буржуазия впала в глубокие сомнения в себе и все больше дистанцировалась от культурных последствий своих собственных успехов. Протест против материализма и власти денег, против «холодного» интеллекта, против разделения труда и узкой специализации, против отчуждения и омассовления был наиболее распространен именно в буржуазной среде и перерос в своего рода бунт против побочных культурных эффектов эпохи модерна в целом[26].

Эти выражения недовольства не обязательно были связаны с неприятием техники, промышленности и науки. То, что установление капиталистического хозяйственного уклада было неизбежно связано со специфическими изменениями в сфере культуры и общества – от классового раскола до «массового общества» и соблазнов большого города, – отнюдь не считалось несомненным. В этом отношении эти разнообразные попытки критики эпохи модерна можно понимать и как попытки принять те стороны новой эпохи, которые воспринимались как положительные, но избежать ее сопутствующих эффектов, которые воспринимались как вредные[27].

Эта критика также показала, что религия, которая традиционно обеспечивала ориентацию и задавала смыслы, утрачивала свое значение. С одной стороны, религиозные установки и привязанность к церкви все еще были наиболее важными культурными факторами в Германии. Принадлежность к одной из двух деноминаций была само собой разумеющейся, причем религиозно-культурные привязанности еще больше углубились из‑за раскола между конфессиями и возникшего в связи с ним соперничества между церквями. С другой стороны, церковь играла все меньшую роль в повседневной жизни, а религиозные нормы, особенно в городах, утрачивали свой обязательный характер: эти процессы, которые невозможно было не замечать, вызвали еще больший рост потребности в истолковании мира, в новом порядке и безопасности[28].

Пересоздание мира с помощью техники, науки и капитала в эти годы, несомненно, сопровождалось утратой чувства безопасности, уверенности и доверия, разрушением привязанностей, в том числе и между людьми, экономической незащищенностью и социальной нестабильностью – но в то же время и расширением возможностей для многих людей, шансами вертикальной социальной мобильности и надеждой на то, что в условиях процветающей индустриальной экономики положение работающего населения в долгосрочной перспективе будет значительно улучшаться. Таким образом, рубеж веков характеризовался одновременно оптимизмом в отношении прогресса и пессимизмом в отношении будущего; облегчением от освобождения от старых условностей и испугом от вторжения чего-то нового в привычный жизненный мир.

Наиболее обычной и распространенной реакцией на эти вызовы была твердая ориентация на старое и традиционное. Первоначально это относилось, прежде всего, к частной сфере семьи и сексуальности, воспитанию детей и образу жизни. В течение XIX века возобладала в качестве образца модель буржуазной семьи, подразумевавшая безусловное главенство мужа над женой и детьми, гендерно специфическое разделение ролей – муж занимался работой и общественной жизнью, жена отвечала за дом и воспитание детей – и идеал единства брака, любви и сексуальности. Однако с конца XIX века аксиомы частной жизни начали меняться. Среди низших классов, особенно в среде нового, часто не связанного узами брака городского промышленного пролетариата, неясные брачные и родственные связи были так же распространены, как и незаконнорожденные дети и матери-одиночки. Боязливым неприятием со стороны многих было встречено появление «юношества», или «молодежи», – казавшейся новой возрастной группы между детством и взрослой жизнью, которая выработала свои собственные варианты образа жизни и новое самосознание. Многие женщины, особенно в среде буржуазии, настойчиво стремились преодолеть традиционные ролевые модели и вырваться из предписанной колеи, сводившей их жизнь к семье и воспитанию детей, и это часто вызывало агрессивное сопротивление мужчин. Проституция и гомосексуализм – явления, которые теперь в больших городах более заметно и массово проявлялись, чем в скромных нишах провинции, рассматривались как символы разрушающей мораль силы эпохи модерна и как атака на семью, брак и нормальность; большой город изображался как «великая вавилонская блудница»[29].

Встречные движения были мощными – они наблюдались не только в публичных заявлениях, статьях в прессе и социальных кодексах поведения, но и в практике судопроизводства. В Имперском уголовном кодексе 1871 года и Гражданском кодексе 1900 года, где были объединены и заново упорядочены различные правовые нормы немецких земель, была предпринята попытка отразить эти угрозы и закрепить традиционные идеалы семьи и морали. Поэтому в том, что касалось наказуемости гомосексуализма, на имперском уровне были приняты не сравнительно либеральные традиции южных земель Германии, а гораздо более строгие прусские нормы, отчасти еще дополнительно ужесточенные. Законодательство о разводе также защищало институт брака от субъективной воли супругов и еще сильнее ограничивало основания для развода. Правовое положение мужа по отношению к жене было в Гражданском кодексе дополнительно укреплено: ее правоспособность была ограничена, она подчинялась мужу, выступавшему теперь в качестве своего рода опекуна по отношению к ней. Незаконнорожденные дети и их матери подвергались значительной правовой дискриминации. Запрет на аборты, подкрепляемый уголовным наказанием, остался в силе и даже был расширен[30].

Такие репрессивные расширения правовой регламентации жизни следует понимать, прежде всего, как реакцию на изменения традиционных структур, их размывание – в реальности или даже только в опасениях. Поскольку существовало опасение, что большой город, промышленный пролетариат, массовое общество, а также стремление женщин и молодежи к независимости разрушат семью, брак и нравственный закон, предпринимались меры к тому, чтобы традиционные нормы, а вместе с ними и традиционные представления о правильном и неправильном, всесторонне зафиксировать и защитить от изменений. За этим стояли, с одной стороны, политические интересы тех групп, которые принципиально выступали вообще против любых изменений в обществе и путем стабилизации нормативных структур стремились зафиксировать распределение власти в нем. С другой стороны, фиксация традиционных ценностей в период экстремальных социальных и культурных изменений отвечала и потребностям всех тех, кто нуждался в подобных жестких кодексах норм, чтобы суметь как-то сладить с наваливающимися новыми явлениями жизни, разобраться в них; такая потребность, безусловно, была у большинства людей в обществе, к каким бы политическим лагерям они ни принадлежали.

Но в то же время существовали и противоположно направленные силы, которые пытались реформировать не только общественную, но и частную сферу жизни и адаптировать ее к новым условиям. Прежде всего это означало, что считавшиеся преступными отклонения теперь делались предметом публичной научной и политической дискуссии, а не просто маргинализировались и подавлялись. Репрессивные методы воспитания, равно как и страдания от жестких сексуальных норм, стали важными темами в литературе. Наготу и сексуальность теперь нередко изображали позитивно, как проявления непосредственности и естественности. Возникло движение за сексуальную реформу, требовавшее изменения правовых норм – в семейном праве, в отношении к гомосексуальности и к внебрачным детям. Заметны стали первые шаги к смягчению строгости нравов: например, постепенно исчезли знаменитые купальные фургоны, которыми прежде должны были пользоваться женщины, чтобы купаться, будучи укрытыми от любопытных взглядов. Дресс-код становился все менее строгим, отношения между полами делались более расслабленными – но только в больших городах, и даже там лишь в ограниченных кругах.

Сочетание энтузиазма по поводу прогресса с позволявшей сохранять уверенность ориентацией на наследие прошлого проявлялось и в других областях – например, в архитектуре того времени. Что касается представительных зданий, то новый Берлин был построен в причудливом стиле историзма, в котором доминировали неоренессанс, необарокко, неороманский стиль: башни, купола, статуи, имитации замков, орнаменты и надписи «под старину» – все это архитекторы применяли при строительстве зданий, предназначенных для самых прозаичных целей, какие только можно себе представить. Склонность к помпезности, пышности и монументальности была видна во всем: железнодорожные вокзалы, похожие на соборы, ратуши, похожие на дворцы Гогенштауфенов, универмаги, похожие на замки из фантастического прошлого, – главное, чтобы было как-нибудь «в старинном немецком стиле». Такое молодое общество, как немецкое, в только что основанном национальном государстве, которого никогда не существовало прежде, тем сильнее подчеркивало традиции, чем более неуверенно чувствовало себя в настоящем. Прежде всего здания с особенно «современным» назначением – банки, страховые компании, вокзалы – облекались в историзирующие одежды. В облике нового здания столовой «Ашингер» в Берлине – это был дешевый ресторан, где одновременно обслуживали более четырех тысяч человек, – этот маскарад доведен до предела: «Фасад в стиле средневекового собора, стены, похожие на языческие гробницы, подвалы, взятые из „Тысячи и одной ночи“, настоящие индийские скальные гнезда, залы – чисто тронные залы готских королей», – с изумлением отмечал один французский журналист[31].

Это сочетание современной техники и монументальной, историзирующей оболочки для нее в архитектуре показывало, насколько люди гордились достигнутым – и в то же время насколько неуверенно они с этим обращались. Это своеобразно проявилось в поведении германского монарха – кайзера Вильгельма II, который представлял страну в этот период экстремальных перемен. Любовь Вильгельма к новинкам техники, появлявшимся в эпоху модерна, была общеизвестна, – равно как и его неприятие сопутствующих явлений этой эпохи – от парламентаризма до модерного искусства. Его ориентация на идеализированное прошлое выражалась как в любви к романтизированному Средневековью, так и в постоянно сменяемых, богато украшенных мундирах. Напыщенный стиль монарха, его склонность к внешней эффектности в поведении и к величественным жестам обличали в нем парвеню, не умевшего обходиться с новым для него богатством и искавшего искусственных символов своей укорененности в истории и традициях прошлого тем больше, чем динамичнее становилось настоящее. Здесь Вильгельм воплотил в себе ведущий, «модерный» тип своего времени: карьерист, поднимающийся по социальной лестнице, стремящийся к статусу и престижу, вечный нувориш без опоры на корни и без спокойного чувства собственного достоинства, компенсирующий это армейской бравурностью, подчеркнутой сверх всякой меры прусской молодцеватой выправкой в сочетании с высокомерием, менталитетом подданного и громким ура-патриотизмом. Конечно, это была карикатура, но именно так Вильгельма часто и воспринимали, особенно после того как он стал допускать один за другим дипломатические промахи и faux pas. Но были и другие типы, которые определяли то время: например, ироничный интеллектуал-литератор или вождь рабочих, сочетавший в себе в равных долях революционность с респектабельностью, или мечтатель-энтузиаст, пекущийся о молодом поколении, или патриарх-фабрикант с нелегким нравом. Но Вильгельм своей неугомонностью, своим сочетанием фанфаронства с чувством собственной неполноценности, своей манерой картаво и отрывисто, с пафосом изрекать слова все же особенно полно выражал дух того времени[32].

Дело в том, что таким поведением монарх удовлетворял и потребности немецкого общества, которое в помпезности и пышных жестах видело выражение своей гордости за стремительный взлет Германии и в то же время, лишившись многих традиций, обеспечивавших опору в жизни, искало того, кто излучал бы уверенность и авторитетность. А это в среде буржуазии ассоциировалось прежде всего с государством и его представителями. Со времен подавления революции 1848–1949 годов сила государственных институтов и слабость парламентаризма были существенными структурными особенностями сначала прусского, а затем прусско-германского общества. Затем, когда национальное государство было создано сверху – его создание стало возможным благодаря трем точно рассчитанным и выигранным войнам, – эта базовая авторитарная структура была дополнена приматом военной сферы в обществе и государстве, который сохранялся даже спустя десятилетия после тех военных успехов. Ни в одном другом промышленно развитом государстве того времени представители военной касты не достигли такого высокого социального престижа. И в воспитании детей, и в общении взрослых между собой моделями служили армейские манеры. Авторитарное государство, в котором царил армейский дух, надежно обеспечивало стабильность жизни и сулило безопасность, постоянство и надежность в мире, который буквально трещал по швам[33].

Еще одним примером поиска ориентиров в чем-то привычном как одной из доминирующих характеристик того времени, служит рабочее движение. Оно возникло, когда новые городские наемные работники заключили оборонительный союз, чтобы отстаивать свои социальные и политические интересы в отношениях с предпринимателями и государством: их целью было добиться гарантии удовлетворения хотя бы самых базовых жизненных потребностей через повышение заработной платы и первые зачатки социального обеспечения, а также получить пропорциональное политическое представительство в парламентах, чтобы там защищать интересы рабочего класса. В то же время социалистическое рабочее движение в Германии, как и в других странах, разделяло энтузиазм по поводу экономического, технического, научного и культурного прогресса эпохи, будучи убежденным, что когда-нибудь этот процесс принесет блага и широким трудящимся массам, если только будет установлена бóльшая политическая и социальная справедливость. Социал-демократически настроенные рабочие в Германии были убеждены, что будущее принадлежит им[34].

Однако в настоящем организации рабочего движения были, прежде всего, убежищем, обеспечивающим безопасность и сплоченность в неуправляемом новом мире. Первый путь уже упомянутого подмастерья-пекаря Исайи Гронаха, который чувствовал себя почти раздавленным после прибытия в Берлин, привел его в дом профсоюзов на берлинской набережной Энгель-уфер. Здесь ему был оказан дружеский прием. Профсоюз пекарей предложил ему помощь и чувство, что он среди давних знакомых: «Мне дали информацию, номер в очереди на получение удостоверения, финансовую поддержку и совет, где можно переночевать и поесть. <…> Да, мне было страшно! Берлин! Этот гигант внушал мне уважение – но дом 12 по набережной Энгель-уфер был дружелюбен, назвал меня коллегой, товарищем и протянул мне руку. Мое сердце наполнилось уверенностью в себе»[35].

Эта интеграция в привычную социальную и культурную среду, в «социально-моральное окружение» приобрела большое значение в десятилетия после рубежа веков. Тесная сплоченность, которую обеспечивало социалистическое рабочее движение с его разнообразными ассоциациями и организациями для преодоления жизненных трудностей и обеспечения своего существования, действовавшее далеко за пределами политических целей, является самым значительным примером этого. Аналогичные примеры можно найти и среди рабочих-католиков с социальными и культурными ассоциациями католической церкви и Партии центра как политической организации, а также среди польского меньшинства, которое создало плотную сеть культурных, социальных и политических учреждений, чтобы обеспечить безопасность и ориентацию поляков, проживающих в Рурской области.

Иммигранты, будь то немцы или поляки, лишь постепенно принимали новую, тревожную среду и тем более тесно объединялись в частной сфере, ориентируясь на традиционные ценности родного общества, чем сильнее менялась их привычная жизнь. Это привело к характерному разрыву между миром, в котором теперь жили новоприбывшие, и той культурной ориентацией, на которую они стремились опереться. Эта ментальная и культурная опора осуществлялась, в частности, через правила и идеи относительно семьи, брака, сексуальности и через определения нормальности – правила, которые черпали свою легитимность из представлений о старых традициях и из ценностных ориентаций, которые якобы действовали на протяжении веков. Во многих случаях это было желаемое, принятое за действительное, – вымышленные образы старинной, но теперь находящейся под угрозой традиции, которая должна быть восстановлена и укреплена с помощью жестких санкций в качестве оплота против наступающего нового. Но то, что эти представления были в значительной мере плодом вымысла, не уменьшало их эффективности[36].

Эта взаимосвязь отхода от традиционного и ориентации на него становится особенно очевидной в молодежном движении. Изначально оно было частью более широкого движения «реформаторов жизни», которые стремились найти свой собственный, новый путь в мире вильгельминизма, который воспринимался как ограничивающий и угнетающий, стремились к свободе, природе и оригинальности и вырваться из ограничений условностей. Влияние этих стремлений было заметно в области жилищного строительства и городского планирования, а также в сфере образования или сексуальной политики. Однако молодежное движение было гораздо шире, а также более диффузным в своих целях, чем «реформаторы жизни». Однако, прежде всего, оно было более влиятельным, причем на протяжении десятилетий.

В основе молодежного движения лежали попытки учеников гимназий из больших городов около 1900 года порвать с большим городом, массовым обществом и индустриализмом, а также с родительскими домами и школами, которые воспринимались как узкие и авторитарные, чтобы вернуться к природе, свободной жизни и товариществу с единомышленниками. Походы по якобы первозданной природе, простота вдали от цивилизации, сон у костра под открытым небом, прославление народных обычаев, празднование солнцестояния по древнегерманским обычаям, энтузиазм по поводу выдуманного, романтического Средневековья характеризовали это быстро растущее движение среди молодежи среднего класса. Она достигла своего апогея в 1913 году, когда тысячи представителей молодежных движений собрались на горе Хоэр Майснер и в ходе патетического действа поклялись «строить свою жизнь в соответствии с собственным определением, собственной ответственностью, с внутренней правдивостью»[37].

Хотя такие устремления часто ограничивались выходными или воскресными экскурсиями в городской лес и вскоре приобретали причудливые формы, это молодежное движение, критикующее цивилизацию, выражало столь же широко распространенное недовольство модерным безудержным экономическим ростом и массовым обществом Германской империи, сколь и глубокую тоску по уверенной ориентации, простоте и непосредственности. То же самое относится и к стремлению многих городских жителей, уставших от цивилизации, бежать из крупных городов на природу, где они предавались культу солнца, света и «жизни», здоровья и природы и вскоре нашли множество самых различных подражателей. Они были во многом связаны с молодежным движением.

Ядром этого очень разношерстного движения являлся сам идеал «юности». Признание собственной молодости считалось подлинным актом освобождения. Это становится более понятным, если принять во внимание, что в предшествующие десятилетия ролевой моделью немецкого общества был зрелый, пожилой мужчина. Немецко-австрийский писатель Стефан Цвейг, родившийся в 1881 году, вспоминал в своих мемуарах школьные годы как одно сплошное наказание шпицрутенами за то, что он еще не стал взрослым, и сетовал на то, что в 1880‑х и 1890‑х годах «молодость становилась препятствием в любой карьере, и только возраст был преимуществом». Таким образом, «в тот век безопасности каждый, кто хотел пробиться вперед, должен был использовать все возможные способы маскировки, чтобы казаться старше. <…> Люди надевали черные сюртуки, усваивали неторопливую походку и, по возможности, приобретали легкую полноту, чтобы воплощать эту желанную степенность, а те, кто был амбициозен, старались, по крайней мере внешне, отречься от молодости – возраста, который подозревали в несолидности»[38].

В эпоху перемен люди ориентировались на старое и привычное – а молодежное движение восстало против этого и искало новые, более модерные модели. Парадоксальным образом она нашла их в еще более древних и оригинальных мифах Средневековья, романтизма и архаичного природного мистицизма. Таким образом, молодежное движение выражало и то и другое: неуверенность, вызванную стремительной динамикой перемен на рубеже веков, и в то же время неприятие общепринятых форм, в которых реагировали на эти перемены. В то же время миф о молодежи отражал изменившуюся демографическую структуру немецкого общества – никогда ранее доля молодежи в общей численности населения не была так высока, как в то время; в новых городских центрах с особенно высокой долей недавно иммигрировавших рабочих это стало особенно очевидным.

Еще более сильными, чем в молодежном движении, и в то же время по-разному связанными с ним, были попытки рывка вперед среди художников-авангардистов, чьи произведения, равно как и их образ жизни, выражали в своем радикализме степень и глубину социальных изменений и тем самым также отражали внутренние противоречия эпохи. Ведь, с одной стороны, они искали и находили новые, доселе неизвестные формы «модерного» выражения в своих текстах и картинах, которые соответствовали новой эпохе. С другой стороны, резкий поворот против нового городского и индустриального мира был выражен в их произведениях, часто даже более экстремально, чем в экспериментах реформаторов жизни или поисках смысла молодежного движения. Конечно, смешения и переходы всех видов были характерны для необычайно яркой и динамичной культурной жизни Германии на рубеже веков, особенно Берлина. Но за многообразием литературных стилей и эстетических школ с их бесконечными переходами прослеживаются четкие тенденции. В центре интереса были уже не социальные потрясения, вызванные капитализмом, как это было до 1890‑х годов в натурализме, а культурные последствия индустриализма, которые воспринимались как потери.

Художественные течения, обратившиеся против натурализма, были разнообразны – декаданс, импрессионизм, символизм, неоромантизм, стиль модерн (югендстиль), стилистическое искусство, наконец экспрессионизм. Всех их объединяет отказ от прямого участия в общественной жизни и политике. В центре внимания теперь были проблемы большого буржуазного «я», художественной, автономной личности, которая, страдая от навязываемых новой жизнью выборов и пустоты нового массового общества, уходила в царство идеального, чистого искусства. Отсюда должно было стать возможным обновление мира через торжество духа и эстетики, через обращение к личности и общности, а не к массе и обществу. Против условностей буржуазной цивилизации, против ориентации на рациональность, достижения, полезность и технический прогресс, новые художники устанавливали культ автономного «я», молодости, «жизни» – и самого искусства[39].

Это новое отношение к искусству проявилось в почти химически чистом виде в творчестве поэта Стефана Георге, который, будучи главой и наставником эзотерического кружка преданных ему учеников, пропагандировал радикальную эстетику абсолютного искусства – «против бездуховного духа времени, против людской мании величия, против прогрессистского безумия, против фраз о равенстве, против нивелирования всего великого, против растворения ценностей, против либерально-демократических посредственностей, против предписанной оптики, против власти „общества“ и его банального рационализма, против эмфатического индивидуализма», как писал Томас Ниппердей. В то же время эта литература была весьма и весьма «модерной», поскольку авторы круга Георге рано распознавали и подхватывали зарождающиеся течения времени и делали это в новых художественных формах, которые соответствовали времени и воспринимались современниками как революционные: это был модерный бунт против эпохи модерна[40].

Однако подобное оставалось – как и разнообразные попытки новых форм жизни в общинах, сельских коммунах или даже распространение новой сексуальности – полем игры небольших авангардных меньшинств. Но влияние таких идей, особенно на буржуазную молодежь, было огромным. Культ Стефана Георге, например, оказал глубокое и продолжительное влияние на немалую часть тех, кто родился на рубеже веков. Сформулированная в его кругу радикальная критика достижений нового мира вошла в образ мыслей и чувств целого поколения.

Это важно еще и потому, что часть реформаторских движений и нового художественного авангарда в своей культурной критике сомкнулись с более политизированными формами протеста против модерна. Так здесь сформировалось непримиримое отношение к конкуренции, конфликтам и парламентскому представлению интересов социальных групп и политических партий. В противоположность этому консервативные революционеры заявляли о своей приверженности гармоничной, «органической жизни» как идее жизни, не отчужденной, свободной от рыночных отношений, утилитарного мышления и прагматизма, которую, впрочем, должно обеспечивать сильное, авторитарное государство – Томас Манн позже назвал это «обращенность вовнутрь, защищенная властью»[41]. Это включало также критику «потери глубины», чисто внешнего технического прогресса, материализма, отчуждения и потери смысла. Резкое противопоставление автономной личности и тенденций «массового общества», сетования на отсутствие трагизма и глубины характеризуют утверждавшиеся в этих кругах тенденции. Они достигли кульминации в противопоставлении общности и культуры, с одной стороны, общества и цивилизации – с другой, и несли в себе явные элементы антилиберального мышления, направленного против принципов Просвещения[42].

Радикальные изменения в мире, произошедшие в течение двух десятилетий перед Первой мировой войной и воспринимавшиеся как кризис и угроза буржуазному обществу, привели к появлению не менее радикальных ответов на этот кризис, особенно в Германии. Это проявилось в расцвете великих политических идеологий, которые в период роста массового общества мобилизовали больше людей, чем когда-либо прежде. Модерные идеологии – это концепции истолкования мира. Они объясняют сложные ситуации в броской и правдоподобной форме, однозначно указывают на тех, кого следует считать причиной происходящего, и тем самым предлагают людям руководство к действию, обеспечивая им уверенность поведения. В рассматриваемый здесь период модерные идеологии заполнили пробелы, оставшиеся после того, как отступили религии, прежде дававшие людям ориентацию. В то же время идеологии стали отражением модерных обществ, основанных на участии граждан в политике, из‑за чего мобилизация сторонников в невиданных прежде масштабах стала важнейшим политическим фактором: она осуществлялась через выборы, через политические действия, такие как демонстрации или забастовки, через появляющиеся средства массовой коммуникации и через возникновение мощных политических и социальных массовых организаций.

Социалистическое рабочее движение послужило моделью для такого сочетания идеологии, политических действий и массового движения. Это была одновременно ассоциация социальной поддержки и политическая партия, а убежденность в том, что, будучи вооружена марксизмом, она обладает объяснительной системой, позволяющей точно анализировать текущие процессы изменений и надежно предсказывать дальнейшее развитие событий, придавала ее последователям уверенность в себе и сознание собственной значимости.

Успех популяризированного марксизма основывался прежде всего на том, что опыт эксплуатации, дискриминации и преследования социалистических рабочих можно было объяснить как часть той вечной борьбы между эксплуататорами и эксплуатируемыми классами, которая проходит через всю историю человечества. Таким образом, эта теория обрела историческую легитимность и глубину. С его помощью социальную и политическую дискриминацию, которой подвергались рабочие, можно было объяснить и показать, что положение дел поддается изменению.

Попытки властей противостоять пролетарским бунтарям с помощью исключительных законов и использования войск подтверждали марксистский анализ классового государства и классовой справедливости и укрепляли убеждение в правильности собственных теорий, которые не только верно описывали настоящее и историю, но и тенденции будущего – несовместимость классовых антагонизмов, необходимость социализма, утопию бесклассового общества, в котором больше не будет эксплуатации и социальных противоречий. Возникшая уверенность и сила убеждений, смесь правдоподобного анализа настоящего и политической религии заложили основу для тесной сплоченности и готовности к самопожертвованию немецкого рабочего движения на протяжении более чем столетия[43].

Противоречия, которые не поддавались объяснению с помощью марксистской теории, просто отрицались: так, например, значительная часть нового рабочего класса, особенно в период с 1850‑х по 1880‑е годы, действительно была социально обнищавшей, однако начиная с 1890‑х годов появились явные свидетельства медленного, но неуклонного улучшения социальной ситуации. Хотя в рабочем движении поддерживалась идея интернационализма, согласно которой в обществах при капитализме доминируют социальные, а не национальные различия, на самом деле даже социалистически настроенные рабочие все больше проникались идеей национального единства, привязанностью к отечеству и патриотизмом.

Революционная же ориентация рабочего движения вскоре была в политической практике смягчена, тем более что социальные и политические успехи социал-демократии в условиях империи становились все более значительными. Тем не менее СДПГ как минимум официально придерживалась своих революционных базовых убеждений – уже хотя бы потому, что радикальный дискурс о грядущем идеальном обществе ориентировал на перспективу избавления от страданий и, таким образом, был важным фактором мотивации для укрепления боевого духа и чувства солидарности у рабочих. Кроме того, усиление социал-демократии вело ко все более острой реакции со стороны государства и правых сил, поэтому часто казалось, что шансов на успешные реформы и постепенные изменения в политической и социальной системе империи нет. Обострение политических конфликтов в начале ХX века привело к появлению радикального, революционного крыла социал-демократии, которое последовательно проводило в соответствии с марксистской теорией курс на насильственное свержение системы и диктатуру пролетариата. Так зародилась Коммунистическая партия – и не только в Германской империи, поскольку марксизм, разработанный в Германии, прекрасно экспортировался и стал теоретической основой зарождающихся социалистических рабочих движений во всем индустриальном мире, прежде всего в России, поскольку русские революционеры в своем анализе капитализма всегда ссылались на ситуацию в развитых капиталистических обществах Запада, и особенно в Германии[44].

Сила марксизма, однако, не является свидетельством того, что социальные противоречия или политическое угнетение рабочих были особенно ярко выражены в Германии – скорее наоборот: сравнение с другими развивающимися индустриальными странами Запада здесь определенно в пользу Германии, хотя бы из‑за ее ранней ориентации на государство всеобщего благосостояния, не говоря уже об отсталой деспотической России. Скорее, становится очевидным, что Германия стала экспериментальным полем эпохи модерна на рубеже веков благодаря своему особенно успешному и, прежде всего, особенно быстрому экономическому, социальному и культурному развитию: за двадцать пять лет, прошедших с 1890 года до начала Первой мировой войны, последствия стремительных потрясений переживались здесь, так сказать, бесконтрольно, а возможные реакции и ответы на них разыгрывались во всех вариантах и в бешеной спешке. В перегретой атмосфере взрывообразно разраставшегося Берлина за очень короткое время появились новейшие варианты не только научных, технических или инфраструктурных достижений, но и культурных и идеологических. Экспрессионизм и движение за реформу жизни, радикальный национализм и радикальный марксизм, молодежное движение, модерный антисемитизм и сионизм, движение фёлькишей и ранние формы коммунистического мирового движения были задуманы и опробованы здесь почти одновременно, а иногда и в одном месте.

Из всех этих движений и идеологий национализм достиг наибольшего динамизма и наиболее интенсивного распространения. В Германии до основания Германской империи в 1871 году он был оппозиционным движением, тесно связанным со стремлением к либеральным свободам, демократии и парламентаризму. Более того, он не был привязан к национально определенному государству, а был культурным и языковым национализмом, который, по общему признанию, рано установил свою идентичность, отличаясь от негерманских групп и наций. С достижением своих целей путем создания немецкого национального государства по малогерманскому пути он мутировал в имперский национализм и, таким образом, в центральную интеграционную модель молодой, чрезвычайно разнородной и разобщенной «нации», которая теперь должна была стремиться как можно скорее обернуть объединяющие узы вокруг этого аморфного и непостоянного образования. То, что должно было считаться «немецким», изначально определялось прежде всего отграничением от не-немцев – поляков на востоке и французов на западе. Кроме того, рано возникло внутреннее размежевание с теми, кто сопротивлялся этому засилью национального государства как основной или даже единственной формы привязки и предпочитал другие ориентации: социал-демократы, прежде всего, с их ориентацией на интернационализм, а также католики с их связью с папской церковью в Риме. Уже в начале своего существования новогерманский национализм также дистанцировался от единственного нехристианского меньшинства в Германии – евреев. Из этого в 1880‑х годах вырос вполне традиционный, протестантский партийный антисемитизм, который, однако, довольно скоро исчез и уступил место другим вариантам[45].

Таким образом, национализм объединил в себе многие, если не все, недовольства, претензии, страхи и тревоги: страдание от социальных потрясений и политических конфликтов, восторженное предпочтение единства многообразию, отчаяние перед лицом сложности модерного мира и стремление к простым объяснениям, страх перед анархией свободы, поиск перспектив избавления от тягот и квазирелигиозной жизненной опоры. Но помимо этого он же давал новый опыт опьянения массовыми мероприятиями и вновь пробудившееся наслаждение силой, стремление к власти и национальный экспансионизм.

С основанием национального государства сверху немецкий национализм в значительной степени лишился своего антиавторитарного, даже революционного импульса и быстро превратился в одну из доминирующих характеристик культуры новой Германской империи, которая, как и все молодые национальные государства, изначально стремилась прежде всего приобрести как можно более древние традиции и таким образом заявить о себе как о «естественном», а не просто политически желаемом объединении. Уже одно это сделало постоянную отсылку к древней Германской империи постоянным явлением в повседневной культуре. Культ германского Средневековья, германских племен, переселения народов и освободительных войн был призван продемонстрировать историческую глубину и, следовательно, легитимность и произвел эффект далеко за пределами образованных средних слоев, которые были особенно восприимчивы к нему.

В новом имперско-германском национализме объединились гордость за почти невероятный подъем Германии, энтузиазм по поводу ее экономических успехов и достигнутого ею «мирового значения». В то же время, однако, национализм стал точкой, в которой сфокусировался кризис модернизации. Людям, которых тревожил страх перед возможной утратой социального статуса, вызванный быстрыми процессами перемен, кризисными и непредсказуемыми колебаниями экономической конъюнктуры, страданиями от последствий городской цивилизации и культуры эпохи модерна, приверженность собственной нации давала чувство естественной принадлежности к чему-то большому и успешному, с помощью которого можно было преодолеть внутренние раздоры и компенсировать нарушение чувства идентичности, потерю ориентации и страхи перед будущим.

Вскоре новый национализм обратился и вовне: экономической мощи должна была соответствовать внешняя демонстрация силы. С начала века возникали националистические массовые организации, которые проводили кампании за «германизацию» прусской части Польши, расширение германской колониальной империи, за «мировое значение» Германии и достигли значительной эффективности. Идеологические основы национализма также начали меняться. Хотя Бисмарк, создавая империю, сделал это вразрез со всеми великогерманскими устремлениями и отказался от планов создания пангерманского государства, с начала века подобные цели, выходящие за пределы малогерманской империи, все чаще провозглашались вновь, но теперь уже со ссылкой на то, что немецкий «народ» разбросан по разным государствам и требует единства.

Проявляющаяся здесь связь между антимодернистской критикой и фёлькиш-националистическими тенденциями видна уже у двух старших протагонистов антилиберальной критики культуры, чьи широко читаемые основные работы появились в 1880‑х и 1890‑х годах, – Пауля де Лагарда и Юлиуса Лангбена. Оба они, выступая против бездушного материализма нарождающейся эпохи модерна, проповедовали религию внутренней душевности, искренности и идеализма, которая должна черпать свои силы в «народе». Под «народом» подразумевались не «народные массы» в республиканском смысле – как противоположность «властям» – а члены «нации». Если вначале «народ» еще был скорее культурно понимаемой категорией, то теперь он все чаще переосмысливался как биологическая, «расовая» категория, основанная на происхождении. Это означало, что была найдена естественная, то есть от природы данная, «органическая» категория, которую можно было связать с тоской по исконному, подлинному и противопоставить «механистическим» категориям эпохи модерна, таким как класс или общество[46].

Эта идея нашла отражение и в новом законе о германском гражданстве. Поскольку в условиях экономического бума приток иностранных, в основном польских, рабочих в сельское хозяйство и промышленность Восточной Германии продолжал расти, было законодательно установлено, что немцами считаются те, кто произошел от немцев, но не те, кто родился в Германии. Решающим фактором, как подчеркивали немецкие консерваторы при обсуждении закона в рейхстаге, было то, что «происхождение, кровь, является решающим фактором для приобретения гражданства. Это определение прекрасно служит для сохранения и поддержания народного (völkisch) характера и немецкого своеобразия»[47].

Определение немца через «кровь» и «расу» могло быть и было обращено против германских евреев. Возникший в империи новый антисемитизм ссылался уже не на религиозные различия и традицию христианской ненависти к иудеям, а все больше на постулируемую биологическую – «расовую» – инаковость евреев. Тем самым был сформулирован постулат о немецком народе как о биологической единице. Налицо было явное отличие от традиционного антисемитизма, который еще основывался на христианском антииудаизме и впервые привлек к себе политическое внимание в ряде антисемитских течений и партий начиная с 1880‑х годов. Но, в то время как этот политический антисемитизм, казалось, после рубежа веков начал утрачивать свое значение, социальный антисемитизм начал, наоборот, распространяться, причем даже в тех социальных слоях, где он ранее не играл большой роли, особенно среди буржуазии образования, интеллектуалов и художников, где он сочетался с критикой цивилизации и культуры модерного общества[48].

Довольно типичным примером этого является Людвиг Клагес, один из модных германских философов периода поздней империи. В двадцать с небольшим лет он попал в сферу влияния мюнхенской богемы и ее звезды – Стефана Георге, а затем вскоре вошел в круг так называемых «космистов», которые противопоставляли модерное настоящее как место апокалиптически нарастающего распада, считали себя избранными, первопроходцами и выделяли себя из «массы незначительных людей». В модерном обществе, заявлял Клагес в своих ранних работах, люди больше не живут, а «только существуют, будь то как рабы „профессии“, изнашиваясь подобно станкам на службе больших предприятий, будь то как рабы денег, бессмысленно отдающиеся цифровому бреду акций и предприятий, будь то, наконец, как рабы городского безумия развлечений». Эти распространенные темы критики культуры Клагес объединил с заклинаниями, призванными воссоздать исчезнувший, гармоничный мир «народа» с его праздниками, песнями и костюмами. Вместо них люди теперь получали «в качестве даров „прогресса“ <…> бренди, опиум, сифилис». Людям приходилось терпеть «дымящие трубы, оглушающий шум улиц и светлые, как день, ночи», а также популярные песни, мелодии оперетты и кабаре – а исконная, природная жизнь была, по словам Клагеса, утрачена[49].

А главной причиной отчуждения людей от «жизни», продолжал он свою линию рассуждения, стало влияние этно-религиозной группы, которая не опиралась на традиции народа и была чужда ему, – евреев: «Мы считаем те силы и дела, с помощью которых современный мир надеется превзойти старый, включая хваленый прогресс и униформированную мораль, происками главными образом иудаизма», – писал Клагес в 1900 году[50]. Психологически еврей предстает у него как тип «современного истерика», для которого характерны такие качества, как «потребность в признании его значимости», «тщеславие», «аляповатая внешность», «престижное высокомерие». Это отразилось в «росте литературного потопа», в «рекламе», «газетной шумихе» и «партийной жизни, пронизанной самыми личными сплетнями». Здесь, по словам Клагеса, мы видим «влияние новой, цепкой, но лишенной качества жизненной силы, которую несет неумолимо нахлынувшая стихия этого вырождающегося семитизма»[51].

В евреях беспокойные эзотерики, такие как Клагес, нашли объект, на котором могли зафиксировать свои навязчивые мысли о разложении и вырождении. Как и они, немалая часть художественного авангарда, а также молодежного движения в годы, предшествовавшие Первой мировой войне, окрасилась в фёлькиш-цвета и восприняла антиеврейские убеждения. Но это не было доминирующим – среди множества политико-культурных движений тех лет антисемитизм далеко не определял культурную жизнь на рубеже веков. Что здесь более значимо, так это явно легко устанавливавшаяся связь между критикой эпохи модерна и антисемитизмом, которая, как оказалось, могла соединяться со многими направлениями мысли.

Было много попыток противостоять явлениям эпохи модерна, которые воспринимались как угрожающие и раздражающие, – особенно тем, которые противоречили буржуазным нормам поведения: например, фактическому или кажущемуся росту преступности, проституции, гомосексуальности, «одичания молодежи» и психических заболеваний. Одним из наиболее влиятельных подходов здесь стало распространение социал-дарвинистских концепций и концепций расовой гигиены. Ведь с популяризацией учения Дарвина таким явлениям теперь, как казалось, было найдено объяснение, причем такое, которое выглядело правдоподобным и – что было особенно важно для этого века веры в прогресс и науку – научно обоснованным. По Дарвину, отбор необходим в природе, чтобы уравновесить диспропорцию между избытком потомства и доступными источниками пищи. В борьбе за существование выживают только самые приспособленные, что является необходимым условием для постоянного совершенствования и более высокого развития вида. Эти идеи, согласно которым причина эволюции организмов кроется в «естественном отборе», были самим Дарвином, а в Германии прежде всего Эрнстом Геккелем, позже распространены и на человека[52].

Это стало отправной точкой для переноса дарвиновской модели из сферы биологии в сферу общества, причем с характерным сдвигом: теперь в борьбе за существование выживали не наиболее приспособленные, а сильнейшие. Принцип отбора, казалось, всегда определял правила сосуществования людей, однако в Новое время предпосылки для борьбы за существование исчезли – например, из‑за отсутствия голода в результате модернизации сельского хозяйства. В то же время модерная цивилизация посредством медицины, социального обеспечения и благотворительности поддерживала и тех людей, которые ранее проигрывали в этой борьбе и «отсеивались» как слишком слабые. Благодаря этому люди оказались избавлены от необходимости «борьбы за существование», а естественный закон отбора перестал действовать. В результате слабые размножились в значительном количестве, так что основа эволюции – выживание только сильных – перестала действовать. То есть, согласно социал-дарвинистской теории, именно последствия форм государственной помощи нуждающимся и слабым, выработанных на основе буржуазной традиции гуманизма и постулата равенства, с одной стороны, и христианского взгляда на человека как на творение Божье, с другой, угрожали или даже препятствовали дальнейшему и более высокому развитию человечества или народа.

Эти идеи были отчетливо связаны с успехами медицины и гигиенизма в борьбе с основными распространенными в то время заболеваниями. Подобно тому как удавалось теперь распознавать и побеждать болезни человеческого тела посредством научного анализа их причин, можно было, согласно этой идее, точными научными методами бороться и с причинами болезненных явлений в обществе.

Эти идеи в конце XIX века высказывались в самых разных вариантах и относились к различным группам, которые воспринимались как «неполноценные», – от «слабоумных» до людей с врожденными физическими заболеваниями, от «закоренелых преступников» до «неспособных любить» и «некрасивых» людей.

Например, мюнхенский врач Вильгельм Шалльмайер в своем исследовании показал, что модерная система социального обеспечения поддерживает именно те группы населения, которые обладают особенно плохими наследственными предрасположенностями и к тому же рожают особенно большое количество детей. Медицина, писал он, успешно борясь с массовыми заболеваниями, почти полностью нейтрализовала механизмы «естественного отбора», и в результате генофонд немцев в целом ухудшился. Чтобы противодействовать этому, необходимо повысить рождаемость, людей с плохой наследственностью принудительно стерилизовать, а людей с особенно хорошей наследственностью побуждать производить больше детей – например, с помощью налоговых льгот и социальной поддержки[53].

Такое мышление встречалось не только в правой части политического спектра. Альфред Гротьян, автор раздела о здравоохранении Гёрлицкой программы СДПГ, также призывал к сегрегации и помещению в приюты тех рабочих, которые были «больны туберкулезом, половыми и нервными заболеваниями, сумасшедших, эпилептиков, слепых и глухих, калек, пристрастившихся к алкоголю, немощных, получивших серьезные травмы в результате несчастных случаев и инвалидов»[54]. Расовая гигиена и «евгеника» как компоненты социально-биологического мышления были в начале ХX века широко распространены среди социологов, медиков и криминологов во многих западных странах, например в Англии, Скандинавии и, прежде всего, в США, где постулаты расовой гигиены Гальтоновского общества и особенно евгениста Чарльза Б. Девенпорта получили определенное влияние на иммиграционную политику правительства.

Однако подобные идеи повсеместно встречали и решительное сопротивление, как среди гуманистически ориентированных групп, так и в рабочем движении и, прежде всего, в христианских церквях – здесь, правда, со специфическими особенностями: ведь именно церкви рассматривали социальную гигиену и расовую антропологию как часть культурного модерна, против которого они выступали, чтобы сохранить традиционные ценности и моральные ориентации. Поэтому попытки бороться с «болезненными проявлениями» эпохи модерна столь же модерными средствами они рассматривали как обостренное выражение социальных и культурных противоречий рубежа веков.

Если мы сравним процессы, описанные здесь, с тем, что происходило в других европейских странах, мы должны будем сначала подчеркнуть то, что является общим для всех индустриальных европейских обществ: поиск знакомого, стремление сориентироваться перед лицом быстро меняющейся среды – это можно обнаружить как в Германии, так и во Франции, Нидерландах, Австрии, Италии или Великобритании, хотя и с местными отличиями. Появление критики современности и движений за реформы, рабочего движения, антисемитизма и радикального национализма наблюдалось и в других странах – во Франции, в России или Австрии – причем даже сильнее, чем в Германии[55].

Особенностью немецкого случая была, прежде всего, стремительность и быстрота этих процессов; в частности, этим объяснялся радикальный характер и возникавших идеологий, и художественных попыток их переработки. В большинстве других стран, как представляется, существовали сдерживающие элементы, которые ослабляли такие движения, замедляли трансформацию или ограничивали ее региональными или социальными сегментами, – например, во Франции, где на значительной части территории страны модернизация в городах долгое время оставалась мало заметной, по крайней мере, гораздо меньше, чем в отдаленных сельских регионах Германии. В Великобритании переход от аграрного к индустриальному обществу произошел почти на пятьдесят лет раньше, и проходил он в течение гораздо более длительного периода времени – с начала XIX до начала XX века. В России модернизация свелась к нескольким островкам развития в море сельской отсталости. Германия, как быстро становится очевидным, с конца XIX века переняла у Великобритании роль лаборатории модерна в Европе, и потому ее развитие было соответственно разнообразным, динамичным и кризисным.

По сей день этот этап истории Германии вызывает необычайный интерес. Мы видим общество, переполненное жизненной силой и сознанием начала нового пути, которое не только за кратчайшее время прошло путь от аграрной, во многом отсталой страны до доминирующей континентальной экономической державы, став мировым лидером почти во всех областях экономики, науки и технологии, но и в течение двадцати пяти лет разыграло, разработало, обсудило и испытало почти все культурные и политические способы реакции и арсеналы основных политических идеологий, сформировавших облик ХХ столетия, и грандиозные проекты культурного модерна вместе с противодействовавшими им движениями.

Конечно, понятно, что в условиях столь динамичных перемен немалая часть населения стремилась прежде всего к безопасности, к уверенности и к стабильности связей. Столкнувшись с совершенно новой средой, которую многие воспринимали как враждебную, многие начинали ориентироваться на прошлое – на традицию, на культурные ценности реально пережитого или желаемого прошлого: это давало им возможность ощутить стабильность и доверие. В то же время, однако, эту переориентацию следует понимать как предпосылку для постепенного процесса интеграции, который происходил на протяжении нескольких поколений и в ходе которого под защитой этих разговоров о традиции происходила постепенная адаптация к новому. Таким образом, период быстрых перемен, начавшийся в 1890 году, можно понимать как фазу долгосрочного, занявшего несколько поколений, процесса трансформации и обучения жизни в формирующемся модерном индустриальном обществе. То, что в ходе этого процесса обучения придется пройти сквозь небывалые кризисы и неудачи, то и дело начинать сначала, было понятно сразу, но насколько глубокими будут эти кризисы, невозможно было ни предвидеть, ни решать.

Германская империя задала действовавшие еще и во второй половине ХX века представления о процветании и успехе немецкого государства, которое характеризовалось, как выразился один из его самых суровых критиков, «высокой степенью правовой безопасности, правами на участие в политической жизни, подобные которым были обеспечены лишь в нескольких западных государствах, а также социальной политикой, какая помимо Германии была только в Австрии и Швейцарии, возможностью решительной критики и успешной оппозиции, свободой мнений с редкими проявлениями цензуры, возможностями получения образования, восходящей социальной мобильностью, ростом благосостояния» и «ощутимо улучшавшимися возможностями для жизни и участия в управлении государством»[56].

В то же время, однако, противоречия, которые нарастали в этом обществе, были чрезвычайно сильными и, с учетом описанного развития событий, неизбежными. Выбор способов их разрешения оставался открытым и зависел от множества факторов: во-первых, от сложившейся в стране констелляции политических сил, от которой, в свою очередь, зависело, будет ли в среднесрочной перспективе создана политическая и социальная система компромиссов, способная сглаживать постоянно возникавшие социальные, культурные и политические кризисы. Во-вторых, от экономической конъюнктуры: ведь очевидно, что относительное спокойствие общества эпохи империи имело своей предпосылкой экономический рост, то есть было обеспечено улучшением социального положения, особенно низших социальных слоев. В-третьих, и это самое главное, дальнейшее процветание определялось тем, будет ли у немецкого общества достаточно времени, чтобы пройти через эти процессы трансформаций и обучения.

2. НОВАЯ ИМПЕРИЯ

НАСЛЕДИЕ БИСМАРКА

Когда 20 марта 1890 года молодой кайзер Вильгельм II отправил в отставку канцлера Бисмарка, в Германской империи, которую тот основал и которой жестко управлял в течение двадцати лет, воцарилось чувство облегчения. «Счастье, что мы от него избавились, и многие, многие вопросы теперь будут решаться лучше, честнее, яснее, чем раньше», – со вздохом облегчения заметил, например, Теодор Фонтане[1]. Великое политическое достижение Бисмарка никто не оспаривал. Но столь же велики были, как казалось многим, внутренние противоречия, возникшие во время его правления. Политическая система, полностью подстроенная под властного рейхсканцлера, явно нуждалась в срочном обновлении, чтобы справиться с динамикой экономических, социальных, внутри- и внешнеполитических изменений. Без Бисмарка, как надеялись, это обновление будет легче осуществить. Будущее показало, что это было заблуждением.

С образованием Германской империи в январе 1871 года проблема немецкого национального государства, стоявшая с начала века, была решена мечом после того, как все другие попытки это сделать иначе, в частности путем буржуазной революции 1848–1849 годов, потерпели неудачу. Империя была создана князьями, чиновниками и военными, а не буржуа, крестьянами и рабочими. Это нашло отражение в конституции и политической структуре нового государства, а также в социальных иерархиях. Политическая система правления основывалась на четырех конституционных органах – императоре, канцлере, рейхстаге и бундесрате[2], на партийной системе с пятью сравнительно стабильными партиями – консервативной, национально-либеральной, леволиберальной, партией центра и социал-демократической, а также на двух важнейших функциональных элитах – административных чиновниках и военных.

Роль императора изначально касалась преимущественно вопросов федерации: как король Пруссии он должен был выступать в первую очередь председателем союза немецких монархий. Но уже через несколько лет император стал восприниматься как символ нового национального государства-империи. Что касается управления и законодательства, то полномочия монарха были ограничены. Однако он мог распускать рейхстаг, назначать и увольнять канцлера, а также всех остальных членов правительства. Кроме того, он обладал рядом особых прав, которые расширяли его полномочия, особенно в кризисные времена, и обеспечивали ему необычную для Европы полноту власти: он принимал решения в вопросах войны и мира и, командуя прусской армией, обладал единоличным правом принимать решения относительно военных сил империи, которые, таким образом, не подчинялись ни рейхстагу, ни бундесрату, ни имперскому канцлеру. Уже одно это подтверждает особую роль военных. В особом положении монарха и военных антипарламентские силы имели свою базу власти, и уже в 1910 году один из ведущих представителей прусских консерваторов заметил: «Король Пруссии и император Германии должен иметь возможность в любой момент сказать лейтенанту: возьмите десять человек и закройте Рейхстаг!»[3]

В Германской империи существовало не правительство, а «имперское управление» (Reichsleitung). Это понятие отражало тот факт, что существовал всего один министр – рейхсканцлер. Он определял основные решения и направления политики; полнота его власти была значительной, тем более что он также исполнял обязанности премьер-министра Пруссии – крупнейшего из государств, составлявших империю. В то же время, однако, канцлер был вдвойне зависим – от императора, который назначал и увольнял его, и от рейхстага. Парламент не имел права избирать или увольнять его. Но канцлеру было необходимо, чтобы законы и, прежде всего, бюджет получали утверждение рейхстагом. В этом отношении позиция рейхсканцлера была противоречивой: слишком сильной для демократической парламентской системы, слишком слабой для конституционной диктатуры.

Бундесрат – представительство государств, входивших в империю, – номинально имел сильные позиции: как и рейхстаг, он должен был утверждать все законы, особенно бюджет, а также мог предлагать законы и издавать правовые декреты. Но на самом деле за этой позицией лишь скрывалась особая роль Пруссии, которая как крупнейшее государство империи фактически руководила бундесратом, где председательствовал прусский король. В Пруссии по-прежнему действовала трехклассная избирательная система, в основу которой был положен облагаемый налогом доход физических лиц, а это в восточных избирательных округах давало преимущества главным образом землевладельцам. В результате прусское доминирование означало в то же время сильное политическое влияние заэльбских крупных аграрных производителей.

Положение монарха, канцлера, бундесрата, верховенство Пруссии и особое положение военных указывают на институционально авторитарный характер нового государства. Однако в качестве уступки буржуазии и либералам, которые, являясь самой мощной политической партией, поддержали создание империи, этим институтам был на общеимперском уровне противопоставлен сильный парламентский элемент: рейхстаг, который избирался каждые три года, а после 1888 года каждые пять лет, причем в соответствии с очень демократичным избирательным законом: все мужчины старше двадцати пяти лет имели право голоса; такое избирательное право было достигнуто в Англии и Франции только через пятьдесят лет. Все имперские законы требовали одобрения парламента, который, кроме того, должен был ежегодно утверждать бюджет, а также мог призвать канцлера выступить с заявлением перед парламентом. Таким образом, рейхсканцлер был вынужден добиваться большинства в рейхстаге – это стало началом постепенной парламентаризации Германской империи, которую Бисмарк хотел предотвратить любой ценой. Конечно, важные сферы компетенции были из этого процесса исключены: парламент не мог избирать ни рейхсканцлера, ни министров, называемых «статс-секретарями». Но главное – он не мог принимать решений по самой большой статье бюджета: бюджету армии. Правда, с течением времени рейхстаг постепенно добился расширения своих полномочий в этой области. Однако финансирование военных расходов оставалось одним из главных предметов разногласий до самого конца.

Политический строй Германской империи был компромиссом, выражением соотношения сил в начале 1870‑х годов, для которого была характерна коалиция консерваторов и либералов на основе принципов национальной политики. Однако самый важный вопрос еще не был решен: должна ли новая Германская империя управляться буржуазно-парламентским путем или как конституционно-монархическое авторитарное государство? Вытекавшие из этого конфликты были очевидны уже на ранней стадии: конфликты между Пруссией и империей, между императором и канцлером, но прежде всего – между императором, канцлером и бундесратом, с одной стороны, и рейхстагом – с другой. Кроме того, еще не было ясно, насколько сильным будет федеративный характер этой конструкции и какое значение будет иметь империя в целом по сравнению со входящими в нее государствами.

Впрочем, поначалу это казалось второстепенным, поскольку главные задачи нового национального государства заключались в создании единого экономического, правового и коммуникационного пространства на основе того, что было достигнуто в рамках Северогерманского союза, – в конце концов, это было главной целью, ради которой империя была основана. И в этих областях новая система оказалась чрезвычайно успешной.

Внутри страны новое национальное государство – несмотря на всю радость по поводу военной победы над Францией – столкнулось с многочисленными противоборствующими силами. В особенности следует упомянуть четыре группы: во-первых, тех, кто надеялся на великогерманское решение и, таким образом, на менее выраженное доминирование Пруссии; в эту группу входили многие южнонемецкие либералы. Во-вторых, большинство католиков, которые оказались в положении меньшинства в государстве, где доминировали протестанты. В-третьих – социал-демократы, которые в 1871 году еще не представляли собой крупного и внушающего страх движения и отнюдь не были настроены антинационально, но из‑за недемократического, милитаристского характера империи Бисмарка находились в резкой оппозиции к нему. В-четвертых, существовали ненемецкие меньшинства, которым приходилось опасаться маргинализации или даже дискриминации в империи, которая теперь открыто дефинировалась как немецкая: сюда относились, естественно, жители Эльзас-Лотарингии, которая была отделена от Франции после войны и включена в состав новооснованной империи, датчане и, прежде всего, поляки, у которых создание немецкого национального государства усилило стремление к восстановлению их собственного отечества, которое было разделено с 1795 года.

Перед лицом таких противоборствующих сил внутренняя интеграция нового национального государства была первоочередной задачей. К началу ХX века эта задача была до определенной степени выполнена, чему в решающей степени способствовали три фактора: модернизация администрации и инфраструктуры, огромный экономический подъем и появление имперского национализма, который воспринял сильные либерально-национальные традиции предыдущих десятилетий и перекодировал их в терминах авторитарно-милитаристского государства.

Что касается модернизации инфраструктуры и управления, то самые важные предпосылки для нее были созданы уже в первые десять лет существования нового государства: на всей территории империи была введена свобода предпринимательства, унифицированы меры и веса, введена единая валюта, гармонизировано уголовное право, организована сильная, независимая судебная система, созданы центральные имперские ведомства (почтово-телеграфное, статистическое, здравоохранения и другие), проведена реформа окружных и провинциальных регламентов, еще носивших позднефеодальный характер. Реформы этих лет заложили основу для необычайного экономического подъема в последующие десятилетия[4].

Создание модерного централизованного государства с его широкими полномочиями в области экономики, права и администрации было одной из основных характеристик развития Германии в период между 1871 и 1890 годами и, несомненно, это была история успеха. Однако поднялось и сопротивление со стороны всех тех групп, которые были заинтересованы в сохранении существующих структур и опасались влияния модерна на их традиционный образ жизни. Во-первых, это касалось сельского населения, особенно в отсталых районах востока Германии. Здесь страх крестьянства, что силы либеральной рыночной экономики уничтожат основы его жизнеобеспечения, смешивался с заинтересованностью юнкеров и крупных сельских хозяев в сохранении существующего соотношения сил на селе. Так было во всех европейских странах на этом этапе трансформации из аграрного в индустриальное государство, но в Германии политическое влияние аграриев особенно долгое время оставалось особенно сильным. Здесь уже на раннем этапе проявились признаки структурного конфликта, который уменьшал внутриполитическую подвижность империи и в то же время приводил к непропорциональному учету интересов сельского хозяйства[5].

Во-вторых, либеральные реформы встретили сопротивление со стороны католиков – фактически везде, где государственная администрация вторгалась в области, которые ранее были исключительной прерогативой церкви. Это касалось, прежде всего, надзора за школами, профессиональной подготовки священников и вопросов регистрации брака. Когда католики, политически представленные Партией центра и поддерживаемые папой римским, подняли бурю протеста против реформ, Бисмарк вместе с национал-либералами, которые тут были особенно усердны, развязал ожесточенную антикатолическую кампанию, в ходе которой священники, политики из Партии центра, католические ассоциации и газеты подверглись массированному давлению.

Однако с точки зрения результата «культуркампф» был катастрофой для Бисмарка: Партия центра и духовенство смогли сохранить важные права и пережили нападки невредимыми, даже наоборот – значительно окрепнув. Это же касалось и католической среды, которая теперь стала еще более обособленной, самозамкнутой и подчеркнуто традиционалистской, а ее интегративная сила еще выросла. Стало очевидно, что католическая треть населения встретила ускоренную модернизацию преимущественно с недоверием, неприятием и решительным сопротивлением – в этом ее поддержал Ватикан, в соответствующих папских декларациях осудивший модерный мир в целом и рационализм в частности[6].

Но в рядах буржуазии, в большинстве своем придерживавшейся национально-либеральных взглядов, в первые годы после основания империи преобладал оптимизм, и экономический подъем, казалось, подтверждал его обоснованность. Это настроение, однако, принципиально не изменилось и тогда, когда германская экономика, переживавшая до того стабильно высокую конъюнктуру, в 1873 году стала заметно хромать. Оборот, цены и прибыль ухудшились, а ряд отраслей промышленности, особенно угольная и сталелитейная, впали в кризис, вызванный перепроизводством и спекуляцией. Это привело к усиленной рационализации и повышению производительности труда, что в среднесрочной перспективе оказало на экономику Германии положительное влияние. Однако для современников это был первый кризис такого рода, и не было ни экономической теории для его объяснения, ни основанных на опыте знаний о том, как с ним справиться.

Поэтому шок от так называемого «кризиса грюндерства» (1873–1879) привел к далеко идущей переориентации значительной части буржуазии: критика принципов либерализма стала громче – она относилась к свободной рыночной экономике, в значительной степени независимой от государства, к свободной торговле, но также и к политическим принципам либералов. Прежде всего, все громче звучал призыв к усилению государственного вмешательства в экономику: оно должно было защитить национальный рынок от все более ощутимой конкуренции из‑за рубежа и снизить риски для немецких производителей, связанные с промышленным капитализмом. Это тоже не было немецкой особенностью. В других странах, например во Франции, призыв к введению защитных таможенных тарифов был не менее настойчивым, чем в Германской империи. Однако последствия этих защитных мер особенно сильно ощущались в Германии, поскольку высоких ввозных пошлин требовали не только на промышленную, но и на сельскохозяйственную продукцию, что позволило бы поддерживать высокие цены на продовольствие в течение длительного периода времени и, таким образом, препятствовало бы проведению радикальной рационализации, особенно там, где она была бы особенно необходима: в сельском хозяйстве.

Еще одним источником конфликта было обращение государства с социал-демократами. В 1875 году две дотоле независимые рабочие партии объединились в Социалистическую рабочую партию и, поскольку они отвергали созданное Бисмарком национальное государство как авторитарное и недемократическое, он с самого начала заклеймил их как «врагов рейха» и боролся с ними. Это заставило организованных рабочих, как и католиков до них, еще дальше уйти в свой мир, состоявший из ассоциаций, кооперативов, газет и профсоюзов. Вскоре он превратился в изолированный альтернативный мир. В то же время политическое значение социал-демократии неуклонно росло. Уже в 1877 году объединенная партия получила 9,1 процента голосов избирателей в целом по стране, а в крупных промышленных регионах, таких как Саксония и Берлин, она даже достигла почти 40 процентов. Это очень раннее и успешное распространение социалистически ориентированной рабочей партии является одной из особенностей немецкой истории; ни в одной другой стране не наблюдалось подобного развития на этом этапе. Это было обусловлено, с одной стороны, особенно быстрым становлением рыночного капитализма и связанным с ним формированием класса наемных рабочих. Традиционные формы организации ремесленников, которые теперь стали наемными рабочими, могли быть перенесены в новую ситуацию, так что политические и профессиональные союзы промышленных рабочих были сформированы очень рано. С другой стороны, основание германской социал-демократической партии было также реакцией на политический союз либералов с консерватором Бисмарком при основании рейха. В результате либеральная партия утратила способность создавать коалиции с силами левее себя, что подготовило почву для быстрого появления левой, радикальной рабочей партии[7]. Существование и распространение такой радикальной альтернативы существующему государственному и общественному строю вызвало глубокую тревогу у немецкой буржуазии, которая с этого момента более чем на полвека стала одним из основных аккордов внутренних политических настроений. Когда в начале лета 1878 года были совершены два (неудачных) покушения на жизнь императора, страх буржуазии перед революцией принял такие масштабы, что либералы даже отказались от своей оппозиции исключительным законам против СДПГ, которых давно требовал Бисмарк и которые теперь служили основанием для подавления партии и преследования ее лидеров.

Но даже «Закон о социалистах» отражал двойственный характер политического устройства империи: с демократической точки зрения он представлял собой репрессивный, авторитарный инструмент, не имеющий легитимности в рамках правового государства, на основании которого за период его действия с 1878 до 1890 года около 1500 человек были подвергнуты преследованиям по политическим мотивам и осуждены на тюремное заключение. Однако с точки зрения абсолютистского понимания государства «Закон о социалистах» был половинчатой мерой, поскольку оставлял социал-демократам места в парламенте и право голосовать и выставлять свою кандидатуру на выборах. Кроме того, действие этого закона было ограничено по времени, поэтому каждое его продление сопровождалось активными дебатами. Если сравнить этот закон, например, с подавлением Парижской коммуны во Франции в 1871 году, когда погибло более тысячи человек, и с беспощадными преследованиями социалистов в последующие годы, то становится понятно, какие варианты казались возможными в то время[8].

В конечном итоге закон, задуманный ради подавления социалистов, принес пользу скорее именно тем, против кого он был направлен. Ведь только в условиях преследований СДПГ прочно консолидировалась в политическом и культурном отношении. Миф о солидарности рабочего класса зародился в связи с «Законом о социалистах» и с забастовками, часть которых, особенно забастовки рурских шахтеров в конце 1880‑х годов, была кроваво подавлена. Именно на этом этапе радикальная теория Маркса и Энгельса утвердилась в качестве обязательной партийной теории. В существующем государстве, как, казалось, свидетельствовал «Закон о социалистах», освобождения от эксплуатации и угнетения ожидать не приходилось. Поэтому вся надежда организованных рабочих была направлена на его сокрушение, на революцию. Хотя у них не было точного представления об этой революции, а тем более о степени насилия в ней, все же теперь, столкнувшись с политикой угнетения, они уже не хотели думать о возможности перемен в рамках существующего общественного строя – пусть даже неуклонно растущая доля их, рабочих, голосов на выборах в рейхстаг противоречила этому убеждению[9].

С принятием законодательства против социалистов «либеральная эра» завершилась. Вредные для торговли протекционистские таможенные тарифы рейхсканцлер летом 1879 года провел через рейхстаг голосами консервативных партий и Партии центра. После успешного для католиков завершения «культуркампфа» эта «черно-голубая»[10] констелляция представляла собой альтернативу сотрудничеству с либералами, поскольку в Партии центра были могущественные силы, которые в основном были согласны с прусскими консерваторами в том, что касалось интересов сельского хозяйства и сельского населения, а также неприятия либерального «модерного» образа жизни.

Именно с помощью этого большинства, сдвинувшегося вправо, Бисмарк и смог добиться принятия законов, которые заложили основу его социальной политики, направленной прежде всего против двух его внутренних политических противников: она должна была выбить почву из-под ног у социал-демократии, освободив рабочих от самой тяжкой нужды, и в то же время разрушить либеральный принцип невмешательства государства в экономические дела, который Бисмарк считал одной из причин роста популярности радикальной рабочей партии. Отступая от прежних принципов помощи бедным, социальные законы впервые установили юридическое право граждан на вспомоществование по достижении ими предельного возраста и в случае утраты ими трудоспособности вследствие болезни или несчастного случая. Страховые взносы при этом распределялись пополам между работодателями и работниками, а в случае пенсионного страхования – между работниками и государством.

В других странах переживавшей индустриализацию Европы подобная система социального обеспечения была создана значительно позже. Это лишний раз свидетельствует о том, что социальные противоречия, вызванные индустриализацией, в Германии воспринимались особенно остро, как нечто совершенно нестерпимое, хотя реальные масштабы бедствий трудящихся здесь были во всяком случае не больше, чем в других европейских промышленных регионах. Представление, что государство отвечает за благосостояние своих граждан, что оно обязано обеспечить им определенную социальную защищенность, с тех пор закрепилось в немецкой концепции задач государства и стало одним из краеугольных камней политического мышления в этой стране[11].

Что же касается финансовой реформы, которая была срочно необходима ввиду совершенно неудовлетворительной финансовой базы империи, Бисмарк не сумел набрать в рейхстаге большинства голосов «за» среди консерваторов и Партии центра. Эта зависимость от парламентского большинства была для строгих противников парламентаризации в правительстве империи весьма и весьма неприятным обстоятельством. Канцлер пытался противодействовать этому путем урезания полномочий рейхстага, его роспуска и едва завуалированных угроз государственного переворота, но большого успеха не достиг.

Ситуация изменилась лишь в середине 1880‑х годов, когда произошла реорганизация партийного ландшафта. Политический либерализм раскололся. Левые либералы вышли из Национально-либеральной партии, которая, таким образом, качнулась вправо и теперь вместе с консерваторами составляла более стабильную парламентскую основу для политики Бисмарка до конца 1880‑х годов. Это на короткое время обеспечило рейхсканцлеру достаточную парламентскую базу для реализации некоторых своих целей, например дальнейшего укрепления армии, форсированной германизации восточных провинций Пруссии, населенных преимущественно поляками, улучшения финансов рейха за счет соответствующих акцизов и продления срока действия закона против социалистов. Однако в 1887 году очередное резкое повышение пошлин на зерно (в пять раз по сравнению с уровнем 1879 года) все же встретило возражения со стороны национал-либералов. Понадобилась поддержка Партии центра – и снова парламентская опора рейхсканцлера исчезла.

В этой ситуации смерть сначала императора, а затем кронпринца и последующее воцарение совсем молодого Вильгельма II создали новую ситуацию. В то время как Бисмарк хотел продлить действие закона против социалистов, ограничить социальную политику и продолжить борьбу против власти рейхстага, новый монарх взял курс на усиленную интеграционную политику в отношении рабочего класса. Когда консерваторы и национал-либералы проиграли выборы 1890 года, основа для политики, которую проводил канцлер, больше не просматривалась. Следствием этого стала отставка Бисмарка.

Однако вздох облегчения по поводу его ухода был основан на обманчивых надеждах. Вскоре выяснилось, что трудности, с которыми столкнулся старый канцлер, были связаны не столько с его личностью, сколько с архитектурой имперской политики. Многие сетовали на то, что империя не способна к политическому действию. Имелись два способа быстро, раз и навсегда исправить эту проблему: один заключался в том, чтобы делать ставку на решительную парламентаризацию и либерализацию. Однако такого решения не допускал существующий расклад сил: оно встретило бы ожесточенное сопротивление со стороны короны, бюрократии, военных, крупных аграриев и консерваторов, а его сторонники не образовывали единой фаланги. Другим вариантом был последовательный отход от парламентаризма и установление авторитарного правления. Это, вероятно, повысило бы политическую дееспособность империи, но вызвало бы и сопротивление мощных сил – социал-демократов, левых либералов, части Партии центра и национал-либералов и, наконец, подавляющего большинства населения. Одним словом, для конституционной диктатуры в Германии было явно уже слишком поздно, а для парламентской демократии, учитывая соотношение сил, возможно, еще слишком рано. В лавировании между этими двумя полюсами заключалась техника правления Бисмарка и, как вскоре выяснилось, его преемников.

С другой стороны, новая империя оказалась чрезвычайно успешным проектом почти во всех областях торговли, экономики, науки, инфраструктуры и управления. За двадцать лет сложилось более единое в политическом, экономическом и культурном отношении национальное государство, которое прекрасно выдержало долгий, полный кризисов период перехода к индустриальной экономике (с начала 1870‑х до конца 1880‑х годов), создало замечательную инфраструктуру, модерную правовую систему и не имеющую аналогов научную систему и, несомненно, имело прекрасные перспективы на будущее. Тот факт, что политическая структура, с другой стороны, демонстрировала явные недостатки, не мог быть упущен из виду. Но и другие западноевропейские страны столкнулись с большими проблемами в адаптации своего политического строя к новым вызовам развивающегося индустриального общества. Это касалось избирательного права, структуры политических партий и социальной политики, а также разработки правовой политики[12]. Немцы разработали жизнеспособные модели для многих областей; однако пока не было уверенности в том, что эти модели будут работать, если темп изменений продолжит ускоряться.

НОВЫЙ КУРС

Уход Бисмарка вызвал широкое одобрение среди буржуазии. Ввиду ускоренной динамики индустриальной экономики и связанных с ней многообразных изменений она теперь надеялась на новое начало. Все видели, что существовала значительная потребность в решениях в экономической политике, особенно в области сельского хозяйства и таможенных тарифов; также в налоговой политике, чтобы обеспечить, наконец, доходы рейха, соизмеримые с его быстро растущими задачами; и во внутренней политике, чтобы разрядить растущую конфронтацию государства и элиты с организованным рабочим классом. Однако ожидания в отношении принимаемых решений были совершенно разными среди различных социальных и политических групп.

Новое правительство во главе с рейхсканцлером графом Лео фон Каприви предприняло несколько довольно многообещающих попыток выйти из тупика последних бисмарковских лет. «Закон о социалистах» не был продлен, а социальная политика после длительного периода стагнации была, наконец, продолжена, особенно в области улучшения охраны труда. Административная реформа в сельской местности положила конец неограниченному господству землевладельцев в сельских округах и коммунах. В Пруссии началось внедрение модерной налоговой политики, основанной на прогрессивном подоходном налоге, а также налоге на капитал. А чтобы экспорт немецких промышленных товаров не затруднялся таможенными тарифами, правительство заключило ряд торговых соглашений с соседними европейскими государствами – в общем, довольно энергичные попытки модернизировать политику и управление.

Но и сопротивление не заставило себя ждать. В торговых соглашениях правительству пришлось пойти на определенные уступки по таможенным тарифам на импорт сельскохозяйственных товаров. Энергичные протесты, последовавшие со стороны сельскохозяйственного сектора, уже показали, насколько узким было пространство для маневра у правительства. Эти протесты вскоре переросли во все более острый курс противостояния аграриев политике империи, который вскоре расширился до консервативной фундаментальной оппозиции: Немецкая консервативная партия сделала явный поворот вправо с резким антисемитским уклоном. С появлением Союза сельских хозяев (1893) эта оппозиция обрела массовую базу, которая с тех пор представляла собой весомый фактор во внутренней политике Германии.

Однако, прежде всего, сохранялась внутриполитическая неподвижность: не удалось ни политически интегрировать социал-демократов, ни создать стабильную парламентскую основу для правительства. Не удалось также сбалансировать противостояние между Пруссией и империей. Кроме того, действовали два личных фактора: с одной стороны, император Вильгельм II начал все больше вмешиваться в политику правительства. Правда, это происходило скорее в виде нескоординированных, нерегулярных вмешательств двора и часто было направлено больше на символы, чем на содержание политики, но в течение целого десятилетия почти ничего не удавалось сделать, если этому противился кайзер. С другой стороны, старый Бисмарк также плел интриги против политики правительства и находил большой отклик в своем окружении, состоявшем из ультраконсервативных землевладельцев.

Таким образом, «Новый курс» Каприви прекратился уже через четыре года, и при его преемнике Хлодвиге цу Гогенлоэ-Шиллингсфюрсте положение не сильно изменилось. Основное внимание по-прежнему уделялось борьбе с социал-демократией, причем новых подходов найдено не было. Особенно император настаивал на вытеснении, отвержении и подавлении рабочей партии, и в этом его активно поддерживали многие от консерваторов до национал-либералов. Однако при прохождении так называемого «законопроекта о перевороте» через парламентские слушания стало ясно, какие цели были связаны с этим фронтом: законопроект был сформулирован настолько широко и агрессивно, что был направлен уже не только против социалистических и анархистских мятежников, но и против либеральных тенденций в искусстве и науке, а также против всех тех, кто был обозначен как враг нравственности и морали, порядка и традиций. Предложенный закон вызвал такую бурю протеста, что в итоге провалился. То же самое произошло с правительством год спустя, когда оно попыталось ввести специальный уголовный закон против бастующих рабочих.

Провал так называемого «законопроекта о перевороте» ясно показал пределы власти старых сил и в то же время влияние общественности, которое сейчас постепенно начинало проявляться, то есть формирование мнения в газетах, на партийных собраниях или митингах. Такое поражение породило новые рассуждения, особенно в окружении императора, о том, не следует ли распустить рейхстаг, ввести новую авторитарную конституцию и объявить чрезвычайное положение. Но для этого не было ни решимости, ни средств, тем более что в этом случае пришлось бы считаться с гражданской войной. Таким образом, функциональные недостатки системы управления империей были столь же очевидны, как и политический тупик, который делал невозможными решительные решения в ту или иную сторону.

Но этим проблемам противостояли очевидные успехи империи: гигантские цифры роста экономики, огромные успехи в науке и технике, небывалый строительный бум – таковы были отличительные черты страны в то время. Хотя проблемы внутренней политики отмечались повсюду, они не были в центре общественного интереса. Однако в связи с внутриполитической патовой ситуацией правители стали уделять все больше внимания внешней политике, поскольку там было легче добиться успехов в больших масштабах без критики и помех со стороны парламента и общественности.

ГЕРМАНСКАЯ ИМПЕРИЯ – МИРОВАЯ ДЕРЖАВА

Однако и во внешней политике преобладали противоречия. Ведь так же, как новое немецкое национальное государство сначала должно было создать условия для социальной интеграции во внутренней политике, оно и во внешней политике должно было попытаться развеять опасения европейских держав по поводу нового фактора власти в центре Европы. Появление немецкого национального государства нарушило баланс сил, существовавший в Европе со времен Венского конгресса. Это очевидно, если посмотреть на цифры населения: до основания империи Пруссия насчитывала всего 16 миллионов жителей. Но в Германской империи теперь проживал 41 миллион человек, что делало его самой густонаселенной страной Европы после России. Когда она затем взяла курс на то, чтобы стать экономически самой сильной страной на континенте, внутриевропейский баланс сил изменился. В то время как в Германии это порождало разнообразные ожидания и требования, в других странах росли опасения относительно превосходства Германии. Чтобы противостоять таким опасениям, Бисмарк на начальном этапе проводил довольно оборонительную политику умиротворения и пытался найти определенный баланс в новом созвездии в Европе[13].

В том, что этот баланс не был найден, в немалой степени виноваты сами немцы. Аннексия Эльзаса и Лотарингии после 1870–1871 годов настолько обострила франко-германские отношения, что даже в долгосрочной перспективе не удалось достичь прочного баланса с западным соседом. Отделение этих регионов вопреки заявленной воле подавляющего большинства населения было постоянным источником французского национализма и внешней политики Парижа, ориентированной на реванш. Таким образом, Германская империя была вынуждена постоянно создавать новые констелляции и союзы, которые либо были направлены непосредственно против Франции, либо мешали другим формировать связи с ней.

В то же время международная политика долгое время велась традиционно, руками классической дипломатии, которая провоцировала и разрешала кризисы, вступала в союзы и выходила из них по усмотрению правительств, не будучи контролируемой общественным мнением и политическими массовыми организациями и не беспокоясь по их поводу. Однако начиная с 1890‑х годов основополагающие факторы международной политики изменились, так что традиционные внешнеполитические методы все чаще оказывались анахронизмом и не работали. Здесь следует особо отметить три изменения: во-первых, стремительный рост промышленного капитализма явно вышел за рамки национального государства. Промышленная продукция искала новые рынки сбыта, развитие транспортных технологий привело к тому, что объем внешней торговли вырос до немыслимых ранее высот, а финансовые рынки стали переплетаться на международном уровне. В результате множились не только связи между европейскими государствами, но и зоны трения между ними[14].

Во-вторых, национализм, значение которого неуклонно росло по всей Европе, становился все большей угрозой для традиционной структуры европейских держав. Особенно это коснулось великих многонациональных империй – Османской империи, Российской империи и Австро-Венгерской империи, в которых различные национальные меньшинства то тише, то громче призывали к созданию собственных независимых национальных государств, ставя под угрозу сплоченность и даже существование этих империй. Таким образом, количество потенциальных, а вскоре и реальных проблемных точек в Европе значительно увеличилось. Это было особенно заметно на Балканах, где стремление южнославянских народов к независимости столкнулось с силовыми интересами двух соперничающих великих держав – России и Австро-Венгрии. В последней четверти XIX века разбухание организованного национализма оказывало все большее влияние на направление внешней политики почти повсеместно. Таким образом, националистические эмоции стали важным, а вскоре и решающим фактором в международных отношениях, особенно во времена кризисов[15].

В-третьих, внешняя политика крупных европейских держав начиная с 1880‑х годов – а затем с 1890‑х годов все быстрее и больше – характеризовалась экспансией на другие континенты, которая в последующие двадцать пять лет выросла до настоящей империалистической лихорадки, от которой не убереглась ни одна крупная держава. Стремление к колониальным владениям первоначально было обусловлено экономическими факторами – или тем, что считалось таковыми. После того как промышленно развивающиеся государства Европы ощутили на себе последствия, казалось бы, неконтролируемых экономических кризисов 1870‑х годов, которые были связаны с перепроизводством, падением цен, банкротствами, безработицей и социальной напряженностью, приобретение рынков сбыта за пределами Европы казалось испытанным и проверенным противоядием от таких бед. С экономической точки зрения это не имело большого значения: рынки других промышленно развитых стран, а также внутренние рынки оказались несоизмеримо более важными сферами сбыта. С точки зрения добычи сырья и инвестиционных возможностей значение заморских зон влияния и владений европейских держав также было сильно переоценено. Рациональные коммерческие расчеты, однако, играли явно подчиненную роль. Но надо учесть и то, что до этого времени опыт глобальных экономических отношений подобного рода был невелик, и нельзя отрицать, что перспективы больших прибылей были заманчивыми[16].

Но вскоре империалистические устремления стали определяться больше политическими и идеологическими мотивами, чем экономическими. Индустриализация с ее новыми техническими и научными возможностями принесла такое необычайное усиление военной мощи и – особенно в связи с питавшимся ею национализмом – такой рост национального самосознания, что стремление к захвату заморских территорий можно интерпретировать еще и как выражение безудержно растущего прогрессизма и сознания собственной миссии у европейцев. В то время как экспансионистские устремления в пределах своего континента всегда были связаны с опасностью большой европейской войны, гонка за последние регионы мира, еще не управляемые европейцами, стала излюбленным элементом постоянной конкуренции между европейскими державами, которые постоянно мерялись друг с другом в экономическом, культурном и военном плане и сделали приобретение колоний мерилом престижа и успеха.

Стремление к захвату заморских колоний было тесно связано с широко распространенным убеждением в превосходстве «белого человека» над африканцами и азиатами, чья «отсталость», казалось, доказывала превосходство европейцев. Многочисленные доктрины естественной иерархии между расами, существовавшие еще в домодерные времена, теперь в онаученной форме обретали приверженцев по всей Европе, и, что еще важнее, в колониях они обретали поле для практического применения.

Германия была здесь особым случаем, поскольку приобретение колоний началось относительно поздно, экономические выгоды были особенно малы, а политически мотивированные цели экспансии были особенно ярко выражены. Если Бисмарк вначале стремился лишь к неофициальным зонам влияния и лишь под давлением согласился на приобретение заморских владений, в 1880–1890‑х годах несколько территорий были официально поставлены под власть Германии. Эти земли были разбросаны в Восточной, Западной и Юго-Западной Африке, в Азии и Тихоокеанском регионе и не подавали больших надежд на получение даже в долгосрочной перспективе крупных прибылей от эксплуатации их в качестве источников сырья или новых рынков сбыта. Здесь неэкономические соображения как были решающими с самого начала, так и остались: приобретение заморских владений служило прежде всего повышению национального престижа, а также предлагало национальную задачу, способную, по словам самого канцлера, зажечь энтузиазм немцев. Более того, все более влиятельным становилось мнение, что заморская экспансия необходима, чтобы решить проблему «перенаселения» Германии, на которую многие сетовали, путем эмиграции – но не в чужие страны, такие как США или Канада, а на «собственные» территории за океаном. Это якобы понизило бы или вовсе устранило бы социальную напряженность и опасности «массового общества». Империализм, как надеялись многие, помог бы удовлетворить национальную потребность в признании и преодолеть внутренний раскол нации.

В то время как подобные мечты о Германии как мировой колониальной державе порождали большие надежды на будущее, внешняя политика в самой Европе оказалась трудоемкой и сложной. Поскольку возвращение Эльзас-Лотарингии или даже изменение ее статуса казалось невозможным ввиду разрастания националистического движения в Германии, о взаимопонимании с Францией в долгосрочной перспективе не могло быть и речи. Поэтому Германия должна была договариваться с тремя другими крупными европейскими державами. Однако это удалось только с Австро-Венгрией. Отношения с Россией ухудшились из‑за антироссийской экономической политики при Бисмарке. Против улучшения отношений с Великобританией не в последнюю очередь выступали консерваторы с их опасениями по поводу связанной с этим позитивной переоценки либерализма и парламентаризма. Более того, система договоров о поддержке и перестраховке, которую Бисмарк разработал в этой ситуации для защиты империи, оказалась не столько спланированной внешнеполитической конструкцией для защиты империи, сколько «системой временных мер» без долгосрочного стабилизирующего эффекта. Опасность одновременного противостояния с Францией и Россией, войны на два фронта, не была предотвращена и не была уменьшена усилиями преемников Бисмарка. Не было достигнуто ни сближения с Великобританией, ни ослабления франко-российских связей.

Симптомы кризиса в области европейской политики власти были очевидны, но противоречия между державами еще не казались непреодолимыми, и пока баланс сил в Европе сохранялся в определенной степени, а повторяющиеся напряженные ситуации и кризисы удавалось разрешать без вооруженных конфликтов, крупных потрясений на континенте пока не предвиделось. Однако с ростом националистических массовых организаций начиная с 1890‑х годов внутренний баланс сил изменился. Как вскоре выяснилось, это повлияло и на направленность внешней политики. Во Франции, а также в Великобритании, Австро-Венгрии и Германской империи в этот период началась широкая политизация населения, которая выразилась в создании множества групп интересов и ассоциаций, а также в увеличении явки избирателей и числа членов политических партий. Это сопровождалось огромным расширением прессы, в результате чего в политических событиях стала участвовать гораздо большая часть населения, чем всего за несколько лет до того.

В Германии на политический курс вне парламента и партий влияли справа прежде всего Пангерманский союз и Союз восточных земель. Обе организации еще имели сравнительно небольшое число членов, но считались влиятельными, особенно среди буржуазии: Пангерманский союз – как авангард сил, приверженных агрессивной внешней и колониальной политике, а также внутренней политике, направленной против социал-демократии, левых либералов и евреев; Союз восточных земель – как организация, преследующая цель германизации населенных поляками регионов на востоке империи.

Гораздо крупнее были организации ветеранов и резервистов армии. Их объединение – Киффхойзерский союз – осенью 1910 года насчитывало более 2,5 миллиона членов: мелких ремесленников, чиновников, служащих и рабочих прежде всего. Это было не оголтелое, радикальное движение, но тем не менее народная основа милитаризма в Германии. Ее всегда было легко мобилизовать, когда речь шла о национальных днях памяти, о возведении военных мемориалов или одобрении постоянных программ производства вооружений и расширения армии[17].

Успех антисемитских партий изначально был реакцией на экономическую нестабильность начала 1890‑х годов. Их доля голосов выросла до 3,7 процента на выборах в рейхстаг в 1898 году, но затем снова упала. Но это лишь отражало тот факт, что враждебности к евреям как единственного программного пункта партии было, видимо, недостаточно для успеха в долгосрочной перспективе. В это же время антисемитизм начал проникать в программы многочисленных национальных объединений, таких как профсоюзная организация Немецкий национальный союз приказчиков или Союз сельских хозяев. Он получил распространение и в основных парламентских партиях, особенно в Немецкой консервативной, которая теперь открыто выступала против «еврейского влияния на нашу национальную жизнь, которое во многих случаях прогрессирует и оказывает разлагающее действие» и против «ненемецкого нарушения добросовестности в деловых отношениях»[18].

Помимо политических, на первый план теперь все чаще выходили экономические объединения – только в промышленном и торговом секторе в 1907 году их насчитывалось более пятисот. Они пытались влиять на политические решения и общественность. Особенно преуспели в этом аграрии. Их Союз сельских хозяев насчитывал более трехсот тысяч членов и считался эффективной и агрессивной лоббистской группой, одинаково радикальной в своей оппозиции либерализму, социал-демократии и индустриализму. Начиная с 1890‑х годов в политических дебатах в Германии все больше доминировали такие движения, которые выступали против экономических, социальных и культурных последствий динамики модернизации[19].

Однако нельзя упускать из виду, что тенденция к массовой организации справа была прежде всего ответом на вызов слева: успех социал-демократии и профсоюзов, которые к 1913 году насчитывали более трех миллионов членов, сделал неоспоримым значение хорошо организованных массовых движений для политического действия. Стало очевидно, что партии, состоящие сплошь из «уважаемых граждан», и ассоциации, состоящие из одних функционеров, не могли более оказывать влияния на политику. Нужны были организации нового типа, способные мобилизовать тысячи и десятки тысяч сторонников; к тому же они с большей вероятностью могли противостоять рабочему движению, рост которого казался неостановимым. Самое позднее с начала ХX века нарастающие успехи СДПГ на выборах в рейхстаг (с 10 процентов в 1887 году до 31 процента в 1903 году) стали центральной проблемой германской внутренней политики, на решение которой были направлены почти все политические усилия как буржуазного, так и консервативного лагерей. Если бы эта тенденция продолжилась – а в текущей ситуации этого следовало ожидать, – то как можно было бы добиться парламентского большинства без рабочей партии, которая по-прежнему была на положении изгоя?

Ответ гласил: «Собираться!» За этим лозунгом, придуманным прусским министром финансов фон Микелем, стояло убеждение, что только благодаря тесному сотрудничеству между консерваторами и либералами можно остановить дальнейшее наступление социалистов. Однако этот «Картель сохраняющих государство и производительных сословий» должен был уравновесить резкие контрасты между сельским хозяйством и промышленностью, между сторонниками свободной торговли и протекционистами, чтобы добиться более тесного и политически эффективного сотрудничества между буржуазией и аграриями. Основная проблема здесь была такой же, как и двадцать пять лет назад: огромное конкурентное давление импорта дешевого зерна из‑за рубежа жестко поставило сельское хозяйство перед необходимостью рационализации.

Для того чтобы повысить производительность сельскохозяйственных предприятий до конкурентоспособного уровня, необходимо было внести далеко идущие изменения в методы ведения хозяйства и управления им. Однако это также могло пошатнуть традиционные социальные структуры на селе и власть заэльбских юнкеров. Сельские хозяева, возглавляемые землевладельцами и представленные консервативными партиями и ассоциациями, выступили против этого. И в самом деле, им удалось, по крайней мере, замедлить эту рационализацию за счет удорожания импорта. Это, в свою очередь, вызвало протест со стороны либералов и крупных промышленных кругов, экспортные возможности которых в результате снизились.

Возникшие глубокие разногласия временно разрешились в 1902 году очередным компромиссом, достигнутым новым рейхсканцлером Бюловом: возобновленное, хотя и умеренное, повышение таможенных тарифов сочеталось с улучшениями в социальной политике, а также с расширением торговых соглашений с европейскими державами, которых настоятельно требовала промышленность, но критиковали аграрии. Это соответствовало политике балансирования интересов сельского хозяйства и промышленности за счет потребителей, которая была распространена со времен Бисмарка. Однако этого было недостаточно в качестве стабильной основы для желаемого сотрудничества «сил, сохраняющих государство» против растущей мощи социал-демократии.

Здесь нужны были более крупные измерения, и они были найдены во внешнеполитическом проекте, который, казалось, открывал такие смелые и глобальные перспективы, что вызванный им энтузиазм облегчил бы объединение при расхождениях в экономической политике: решение о строительстве модерного военно-морского флота.

Это начинание тоже не было чем-то специфически германским. Соперничество европейских держав за экспансию и влияние во всем мире значительно повысило военно-политическое значение военно-морских сил в предшествующие годы. Это показал исход китайско-японской морской войны (которую японцы выиграли в основном благодаря своим модерным крейсерам), но особенно это выразилось в глобальном доминировании Великобритании, чья военная мощь и мировое присутствие основывались в первую очередь на ее флоте. Соответственно, американцы и японцы, как и русские, стремились подкрепить свои притязания на мировое влияние созданием модерных флотов и прежде всего строительством больших броненосцев[20]. Учитывая экономический бум Германии, следовало ожидать, что и она последует этой тенденции. Но если другие великие державы довольствовались единичными новыми кораблями и несколькими эскадрами (хотя бы по финансовым причинам, поскольку строительство линейных флотов было чрезвычайно дорого), то у Германии были амбиции и, прежде всего, средства для крупномасштабных проектов. Это было связано с различными мотивами и целями.

С одной стороны, немцы хотели вести «мировую политику», то есть создать мировую державу по британскому образцу, с колониями и владениями по всему миру. В то время ведущим мнением было то, что в ближайшие несколько лет мир будет поделен между несколькими мировыми державами, а отстающая страна станет державой второго или третьего ранга. Но это означало, прежде всего, политику экспансии, создание баз и приобретение колоний. Для этого требовались мощные военно-морские силы. Хотя интересы торговой политики также были связаны с этим и интенсивно пропагандировались, они как в Германии, так и в других странах оставались довольно расплывчатыми и неконкретными.

С другой стороны, если Германия хотела вести «мировую политику», ей предстояло неизбежно повсюду сталкиваться с Великобританией. Поэтому на раннем этапе цель Германии заключалась в создании флота линейных кораблей, который если не сравнялся бы с британским, то, по крайней мере, приблизился бы к нему по размерам и боевой мощи – будь то для предотвращения агрессивных действий Великобритании против Германии (как это официально утверждалось), будь то для того, чтобы иметь возможность отстаивать интересы Германии против Великобритании, даже силой, если потребуется. В масштабах мирового океана это не удалось бы сделать так быстро, но на Северном море, как уже в самом начале прямо заявил контр-адмирал Альфред фон Тирпиц, статс-секретарь Имперского военно-морского ведомства, который в то время быстро становился одной из самых важных политических фигур в империи, паритета скоро можно было достичь: «Наш флот должен быть создан таким образом, чтобы он мог развивать свою наибольшую военную мощь между Гельголандом и Темзой»[21]. Решение о строительстве линейного флота, которое было принято в 1898 году и впоследствии неоднократно дополнялось, дало понять всему миру, что Германия чувствует себя достаточно сильной, чтобы бросить вызов и Великобритании – со всеми рисками, которые это, очевидно, влекло за собой. Националистически мотивированная конкуренция с британцами, которая велась в сфере производства стали, доли в мировой торговле, а также количества Нобелевских премий или телефонных абонентов, теперь распространилась на военную политику и территориальные завоевания.

Впрочем, помимо «глобально-политических» и антибританских мотивов для строительства флота существовали и веские внутренние причины. С одной стороны, как уже упоминалось выше, этот проект служил основой для политики собирания сил. Флот, который считался «буржуазным родом войск», был скептически встречен консерваторами, которые немедленно потребовали компенсации. В этом и крылось военно-политическое значение таможенного тарифа 1902 года: линкоры против протекционистских таможенных пошлин. С другой стороны, строительство флота – и это открыто признавалось – было задумано как средство борьбы с социал-демократами. Мировая политика и флот были необходимы, «в немалой степени потому, что в новой великой национальной задаче и связанной с ней экономической выгоде кроется сильное средство против образованных и необразованных социал-демократов», – откровенно признался фон Тирпиц[22]. Энтузиазм в отношении немецкого флота и демонстрация Германии как великой мировой державы должны были способствовать идентификации с кайзером и империей, даже среди бедных слоев населения, и таким образом остановить приток социал-демократов. Чтобы разжечь такой энтузиазм, военно-морское ведомство само теперь использовало те модерные методы массовой агитации и пропаганды, которые оно так не любило в исполнении левых. Важнейшим инструментом для этого стала новая националистическая массовая организация Флотский союз, специально основанная крупными промышленниками и судовладельцами в сотрудничестве с журналистами, лидерами либеральных и консервативных партий и представителями военно-морского ведомства и предназначенная исключительно для стимулирования «флотского энтузиазма» среди населения.

И это удалось. Уже в первый год после своего основания (1898) Флотский союз насчитывал почти 80 тысяч членов, а в последующие годы он стал объединяющим центром для многочисленных национальных клубов и ассоциаций: к 1913 году в него вступило более 1,1 миллиона человек. Флот, как оказалось, был идеальной проекцией буржуазных желаний и в то же время выражением возросшей экономической мощи нового немецкого национального государства. В отличие от преимущественно армии, где доминировали дворяне и пруссаки, флот был триумфом буржуазных идеалов; он сочетал модерную науку и технологии с перспективой развития всемирных торговых связей. И он очевидным образом подходил для того, чтобы развеять навязчивые страхи критиков культуры, так как обещал модерность без пугающих сопутствующих факторов, таких как большие города, массы и критика, – модерность в организованной, военной, технической форме.

С этого момента демонстрация приверженности флоту стала постоянным занятием, особенно среди буржуазии образования. Тип «профессора флота», с жаром агитирующего за мировое значение Германии, стал известной фигурой и даже предметом шуток. Среди энтузиастов флота были такие имена «первого ряда», как Эрих Марекс, Густав фон Шмоллер, Карл Лампрехт и Макс Вебер. От проведения Германией мировой политики они ожидали многого: что мир с помощью немецких добродетелей будет цивилизован, что будет создана мировая империя, подобная британской, а некоторые даже надеялись, что внутренние политические проблемы Германии решатся, а засилье прусских консерваторов прекратится.

Здесь имперский национализм, нацеленный на экспансию, развил динамику, которую уже нельзя было остановить внешнеполитическими соображениями, наоборот – соперничество с Великобританией стало почти манией в среде германской буржуазии. Кровопролитная колониальная война Англии против буров в Южной Африке вызвала первый пик антибританской агитации и эмоций в публичной сфере Германской империи. Здесь проявилось то, что имел в виду Гельферих, – фраза процитирована в начале книги, – что немцы десятилетиями привыкли «стоять в стороне и смиренно склоняться перед превосходством других»[23]. Наконец-то догнать Британию, наконец-то показать себя, наконец-то увидеть, что Германская империя действует как великая, даже как мировая держава! Эта мечта плебисцитарного империализма усиливалась с каждым новым броненосным крейсером, спущенным на воду.

Реальность была более прозаичной. Ни одна из целей, связанных со строительством флота, не была достигнута: в гонке вооружений, которую начала Германия, Великобритания противопоставила немецким разработкам свой новый дредноут, намного превосходящий их по характеристикам, так что немцам пришлось снова догонять. Впрочем, построенный ими флот оказался во время Первой мировой войны практически бесполезным в военном отношении. Зато из‑за его строительства резко ухудшились отношения с Англией, которая отныне признавала Германию своим будущим главным противником и стремилась улучшить и упрочить свои плохие отношения с Францией и Россией. Надежда ослабить социал-демократов с помощью военно-морского империализма также провалилась: на выборах 1903 года СДПГ добилась новых успехов.

В то же время гигантская программа строительства флота пошатнула финансы империи, которые и так были хронически дефицитными, потому что расходы на армейский бюджет постоянно росли на протяжении почти тридцати лет. Из-за этого буржуазия перестала «собираться»: финансовая реформа, которая ввела бы модерный налог на доходы и имущество, была крайне необходима уже много лет, но встретила решительное сопротивление со стороны всех имущих классов. Одним из бесспорных анахронизмов поздней империи было то, что, являясь одной из самых мощных и модерных индустриальных стран, она не имела надежной основы для своих налоговых поступлений. Каждая новая программа строительства флота и каждое следующее увеличение армии в ходе раскрутившейся гонки вооружений еще больше усугубляли эту проблему, а повышения акцизов, займы или краткосрочные специальные меры лишь временно скрывали ее.

В течение многих лет «мировая политика», строительство флота и колониальные проекты были предметом яростной критики, а также не менее яростной защиты. Однако вся правда о германском империализме открылась только тогда, когда в 1904 году две группы коренного населения Германской Юго-Западной Африки, гереро и нама, подняли восстание против немецких колонизаторов, которое вскоре расширилось и в котором африканские бойцы добились значительного первоначального успеха. Причиной восстания стало уничтожение стад скота местных крестьян, сопутствующее обнищание и разрушение традиционных социальных структур, а также насильственная вербовка рабочей силы для германских компаний и нападения немецких поселенцев на местных жителей.

Имперское правительство отправило на подавление восстания контингент в 20 тысяч солдат. Почти невероятная жестокость, с которой немецкие войска действовали в первой войне новой Германской империи против восставших племен, поначалу необъяснимо противоречила довольно мирному обществу империи, как внутри, так и снаружи, по сравнению с другими промышленно развитыми странами. Ведь немецкие войска не довольствовались военным подавлением противника, а развязали настоящую войну на истребление с целью уничтожить непокорные племена, которые были загнаны в безводную пустыню Омахеке, где большинство из них погибло. При этом погибло более шестидесяти тысяч гереро, почти восемьдесят процентов населения племени[24]. Радикализирующийся немецкий национализм, связанное с ним расистское чувство превосходства над «дикарями», подстрекательские лозунги кайзера, разрушительно действовавшие на войска, и буржуазная общественность, упоенная статусом мировой державы, очевидно, стали первопричиной этих действий. Здесь амбициозная, но неопытная в колониальных делах великая держава пыталась компенсировать свою неуверенность при возникновении проблем и сопротивления, предпринимая все более жесткие и жестокие действия против противостоящих «туземцев». Характерно также, что подобные зверства привлекли повышенное внимание рейхстага только тогда, когда вскрылась связанная с ними бесхозяйственность немецких колониальных властей, а финансовая нагрузка на бюджет, вызванная этой акцией коммандос, подверглась критике.

Когда в 1906 году Партия центра и социал-демократы отказались поддержать дальнейшее финансирование борьбы с «готтентотами», как называли повстанцев в Германии, рейхсканцлер Бюлов понял, что его час настал. Он распустил рейхстаг, назначил новые выборы и организовал кампанию против «врагов рейха», которая, разжигая националистические и империалистические эмоции, приобрела такую остроту, какой не было ни в одной избирательной кампании до этого. В качестве основы для агитации теперь массово использовались новые национальные массовые организации, прежде всего Имперский союз борьбы с социал-демократией, основанный несколькими годами ранее, Флотский союз, а также колониальные и воинские ассоциации. Целью этой «избирательной кампании готтентотов», как ее вскоре назвали, было использование методов завоевания масс, чтобы замедлить рост влияния социал-демократов и наконец дать рейхсканцлеру то, в чем он остро нуждался со времен Бисмарка: стабильное большинство в рейхстаге.

СТАБИЛЬНЫЙ КРИЗИС

Тот факт, что этот расчет в определенной степени сработал, безусловно, можно отнести к числу наиболее важных моментов внутриполитического опыта поздней империи: впервые «силам, сохраняющим государство», удалось снизить долю голосов и количество мандатов социалистов, пусть и незначительно, что было вызвано, прежде всего, высокой явкой избирателей и неблагоприятным делением округов. Но после последовательной националистической агитации против СДПГ казалось, что наконец-то найдено действенное средство остановить почти безостановочный подъем социалистов. Основой правительственной политики теперь было сочетание консерваторов, национал-либералов и левых либералов, так называемый блок Бюлова, новое издание бисмарковского «картеля», удерживаемого вместе прежде всего империализмом и антисоциализмом.

Однако это не обеспечило стабильной основы для политики правительства империи. На практике по внутриполитическим вопросам общность позиций партий, поддерживающих правительство в рейхстаге, оказалась недостаточной. Реформа анахроничного трехклассного избирательного закона в Пруссии, которая назревала в течение десятилетий, была еще больше предотвращена консерваторами. Воли к объединению не хватило даже на то, чтобы провести небольшую финансовую реформу – многолетний основной элемент внутренней политики. По сути, это был вопрос о том, кто должен нести расходы на сильно растущие программы вооружений: налоги на потребление бьют по всем одинаково, а по более обеспеченным, следовательно, меньше всего. Предложение о расширении налоговых поступлений за счет введения очень умеренного налога на наследство и, соответственно, обременения недвижимости, в дополнение к практиковавшемуся до сих пор повышению налогов на потребление, было поддержано либералами, но встретило горькое неприятие со стороны консерваторов и крестьян. Вместо этого вновь образовалось «черно-голубое» обструкционистское большинство консерваторов и центра, «юнкерство и капелланократия», как с горечью заметил либеральный историк-антиковед Теодор Моммзен[25]. Оно согласилось отменить планы введения налога на наследство и еще больше увеличить акцизы, а также придумало налог на ценные бумаги и чеки, который щадил земельную собственность и прежде всего обременял буржуазию. Но на этом сотрудничество между двумя либеральными партиями и консерваторами закончилось. Бюлов ушел в отставку, потерпев неудачу почти во всех областях внутренней и внешней политики.

Распад «блока Бюлова» показал, что неоднократные попытки найти в рейхстаге широкую основу для политики правительства, включающую консерваторов и либералов, не сработали. Очевидно, это было связано с политической системой: партии и парламентские фракции не были интегрированы в действия правительства – они не обеспечивали работу правительства и не избирали рейхсканцлера. В результате они не были вынуждены идти на компромисс в интересах своей способности управлять страной. Напротив, ожидалось, что парламентские группы будут резко и бескомпромиссно представлять интересы членов партии, избирателей и лоббистов, не заботясь об обеспечении парламентского большинства для достижения этих целей.

Таким образом, не могли возникнуть устойчивые структуры политического сотрудничества, а только политические союзы, удобные в краткосрочной перспективе. Объединение консерваторов и либералов было основано на общем фронте против социал-демократов и одобрении империализма и политики власти. С другой стороны, не было общего мнения по поводу внутренних политических реформ; напротив, после провала финансовой реформы и правительства Бюлова критика «прусских юнкеров» приобрела доселе невиданную остроту в среде буржуазии.

Основы сотрудничества между консерваторами и центром были не менее хрупкими: консерваторы делали все возможное, чтобы сохранить статус-кво и пресечь любые попытки изменить традиционные политические, социальные и экономические отношения власти. Особенно это касалось финансовой реформы, усилий по демократизации прусского избирательного права, роли монарха и господства прусской аристократии, военных и министерского чиновничества. В этой фундаментальной оборонительной позиции консерваторы часто были согласны с Центром, усилия которого, однако, были направлены, прежде всего, на сохранение традиционных культурных и моральных норм католицизма от давления перемен, вызванных модернизационной динамикой тех лет. Позитивные же политические цели или проекты реформ из этого оборонительного союза не вытекали.

Либералы, а вместе с ними и буржуазия, оказались в двусмысленной ситуации: по внутриполитическим вопросам они находились в резкой оппозиции к черно-голубому альянсу, который пытался блокировать реформы. Однако большинство без Партии центра и консерваторов было бы возможно только с социал-демократами – но они были далеки от этого. Для большинства либералов сотрудничество с СДПГ, выступавшей за социальную революцию и последовательно отвергавшей «мировую политику» Германии, было немыслимым. Однако в некоторых местах это резкое неприятие начало разрушаться; например, в Бадене, где установилось сотрудничество между либералами и социал-демократами – «от Бассермана до Бебеля». Однако это нельзя было перенести на империю в целом, хотя бы потому, что для националистических энтузиастов мировой политики среди либералов о сотрудничестве с социал-демократами во внешней политике и политике вооружений не могло быть и речи.

Но и со стороны социал-демократов было мало готовности к такому сотрудничеству. Жесткая враждебность, с которой они столкнулись со стороны короны, правительства, других партий, националистических ассоциаций, деловых организаций и большинства прессы, привела к тому огромному внешнему единству, которое отразилось в концепции «солидарности» как главной ценности партии. Внутри социал-демократии, однако, возникли политические крылья, которые можно грубо разделить на правых, левых и центральных. Правые были сформированы в основном лидерами Свободных профсоюзов, которые, насчитывая почти три миллиона членов, были несравненно сильнее самой партии и в первую очередь выступали за социальные улучшения для рабочих по таким вопросам, как зарплата, рабочий день, социальное страхование и жилье. Для достижения таких целей важным условием было сильное представительство СДПГ в рейхстаге. Профсоюзных лидеров меньше интересовали более далеко идущие политические цели, заявленные в программе партии, а именно установление социализма после краха нынешней экономической и социальной формации.

Для левых, которые начали более отчетливо проявляться на рубеже веков, политика правительства империи, резко направленная против СДПГ и профсоюзов, а также против национализма, милитаризма и империализма, была достаточным доказательством того, что, как предсказывали Карл Маркс и Фридрих Энгельс, фундаментальные изменения не могут быть осуществлены путем реформ и в рамках политической системы империи. Эти прогнозы получили новый импульс после революции в России в 1905 году и появления фракции радикального левого большинства российской социал-демократии («большевиков»). Революция в России больше не была предметом теоретических рассуждений, а стояла на повестке дня как политическая практика. Как это должно выглядеть в Германии, в СДПГ мало кто ясно понимал. Для одних это означало достижение парламентского большинства и демократическую трансформацию государства и общества, тогда как другим образцом для подражания служили Французская революция или даже Парижская коммуна.

Средняя линия в партии была представлена «центристами», из которых состояло и партийное руководство. Они выступали за компромиссный курс, придерживаясь революционной риторики партийной программы, звучащей по-боевому, но на практике проводя умеренный курс реформ, ориентированный на парламентский успех и социально-политический прогресс путем реформ. Этот интеграционистский курс – радикальный в теории, умеренный на практике – был явно противоречивым и лишь с трудом примирял конфликтующие позиции. Это позволило партии не развалиться, однако можно было предвидеть, что это шаткое единство не сможет долго сохраняться во время кризиса[26]. Ввиду неспособности партий сформировать стабильное сотрудничество для реализации политических целей, неудивительно, что новый рейхсканцлер фон Бетман-Гольвег не пытался сформировать новый «блок», как его предшественник фон Бюлов, а надеялся на большинство в каждом отдельном случае. Однако уже первая крупная попытка – повторная попытка изменить прусское избирательное законодательство – провалилась. Этот избирательный закон, основанный на налоговых классах, был одним из самых заметных символов додемократических условий, царивших в Пруссии. Однако он применялся и в других частях империи, например в буржуазном Гамбурге, поскольку соответствовал либеральному идеалу, согласно которому только экономически независимые люди имели право на участие в политической жизни.

В 1908 году СДПГ, набравшая почти четверть голосов, представляла лишь 1,5 процента депутатов прусского парламента, в то время как немецкие консерваторы, набравшие 14 процентов голосов, имели более трети мандатов. Рейхсканцлер не хотел ничего принципиально менять, а сделал символическое предложение буржуазии. Согласно этому, буржуа с академическим образованием, а также заслуженные чиновники (и офицеры) должны были получить несколько лучшее представительство, а третий избирательный класс составлял бы уже не 82, а только 76 процентов электората.

То, что против такой фиктивной реформы поднялась буря протеста, не могло быть неожиданностью. Но тот факт, что эта буря была организована в значительной степени левыми либералами, к этому времени объединенными в Прогрессивную народную партию и ставшими фактором растущей значимости в поздней империи, указывал на определенные сдвиги в буржуазном лагере. «Аграрно-консервативное господство Пруссии, а значит и Германии», проявившееся в трехклассном избирательном законе, должно быть окончательно сломлено, говорилось в одном из многочисленных обращений известных деятелей в ноябре 1909 года[27]. Социал-демократы также организовали крупные демонстрации, на которых сотни тысяч их сторонников протестовали против прусского избирательного закона. Однако теперь это вызвало фундаментальные дебаты внутри партии: воодушевленное событиями в России, левое крыло партии, особенно его ведущий представитель Роза Люксембург, выступило за использование забастовок в будущем не только в спорах о зарплате и условиях труда, но и для достижения политических целей. Это был единственный способ добиться чего-либо в этой системе: политическая массовая забастовка, утверждала Люксембург, соответствует условиям времени и является перспективным инструментом борьбы для достижения социальной революции[28]. Хотя руководство партии отвергало это, марши СДПГ и радикальные тона ее левого крыла вызвали длительные опасения как в буржуазном, так и в консервативном лагере и вновь усилили анти-социал-демократические настроения. По существу, из этого ничего не вышло – консерваторы отвергли даже самые минимальные изменения в избирательном законодательстве, буржуазное движение за избирательное право отказалось от борьбы, а канцлер отозвал свой законопроект и впредь избегал вносить законопроекты, которые могли бы встретить сопротивление консерваторов.

Была ли Германская империя все еще управляемой? Очевидно было, что существенные реформы в области финансовой политики, конституционного положения канцлера и рейхстага или по вопросам об Эльзас-Лотарингии и об избирательном праве вряд ли могли бы получить большинство в рейхстаге. Попытки добиться перемен проваливались из‑за права вето противоборствующих сил. Политическая система, очевидно, была уже не в состоянии направлять высвободившиеся за последние двадцать пять лет силы в обществе, экономике и культуре, а также во внешней политике, и адекватно реагировать на огромные изменения в обществе.

Несколько огрубленно говоря, в Германии 1910 года существовало три варианта выхода из этого политического застоя: подавляющая часть немецкой буржуазии по-прежнему считала империю наиболее успешным политико-социальным образованием модерной Европы, несмотря на все противоречия и блокады. Национал-либералы, часть центра и левые либералы, соответственно, рассчитывали на то, что взрывная сила социальных различий постепенно ослабнет, а подъем СДПГ замедлится благодаря бурному экономическому подъему и сопутствующим процессам социального прогресса, а также активизации социальной политики и успехам в мировой политике. Таким образом, авторитарно-конституционная система будет последовательно парламентаризироваться, но не обязательно демократизироваться. Поэтому необходимо было лишь следить за тем, чтобы не было крупных вспышек в политической жизни и социальных конфликтов.

Консерваторы же продолжали заигрывать с авторитарным режимом, которому они отдавали предпочтение с 1870‑х годов: верховенство короны, военных, дворянства и министерских чиновников; бесправие рейхстага; агрессивная внешняя политика. Однако, учитывая сложившийся расклад сил, этого можно было бы добиться только с помощью государственного переворота и идя против подавляющего большинства населения. В 1910 году какие бы то ни было предпосылки для этого отсутствовали.

Наконец, социал-демократы теоретически сосредоточились на революции и социализме, а практически – на парламентаризации и реформах. За этим стояли два все более непримиримых варианта: с одной стороны, позиция левых, которые делали ставку на кризисное обострение противоречий, которое привело бы к краху всей системы, к революции и установлению парламентско-демократической или социалистической республики по образцу России 1905 года. С другой стороны, на правом крыле СДПГ – и все больше среди части левых либералов после их фиаско на выборах 1910 года – росло понимание того, что крупные изменения могут быть достигнуты только через новое большинство, через союз буржуазии и рабочего класса. Но завоевание такого большинства на выборах, конечно, потребовало бы много времени – в том числе и для того, чтобы добиться готовности и понимания такого варианта как среди либералов, так и среди социал-демократов. Затем, однако, через парламентское большинство был бы запущен ускоренный процесс внутренних изменений, который в конечном итоге привел бы к демократической системе правления и сглаживанию социальных противоречий.

Однако выборы в рейхстаг 1912 года, казалось, в равной степени подтвердили все надежды и опасения. Здесь СДПГ праздновала настоящий триумф, набрав почти 35 процентов голосов. Она увеличила число своих мандатов с 43 до 110 и, таким образом, получила не только больше голосов, но и больше всех мест и стала самой сильной парламентской фракцией в рейхстаге. Без социал-демократии ни одно объединение не имело большинства мест в рейхстаге – ни черно-голубой блок, ни сочетание либералов и консерваторов. Однако до леволиберального большинства было еще далеко. Таким образом, хотя СДПГ занимала значительные позиции в парламенте, она не была достаточно сильна, чтобы взять дело в свои руки. С другой стороны, большинство за социал-демократами было только в одной области – политике вооружений. Во всех остальных областях имперское правительство и рейхстаг были способны действовать лишь в ограниченной степени.

Что касается социал-демократии, то результаты выборов подтвердили ожидания тех, кто рассчитывал, что в обозримом будущем эта партия будет иметь большинство в парламенте. «Можно почти рассчитать, когда наступит день, когда за нами будет большинство немецкого народа», – заявил депутат рейхстага Густав Носке, уверенный в победе[29]. Для такого прогноза действительно были все основания, и ужас справа был соответственно велик. Если можно было рассчитать, что не позднее следующих выборов (1917) у Германской империи будет парламент с социал-демократическим большинством, то было ясно, что все попытки сдержать рабочую партию внутрисистемными средствами тщетны.

РАДИКАЛЬНЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ

Это соображение привело к зарождению четвертого варианта. Ведь после выборов 1912 года все больше утверждались те правые силы, которые критиковали политику канцлера за излишнюю готовность к компромиссам и призывали к радикальному разрыву с системой. Показательным здесь было то, что традиционные границы между правительством империи и новыми националистическими массовыми движениями начали стираться, и стали проступать очертания нового правого крыла, радикально настроенного против социал-демократии, против культурных явлений, сопутствующих эпохе модерна, и в поддержку оголтелого национализма, на периферии которого теперь было все больше фёлькишей. Это означало, что теперь признаком немца считались не место жительства, не культура или язык, а происхождение. А эта позиция, в свою очередь, означала враждебность в отношении, во-первых, иностранцев, живших в Германии, – прежде всего, польских сезонных рабочих, – а во-вторых, в отношении группы германских граждан, которые, согласно такому взгляду, должны были быть исключены из немецкого народа: евреев.

Через несколько недель после январских выборов 1912 года лидер Пангерманского союза, адвокат из Майнца Генрих Клас, опубликовал под псевдонимом книгу «Если бы я был кайзером», которая привлекла большое внимание и за два года вышла четырьмя изданиями[30]. В ней он резюмировал все расхожие оценки и требования ультраправых. Основываясь на результатах выборов в рейхстаг 1912 года, которые он называл «еврейскими выборами», Клас заявил, что все в Германии, кто обладает собственностью и образованием, ощущают угрозу и бесправие и разочарованы политикой имперского правительства. Огромный экономический подъем последних десятилетий, продолжал он, привел к бегству масс людей из сельской местности в города, вследствие чего они утратили родину и чувство привязанности к ней. Индустриализация и урбанизация сделали возможным подъем социал-демократии и в то же время ослабление здоровья народа. Быстрое развитие крупной промышленности уничтожило средний класс. Страсть к роскоши и гедонизм проникли в высшие классы, а в искусстве возобладали декаданс и «американизация», – констатировал Клас.

Если подобные сетования еще соответствовали широко распространенным в то время критическим взглядам на эпоху модерна, то постулируемые Класом причины такого развития событий и сформулированные им требования выходили за рамки обычного. Одну из причин кризиса он видел в притоке иностранных сезонных рабочих в сельские районы Восточной Пруссии и далее в германскую промышленность, поскольку из‑за смешения с этими – преимущественно польскими – рабочими грозила утрата немецкой расовой субстанции. Кроме того, по мнению Класа, роковую роль в судьбе Германии в последние десятилетия играли евреи: с широким распространением индустриализации наступил «звездный час» евреев, потому что «их инстинкт и направление мысли ориентированы на приобретение материальной выгоды». «Элементы поспешности, бесцеремонности и моральной бесчувственности», по мнению Класа, проникли в экономическую жизнь только через евреев «с их беспринципностью, жадностью, безразличием к справедливости и несправедливости, чести и бесчестию». Поэтому они захватили главенствующие позиции в тех областях, которые особенно характерны для нового индустриального общества: к ним, по словам Класа, относились журналистика, театр, а также «юридическая профессия, университетская профессура и медицинская карьера». Теперь, заявлял автор, уже слишком поздно для умеренных преобразований, которые пыталось проводить правительство: «только катастрофа» сможет создать условия для обновления: для преодоления внутренних опасностей Германии необходима большая война. В случае победы будет избран национальный рейхстаг, который затем инициирует изменение конституции, с тем чтобы отменить всеобщее равное избирательное право и установить вместо него систему голосования, в которой привилегированное положение было бы отведено предпринимателям, помещикам, чиновникам высших рангов, людям с высшим образованием, а также предпринимательскому среднему классу. В случае же поражения («а такая возможность не испугает храбрецов, ибо 65‑миллионный народ не может быть побежден; поэтому это будет лишь временным несчастьем») нынешний разлад усилится до хаоса, «который может быть вновь приведен в порядок только властной волей диктатора». А если войны не будет – «тогда надо будет выстоять, и помочь должен будет государственный переворот». В любом случае, подчеркивал Клас, необходимы подавление социал-демократии, изгнание из страны всех социалистических агитаторов, разгром профсоюзов, запрет ненациональной прессы, но прежде всего – решительные меры против евреев: на всех евреев в Германии должно быть распространено действие законов, регулирующих правовое положение иностранцев, и они должны платить двойные налоги. Дальнейшая еврейская иммиграция должна быть прекращена; решающим фактором следует считать происхождение, а не религиозную принадлежность. Евреям должен быть закрыт доступ к любым государственным должностям, к службе в армии и к профессиям юристов, учителей и директоров театров. Кроме того, они должны быть лишены избирательного права.

Пропагандируемый в книге Класа антисемитизм содержал все элементы поворота против политических и культурных эффектов эпохи модерна. Считалось, что евреи особенно успешно справились с вызовами, которые принесла с собой новая эпоха, и не без оснований: они в непропорционально большой степени принадлежали к буржуазии, особенно усердно получали образование и – как у большинства религиозных или этнических меньшинств – их вертикальная социальная мобильность была особенно целеустремленной и успешной. В 1901 году в Пруссии образование выше начальной школы получили 7,3 процента детей из христианских семей, а среди евреев этот показатель составил 56,3 процента. В модерной индустриальной экономике, в банковской сфере, а также в академических профессиях евреи были необычайно широко представлены на рубеже веков. Средний доход у евреев в то время был примерно в пять раз выше, чем у немцев-христиан. Особенно нерелигиозные евреи почти не были связаны с традициями домодерной эпохи и в новых условиях у них лучше получалось сориентироваться и найти себе место, чем у многих христиан и особенно у ретроградно ориентированных представителей буржуазии образования. В фигуре еврея антисемиты свели воедино все свои антипатии и страхи, связанные с негативными (в их восприятии) побочными эффектами эпохи модерна в Германии, приписывая все это проискам очень небольшого меньшинства[31]. Этот памфлет майнцского адвоката, где смешались радикальный национализм, антисемитизм, антисоциализм и антилиберализм, стремление к государственному перевороту и к войне, отражал программные тезисы новых правых, которые с конца 1890‑х годов стали объединяться в националистические массовые организации и для которых Пангерманский союз выступал в качестве своего рода координационного центра. Кроме того, существовали ассоциации буржуазии, объединившиеся после выборов в рейхстаг в Германскую имперскую ассоциацию среднего класса, которая, в свою очередь, сыграла ведущую роль в создании «Картеля производящих сословий», в который объединились Союз сельских хозяев, Центральный союз немецких промышленников и Объединение христианских крестьянских союзов с целью «защиты национального труда» и борьбы с социал-демократией. Кроме того, в лагерь новых правых входили многочисленные студенческие корпорации, которые уже в течение многих лет не терпели в своих рядах евреев, а также старые и новые антисемитские группы, такие как Немецкий союз, Вагнеровские ассоциации и объединения Гобино, Имперский союз «Молот». Число членов в этих радикально антиеврейских организациях было невелико, но благодаря их связи с массовыми организациями и консервативными партиями их идеи получили определенное распространение. Эти группы вышли на политическую арену как новый фактор, значение которого неуклонно возрастало и который, в отличие от консерваторов, не проявлял никакого уважения к правительству империи и канцлеру и выступал за бескомпромиссный военный курс во внешней политике, не придавая никакого значения дипломатическим переговорам[32].

ПЕРЕД ВОЙНОЙ

С начала века в европейской внешней политике произошла смена парадигмы. Строя флот и пропагандируя немецкую «мировую политику», Германская империя оказалась противником единственной реальной мировой державы того времени, Великобритании, не имея на своей стороне ни одного сильного союзника. Эта констелляция доминировала в развитии событий в Европе в последующие годы. В ответ на вызов со стороны Германии Великобритания уладила свои конфликты с Францией и Россией и менее чем за пять лет превратила свои связи с обеими державами в такой прочный, хотя и неформальный, союз, что Германия попала в изоляцию, в формировании которой сама же ранее сыграла не последнюю роль и которую теперь воспринимала как «окружение». И в гонке вооружений, подогреваемой военно-морской политикой Германии с ее программой строительства флота, Великобритания, вопреки ожиданиям Берлина, легко смогла сохранить свое превосходство над Германией. В ходе обострения внешнеполитических конфликтов антигерманский национализм в Англии и антианглийский национализм в Германии приобретали все более резкий и воинственный характер, что, в свою очередь, делало все более трудным проведение внешней политики, которая была бы направлена на достижение компромисса и гасила бы такие разбушевавшиеся эмоции[33]. Тем не менее нельзя сказать, что некая прямая линия развития событий вела от этого момента к началу войны летом 1914 года. Скорее, способность великих держав к преодолению кризисов, которая сделала возможным период мира в Европе, длившийся уже сорок лет, сохранялась, и каждый разрешенный региональный конфликт воспринимался как очередное доказательство работоспособности этой внешнеполитической системы. Проблема, как выяснилось, была в том, что способность добиваться своих интересов у вовлеченных в такие конфликты государств зависела от их готовности демонстрировать, что их не пугает риск войны, до тех пор пока оппоненты не уступят. В этом таилась опасность, что момент для отступления от роковой грани в последнюю секунду может быть упущен – с катастрофическими последствиями[34]. К тому же, если говорить о Германии, какую-то однозначную линию внешней политики было так же трудно разглядеть, как и четко сформулированные интересы. Казалось, основное внимание уделяется не столько тому, чтобы быть великой державой, сколько тому, чтобы вести себя как великая держава. Такая политика демонстрации силы и угрожающих жестов все больше усиливала у других европейских держав впечатление, что Германия стремится к мировой власти и гегемонии.

Однако отказ системы поддержания мира произошел не в Германии, а в Австро-Венгрии, которая в 1908 году оккупировала провинцию Босния и Герцеговина. На Балканах из‑за проживавших там славянских меньшинств уже некоторое время тлел конфликт между Российской империей и Дунайской монархией. Конфликт этот обострился, когда Россия, потерпевшая серьезное военное поражение от Японии осенью 1905 года, вновь обратила свои экспансионистские амбиции на запад, прежде всего на Балканы. Поэтому продвижение Австро-Венгрии в Боснию и Герцеговину едва не привело к войне с Сербией и Россией, которую в итоге удалось предотвратить только благодаря тому, что Германия решительно вступилась за своего дунайского союзника, оказала на Россию значительное давление по дипломатическим каналам и тем самым заставила Сербию отступить. Такой образ действий был рискованным, поскольку мог привести и Германию к войне с Россией и Сербией. Но Россия была на подобный исход не готова, и расчет германского правительства оправдался. Но какой ценой! Германо-российские отношения ухудшились, во Франции и Великобритании вновь усилился страх перед гегемонистской политикой Берлина, и политическая изоляция Германской империи еще более усилилась[35]. Попытки изолировать Францию и нападки на ее колониальную политику были столь же рискованными, сколь и противоречивыми. Чтобы ослабить франко-английский альянс, рейхсканцлер Бюлов уже в 1905 году подстроил кризис в Марокко, но его результатом стало лишь дальнейшее укрепление этого альянса. Через шесть лет та же авантюра была инсценирована еще раз: Германия вновь выступила против французского продвижения в Марокко, однако цель маневра заключалась в том, чтобы в конечном итоге согласиться с этим продвижением, если Франция взамен уступит Германии некоторые африканские колониальные территории. Это был одновременно и способ удовлетворить значительные ожидания немецкой общественности, которая настаивала на расширении «мировой политики» Германии и приобретении новых заморских владений, хотя Германия в Марокко не преследовала никаких существенных собственных интересов. Отправка канонерской лодки в Агадир призвана была путем демонстрации военной силы подчеркнуть притязания Германии и заставить Францию уступить. Однако, вопреки намерениям Германии, за очень короткое время этот эпизод разросся в серьезный конфликт, который в итоге даже привел к опасности европейской войны, когда Великобритания полностью встала на сторону Франции.

Результат этой акции, организованной с большими затратами, был весьма скудным: Франция предложила Германской империи обмен африканскими владениями – Того на часть Конго – и взамен получила «свободу действий в Марокко». В очередной раз агрессивные действия Берлина укрепили англо-французский союз и еще больше усилили недоверие к Германии относительно целей ее внешней политики.

Внутриполитические последствия инцидента были еще более серьезными. Ведь действия Министерства иностранных дел и рейхсканцлера еще больше усилили и без того большие ожидания. Когда стал известен результат переговоров, разочарование переросло в бурю протеста всех политических сил, кроме социал-демократов, против якобы слабой политики правительства. Разочарование колониальных энтузиастов вылилось в усиление гнева против «высокомерной» Британской империи («вероломного Альбиона») – и во все более громко выражаемую готовность пойти на риск войны ради достижения Германией «мирового авторитета». Впредь, писал председатель Национал-либеральной партии Бассерман статс-секретарю иностранных дел, нельзя больше мириться с тем, что «наши конкуренты на мировом рынке захлопывают дверь перед нашим носом в тех областях, которые еще свободны. Нацию, которая, как немецкая, должна расширяться, чтобы не задохнуться от избытка населения, это неизбежно приведет к тому, что война останется единственным ultima ratio»[36]. Распаленные националистические настроения такого рода еще больше ограничивали правительству империи свободу маневра во внешней политике, когда оно, учитывая все более угрожающую ситуацию, пыталось достичь определенного компромисса с Великобританией и, прежде всего, проводить дальнейшую колониальную экспансию в координации с Лондоном. Несмотря на благоприятные предзнаменования, начатые переговоры по разоружению и разрядке не увенчались успехом. Германия не была готова существенно ограничить вооружения, а Великобритания отказывалась брать на себя обязательства нейтралитета в случае конфликта, так как не хотела давать Германской империи свободу действий для проведения гегемонистской политики на континенте.

Провал этих переговоров придал дополнительный импульс активности правых сторонников жесткой линии. Пангерманский союз, например, теперь открыто заявлял, что Германии придется бороться за свое «место под солнцем», если потребуется, военным путем. Публицисты снова и снова указывали на то, что Германская империя не была бы создана в 1871 году без победоносных войн против Дании, Австрии и Франции. «Если в последних больших войнах мы боролись и сражались за наше национальное единение и, таким образом, за наши сильные позиции в Европе, – писал весной 1912 года военный писатель Фридрих фон Бернгарди, которого в то время много читали, – то сегодня мы стоим перед более важным решением – превратимся ли мы в мировую державу». Война, продолжал он, является «основой всякого здорового развития» и потому «не только биологической необходимостью, но и нравственным требованием, а в качестве такового – незаменимым фактором культуры». Применительно к текущей ситуации он делал из этого вывод, «что войны за наше положение мировой державы нам ни при каких обстоятельствах не избежать и что задача заключается отнюдь не в том, чтобы откладывать ее как можно дольше, а в том, чтобы начать ее при максимально благоприятных условиях». Это же мнение высказывалось и в консервативной прессе. В газете Die Post от 26 ноября 1911 года говорилось: «В широких кругах преобладает убеждение, что война может принести только выгоду, поскольку она прояснила бы наше шаткое политическое положение и привела бы к оздоровлению многих политических и социальных ситуаций». Реплика из зала, прозвучавшая во время речи лидера СДПГ Августа Бебеля в рейхстаге при обсуждении кризиса в Марокко, хорошо отражает эту позицию: «После каждой войны становится лучше!»[37]

Драматическая эскалация событий между 1912 и 1914 годами была обусловлена в основном тремя факторами: во-первых, конкуренцией между империалистическими державами, которая все больше перемещалась с заморских территорий на европейский континент; во-вторых, влиянием национализма, который дестабилизировал многонациональные империи Центральной и Восточной Европы, создавая тем самым взрывоопасную ситуацию, особенно на Балканах; и в-третьих, гонкой вооружений, которую подхлестывали не только напряженные ситуации в международных отношениях, но и ожидания внутри страны. В противовес этим тенденциям правительства Великобритании и Германии пытались купировать возникавшие благодаря им кризисы путем компромиссов и соглашений, избегая европейской войны. Однако эти попытки оказались половинчатыми и недостаточными.

На Балканах события обострились, когда, в условиях распада Османской империи, несколько небольших балканских государств, включая Сербию, заключили союз с целью отнять у Турции ее оставшиеся европейские владения, что им и удалось сделать в октябре 1912 года. В возвышении Сербии Австро-Венгрия увидела угрозу для своих балканских владений – уже хотя бы потому, что оно подстегнуло усилия южных славян по национальному объединению. Поскольку Россия поддерживала Сербию, произошла быстрая эскалация конфликта, и он грозил перерасти в войну.

Германо-английская «система антикризисного менеджмента» в очередной раз предотвратила такое развитие событий. Однако Германия во время этого кризиса подтвердила, что в случае нападения на Австро-Венгрию выполнит свои союзнические обязательства; Англия заявила то же самое в отношении Франции. Это, в свою очередь, германская партия войны истолковала как доказательство того, что германо-британское сближение провалилось, и заставила военное командование изучить шансы на превентивную войну. Сам Мольтке, глава Генерального штаба, считал войну неизбежной и призывал начать ее в ближайшее время – «Чем скорее, тем лучше», – поскольку в связи с перевооружением России перспективы Германии в ближайшие несколько лет будут скорее ухудшаться. В противоположность этому адмирал фон Тирпиц из Военно-морского ведомства высказался за «отсрочку большой схватки на полтора года», поскольку флот еще не был готов к боевым действиям[38]. Первоначально эта встреча не имела никаких непосредственных последствий, но она ясно показала, что военное начальство к этому времени уже единодушно нацелилось на войну, и сделала очевидным то внутреннее давление, под которым правительству империи приходилось проводить свою внешнюю политику.

Вскоре после этого на Балканах вновь возник вооруженный конфликт между победившими балканскими государствами за земли, захваченные у турок. В этой войне Болгария потерпела поражение, а другие страны, особенно Сербия, смогли вновь расширить свою территорию. Хотя правительству Германии вновь удалось предотвратить вмешательство Австрии и локализовать кризис. Однако противостоять усугублявшей этот кризис динамике националистических движений в Юго-Восточной Европе средствами традиционной великодержавной дипломатии становилось все труднее, и, вероятно, успех мог бы быть достигнут только в результате совместных действий великих держав. Меж тем противоречия между двумя блоками и особенно между Россией, с одной стороны, Австро-Венгрией и Германией – с другой, в ходе кризисов усилились.

В отличие от этого, урегулирование конфликта между Германией и Великобританией путем компромисса казалось возможным в долгосрочной перспективе. Однако такому сближению противодействовала постоянная гонка вооружений. В июне 1913 года рейхстаг принял решение увеличить немецкую армию на 136 тысяч человек – реакция на увеличение Россией численности наличного состава войск в мирное время. В ответ на это Франция вновь ввела трехлетний срок службы. В то же время повсеместно модернизировались системы вооружений и обновлялось военно-стратегическое планирование.

Кроме того, набирали силу националистические эмоции – в Германии обострились, прежде всего, антироссийские настроения, которые весной 1914 года приобрели просто истерические черты. Правительство Германской империи, напротив, делало ставку на улучшение отношений с Великобританией, хотя и вопреки растущему сопротивлению военных, которые все более открыто призывали к превентивной войне против России. Когда стало известно о секретном соглашении между Великобританией и Россией о совместных военно-морских операциях в случае войны против Германии, позиция Бетмана-Гольвега, который стремился к равновесию, пошатнулась, а тезис Мольтке о превентивной войне получил дальнейшее развитие. В этой ситуации, как писал канцлер Германии британскому премьер-министру 16 июня, «любое столкновение интересов между Россией и Австро-Венгрией, даже очень незначительное, может зажечь факел войны»[39]. Две недели спустя, 28 июня 1914 года, именно это и произошло: австрийский наследник престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его жена были застрелены сербскими националистами – в Сараеве, где на политической карте Европы проходил тектонический разлом, граница между славянским и западноевропейским миром, где столкнулись национализмы балканских народов и сферы влияния Австро-Венгерской и Российской империй. Таким образом, это политическое убийство не было случайностью, послужившей спусковым крючком Первой мировой войны: взрыв закономерно произошел в самой опасной точке Европы.

В Австрии подозревали, что к покушению причастно правительство Сербии, – как выяснилось позже, не совсем ошибочно. А поскольку Сербия, превратившаяся в результате Балканских войн в региональную державу, поддерживала стремление к независимости славянских народов, проживавших в Габсбургской монархии, в Вене решили, что настал момент, когда можно и нужно устранить этот очаг напряженности. Расчет был на то, что это укрепит Дунайскую монархию, которой угрожал распад, как внутри, так и снаружи, и ослабит Россию, защищавшую Сербию. Для достижения этих целей Вена получила поддержку Берлина, без которой конфронтация с Сербией была бы немыслима.

Расчет германского правительства был аналогичным: агрессивная внешняя политика России, ее экономическая мощь и политика перевооружения, а также не в последнюю очередь быстро растущее население привели к тому, что в Берлине чрезвычайно возросло ощущение угрозы, исходящей от России. Кроме того, система союзов между Великобританией, Францией и Россией вызывала у немцев ощущение изоляции и «окружения», которое определяло внешнюю политику Германии самое позднее с 1904 года.

Исходя из опыта кризисов предыдущих лет правительство Германии и на этот раз стремилось, с одной стороны, выйти из этого кризиса с выгодой для себя, а с другой – не допустить войны. Это уже удавалось в 1908 и 1912 годах, почему это не должно сработать аналогичным образом и в этот раз? Победить Сербию, ослабить Россию, нанести дипломатическое поражение «Тройственной Антанте» – военному альянсу России, Франции и Великобритании, – чтобы ослабить или даже развалить ее, и укрепить единственного оставшегося союзника, Австро-Венгрию – таковы были внешнеполитические цели Бетмана-Гольвега. Внутри империи правительство чувствовало потребность предъявить некие военно-политические успехи, поскольку на него оказывала давление партия войны, которая к тому времени уже открыто призывала начать превентивную войну против России, пока Германия еще имела военные и экономические преимущества перед ней.

В стратегических планах рейхсканцлера учитывалась возможность неудачи данного конкретного маневра. Дело не в том, что он якобы хотел войны или тем более целенаправленно ее готовил, как предполагалось в течение долгого времени. Но на случай, если Россия не поддастся давлению Германии, если Антанта не будет ослаблена, если Франция и Англия не отступят, – война как крайнее средство его устраивала. Уже один только этот перечень условий говорит о том, на какой риск был готов пойти канцлер. Стратегии, целью которой являлось бы сохранение мира любой ценой, – например: умиротворить Австрию, договориться с Россией, искать компромисса с Англией – у германского правительства не было. Оно такой альтернативы просто не рассматривало, потому что это поставило бы под вопрос статус Германской империи как великой державы, заставило бы ее сильно умерить свои глобальные политические амбиции и ослабило бы, если не разрушило бы, основы ее политики силы, экспансии и наращивания мощи. Это было немыслимо – как в сознании политических лидеров, так и в том широко распространенном мышлении, в котором вопросы внешней политики рассматривались в дихотомиях победы или капитуляции, чести или бесчестия, гордости или позора: считалось, что Германия с учетом ее достижений, ее величия, ее значимости имеет право претендовать на статус континентального гегемона и более того – мировой державы наряду с Англией, а завистливые соседи это ее право оспаривают, поэтому ей придется бороться за это место, иначе она потеряет право на мировое значение.

Таковы были исходные условия, когда стало известно об убийстве в Сараеве. После этого события развивались стремительно: правительство в Вене решило наказать Сербию в назидание другим, и в этом его активно поддерживало правительство Германской империи. Тогда Австро-Венгрия сформулировала «неприемлемый» ультиматум для Сербии, а когда сербы неожиданно выполнили большинство условий, Вена все равно разорвала дипломатические отношения с Белградом, в ответ на что Сербия провела мобилизацию. Правительство Германии отвергло британские предложения о посредничестве в улаживании конфликта и не стало умиротворять Австро-Венгрию – а только это могло бы заставить венское правительство уступить. 28 июля Австро-Венгрия объявила Сербии войну.

Это означало, что свершилось то, чего удавалось избежать в предыдущих кризисах. И если до тех пор германское правительство придерживалось линии, согласно которой оно вело кризис только к порогу войны и использовало его в своих интересах, но по возможности избегало самой войны, то отныне оно было озабочено лишь тем, чтобы представить начало войны, которую, очевидно, уже невозможно было остановить, как результат политики России, чтобы выступить в роли жертвы агрессии. Создать такое впечатление у стран Антанты не удалось, но внутри Германии эта стратегия сработала: большая часть населения воспринимала Россию как агрессора, особенно когда 30 июля российское правительство начало мобилизацию. Так, в Германии распространилось твердое убеждение, что война была результатом заговора против Германии, который долгое время готовили страны Антанты, особенно Англия[40]. После объявления Германией войны России 1 августа в нее в течение нескольких дней вступили остальные участники. С этого момента всем стала править собственная динамика армий.

Почему система европейской безопасности, которая поддерживала мир в течение почти пятидесяти лет, потерпела крах? Здесь следует выделить четыре момента.

Действующей системы согласования международных интересов больше не существовало. Связь между Великобританией и Германией, которая до этого момента всегда помогала, хотя часто и в последнюю минуту, удерживать опасные региональные конфликты от взрыва, была разрушена усиливающимся соперничеством между двумя державами. Напротив, «система антикризисного менеджмента», которая так долго функционировала успешно, даже поощряла участников к тому, чтобы как можно дольше продолжать рискованные действия, чтобы не быть первым, кто отступит.

В 1914 году большинство военных все еще думали, что европейскую войну можно просчитать наперед: с обеих сторон, как всегда перед вооруженными конфликтами, стратеги мыслили категориями прошлой войны – например, немецких Объединительных войн 1864–1871 годов или колониальных войн конца XIX – начала ХX века. Многие считали, что война будет короткой (уже хотя бы потому, что длительную современная индустриальная экономика не смогла бы пережить) и в ней будет явный победитель, а ее результатом станет перераспределение сил в Европе[41]. Но Гражданская война в Америке, Крымская и Русско-японская войны уже показали, как выглядит модерная механизированная война, насколько выше в ней потери и как в нее оказывается вовлечено гражданское население.

Начальник немецкого Генерального штаба фон Мольтке, который в течение многих лет настойчиво призывал к превентивной войне, не скрывал, что предстоящая война «будет народной войной, которая не закончится решающим сражением, а будет долгой, тяжелой борьбой со страной, которая не сдастся, пока не будут сломлены все ее народные силы, и которая также до предела истощит наш народ, даже если мы окажемся победителями»; в грядущей «мировой войне», предрекал фельдмаршал, европейские страны «растерзают друг друга», она уничтожит «культуру почти всей Европы на десятилетия вперед»[42]. Но в такие предсказания не верили, и они никого не испугали. Ни в чью память еще не впечатались каленым железом воспоминания об ужасах мировой войны с миллионами погибших и оружием массового уничтожения, благодаря которому риск тотальной гибели даже победителей был настолько велик, что воевать становилось невозможно. Именно этот опыт после 1945 года, в условиях холодной войны, помог предотвратить перерастание Берлинского и Карибского кризисов в горячие военные конфликты. Именно его отсутствием и объясняется то кажущееся легкомыслие в действиях правительств крупнейших европейских держав, особенно Германии и Австро-Венгрии, которое мы видим в 1914 году.

В это время внешняя политика, в том числе военная, в гораздо большей степени определялась внутриполитическими факторами, чем в XIX веке. Правительства, монархи и военные больше не были суверенными в этих вопросах, а были тесно связаны с вновь возникшими массовыми движениями, среди которых националистические оказались самыми мощными. И в той степени, в которой правители присоединялись к националистическим движениям, они утрачивали возможности сдерживать эту динамику. Быстро растущее значение средств массовой информации, политизация общества, усиление влияния партий и ассоциаций на политику и общественное мнение давали тем, кто умел направлять и форсировать такие течения, все большее влияние и на внешнюю политику. Это явление можно наблюдать во всех промышленно развитых европейских странах, причем наиболее сильно оно проявилось там, где эффекты модернизации были наиболее сильны.

Если динамика изменений с конца XIX века сама по себе может рассматриваться как фактор движения в сторону войны, то нельзя не отметить, что и война рассматривалась, по крайней мере некоторыми европейцами, как выход, как ответ на вызов, брошенный обществу новыми условиями жизни в эпоху модерна. Во всяком случае, в Германии правый лагерь, наиболее ярко представленный Пангерманским союзом, надеялся, что война подтвердит или возобновит тот порядок, который казался ему оптимальным: прочь от пагубных культурных влияний нового времени – от социалистов до урбанизма и модерного искусства – к социальной структуре, в которой промышленность, наука и модерные технологии сочетались бы с авторитарным правлением, традиционным общественным устройством и стародавними представлениями о культуре и морали. Поэтому возглас «После каждой войны становится лучше!» относился не только к внешнеполитической, но и к внутриполитической ситуации.

3. ВЛАСТЬ ВОЙНЫ

НАЧАЛО ВОЙНЫ

Война на два фронта против трех союзных великих держав – теперь свершилось то, что имперское правительство в Берлине всегда хотело предотвратить. Начальные условия были сложными: самый важный союзник, Австро-Венгрия, считался ослабленным, а союзники Италия и Румыния даже не вступили в войну. Уже по этой причине немецкая сторона должна была приложить все усилия для того, чтобы решить исход военного столкновения в свою пользу прежде, чем структурное превосходство Антанты скажется на полях сражений. В начале войны Центральные державы и Антанта имели в своем распоряжении примерно по три миллиона солдат. К лету 1918 года Центральные державы, включая Османскую империю, вступившую в войну в октябре 1914 года, мобилизовали около 19 миллионов солдат, а державы Антанты – почти 37 миллионов[1]. Короткая война считалась необходимой не только по военным, но и по политическим и экономическим причинам: и политики, и бизнесмены были убеждены, что длительную войну не переживет без необратимого ущерба ни германская экономика, ни мировая, через которую воюющие страны были во многом связаны друг с другом. Однако больше всего правительство Германии, особенно рейхсканцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег, занимавший свой пост с 1909 года, опасалось дестабилизации и без того шаткого внутреннего положения империи, если война затянется и не закончится победой Германии. Страх перед внутриполитическими беспорядками в случае неблагоприятного развития событий на фронтах, перед гражданской войной или даже перед принуждением к внутриполитическим реформам оставался постоянно присутствующим и важным фактором в военной и внутренней политике Германии на протяжении всей войны[2]. Военная стратегия Германии, разработанная десятилетиями ранее, определялась двумя требованиями: необходимо было избегать одновременной войны на востоке и на западе и добиваться быстрого решения войны в свою пользу. Согласно плану, несколькими годами ранее разработанному начальником германского Генерального штаба фон Шлиффеном, предполагалось провести мобилизацию в Германии гораздо быстрее, чем в России, чтобы выиграть время и сначала бросить в бой все армии на западе, а затем на востоке. Чтобы обойти сильные французские укрепления на границе с Германией, Францию планировалось атаковать не с востока, а с севера – через Бельгию. Таким способом французская армия должна была быть взята в огромный котел и разбита за одно сражение, что привело бы к взятию Парижа за короткое время. Тем временем на востоке должны были оставаться только слабые германские части, чьей задачей было отразить русское наступление. После победы на западе предполагалось атаковать Россию основными немецкими силами и разгромить ее. Этот план Шлиффена был во многом модифицирован его преемником фон Мольтке, но в основном замысле германское командование придерживалось именно его, хотя он и предусматривал нарушение нейтралитета Бельгии, что почти наверняка привело бы к вступлению Великобритании в войну.

Однако большинство предположений, лежавших в основе этого стратегического плана, оказались неверными: мобилизация в России заняла не недели и месяцы, а всего несколько дней. Австрийские войска не были достаточно сильны, чтобы остановить российские части в Галиции. Но главное – вскоре стало очевидно, что благодаря новым видам военной техники, особенно нового скорострельного оружия, пулеметов, тяжелых пушек и гаубиц, преимущество теперь было не у атакующего, а у обороняющегося[3]. Таким образом, немецкая война с самого начала находилась под огромным давлением времени. Бельгия отказалась предоставить немцам право прохода через свою территорию, и первые атаки германских войск встретили сильное сопротивление бельгийской армии. В частности, захват Льежа затянулся и грозил остановить весь план продвижения. В германской армии это сопротивление объясняли действиями вооруженных бельгийских гражданских лиц – «франтирёров», которых немцы знали и боялись еще со времен боевых действий во Франции в 1870–1871 годах. Хотя впоследствии выяснилось, что эти предположения оказались почти во всех случаях ошибочными, страх перед этими бельгийскими «вольными стрелками» перерос в настоящую истерию. Командиры отдавали приказы, согласно которым даже при малейших признаках сопротивления следовало действовать против гражданского населения Бельгии с максимальной жестокостью, поскольку в противном случае запланированное наступление на Францию окажется под угрозой. В результате было совершено множество жестоких нападений на бельгийское мирное население, которые, вероятно, унесли жизни более пяти тысяч человек. В Лувене германская армия разрушила значительную часть города, включая знаменитую библиотеку. Этими зверствами германское правительство скомпрометировало себя. В частности, в них видела для себя оправдание собственных действий Великобритания, которая обосновывала свое вступление в войну вторжением Германии в Бельгию. С этого момента она вела войну против германских войск под лозунгом борьбы свободы против варварства[4]. На Восточном фронте стратегия Центральных держав также оказалась проблематичной. Из-за быстрой российской мобилизации слабые немецкие войска столкнулись с двумя русскими армиями, насчитывавшими более шестисот тысяч солдат, которые взломали германские позиции и вторглись в Восточную Пруссию. На Южном фронте российская армия также доказала свое превосходство над австрийцами и венграми и проникла далеко в австрийскую Галицию. Поэтому германское командование было вынуждено перебросить два своих армейских корпуса с Западного фронта на восток для усиления находящихся там войск. Кроме того, генерал Людендорф – полководец, отличавшийся особой энергией и безжалостностью, – был переведен на Восточный фронт, где он принял на себя командование вместе с более высокопоставленным генералом Гинденбургом, который был возвращен в строй из отставки. После этого в конце августа немецким частям удалось разгромить российские войска под Танненбергом и несколькими днями позже у Мазурских озер, изгнав их с немецкой земли.

Облегчение от этой победы было огромным. Теперь казалось, что уверенность в победе, царившая в начале войны, была все же оправданной. Генерала фон Гинденбурга прославляли как победителя в битве при Танненберге и спасителя империи. Родители называли в его честь своих детей, в городах и деревнях устанавливались большие деревянные статуи Гинденбурга, которые можно было оковывать гвоздями в пользу Красного Креста. В то время как кайзер Вильгельм II, все больше оттесняемый на задний план, терял престиж, Гинденбург приобретал харизму и авторитет[5]. На Западном фронте германские войска наступали повсеместно и вскоре продвинулись далеко на территорию Франции. Они оказались достаточно сильны, чтобы оттеснить противника, но недостаточно сильны, чтобы одержать решающие победы. Кроме того, стало очевидно, что при имеющихся средствах связи в условиях растянутого фронта координация действий пяти наступающих групп армий была почти невозможна, и командующие армиями все чаще оказывались вынуждены действовать в одиночку. Задуманное окружение и уничтожение французских и британских частей с запада и окружение Парижа не удалось. В результате первая армия правого фланга отказалась от дальнейшего продвижения на запад и повернула прямо на Париж. Таким образом, от плана Шлиффена практически отказались.

Тем временем германские части находились в районе между реками Эной и Марной, их передовые отряды были всего в 60 километрах от Парижа. 5 сентября французский главнокомандующий Жоффр приказал контратаковать – началась битва на Марне. Через четыре дня германские войска были вынуждены отступить за безопасную северную линию вдоль реки Эны. Это означало, что наступление прекратилось. Дальнейшее продвижение в районе Реймса и Суассона в течение последующих недель осуществить не удалось; не увенчались успехом и попытки взять Ипр на западе Бельгии и разгромить находящийся там британский экспедиционный корпус. Наконец, 15 ноября немецкие войска вышли к побережью Ла-Манша в Ньивпорте. Теперь обе стороны начали закрепляться на достигнутых позициях и укреплять их почти непреодолимой системой окопов, заграждений из колючей проволоки и артиллерийских батарей. В результате весь Западный фронт на протяжении более семисот километров замер. Почти четыре года боевые действия велись в этой узкой полосе от Северного моря до Вогезов.

Через четыре месяца после начала войны уже не было никаких разговоров о быстрой победе, о том, что немецкие солдаты вернутся домой до Рождества. Хотя на западе германские войска находились далеко на вражеской территории, провал стратегического плана был очевиден. Однако в сводках с фронтов, которые распространялись в Германии, шла речь только об успехах, и твердая уверенность населения в победе в принципе сохранялась. Но это несоответствие между реальностью и пропагандой, между ситуацией и настроением, таило в себе опасность: ведь по мере того, как росли ожидания в народе, правительство теряло свободу действий, и возможность окончить эту войну даже без триумфальной победы ускользала.

ДУХ И ИДЕИ 1914 ГОДА

Как и во всех странах, вступивших в войну, в августе 1914 года в Германии царил бурный патриотический подъем. Вагоны военных эшелонов украшали надписи, свидетельствовавшие о беспредельной уверенности в победе: «С Францией разберемся – русскими займемся!» Широко распространенное чувство национального единения перед лицом войны, навязанной Германии, во многих случаях перерастало в неистовый милитаристский восторг[6]. Стратегия правительства, представлявшего Германскую империю невинной жертвой нападения, оказалась успешной, по крайней мере, среди значительной части собственного населения. «Завистники повсюду заставляют нас прибегать к правомерной самозащите. Нас заставляют взять в руки меч», – провозгласил император с балкона Берлинского дворца 31 июля. В Дармштадте один школьник написал в сочинении в августе 1914 года: «Ненависть, зависть и мстительность наших врагов стали причинами мирового пожара. <…> Наше дело правое перед Богом. Мы не хотели войны»[7]. Военный энтузиазм выражался особенно ярко и драматично среди молодых буржуа. Более 180 тысяч юношей, в основном гимназистов и студентов, добровольно пошли в армию – это было больше, чем военные власти могли принять и обучить. Поколение «Перелетных птиц» и Молодежного движения увидело в этой войне возможность пережить «огромное, головокружительное приключение» и вырваться из нелюбимых им условностей повседневной жизни. Поэтесса Ина Зайдель в начале войны написала стихотворение под названием «Немецкая молодежь в 1914 году»:

Не знали мы, зачем цветем мы,

Нам юность бременем была,

Как праздник, где едим и пьем мы,

А все ж душа не весела.

В нас кровь текла густой и вялой,

Был без зазубринки наш меч,

Наш путь – без трудности хоть малой,

И было не о чем нам петь.

А нынче без вина мы пьяны,

Теперь мы славим жизнь свою,

Мы слышим в громе барабанов

Слова: блажен, кто нынче юн![8]

Писать стихи стало настоящей молодежной модой во время войны; к 1918 году, вероятно, было написано более миллиона военных стихов. В них авторы воспевали конец сытого, скучного, негероического века, экзистенциальный опыт товарищества, ранения, героизма и смерти, а также поиск больших, простых чувств.

Но не везде ликовали и писали стихи: такое настроение было распространено больше в городах, чем в сельской местности, громче среди буржуазии, чем среди рабочих и крестьян, сильнее среди молодежи, чем среди пожилых людей. В полицейских отчетах о настроениях населения говорилось, что в рабочих кварталах крупных промышленных городов ожидание войны вызывало скорее подавленность и скепсис. «Тяжелое горе постигло многие наши крестьянские семьи, очень часто многодетные, так как отцы должны идти на фронт, военные власти требуют сыновей, лошадей и телеги, а на дворе пора сбора урожая», – писала газета Münchener Neueste Nachrichten 4 августа 1914 года. Проявлениям патриотического энтузиазма по поводу войны противостояли крупные антивоенные демонстрации СДПГ по всей стране. В Берлине 28 июля почти сто тысяч человек приняли участие в запрещенном митинге за мир в Трептов-парке. Летом 1914 года пацифизм в Германии, как и во Франции, был мощной общественной силой. Однако его влияние значительно уменьшилось, когда началась мобилизация. Всеобщее одобрение встречала в особенности немецкая пропаганда, направленная против России.

Героическая истерия этих дней сочеталась, особенно в среде буржуазии, с надеждами на то, что перед лицом предстоящей борьбы за существование многообразные и противоречивые вызовы эпохи модерна исчезнут, шедшие десятилетиями споры о внутриполитическом устройстве страны утратят значение, а социальные, религиозные и политические противоречия прекратятся. Слова кайзера в его речи 1 августа: «Я больше не знаю никаких партий и конфессий; сегодня мы все – братья-немцы и только братья-немцы» – отражали эти надежды[9].

Однако вскоре эти патриотические декларации перешли на новый уровень: если вначале в них отвергались несправедливые обвинения «заграницы» в адрес Германии, то теперь постулировалось моральное, политическое, военное и экономическое превосходство Германии над другими нациями. Одним из примеров бесчисленных заявлений такого рода является доклад берлинского юриста Отто фон Гирке, который в сентябре 1914 года говорил о цели и смысле этой войны. Отправной точкой для Гирке, как и для многих других, стала война 1870–1871 годов, которая, как подчеркивал оратор, сделала Германию единой, большой, сильной и богатой. Но, продолжал Гирке, эти достижения были поставлены под угрозу межпартийными спорами, партикулярными интересами капитала и труда, «преувеличенным восхищением всем иностранным», с которым пели славу Французской революции. Но главное, подчеркивал докладчик, – была утрачена нравственная сила Германии. Произошло это из‑за «завышенной оценки материальных благ» и «затмения здоровой радости жизни болезненным гедонизмом», вследствие «фривольности и чувственности, все большего расшатывания моральных устоев в отношениях между полами», из‑за отхода от Бога и религии. Но теперь, в августе 1914 года, изумлялся Гирке, произошло удивительное чудо: великолепный подъем немецкой народной души перед лицом навязанной войны. Ушли в прошлое «все разлады, все партийные распри, весь мелочный эгоизм». Каждый теперь чувствует себя частью целого; никогда еще ни один народ не чувствовал себя настолько единым со своим государством, никогда еще так твердо не доверял своему руководству. Поэтому, утверждал оратор, победоносное окончание войны будет означать «господство омоложенной немецкой культуры»: новое государство и гарантированный им немецкий правовой порядок будут укреплены, как и монархия; военный дух государства, «строгая дисциплина» в его учреждениях усилятся. Перед лицом демократической республики французов и «тени королевской власти, порабощенной парламентским режимом» британцев, теперь, в ходе войны, докажет свое превосходство народный характер германского государственного и правового строя, в котором связаны друг с другом королевская власть и народная свобода. Во внешней политике, по убеждению Гирке, победоносное завершение войны будет означать для Германии «высвобождение силы для завоевания всего мира». Но главное – нравственность вновь станет краеугольным камнем немецкой жизни: «Немецкая культура – это нравственная культура. Ее превосходство коренится в непостижимой глубине ее моральных устоев. <…> Пусть же ее чистый образ никогда больше не будет запятнан безумной жаждой обогащения, вырожденческой погоней за чувственными удовольствиями, похотливой жаждой сенсаций, поверхностным превознесением мастерства и знания»[10]. Такие идеи были чрезвычайно распространены и отнюдь не ограничивались праворадикальными кругами: многие считали, что победоносная война сможет спасти находящуюся под угрозой исчезновения немецкую солдатскую монархию и создать общество, в котором модерные технологии и наука сочетались бы с традиционной системой ценностей и романтической идеей единого национального сообщества, не разделенного интересами. Многие мнения выходили и далеко за рамки этого. Прежде всего, противостояние между Германией и Англией интерпретировали как борьбу двух идей, двух концепций устройства общества – наиболее четко это прослеживается в работе «1789 и 1914» Иоганна Пленге, специалиста по теории государства и экономики из Мюнстера. Модерное общество, согласно основной идее Пленге, слишком сложно и многолико, чтобы управлять им в соответствии с принципами либерализма, индивидуализма и свободной игры сил: результатами этого стали резкие социальные противоречия, моральное разложение, потеря истинной свободы, отмирание государства. Адекватным ответом на эти вызовы был бы, по мнению Пленге, корпоративный государственный социализм, как тот, что развивался в Германии с 1871 года. Его ведущей идеей является «организация», где индивидуальные интересы не противопоставляются друг другу, а объединяются общим идеалом. Это единство проявилось в «духе 1914 года» и сформировало «идеи 1914 года»: здесь свобода происходит не от отсутствия обязательств, а от организованности. Как идеи Французской революции определили XIX век, так идеи Германской революции 1914 года определят ХX век – «революция созидания и объединения всех государственных сил в ХX веке в противовес революции разрушительного освобождения в XVIII веке», писал Пленге: «В нас – ХX век. Как бы ни закончилась война, мы – образцовый народ. Наши идеи будут определять жизненные цели человечества»[11]. Это был уже не реакционный романтизм, а концепция иного модерна. В нем национализм и социализм должны были слиться воедино, а индивидуальная свобода должна была быть ограничена в пользу коллективной. Единый контроль над экономикой и обществом, исходящий от государства и организованный по армейским принципам, доказал, по мнению автора, свое значительное превосходство по сравнению с принципами гражданского общества и демократии, поэтому правильным ответом на вызовы эпохи модерна он считал не демократию и либерализм, а армию и организацию общества по армейскому образцу.

Подобные идеи, которые до войны развивались только в политико-эзотерических кругах или в книгах радикальных националистов, теперь стали излагать в своих трудах и уважаемые ученые. Война радикализировала мысль. Более того, подобные теории порождали далеко идущие территориальные претензии в расчете на грядущую победу Германии. Неудивительно, что именно Клас и Пангерманский союз снова первыми начали публиковать записки о целях войны, которые стали задавать повестку внутренних политических дебатов на годы вперед. Требования обширной территориальной экспансии как на западе, так и на востоке сочетались в этих памфлетах с получившим еще несколькими годами ранее широкое распространение постулатом, что население регионов, которые будут завоеваны, надо будет оттуда изгнать, чтобы поселить там немецких солдат и создать рабочие места для немецкой буржуазии.

Подобные далеко идущие идеи, хотя и без планов депортации местных жителей, разрабатывали также рурский промышленник Август Тиссен и лидер Партии центра Маттиас Эрцбергер. Наконец, в сентябре 1914 года секретарь рейхсканцлера Курт Рицлер публично изложил военные цели германского правительства. Началась настоящая война меморандумов. Все предлагавшиеся планы, предусматривавшие различную степень территориальной экспансии, были направлены на обеспечение непоколебимой гегемонии Германии на континенте. Для этого предлагалось отобрать у Франции важные территории на западе, особенно рудный район Лонгви-Брие, а согласно некоторым проектам – даже все побережье Фландрии. Бельгия должна была стать вассалом Германской империи, а Россию предлагали оттеснить на восток. При этом для стран Балтии обсуждались различные варианты зависимости от Германии. В этой же связи выдвинута была идея создания центральноевропейской экономической зоны, которая политически и экономически обеспечивала бы господство Германии в Европе. Эта концепция стала популярной прежде всего благодаря работе Фридриха Наумана «Центральная Европа», которая вышла в 1915 году и стала бестселлером того времени.

Одно из главных противоречий германской политики заключалось в сочетании агрессивных военных планов и постоянных утверждений правительства, что Германия всего лишь реагирует на нападения других. При этом в дискуссии о целях войны убежденность в том, что Германия стала жертвой иностранной агрессии, фигурировала практически как оправдание далеко идущих экспансионистских намерений[12]. Своей кульминации дискуссия о целях войны достигла весной 1915 года, когда ведущие ассоциации деловых кругов, а затем и большое количество профессоров, в том числе виднейших, подали властям петиции, в которых поддержали принципиальные положения аннексионистской программы Пангерманского союза: целью войны, согласно их требованиям, должны были стать обширные территориальные приобретения на востоке и на западе, изгнание коренного населения на востоке, новые крупные колониальные владения по всему миру. Более тысячи деятелей интеллектуальной жизни Германии поддержали эти требования, в том числе 352 профессора.

Гораздо меньшая, более умеренная группа интеллектуалов, включавшая в себя Герхарда Аншютца, Альберта Эйнштейна, Адольфа фон Харнака, Макса Планка, Густава Шмоллера, Эрнста Трёльча, Макса и Альфреда Веберов, вскоре после этого опубликовала свой меморандум, в котором критиковала идею аннексий на Западе, зато категорически требовала их на Востоке[13]. Однако не конкретные территориальные цели были главным мотивом для вступления в войну Германии, как и держав Антанты. Требования аннексий стали громко раздаваться уже в ходе войны – в Германии, впрочем, значительно раньше, чем во Франции или тем более в Великобритании, которая в первую очередь требовала восстановления Бельгии и европейского баланса сил. В то же время ни одна из держав не стремилась к стабильному мирному урегулированию на основе довоенного статуса. На первом плане были не территориальные притязания и не просто великодержавные интересы: главной целью было надолго вывести противника из игры в военном, экономическом и политическом отношении, а его общественный строй уничтожить. Интересы великих держав, как показал XIX век, можно было согласовать и достичь компромисса и баланса, если приобретения и риски были сопоставимы. Однако в сочетании с националистическими эмоциями, с проектами нового общественно-политического строя, с поддержкой массовых организаций, цели войны приобрели собственную динамику. Война теперь должна была решить разом все, и казалось, что закончить ее иначе, чем полной победой, уже невозможно[14]. Широко распространившееся чувство национального единения перед лицом внешней опасности было в Германии обеспечено, прежде всего, внезапным одобрением военных кредитов социал-демократической фракцией в рейхстаге 4 августа 1914 года и основанной на этом политикой «гражданского мира». Еще в последнюю неделю июля нельзя было ожидать, что социал-демократы согласятся на военные кредиты. Возможным казалось, что большинство фракции воздержится при голосовании, а меньшинство проголосует против. Смена настроений в парламентской фракции СДПГ объяснялась, с одной стороны, тем, что национальной эйфорией июльских дней 1914 года заразились и многие социал-демократы. С другой стороны, СДПГ пришлось считаться с тем, что если бы она стала проводить последовательную антивоенную политику, то после введения чрезвычайного положения ей грозили репрессии, а то и полный запрет. Учитывая опыт СДПГ в период действия исключительного закона против социалистов (1878–1890), это был важный аргумент. Но решающим фактором стала всеобщая мобилизация в России 30 июля: в глазах большинства руководителей СДПГ война против самодержавного режима была оправданной не только в национальном смысле, – поскольку это, как не уставал подчеркивать рейхсканцлер, была оборонительная война, – но и в политическом, поскольку Германия сражалась с реакционным, «враждебным прогрессу» государством.

Надо, впрочем, сказать, что германская социал-демократия среди рабочих партий Европы не стала исключением: во французском и британском рабочем движении также царила убежденность, что их страны подверглись неспровоцированному нападению врага. А тот гражданский мир, который в Германии назывался Burgfrieden[15], во Франции именовался Union sacrée[16]. B обеих странах чрезвычайно мощная, засасывающая сила национального единства возобладала над постулатом об интернациональном единстве рабочего класса[17].

В своей речи в рейхстаге лидер германских социал-демократов Гуго Гаазе заявил, что эта война стала результатом гонки вооружений и империалистической политики великих держав. Он сказал, что социал-демократия всегда боролась против этого и будет продолжать бороться. А то, что его парламентская фракция все же проголосует за военные кредиты, он обосновал так: «Для нашего народа и его свободного будущего многое, если не все, поставлено на карту в случае победы русского деспотизма <…>. Необходимо отвратить эту опасность и сохранить культуру и независимость нашей страны. Здесь мы воплощаем в жизнь то, что всегда подчеркивали: в час опасности мы не оставим свою отчизну на произвол судьбы». Так он отвечал рейхсканцлеру, который ранее с таким же пафосом взывал к единству отечества: «Наша армия на боевых позициях, наш флот готов к бою, – за ним весь немецкий народ! (Продолжительные возгласы одобрения и аплодисменты со всех сторон палаты и на зрительских трибунах – весь рейхстаг встает.) – Весь немецкий народ (обращаясь к социалистам), до последнего человека, един! (Вновь восторженные аплодисменты, не смолкающие несколько минут.)»[18].

Для многих социал-демократов, которые всю жизнь терпели унижения и дискриминацию за то, что им «чуждо понятие отчизны», это демонстративное принятие в лоно нации было волнующим, долгожданным событием. По словам депутата от СДПГ Конрада Гениша, теперь, когда он смог «впервые <…> от всего сердца, с чистой совестью и не опасаясь, что это сделает его предателем, присоединиться к громогласному хору голосов, поющему „Германия, Германия превыше всего“», он с гигантским облегчением почувствовал, что наконец-то стал «тем, кем он на самом деле и был, вопреки всем косным принципам»: немцем[19]. Этим был заложен фундамент для «гражданского мира». Правительство старалось положить конец практиковавшимся повсеместно мелочным придиркам к СДПГ и профсоюзам. Социал-демократическая партия, со своей стороны, не только проголосовала за военные кредиты, но и одобрила очень широко сформулированный «Закон о предоставлении чрезвычайных полномочий в условиях войны», которым рейхстаг почти полностью передал свою власть бундесрату. Согласно расчетам Бетмана-Гольвега, внутренние политические конфликты должны были быть заморожены на время войны, а рейхстаг должен был собираться лишь раз в шесть месяцев и только для утверждения военных кредитов. Многие лидеры СДПГ надеялись, что в обмен на эту уступку они, наконец, смогут провести давно требуемые конституционные реформы, такие как реформа прусской трехклассной избирательной системы. Профсоюзы тоже поддержали военный курс, объявив, в частности, о всеобщем отказе от забастовок, – в надежде, что благодаря этому предприниматели признают их в качестве законных представителей рабочих. Однако никаких твердых обещаний от правительства ни СДПГ, ни профсоюзы в награду за свою лояльность не получили.

Левые социал-демократы потерпели полное поражение. Им пришлось согласиться с решением большинства СДПГ о поддержке военных кредитов и даже – ради партии – проголосовать за эти кредиты. Им не удалось создать международный единый фронт социалистов: хотя еще 1 августа германские эмиссары отправились в Париж, там они узнали, что французские рабочие, как и немецкие, вопреки всем пацифистским демонстрациям, собираются идти на войну. Брюссельское бюро Социалистического Интернационала также вынуждено было бессильно наблюдать за тем, как большинство рабочих партий Европы присоединяются к фронтам национальной обороны, формируемым их правительствами. От общей борьбы против войны европейское рабочее движение в эти дни было далеко как никогда[20].

Таким образом, как для германского, так и для международного рабочего движения 4 августа 1914 года стало началом раскола. Единой позиции по вопросу о войне германские социал-демократы так больше никогда и не сформировали. Число депутатов, выступавших против военных кредитов на предварительных голосованиях внутри парламентской фракции, в ходе войны неуклонно росло. Если в августе 1914 года соотношение сторонников и противников кредитов еще составляло 78 к 14, то в марте 1915 года против займов выступали уже 23, а к декабрю 1915 года – 44 человека. Эти противники войны составили ядро частично пацифистски, частично революционно настроенных левых социал-демократов, которые вскоре откололись от СДПГ и в последующие годы создали собственные партии – сначала Независимую социал-демократическую партию, а затем Коммунистическую партию Германии[21].

ВОЙНА НА ИСТОЩЕНИЕ

После провала плана Шлиффена зимой 1914/15 года в военном и политическом руководстве страны возникли острые споры о дальнейшем ходе войны. Новый главнокомандующий, генерал Фалькенгайн, сменивший осенью неудачливого Мольтке, требовал заключения сепаратного мира с Россией, чтобы иметь возможность разгромить Францию и Англию на западе. Гинденбург и Людендорф, напротив, требовали массированного удара по русской армии, чтобы после ее уничтожения иметь возможность наступать на западе. Однако на самом деле, ввиду военной слабости Австро-Венгрии, усиление германского вмешательства на востоке в любом случае было необходимо, особенно после падения таких крепостей, как Пшемысль (Перемышль) и Лемберг (Львов). Дальнейшее наступление российских войск грозило привести к распаду империи Габсбургов, и, чтобы этого не допустить, требовалось крупное германское наступление на востоке. Германской Восточной армии, численность которой к тому времени превысила 600 тысяч человек, в мае 1915 года удалось прорвать русский фронт на широком участке у Тарнова и Горлиц, к юго-востоку от Кракова. В ходе последующих сражений, которые были чрезвычайно кровопролитными, российские войска потеряли более 750 тысяч убитыми и ранеными, оставили всю Галицию и были окончательно отброшены примерно на 400 километров на восток. После очередного наступления Центральные державы в сентябре овладели всей Польшей, Литвой и Латвией. Победы Центральных держав на Восточном фронте летом 1915 года стали их крупнейшими успехами за всю войну[22]. Примерно так и представляли себе в Берлине всю войну: героическая борьба, искусная военная стратегия, великие победы! Это был не только способ выиграть войну, но и способ спасти нацию в трудном положении. Принесение в жертву отдельного человека ради высшей цели нашло свое символическое выражение в мифе о Лангемарке, который возник, когда в ноябре 1914 года во время нескольких германских атак на вражеские позиции возле деревни Лангемарк под Ипром целые ряды очень молодых и плохо обученных немецких добровольцев, в основном школьников и студентов, падали, как трава, скошенная огнем британских и французских пулеметов. Германская пропаганда тогда утверждала, что «герои Лангемарка» с восторгом шли на смерть с песней «Deutschland, Deutschland über alles» на устах. Идеализм и готовность к самопожертвованию у молодежи, погибшей за родину, должны были стать примером для всех немцев, а опыт войны и сплочения нации должен был помочь преодолеть социальные и политические расколы в германском обществе[23]. В действительности же на Западном фронте шла совершенно другая война. Системы траншей простирались все дальше и дальше, в конечном итоге их суммарная протяженность достигла около 40 тысяч километров и они оказались практически непреодолимы. Линия фронта стабилизировалась и началась позиционная война. На протяжении всего 1915 года войска Антанты предпринимали крупные и мелкие наступления – в Артуа и Шампани в феврале и марте, под Нёв-Шапелем во Фландрии, под Анасом в мае и июне, и снова в Шампани осенью. Такие крупномасштабные атаки начинались с артиллерийского обстрела, который продолжался часами и даже сутками – только под Аррасом перед началом наступления по германским позициям было выпущено более двух миллионов снарядов. После этого пехота несколькими волнами пыталась занять позиции противника. Однако, как оказалось, несмотря на массированное применение ручных гранат и минометов, преодолеть ряды траншей можно было только с гигантскими потерями. Большинство атакующих солдат либо бывали ранены или убиты огнем обороняющихся, которые стреляли с укрепленных позиций, либо истекали кровью в заграждениях из колючей проволоки, высота которых часто достигала метра. Переходящему в контратаку противнику обычно легко удавалось уничтожить измотанные войска атакующего.

Число убитых и раненых достигло астрономических высот. Началась война на истощение, превосходящая по своим масштабам все предыдущие. «Какое зрелище предстало передо мной! – писал один эльзасский солдат после сражения на Западном фронте. – Перед нами лежали мертвые и раненые французы, насколько хватало глаз. Там же еще лежали убитые немцы, раненых уже забрали. <…> На некоторых мертвецов было страшно смотреть, одни лежали лицом вниз, другие на спине. Кровь, согнутые пальцы, остекленевшие глаза, искаженные лица. Многие судорожно сжимали в руках винтовки, у других все руки были в земле и траве, которую они рвали в предсмертной агонии»[24]. Там же был впервые использован в качестве боевого оружия ядовитый газ; именно германская сторона начала применять его на Западном фронте весной 1915 года. Из-за своей невидимости газ считался особенно коварным оружием и вызывал панику и ужас среди солдат. На самом деле количество солдат, погибших от газа, было относительно невелико. Подавляющее большинство раненых и убитых солдат – более трех четвертей! – были поражены артиллерийскими снарядами; около 16 процентов – огнем стрелкового оружия и ручными гранатами. Эта война характеризовалась не поединками воина с воином лицом к лицу, а артиллерийскими канонадами, которые длились часами и сутками напролет и против которых солдаты были бессильны. Только применение нового оружия – боевых машин, получивших название «танк», – позволило на заключительном этапе войны прорывать вражеские позиции. Этим был положен конец позиционной войне, а вместе с ней и массовой гибели пехоты от артиллерийского огня.

Реальность войны не привела, вопреки ожиданиям, и к исчезновению социальных различий – наоборот: классовый раскол в германском обществе проявился в армии еще острее, чем в тылу. Привилегии, всевластие и высокомерие офицеров усугубляли социальные различия в обществе, а также связанную с ними напряженность. Солдаты часто боялись и ненавидели своих офицеров больше, чем врага.

Война на Западном фронте была анонимной, враг был невидимым, солдаты убивали и умирали при посредстве техники, и это делало индивидуальный боевой дух менее важным, чем прежде. «Ураганный огонь артиллерии обрушился на нас. Людей перебрасывало из одной воронки в другую; крики боли и стоны раненых, которым предстояла мучительная смерть без помощи; не приходилось и думать о том, чтобы вынести их в тыл. Днем и ночью шел обстрел – часто на нас обрушивалось по 10–20 снарядов в секунду, нас засыпало и снова откапывало их разрывами. Наш лейтенант плакал, как ребенок. А как они лежали там – кто без ноги, кто без рук, кого разорвало всего в клочья – Господи, это было ужасно»[25]. Это не имело ничего общего с предыдущими войнами. Германские солдаты – как и британские или французские – еще летом шли на фронт, думая, что это будет кабинетная война XIX века: она продлится несколько месяцев и будет стоить многих жертв, но риск можно заранее просчитывать и он вписывается в обычный опыт жизни и смерти. А потом они столкнулись с апокалиптической машиной убийства, которая за один день уносила столько человеческих жизней, сколько раньше уносила целая война – без видимого противника, без возможности повлиять на свою судьбу с помощью силы или осторожности и без компенсации в виде героизма, который требовал поединка лицом к лицу.

Были и исключения: например, пилоты аэропланов – вскоре ставшие кумирами публики «воздушные рыцари», чьи имена знал каждый ребенок, потому что они во время зрелищных воздушных боев встречались с противником в архаичной схватке один на один. Почитали как героев и солдат и офицеров так называемых «штурмовых команд» – они по-прежнему практиковали «убийство как ручную работу»: это были в основном небольшие подразделения, которые проводили разведку на нейтральной полосе и атаковали передовые позиции противника. Здесь большую роль играла индивидуальная мотивация. Солдаты и офицеры этих команд, стремившиеся к прямым боевым столкновениям, буквально выслеживавшие отдельных противников и подвергавшие опасности все подразделение своими индивидуальными действиями, были крайне непопулярны в войсках по обе стороны фронта. Но они служили объектом для героических фантазий тыла и, таким образом, способствовали созданию патетического нового образа модерной войны, характеризующегося презрением к человеческой жизни, холодным, лишенным моральной составляющей рыцарским мужеством и эстетизацией насилия; после войны, особенно в Германии, этот ее образ завораживал огромное количество людей[26]. А в 1915 году еще казалось, что события развиваются благоприятным для Центральных держав образом: на Восточном фронте были одержаны крупные, хотя и не решающие победы. На Западном фронте наступления противника были отбиты, хотя и со значительными потерями с германской стороны. Попытки англичан и французов закрепиться в Юго-Восточной Европе также не увенчались успехом: британским войскам не удалось в боях с турецкой армией занять проливы между Средиземным и Черным морями, поражением окончилась и высадка французов в Салониках. Напротив, наступление Центральных держав, к которым теперь примкнула Болгария, на Балканах закончилось в сентябре и октябре полным поражением сербской армии и оккупацией Сербии.

Однако в долгосрочной перспективе было неясно, как можно продолжать войну и, самое главное, как ее закончить. Попытки правительства Германской империи заключить сепаратный мир с Россией оказались тщетными. Вступление Италии в войну на стороне Антанты открыло еще один фронт на юге, связавший значительные силы австрийской армии. Генеральный штаб во главе с Фалькенгайном все еще был твердо убежден, что войну нужно выиграть на Западном фронте. На это были направлены стратегические планы, разработанные на 1916 год: массированное наступление на Верден, сильнейшую французскую крепость, должно было заставить французскую сторону сосредоточить здесь свои войска, которым предстояло в гигантской битве на истощение «истечь кровью», как выразился Фалькенгайн. Высокие германские потери предполагались, но потери противника должны были быть во много раз выше, чтобы «народная сила» Франции была сломлена.

Эта тактика, однако, обернулась полным фиаско: решающего поражения французским войскам нанести не удалось, а потери противной стороны не были значительно выше, чем у немцев. В общей сложности за 1916 год в верденской «мясорубке» погибло или было ранено более 700 тысяч человек, около 40 процентов из них – немцы. Вторая великая битва на истощение, которую британские войска начали 1 июля 1916 года на севере Франции, на Сомме, приняла еще более ужасные масштабы. Уверенность британцев в том, что они смогут легко преодолеть германские линии после самой мощной артиллерийской подготовки за всю войну – на протяжении двадцати километров через каждые восемнадцать метров было установлено по орудию, – оказалась роковым просчетом. Только за первый день наступления пало 60 тысяч британских солдат. В конце ноября наступление пришлось остановить. Антанта захватила двенадцать квадратных километров территории, ее потери составили более 600 тысяч человек, потери немцев – около 450 тысяч человек[27].

Ужасные результаты этих битв на истощение ясно показали: германский социал-дарвинистский расчет на то, что удастся «обескровить» французов, которых немцы якобы превосходили в «народной силе», теперь начинает все больше оборачиваться против самой Германии. Превосходство Антанты в экономических и военных ресурсах становилось все более очевидным. Германские потери стали настолько велики, что даже постоянными новыми мобилизациями уже невозможно было набрать достаточное количество свежих войск.

Не в последнюю очередь это было связано с тем, что выполнение многочисленных стратегических обязательств германской стороны в самых разных регионах континента становилось все более неотложным. Летом 1916 года, в разгар битвы под Верденом, российская армия начала крупное наступление на австрийские позиции в южной Галиции, которое через некоторое время увенчалось успехом и сместило фронт на 160 километров к западу. Это привело к настоящему распаду австрийской армии, более 200 тысяч солдат дезертировали. Германии удалось остановить продвижение российских войск, перебросив большие силы на Восточный фронт, но их тогда стало не хватать на Западном фронте.

Когда в августе 1916 года еще и Румыния вступила в войну на стороне Антанты, это означало окончательный крах германской стратегии. Стало ясно, что Верден и принцип битвы на истощение были чудовищной ошибкой. Крупномасштабные наступательные операции на Западном фронте не имели перспектив на успех. На востоке российская армия не была разгромлена; скорее, на пороге разгрома оказалась австрийская армия. В 1916 году германские войска потеряли 1,2 миллиона человек, и победа была далека как никогда.

В этой ситуации Фалькенгайна вынудили уйти в отставку. Его заменили два генерала, добившиеся к тому времени наибольших успехов, – Гинденбург и Людендорф. Они сформировали третий Генеральный штаб (OHL). Тем самым баланс сил в правительстве Германии еще больше сместился от гражданского к военному крылу, которое политически поддерживалось крайне правыми силами[28].

ВОЕННАЯ ЭКОНОМИКА

Совершенно новые масштабы этой войны быстро показали, что все приготовления и планы ничего не стоили. В еще большей степени это же относится и к экономике. До 1914 года в Германии – равно как и в Англии или Франции – не было реального планирования военной экономики. Расчет был на короткую войну, поэтому никто не был готов к масштабной реструктуризации национальной экономики. Только в ноябре 1914 года, когда эта химера короткой войны испарилась, стало ясно, сколько проблем теперь нужно решать одновременно, особенно в Германии: во-первых, спрос на вооружение рос в геометрической прогрессии. Но поскольку поставки сырья были сильно затруднены из‑за британской торговой блокады, то и здесь потребовались совершенно новые организационные структуры. Во-вторых, призванных в армию рабочих – а к концу войны было мобилизовано почти 14 миллионов мужчин, 85 процентов всех военнообязанных, – надо было кем-то заменить, ведь производственные потребности значительно возросли, особенно в секторах, связанных с вооружением. В-третьих, необходимо было найти способы финансирования этих экстраординарных усилий. И в-четвертых, британская блокада германских морских портов препятствовала импорту продовольствия, и он упал настолько резко, что питание населения и солдат пришлось ставить на новую основу.

С подобными проблемами перехода к военной экономике столкнулись все воюющие великие державы. Это были новые задачи, и не было опыта, на который можно было бы опереться. Поэтому необходимо было прокладывать новые пути, создавать новые институты и бюрократию, немалая часть которых впоследствии оказалась непригодной. Особенно это касалось самих военно-административных структур: они даже в Германии, которая так гордилась своей эффективной бюрократией, вскоре после начала войны обнаружили свою неработоспособность: в военное время гражданские органы власти были подчинены военным, так называемым Генеральным командованиям, чьи сферы компетенций даже территориально были поделены не так, как у гражданских ведомств, в результате чего компетенции были неясны, задачи не согласованы, а приказы противоречивы. Так продолжалось до конца войны, но трудно сказать, какие были альтернативы. Германское военное государство действительно оказалось громоздким и поликратичным, но это в не меньшей степени относилось и к британской администрации, и в еще большей степени – к французской. В конечном итоге тот факт, что Германии удалось в течение четырех лет сохранять почти стабильное равновесие в этой войне против противников, чье превосходство под конец было подавляющим, говорит скорее за, чем против тех организационных структур, которые были созданы в стране ad hoc.

Очевидным было то, что влияние государства на экономику росло повсеместно, и многие видели в этом перспективную модель, пригодную в будущем и для мирного времени. Особенно ярко проявилось растущее значение государства в обеспечении военной экономики сырьем. Чтобы оптимально распределить ресурсы, крупные компании вместе с властями создали новые учреждения, которые скупали имеющееся сырье и распределяли его между производителями вооружений. Эти смешанные частно-государственные учреждения, называемые «военно-сырьевыми компаниями», координировались из центра – Военно-сырьевого управления в Берлине, которое в первые месяцы возглавлял сам изобретатель этой схемы, глава фирмы AEG Вальтер Ратенау. Эта система оказалась эластичной и достаточно эффективной, хотя ни для кого не было тайной, что крупнейшие производители оружия в определенной степени сами размещали заказы и получали весьма значительные прибыли. Средний размер дивидендов акционерных обществ за годы войны вырос до более чем десяти процентов; в крупных оружейных фирмах прибыль за четыре военных года достигла маржи в сто и двести процентов. Эта раздражавшая общество проблема оставалась предметом многочисленных дискуссий на протяжении всех военных лет, особенно потому, что не удалось ограничить непомерные военные прибыли с помощью соответствующих налогов[29]. Вопрос о рабочей силе также оставался критическим до конца войны. Призванных солдат сначала заменили в основном неквалифицированными рабочими; порой и целые трудовые коллективы с предприятий, далеких от оружейной промышленности, переводились на заводы, выпускавшие продукцию военного назначения. Пока это осуществлялось через достаточно свободный рынок труда, рабочие могли воспользоваться преимуществами резкого увеличения спроса на свой труд и получать более высокую заработную плату. Чтобы предотвратить это, с самого начала предпринимались усилия, чтобы перевод на другое место работы организовывался административным путем, и, наконец, тем, кто самовольно переходил в другую фирму, стали даже угрожать немедленным призывом на фронт[30].

Кроме того, с самого начала поощрялся также наем женщин на работу в промышленности. Однако ни в Германии, ни в Великобритании, Франции или Австрии женская занятость во время войны не достигла значительно более высоких показателей, чем до ее начала. В Германии за четыре военных года число работающих женщин выросло на 17 процентов, тогда как в течение двух десятилетий до 1914 года темпы роста всегда превышали 20 процентов. Характерной особенностью военной экономики было скорее сильное перетекание работниц из отраслей, далеких от производства вооружений, в оборонную промышленность. В Берлине женщины с 1917 года составляли большинство работающих в машиностроении, металлургии и на химических предприятиях. Однако большинство из них работали и до войны. Горничные, например, теперь предпочитали идти на фабрику, где они зарабатывали значительно больше, чем «у господ».

Но для большинства женщин работа по найму была и невозможна, и нежелательна. Во-первых, не было государственных учреждений по уходу за детьми, во-вторых, зарплата была в два раза ниже, чем у мужчин, а условия труда нередко были настолько ужасными, что женщины делали все возможное, лишь бы не идти работать на фабрику, тем более что государственная поддержка «жен воинов» обеспечивала минимальные средства на пропитание семьи. Существовали и идеологические препятствия: несмотря на острую потребность в рабочих руках, все еще преобладало мнение, что наемный труд, особенно в промышленности, противоречит природе женщины. Он воспринимался как атака на традиционную гендерную и семейную структуру, то есть на один из оплотов традиционного канона ценностей. Даже в военное время соблюдение этих норм казалось настолько необходимым, что и самые неотложные военные нужды не могли их поколебать[31]. Еще одним способом получения дополнительной рабочей силы для экономики вооружений было использование иностранных рабочих. Первоначально это относилось к военнопленным. Из примерно 2,5 миллиона пленных, попавших в руки немцев, около 1,6 миллиона использовались в качестве рабочей силы; примерно половина – в сельском хозяйстве, а треть – в промышленности, особенно горнодобывающей. Гораздо более сложным делом, чем использование военнопленных, было использование иностранных гражданских лиц для работы в Германии. Сначала жителям российской части Польши, которые находились в Восточной Германии в качестве сезонных рабочих, не давали вернуться домой и использовали в основном в сельском хозяйстве – в том числе против их воли, хотя постановление о принудительном труде было издано не сразу. Потом, с начала 1915 года, начали активизироваться усилия по набору дополнительных работников на оккупированных территориях Восточной Европы, особенно в Варшавском генерал-губернаторстве. К концу войны примерно 250 тысяч русско-польских рабочих подписали трудовые договоры, и границы между принудительной депортацией и «добровольностью» становились все более размытыми.

В Бельгии германские власти также приступили к насильственным наборам, но здесь, в отличие от Польши, это осуществлялось под пристальным вниманием мировой общественности. В период с октября 1916 по февраль 1917 года около 61 тысячи бельгийских рабочих были вывезены в Германию, в дополнение к примерно 17 тысячам, которые отправились туда добровольно – по крайней мере, официально. Однако на деле эти принудительные наборы обернулись и организационной катастрофой, и политической. Властям не удалось ни доставить в Германию намеченное количество рабочих из Бельгии, ни продуктивно использовать большую часть тех, кого доставили. Многочисленные протесты нейтральных стран, таких как Испания, Швейцария, Голландия, Ватикан и США, закрепили образ германского милитаризма в международном общественном мнении и способствовали дальнейшей дипломатической изоляции Германии.

В отличие от этого, обращение немцев с польскими рабочими не получило должного внимания. Не было ни международных протестов, ни критических возражений со стороны оппозиции. Здесь стало очевидно, что война быстро снизила порог терпимости к несправедливости в гражданской сфере: когда каждую неделю сообщалось о тысячах погибших на фронтах, использование принудительного труда гражданских лиц из враждебной страны, очевидно, уже не могло вызывать никаких эмоций, тем более что использование труда сотен тысяч военнопленных в Германии стирало границы между гражданскими и военными работниками[32].

Финансовые масштабы этой войны тоже были невиданными. Чтобы быть готовым к войне, правительство Германии создало резервы в размере 225 миллионов марок, которые хранились в башне Юлиуса в Шпандау, как средневековая военная казна. Однако после начала войны выяснилось, что этой суммы совершенно недостаточно: реальные расходы оказались таковы, что запасенных денег хватило всего на два дня боевых действий. В зависимости от способов расчета, по оценкам, война обошлась Германской империи в сумму от 156 до 200 миллиардов марок – при том что все национальное богатство Германии перед войной составляло около 40 миллиардов марок. «За один месяц на войну тратились такие деньги, – писал Вальтер Ратенау летом 1919 года, оглядываясь назад, – которых хватило бы на устранение нищеты во всем мире. Еще месяц – и все люди умственного труда были бы обеспечены до конца дней. Третий превратил бы города в райские уголки. Четвертый освободил бы науку, а пятый – искусство от всех материальных оков»[33]. Существовало три способа собрать чрезвычайно крупные суммы, необходимые для финансирования войны: налоги, займы и денежная эмиссия. Первый был серьезным и эффективным, но он предполагал наличие дееспособной налоговой системы, а также соответствующей готовности общества. Ни того ни другого в Германии, как и в других воюющих странах, не хватало. Ведь для того, чтобы достичь необходимых объемов, прямые налоги, особенно подоходный налог и налог с оборота, пришлось бы увеличить. Однако это уже стало камнем преткновения, о который разбился «блок Бюлова» пятью годами ранее, поскольку консерваторы и аграрии не смогли достичь соглашения по вопросам о подоходном налоге и налогам на капитал или на наследство. Поскольку консервативные лоббисты торпедировали любой проект современного законодательства о подоходном налоге, дифференцирующий налоговое бремя в зависимости от дохода и объема собственности, Германия вступила в войну без надежной основы для налоговых поступлений. В конечном итоге все военные расходы должны были быть возложены на плечи врагов, как заявил статс-секретарь Имперского казначейства Карл Гельферих: «Во время войны мы не хотим то огромное бремя, которое несет наш народ, увеличивать за счет налогов, пока в этом нет острой необходимости. <…> Весь будущий уклад жизни нашего народа должен быть, насколько это вообще возможно, освобожден и огражден от огромного бремени, которое создает война. Свинцового миллиардного бремени заслуживают зачинщики этой войны; пускай они тащат этот груз через десятилетия, а не мы»[34]. Изменения произошли только в последней трети войны, когда были введены налог с оборота и налог на военную прибыль, хотя и с очень низкой маржой. В целом Германия финансировала только 17 процентов своих военных расходов за счет налогов, в то время как Британия – 26 процентов.

По большей части расходы на войну финансировались с помощью так называемых военных займов. Для этого государство выпускало соответствующие бумаги, которые после окончания войны должны были погашаться по выгодным процентным ставкам. В Германии до 1918 года было выпущено в общей сложности девять таких облигаций, всегда связанных с крупными патриотическими кампаниями и символическими акциями по спасению отечества – с определенным успехом: только на седьмую облигацию в марте 1917 года подписалось более семи миллионов человек. В общей сложности облигации собрали огромную сумму в 97 миллиардов марок, около двух третей средств, необходимых для ведения войны. Такие облигации функционировали как долгосрочные ценные бумаги, то есть зависели от благоприятных процентных ставок и уверенного ожидания высокой прибыли. Поскольку прибыль можно было получить только в случае победоносного исхода войны, правительство по одним только финансовым причинам должно было поддерживать в народе как можно более высокие ожидания победы, вопреки реальному положению дел на фронтах. И это ему, как ни удивительно, очень хорошо удавалось, но с осени 1916 года и взятых взаймы у населения сумм уже не хватало для затыкания брешей в бюджете.

Поэтому все большее значение приобретал третий канал финансирования: прямое увеличение внешнего и внутреннего долга, а в связи с ним – печатание денег. Уже в начале войны были созданы правовые предпосылки для в принципе неограниченного роста государственного долга. Поэтому в военные годы государство брало все больше и больше кредитов. Поскольку занимать деньги за границей было уже практически негде, речь шла, помимо продажи облигаций военных займов населению, прежде всего, о Рейхсбанке. Эти дополнительно напечатанные деньги не были обеспечены никаким имуществом, поэтому цены выросли. Это стало отправной точкой для роста темпов инфляции. Из-за постоянного и ускоряющегося роста цен покупательная способность зарплат, пенсий и доходов от аренды снижалась. Фактически это имело тот же эффект, что и повышение налогов: средства, необходимые для финансирования войны, были отобраны у населения. Однако людям было совершенно непонятно, почему это так; и по мере того как росли их гнев и раздражение по поводу инфляции, усиливался поиск виновных в ней. Большинство немцев, впрочем, даже после окончания войны так и не осознали того факта, что именно их собственное правительство и запустило процесс обесценивания денег. Это сыграло впоследствии роковую роль.

К концу войны у Германской империи накопилось долгов более чем на 150 миллиардов марок, почти половина кредитов была краткосрочной. Только на выплату процентов уходило около 90 процентов обычного дохода казны. Теперь было понятно, что если Германия не выиграет войну и не сможет возложить расходы на побежденных врагов, то эта огромная гора долгов обрушится на самих немцев. Именно это и произошло потом, во время гиперинфляции 1921–1923 годов, в ходе которой была уничтожена большая часть частных финансовых активов немцев. Только тогда были реально оплачены расходы на войну[35]. И наконец, встал вопрос о продовольствии. С августа 1914 года британский флот перестал пропускать все торговые суда, перевозившие товары для Центральных держав. К весне 1915 года кольцо блокады в Северном море, вне досягаемости германского флота, замкнулось. До начала войны около трети потребляемого Германией продовольствия поставлялось из‑за рубежа, а теперь оно стало недоступным. Германское сельскохозяйственное производство также резко упало с 1914 года – более чем на 30 процентов к концу войны, в основном из‑за нехватки рабочей силы, которую не компенсировали даже иностранные рабочие и пленные. Таким образом, уже в первую военную зиму стала ощущаться нехватка продовольствия, особенно в городах. Она еще более усилилась в последующие годы и вскоре стала самой острой внутриполитической проблемой.

И здесь у правительства империи было мало возможностей для маневра. Если бы оно продолжало придерживаться правил рыночной экономики, то значительное сокращение предложения привело бы к такому росту цен за короткое время, что только наиболее обеспеченная часть населения смогла бы прокормить себя в достаточной мере. И действительно, цены на продовольствие начали значительно расти уже осенью 1914 года. В ответ на это правительство попыталось различными способами контролировать распределение имеющихся продуктов питания, в результате чего в очень короткое время возник черный рынок, на котором можно было приобрести все товары, но только по рыночным ценам, недоступным для рабочего класса. Тем не менее вскоре почти половина всего продовольствия продавалась и покупалась именно на черном рынке.

После того как зимой 1915/16 года катастрофический голод удалось предотвратить только благодаря срочно организованному импорту продуктов из Румынии, весь продовольственный сектор стал контролироваться центральным органом власти, устроенным по образцу военно-сырьевого ведомства Ратенау, что, конечно, встретило яростное сопротивление крестьян и, прежде всего, крупных землевладельцев, которым таким образом можно было диктовать цены. Бюрократизация и централизация распределения продовольствия имела порой абсурдные последствия. Продукты питания, которые были в дефиците и поэтому должны были распределяться справедливо, полностью исчезли с рынка, как только было объявлено о нормировании. Поскольку крестьяне получали лучшие цены за свинину, чем за картофель, они кормили картофелем свиней, в результате чего картофель стал дефицитом. Протесты против этого привели к тому, что в 1915 году государство принудительно забило, как утверждается, примерно девять миллионов свиней – треть поголовья. Это, в свою очередь, создало серьезный дефицит мяса год спустя. В стране царили непроходимая бюрократическая неразбериха, преследование корыстных интересов, неспособность справиться с задачами и коррупция. Центральным властям не удалось ни справедливо распределить имеющееся продовольствие в соответствии со спросом, ни уничтожить черный рынок. Рыночные силы, как выяснилось, нельзя было нейтрализовать государственными распоряжениями, а неожиданные побочные эффекты принимавшихся правительством мер часто значительно превышали запланированный эффект[36]. Своего пика дефицит продовольствия достиг зимой 1916/17 года. Большая часть германского рабочего класса голодала – и замерзала, поскольку это была самая холодная зима на памяти немцев, а топливо также было нормировано. Официальные продовольственные пайки едва покрывали 50 процентов суточной потребности в калориях, а всякие низкокачественные «заменители» продуктов – к концу войны таких насчитывалось более 11 тысяч – не приносили никакого облегчения. В конце концов население городов вынуждено было питаться брюквой, поскольку картофель, традиционно являвшийся основной пищей простых людей, также стал дефицитом. В январе и феврале 1917 года во многих крупных городах вспыхнули протесты, которые в конечном итоге вылились в откровенные голодные бунты. «Нехватка продовольствия является источником постоянного недовольства среди рабочего класса и малообеспеченных потребительских кругов, среди которых существует устойчивое убеждение, что если бы против производителей были приняты более жесткие меры, то несправедливо удерживаемые ими продукты питания нашлись бы в изобилии», – сообщал начальник полиции Берлина[37]. Протесты были направлены против государства, поскольку именно оно отвечало за распределение продовольствия, а также против «ростовщиков», особенно против бакалейщиков, которые утаивали продукты, против пекарей, которые предлагали свой хлеб не в магазине, а на черном рынке, или крестьян, которые продавали свой картофель торговцам спиртным по двойной цене. Рационирование и черный рынок привели к резкому росту числа уголовных преступлений, ведь прокормиться только легальными способами было практически невозможно. Участились всевозможные кражи, нарушения правил нормирования и случаи вандализма. В 1917 году были возбуждены дела против 1256 женщин, которые угрожали насилием полицейским или другим должностным лицам[38]. Голодные бунты в конечном итоге стали настолько массовыми, что в некоторых регионах их подавляли армейские подразделения. В апреле 1917 года во многих городах также прошли крупные забастовки рабочих, в основном против катастрофической ситуации со снабжением, которые показали, насколько ситуация начала ухудшаться. Ничто так не изматывало людей во время войны, как голод[39]. Быстрое ухудшение настроения на «внутреннем фронте в тылу» вызывало тревогу у правительства империи еще и потому, что большие сражения при Вердене и на Сомме в 1916 году показали, что решающее значение для победы или поражения имеет не столько количество солдат, сколько то, у кого более мощное и современное вооружение, и что тенденция эта будет только усугубляться. Чтобы продолжать войну с хоть какими-то шансами на успех, было бесспорно необходимо значительное увеличение производства вооружений в Германии. Первой мерой нового руководства Генштаба после назначения Гинденбурга и Людендорфа было резкое увеличение производства военной продукции в короткие сроки: выпуск боеприпасов надлежало удвоить, выпуск винтовок и пушек утроить, а добычу угля и железной руды увеличить на один миллион и 800 тысяч тонн соответственно. В ходе реализации этой «программы Гинденбурга», согласно планам Генерального штаба, должна была быть проведена радикальная мобилизация рабочей силы, чтобы значительно увеличить количество людей, занятых на соответствующих заводах. Это означало трудовую повинность, распространявшуюся как на мужчин, так и на женщин. Кроме того, воинская обязанность теперь охватывала формально всех мужчин в возрасте от 17 до 60 лет, и тем самым положение рабочих на заводах было уравнено с положением солдат в действующей армии: работодатели имели над своими работниками такую же власть, как офицеры в армии. Однако приходилось опасаться, что это усилит недовольство рабочих и поставит под угрозу основы «гражданского мира». Чтобы запланированные далеко идущие меры получили широкую поддержку в обществе, новые правила должны были быть установлены законом, а не указом, и в этом проекте должны были участвовать партии и рейхстаг.

В той мере, в какой политическое и военное руководство империи зависело от согласия или, по крайней мере, молчания широких слоев рабочего класса, значение парламента возросло, и это становилось все более очевидным в ходе войны. Так впервые образовалась возможность для широкого сотрудничества между социал-демократами, Партией центра и Прогрессивной партией, и оно хорошо зарекомендовало себя при переговорах с генералами и представителями деловых кругов.

В результате переговоров был достигнут компромисс. Закон «О вспомогательной службе Отечеству» от 5 декабря 1916 года предусматривал трудовую повинность для всех мужчин в возрасте от 17 до 60 лет, однако никто не осмелился ввести такую же обязанность работать для миллионов женщин-домохозяек; страх перед дальнейшим ростом недовольства и бунта в тылу и на фронте был слишком велик. Дабы иметь возможность направлять рабочих по мере необходимости на заводы, особенно важные для производства вооружений, свободный выбор места работы был в значительной степени ограничен. С другой стороны, чтобы компенсировать это, на крупных заводах были созданы комитеты рабочих и служащих с равным представительством для арбитража в случае возникновения споров.

Это последнее положение, которое по замыслу было лишь небольшим побочным аспектом масштабной программы по наращиванию военно-промышленного потенциала Германии, в долгосрочной перспективе неожиданно оказалось самым важным социально-политическим новшеством всего периода войны. Благодаря ему принудительная мобилизация мужского населения на военные заводы оказалась увязана с закрепленным в законе правом профсоюзных организаций на участие в управлении этими предприятиями. Профсоюзы, которые поддерживали войну и до 1917 года воздерживались от борьбы за интересы трудящихся в каких бы то ни было формах, теперь были официально признаны равноправными партнерами работодателей – это был успех профсоюзного движения, фактически революция в социальной политике Германии. С другой стороны, программа Гинденбурга закрепила принцип увеличения производства без учета затрат, а это в итоге привело к тому, что прибыли «военно-промышленных концернов» (так их стали теперь называть), особенно крупных, росли так же быстро, как и задолженность их единственного заказчика – государства.

В целом программа Гинденбурга принесла германскому правительству больше вреда, чем пользы: ни одна из запланированных целей не была достигнута. В феврале 1917 года было произведено меньше стали, чем летом 1916 года, и только весной 1918 года общий объем производства продукции военного назначения заметно вырос. Запланированное увеличение резервов рабочей силы провалилось. Попытка решить проблему нехватки рабочих-немцев путем привлечения подневольных рабочих из Бельгии и Польши привела, как уже сказано выше, к экономическому и политическому фиаско. Основными эффектами программы стали дезорганизация и пустая трата денег, сырья и рабочей силы. Но главное – стало очевидно, что человеческие и промышленные ресурсы Германии совершенно недостаточны для продолжения этой войны[40].

ПОЛИТИЧЕСКАЯ КОНФРОНТАЦИЯ ВНУТРИ ГЕРМАНИИ

После того как весной 1915 года британский флот замкнул кольцо блокады вокруг Германии, вопрос о том, как это кольцо разорвать, становился все более важным. Германский океанский флот явно уступал британскому и – к отчаянию пропагандистов, вложивших столько усилий в его строительство и прославление, – в море не выходил. Впрочем, некоторым германским кораблям удалось потопить значительное количество британских торговых судов. В особенности подводные лодки добились в этом таких успехов, что в середине февраля 1915 года германское военно-морское командование объявило: отныне каждое торговое судно в британских водах будет атаковано подводными лодками. Такой подход с самого начала был связан со значительными дипломатическими рисками, поскольку противоречил международному праву войны. Последнее относилось, правда, и к британской блокаде, но все же в глазах мировой общественности блокировать доставку товаров – это было не то же самое, что топить торговые суда с сотнями или тысячами гражданских пассажиров на борту. В центре протеста против этой германской политики подводной войны стояли Соединенные Штаты, которые уже хотя бы по экономическим причинам были заинтересованы в том, чтобы продолжать крупные поставки гражданской и военной продукции британцам.

7 мая 1915 года германская подводная лодка потопила британский пассажирский пароход «Лузитания». Это привело к гибели 1198 пассажиров, в том числе 120 американских граждан. Германская сторона утверждала, что на борту корабля находилось большое количество оружия и боеприпасов; это была правда, но США это отрицали и мировая общественность в это не верила. Резкие протесты американского правительства поставили германское руководство перед выбором: либо прекратить подводную войну, либо согласиться на вступление США в войну на стороне врагов Германии. С этого момента вопрос о подводной войне стал в Германии центральным пунктом спора между теми, кто рассчитывал, невзирая на риски, на победоносный мир, и теми, кто искал возможности выпутаться из этой войны как можно быстрее и хотя бы не полностью разгромленными. Вопрос заключался в том, вести ли «ограниченную» подводную войну, то есть войну, ведущуюся по нормам военного права, или «неограниченную», в которой атаке подлежат все торговые суда, включая те, которые ходят под нейтральным флагом. Предположительно, второе означало бы, что США вступят в войну. Столкнувшись с такой альтернативой, правительство Германской империи пошло на уступки и отозвало свои подводные лодки[41]. Однако среди голодающего населения популярностью пользовались любые меры, обещавшие прекращение войны, а значит и голода. Это побудило командование, представителей оружейной промышленности и политических правых усилить давление на рейхсканцлера с целью возобновления подводной войны: это, по их утверждению, был единственный способ добиться быстрого и победоносного окончания войны. Затем, в начале 1916 года, торговые суда снова были атакованы германскими подводными лодками. И снова погибло множество пассажиров, включая американских граждан, и снова Германская империя отозвала свои подводные лодки после американских угроз.

Однако, когда военные события лета 1916 года показали, что на суше Германия, вероятно, уже не сможет решить исход противостояния в свою пользу, агитация за неограниченную подводную войну снова значительно усилилась. Адмиралтейство произвело следующий расчет: с помощью подводных лодок можно было бы топить ежемесячно 600 тысяч брутто-регистровых тонн. Таким образом, Британия была бы поставлена на колени в течение пяти месяцев, и война была бы выиграна и закончена. Кампания за неограниченное использование подводных лодок опиралась на те же соображения, что и программа Гинденбурга, которая была запущена в то же время: если наконец отбросить все сомнения и поставить все на одну карту, то победа будет достигнута за короткое время. Те, кто так думал, выдавали желаемое за действительное, находясь в плену иллюзий и огромных просчетов. Американцев в Германии не боялись: к тому времени, когда они прибудут в Европу, война уже давно закончится, а их транспортные корабли с войсками будут потоплены!

Давление на правительство стало настолько сильным, что рейхсканцлер Бетман-Гольвег видел единственный выход в форсированных дипломатических усилиях по организации мирных переговоров при посредничестве США. После того как осенью 1916 года армиям Центральных держав удалось завоевать Румынию и занять Бухарест, казалось, наступил благоприятный момент для начала мирных переговоров с позиции силы. С одной стороны, представители руководства хотели прозондировать условия для заключения мира путем переговоров и подготовить германскую общественность к такому окончанию войны, которое, возможно, не удовлетворило бы все желания немцев. С другой стороны, провал переговоров мог быть использован как возможность закончить войну военным путем с помощью неограниченной подводной войны.

Но на самом деле серьезные переговоры так и не начались. Центральные державы сопроводили свое предложение о переговорах таким списком территориальных требований – например, речь шла о полном контроле над Бельгией и об аннексии северофранцузских рудных районов, – что страны Антанты с легким сердцем отклонили его. Но они и не были в такой ситуации, когда они вынуждены были бы пойти на переговоры. Хотя в краткосрочной перспективе они находились в худшем положении в военном отношении, но в долгосрочной перспективе все говорило в пользу Антанты и против Центральных держав. Тем не менее американский президент Вильсон заявил о своей готовности выступить посредником в мирных переговорах. Однако германская сторона сразу же вновь сформулировала настолько непомерные запросы, что ее противникам не потребовалось дополнительных причин для отклонения американского предложения о переговорах.

В ответ немцы 1 февраля 1917 года возобновили неограниченную подводную войну – под ликование большей части общественности, которая была твердо уверена, что победоносный мир уже близок. И в самом деле, германским подводным лодкам также удалось потопить более тысячи кораблей союзников в 1917 году и, по крайней мере, весной 1917 года превысить планку в 600 тысяч брутто-регистровых тонн в месяц. Но ни одно из ожиданий, связанных с этим, не оправдалось: британская сторона легко смогла компенсировать эти потери. Продовольственные запасы Соединенного Королевства никогда не были под угрозой, а германские потери резко возросли благодаря новой тактике британского флота. И самое главное – что было предсказуемо – Соединенные Штаты вступили в войну. Таким образом, ее исход был де-факто предрешен – не столько из‑за американских солдат, которые не вели активных боевых действий до 1918 года, сколько из‑за неравенства ресурсов. Уже в 1918 году общее производство угля, железа и стали в США в два раза превышало производство всех воюющих европейских великих держав вместе взятых. Неограниченная подводная война, на эффективность которой возлагали надежды не только командование и правые политические силы, но и немалая часть германского населения, оказалась катастрофически неверным решением.

Поэтому поворотный момент, который, казалось, должен был открыться весной 1917 года с внутриполитическим крахом царской России, наступил совершенно неожиданно для Центральных держав. Как и почти во всех воюющих государствах, в России с осени 1916 года усилились волнения. Неудачное наступление русской армии на Западном фронте, но прежде всего растущее недовольство рабочих на оружейных заводах перед лицом лишений и голода создали взрывоопасную ситуацию, которая в марте 1917 года вылилась в революцию. Демонстрация голодающих в Петрограде перешла в восстание, был создан «Совет рабочих и солдатских депутатов», искра восстания быстро перекинулась на другие города, особенно на Москву, и в течение нескольких дней правительство было свергнуто, а царь отрекся от престола. Временное правительство, состоявшее из буржуазных сил, захватило власть, но было вынуждено разделить ее с Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов, который выдвинул лозунг «мира без аннексий и контрибуций»[42]. Этот лозунг пришелся по душе широким массам. Вскоре он распространился по всей Европе и был принят с энтузиазмом, особенно среди рабочих. Это привело крупнейшую европейскую рабочую партию, СДПГ, к внутреннему конфликту, поскольку ее поддержка военного курса правительства империи наталкивалась на растущую оппозицию в ее собственных рядах. Одной из главных проблем вновь оказался вопрос о цели войны. В то время как правые вместе с промышленниками и Генштабом продолжали последовательно рассчитывать только на победу и аннексии, а СДПГ столь же последовательно отвергала аннексионистские цели войны, рейхсканцлер лавировал и избегал делать ясные заявления, потому что он не мог управлять страной ни без поддержки правых, ни без поддержки социал-демократов. Однако развитие событий в России положило конец этой тактике, поскольку петроградский лозунг заставлял занять четкую позицию.

Это же касалось и ситуации внутри СДПГ. Чем дольше длилась война, тем больше она испытывала давление со стороны внутрипартийной оппозиции, которая отвергала поддержку войны и весной 1916 года оформилась в Социал-демократическое рабочее сообщество. В 1916 году впервые прошли массовые пацифистские демонстрации, а политическая линия руководства партии, поддержавшего колеблющегося по вопросу о целях войны Бетмана-Гольвега против Гинденбурга и Людендорфа, подвергалась все большей критике.

Вторым предметом спора стала давно назревшая конституционная реформа. Правительство, контролируемое парламентом, отмена анахроничного трехклассного избирательного закона в Пруссии – эти требования, которые рейхсканцлер Бетман-Гольвег в августе 1914 года хотел отложить до окончания войны, теперь стояли на повестке дня. Три события оказались важными и в долгосрочной перспективе: во-первых, основные партии в рейхстаге, за исключением консерваторов, стали сильнее сближаться: социал-демократы, католики и Прогрессивная народная партия, а в некоторых отношениях даже национал-либералы, образовали неформальный альянс с целью проведения внутренних политических реформ. Во-вторых, это сделало более непримиримой позицию правых, которые отныне радикально отвергали как любую форму «гнилого мира», так и любые изменения в распределении власти в стране; они также начали реорганизацию внутри своих партийно-фракционных структур. В-третьих, в ответ на события в России произошел политический разлом и в левых кругах: была основана Независимая социал-демократическая партия (НСДПГ), в которой объединились противники войны и левые радикалы. Таким образом, в результате этих шагов сформировался политический спектр, который отражал новую структуру и динамику политической жизни Германии: в середине спектра был внутренне разнородный политический центр, который выступал (с разными акцентировками) за парламентаризм, демократическое конституционное государство, социальную политику и мир, достигнутый на основе договоренности (но необязательно также и за республику). Это было в основе своей конституционалистское движение, влияние которого постоянно росло, хотя широкий его состав – от социал-демократов до католиков и либералов разного толка – все еще не был оформлен в надежные структуры.

Кроме того, существовали радикальные правые политические силы, которые, стоя на позициях крайнего национализма, делали ставку на авторитарное правление, домодерную модель общества, господство традиционных элит, особенно военных, а также на обширные аннексии и «победоносный мир», благодаря которому их социально-политические цели должны были получить массовую поддержку населения.

То, что складывалось в левой части спектра, в это время еще не имело внятных контуров. В НСДПГ собрались в основном те, кто отвергал поддержку военного курса руководством СДПГ. Именно война расколола партию, а не предвоенные дебаты о реформах, революции и массовых забастовках. Только после Октябрьской революции в России, осенью 1917 года, стали более заметными революционные силы в НСДПГ, которые хотели преодолеть парламентаризм и буржуазную демократию и заменить их диктатурой рабочего класса. Однако они всегда оставались в меньшинстве.

После возобновления неограниченной подводной войны скорое мирное урегулирование уже не могло быть достигнуто. Вместо этого в апреле 1917 года правительство империи вновь поставило в качестве военных целей далеко идущие аннексии. На недвусмысленное предложение о мире, выдвинутое кайзером в это же время, страны Антанты уже не дали никакого серьезного ответа. Однако теперь основные партии в рейхстаге все чаще стали приходить к согласию относительно общей политики внутренних политических реформ и активизировали усилия по скорейшему заключению мира; «Резолюция о мире» от июля 1917 года стала первым выражением этой тенденции. Она содержала призыв к «миру на основе договоренности и прочного примирения между народами», с которым «несовместимы принудительная территориальная экспансия и политические, экономические или финансовые изнасилования»[43]. Это был поворотный момент. Резолюция была принята без одобрения канцлера и, конечно же, вопреки яростному сопротивлению Генштаба; она внесла коррективы в политику Германии. Конституционалистское движение партий, составлявших большинство в рейхстаге, добилось первого значительного успеха. Кроме того, оно создало Межфракционный комитет – неформальный орган, который все больше влиял на политический процесс. Однако позиция национал-либералов оставалась неустойчивой: они оказывали поддержку требованиям внутренних реформ, но в отношении целей войны продолжали делать ставку на победоносный мир и аннексии, тем самым мешая большинству в рейхстаге занять мощную, единую позицию против военного командования и особенно против властного Людендорфа.

Первый гнев Людендорфа был направлен на канцлера после того, как тот не смог предотвратить принятие резолюции и усиление власти рейхстага. Неоднозначный курс Бетмана-Гольвега в вопросе о целях войны уже давно вызывал резкую критику со стороны военного командования и правых. Но пока канцлер был нужен для того, чтобы держать в узде партии и рейхстаг, военные его терпели. Теперь же Людендорф добивался от императора отставки Бетмана и замены его на фигуру, устраивающую Генштаб. Такая фигура вскоре была найдена в лице малозаметного Георга Михаэлиса, прусского статс-комиссара по продовольствию, который, однако, всего через несколько месяцев был заменен баварским центристом графом Гертлингом. Стало очевидно, что основная власть находится не в руках рейхсканцлера и тем более не у кайзера, который в значительной степени находился под кураторством военных, а в руках армейского командования в лице Гинденбурга и Людендорфа, с одной стороны, и у партий парламентского большинства – с другой.

Правые отреагировали на усиление рейхстага и июльскую мирную резолюцию созданием новой политической структуры: они собрали силы, которые до того были раздроблены на многочисленные мелкие и крупные организации, в Германскую отечественную партию, впервые создав националистическую массовую партию, насчитывающую почти две тысячи местных ячеек и около миллиона членов. Борьба за власть и влияние отныне должна была вестись не в элитарных клубах и традиционалистских кружках, а на политическом рынке. Конечно, тут же были сделаны заверения, что название «партия» – временное, уже хотя бы потому, что эта партия борется с самим партийно-парламентским принципом «ведения дел»; она позиционировалась как антипартия с единственной целью: победоносный мир, основанный на обширных аннексиях. Как только эта цель будет достигнута и война окончится, ГОП будет распущена, заявляли ее создатели.

Фактически в программе этой организации радикальный, экспансивный воинствующий национализм сочетался со стремлением к сохранению существующих структур власти и собственности, неприятием республики и культуры эпохи модерна. В то же время ГОП отныне выполняла роль политического рычага Генштаба, который использовал эту массовую организацию как инструмент пропаганды и мобилизации как внутри страны, так и в войсках[44]. При этом вновь приобретал все большее значение антисемитизм. После начала мировой войны он, казалось, почти исчез, тем более что многие германские евреи никому не уступали в патриотизме. Тот факт, что два еврейских предпринимателя, Вальтер Ратенау и Альберт Баллин, заняли ведущие позиции в организованном государством военном капитализме, часто рассматривался как отражение успешной интеграции германского еврейства. Однако среди антисемитских групп это усилило антиеврейский ажиотаж, а после военных неудач антиеврейская кампания вновь стала приобретать все большее значение. Отправной точкой послужил быстро распространившийся слух о том, что евреи якобы уклонялись от службы на фронте. Он произвел такой эффект, что в октябре 1916 года правительство распорядилось провести так называемую «еврейскую перепись», чтобы проверить, соответствуют ли эти сообщения действительности. Результат «еврейской переписи», однако, не соответствовал интересам ее антисемитски настроенных инициаторов, а, наоборот, показал, что среди евреев доля призванных на военную службу была даже выше, чем в среднем по населению. Более того, из солдат-евреев больше сражалось на фронте, больше погибло и больше было награждено, чем среди военнослужащих в целом. Поэтому результаты «еврейской переписи» не стали публиковать. Тем не менее – или именно благодаря этому – сам указ о ее проведении послужил основой для усиления антисемитской агитации, и случаи притеснений и оскорблений солдат и офицеров-евреев в армии участились. Сами же евреи восприняли эту перепись как акт дискриминации и унижения, как попытку обратить вспять процесс их уравнения в правах с остальным населением и интеграции. Вообще эту перепись следует признать переломным моментом истории германского еврейства в ХX веке[45]. Дальнейшее усиление антисемитской кампании было вызвано иммиграцией так называемых «восточных евреев». Еще до войны, из‑за участившихся погромов и гонений в России, несколько тысяч российских евреев приехали в Германию; большинство из них были прочно укоренены в культуре ортодоксального иудаизма. Германские инстанции, ведавшие военной экономикой, сами позаботились о значительном увеличении их числа, начав уже в 1915 году в оккупированной российской части Польши вербовку рабочих, включая иудеев явно «ортодоксальной направленности», для работы на оружейных заводах в Германии, а с начала 1916 года этот набор велся в основном принудительным путем.

Таким образом к 1917 году в Германию прибыли около 30 тысяч восточных евреев; их продолжали вербовать, пока антисемитская агитация не усилилась до такой степени, что вербовка была прекращена. Восточные евреи, жаловались германские полицейские власти, представляли собой потенциал для беспорядков, который было трудно контролировать, особенно в городах. Кроме того, утверждалось, что они представляли угрозу для здоровья окружающих: из‑за своей «неистребимой нечистоплотности» они были «особенно подходящими носителями и распространителями тифа и других заразных болезней». Под конец и особенно после окончания войны антисемитская агитация сделала восточных евреев своей излюбленной мишенью[46].

С лета 1917 года и до конца войны политические споры в Германии представляли собой противостояние между рейхстагом с одной стороны и третьим Генштабом и его союзниками – объединенными правыми – с другой. При этом Бюджетный комитет рейхстага стал своего рода эрзац-парламентом, в котором шли острые споры по всем важным вопросам. Спор о целях войны и аннексиях был напрямую связан с борьбой за дальнейшее политическое развитие империи: хотя большинство в рейхстаге выступало за мир без аннексий, за которым должны были последовать фундаментальные реформы, особенно реформа избирательного права и налоговой системы, правые партии и военное руководство с лета 1914 года всегда воспринимали и приветствовали войну как инструмент для обращения вспять внутриполитического развития предвоенных лет. «Война» по-прежнему означала для них победу на поле боя, заметное расширение сферы влияния Германии и обусловленный ими взрыв националистических чувств, которые, как Людендорф был убежден, разрушат неформальную коалицию партий рейхстага и вообще уничтожат единый фронт внутренних политических противников правых. Для традиционных же сил победа, по его мнению, обеспечила бы массовую поддержку и достаточный вес, чтобы предотвратить дальнейшее сползание страны в направлении демократизации и культурной модернизации.

ВЛИЯНИЕ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Осенью 1917 года германские войска были как никогда далеки от такой победы. На Западе натиск армий Антанты усилился; хотя они в своих летних наступлениях тоже не добились перелома, в плане вооружения и численности живой силы они теперь настолько превосходили Центральные державы, что победа Германской империи и ее союзников стала казаться маловероятной.

Но ситуация вновь изменилась, и это вновь было связано с событиями в России. После Февральской революции Временное правительство объявило, что будет выполнять свои союзнические обязательства и продолжать борьбу, но это встретило открытое неприятие со стороны городского и крестьянского населения и, конечно, Петроградского Совета. Признаки распада вскоре стали очевидны в российской армии. Солдаты – особенно крестьяне – дезертировали, потому что ожидали, что революция приведет к радикальной земельной реформе, и хотели успеть вовремя вернуться домой. Большевики были единственными, кто пропагандировал немедленное и безоговорочное завершение войны и в то же самое время выступал за полный передел земли. Это, прежде всего, и стало причиной их быстро растущего влияния.

Совершив в Петрограде 7 ноября 1917 года переворот, вошедший в историю как «Октябрьская революция», большевики за несколько дней разгромили слабое Временное правительство и установили диктатуру. Им быстро удалось взять под контроль все важные посты, хотя их власть все еще была далека от консолидации.

Для новых правителей из окружения Ленина революция в Российской империи имела приоритет над внешними событиями, и уже через день после прихода большевиков к власти новое правительство сформулировало предложение заключения всеобщего мира – без аннексий и контрибуций, на основе права народов на самоопределение. Предложение мира, адресованное всем воюющим европейским народам, было связано с призывом к рабочему классу всех промышленно развитых стран бороться за «освобождение человечества от ужасов войны»[47]. Таким образом, в европейской и мировой истории наступил совершенно новый момент. Однако захват власти в России этой крайне левой партией был в основном обусловлен ситуацией в самой стране: гигантская империя с огромным количеством различных народностей, этносов и религий, с грехом пополам удерживаемая от распада коррумпированной бюрократией и деспотической монархией; крестьянская страна, стоящая на низком уровне развития, с несколькими промышленными островками, экономическая динамика которых резко контрастировала с ситуацией в сельской местности. Большевистская революция объединила революционную энергию городского рабочего класса, радикальное крестьянское движение с его главным требованием земельной реформы и перераспределения земли, а также небольшую интеллектуальную элиту, чей культурный и политический кругозор был сформирован социалистическим рабочим движением Центральной и Западной Европы.

Влияние и привлекательность Октябрьской революции проявлялись в трех разных направлениях: как крестьянская революция она была направлена в первую очередь против устаревших властных отношений в Российской империи, против крупных землевладельцев и в конечном итоге против царского деспотизма. Как движение за право народов на самоопределение она представляла собой несомненную угрозу как для многонациональных империй в Центральной Европе – помимо России это были прежде всего Австро-Венгрия и Османская империя, – так и для промышленно развитых европейских колониальных империй – прежде всего Великобритании и Франции. Наконец, как пролетарская революция, теоретическую основу которой большевики переняли у марксистов (хотя Россия была чем угодно, только не таким полностью индустриальным обществом с капиталистической буржуазией во главе, какое имел в виду Маркс), Октябрьская революция надолго стала опорой для социалистических движений в промышленно развитых странах и вызовом как либерально-капиталистическим, так и полупарламентско-авторитарным политическим системам. После Октябрьской революции концепция международного марксизма перестала быть просто романтической идеей, а предлагала различным социалистическим и рабочим партиям Европы наглядный пример практической реализации этой идеи.

С подписанием мира между Германией и Россией одна из великих держав вышла из войны. Внезапно, казалось, возникли условия для достижения политического компромисса между Антантой и Центральными державами, так что даже быстрое окончание войны казалось возможным. В этот момент большое значение приобрели мирные инициативы американского президента Вильсона. Ссылаясь на требование Советов о «мире без аннексий и контрибуций», Вильсон в начале января 1918 года набросал контуры европейского мирного порядка, основой которого должны были стать разоружение, свободная торговля, а также возвращение всех оккупированных территорий и право народов на самоопределение, – либерально-демократическая модель в противовес как самодержавным военным монархиям, так и принципам большевистской революции, описанным Лениным. Для Германии «Четырнадцать пунктов», разработанные Вильсоном, означали, с одной стороны, возвращение всех оккупированных территорий как на востоке, так и на западе, и это прямо включало Эльзас-Лотарингию. С другой стороны, они давали шанс выйти из этой войны без поражения, потому что с этой программой стал бы возможен полюбовный мир без победителей и побежденных. Недолгое время страны Антанты казались готовыми к такому решению, потому что после ухода России и обусловленного этим роста мощи Германской империи перспективы затяжной войны с многочисленными потерями снова возросли.

Однако такое мирное урегулирование противоречило целям германского военного командования и связанных с ним крайне правых, тем более что предложение Вильсона было явно обращено к тем, кто стоял за июльской мирной резолюцией рейхстага, а не к политическому и военному руководству империи[48]. Германское военное командование, которое теперь все больше проводило самостоятельную политику, в уходе России увидело возможность получить свободу действий на востоке и присоединить обширные территории к германской сфере власти. Этим же руководствовались и члены делегации Германии на мирных переговорах с большевиками в Бресте. Эта грубо и высокомерно ведшая себя делегация стремилась сдвинуть границы сферы влияния Германии далеко на восток, от Балтики через Польшу и Белоруссию до Украины. Когда российская сторона, услышав такие требования, прервала переговоры, Германия возобновила войну 18 февраля и в течение нескольких дней оккупировала значительную часть западной территории Российской империи, не встретив существенного сопротивления. 1 марта германские войска захватили Киев, и новая большевистская система оказалась под угрозой краха.

В этих условиях Ленин склонился перед силой: по принятому диктаторскому миру от 3 марта отторгались значительные части западных территорий Российской империи: Польша, Украина и Финляндия, а также Лифляндия, Эстляндия, Курляндия, Литва. Таким образом, Россия потеряла треть своего населения, железнодорожной сети и сельскохозяйственных угодий, более половины своей промышленности и почти 90 процентов запасов угля.

Но германское продвижение на восток не остановилось; с территории Украины 30 дивизий продвинулись на юг России до Донецкого бассейна и Крыма и далее в Закавказье. В августе 1918 года, за три месяца до окончания войны, российское правительство было вынуждено в дополнительном договоре сделать дальнейшие уступки: отказ от притязаний на Прибалтику, выход Грузии из состава Российской Федерации, передача Германии всех золотых запасов, пять миллиардов марок репараций и право на разработку угольных месторождений в Донецком бассейне[49]. Восточная граница территории, захваченной германской армией в ходе наступления летом 1918 года, примерно соответствовала границе осенью 1942 года. На этих территориях почти год господствовали только германские военные. Диктаторское правление на «территории, находящейся в подчинении Верховного командования всеми германскими вооруженными силами на востоке», сокращенно «Обер Ост», было направлено не только на стабилизацию власти и экономическую эксплуатацию территорий. Разрабатывались разнообразные планы долгосрочной германизации этих регионов, а также рассматривалась возможность дальнейшей экспансии на восток и сокрушения большевистской России. Таким образом, господство на востоке открывало еще и перспективу возможной победы Германии во всей Европе. В памяти германских стратегов и солдат сохранилось впечатление, что Восток легко завоевать: вооруженного сопротивления там ожидать не приходится, государственно-политическую реорганизацию территорий, оказавшихся под суверенитетом Германии осуществить явно несложно; огромные регионы между восточной границей Германии и «московитскими» территориями буквально сами просятся стать основой для новой германской колониальной империи, только на этот раз не за морями, а на континенте. Этот опыт имел длительный эффект[50].

Как и предвидел Людендорф, партии в рейхстаге не смогли не влиться в общий хор ликования по поводу неожиданной победы на востоке: только НСДПГ проголосовала против Брестского договора; СДПГ воздержалась, все остальные партии проголосовали за. Возродившиеся надежды на, возможно, скорую победу заставили отойти на второй план темы реформ избирательного законодательства и налоговой системы. Мирный договор с Россией стал триумфом для сторонников аннексии, превзойдя даже их самые смелые мечты. А вот о достижении мира с остальными державами Антанты путем переговоров отныне не могло быть и речи: кто бы теперь поверил в волю немцев к миру после их действий на востоке?

В то же время переговоры с российской делегацией в начале января оказали влияние и на внутригерманские политические конфликты. В течение 1917 года уже прошло множество забастовок, большинство из которых имели несколько причин и поводов: нехватка продовольствия, отсутствие внутренних политических реформ и усиливающаяся агитация Отечественной партии за аннексии и победоносный мир. Наконец, в январе 1918 года быстро распространился страх, что мирное соглашение с Россией может провалиться из‑за все более далеко идущих аннексионистских требований германских военных. Это уже привело к беспорядкам и массовым забастовкам в Вене, а 28 января стачка рабочих крупных военных заводов началась сначала в Берлине, а вскоре распространилась на множество других городов, так что в общей сложности в ней приняли участие около полумиллиона рабочих. Но они были организованы НСДПГ или небольшими левыми ячейками, такими как «Революционные старосты» в Берлине, а для руководства Свободных профсоюзов и СДПГ они стали полной неожиданностью. Здесь уже проявились пример Октябрьской революции и вызванная ею возросшая уверенность радикальных левых в своих силах и праве на самостоятельное действие. В Берлине был избран Совет рабочих депутатов, в который представители СДПГ и профсоюзов в итоге вошли скорее вынужденно – чтобы не потерять влияние на движение. А требования забастовщиков были однозначно политическими: мир без аннексий, участие представителей рабочих в будущих мирных переговорах, снятие осадного положения, улучшение снабжения продовольствием, реформа избирательного законодательства. Это была крупнейшая массовая политическая стачка из всех, которые до сих пор видела Германия, – явный предупреждающий сигнал как для партий парламентского большинства, так и для правительства, и для военного командования.

Через несколько дней забастовки были быстро и жестоко подавлены. Их организаторы – в основном представители НСДПГ – были арестованы, собрания были запрещены, рабочие с бастующих заводов были призваны на военную службу. Эти забастовки имели большое значение для дальнейшего развития внутриполитической ситуации. С одной стороны, они дали Генштабу и Отечественной партии запасной аргумент на случай проигрыша в войне: тогда можно было бы сказать, что не армия и правительство виновны в поражении, а бастующие рабочие, социал-демократы, профсоюзы и партии большинства в рейхстаге подвели фронт. Уже в январе 1918 года была подготовлена та аргументация, которая впоследствии получила название «легенда об ударе в спину».

С другой стороны, помимо партий центристского большинства и Генштаба с поддерживавшими его крайне правыми, в январских событиях стала заметна третья сила, которой отныне предстояло играть важную роль во внутренних политических конфликтах: стихийное рабочее движение, которое становилось все более независимым от контроля со стороны СДПГ и профсоюзов[51].

МАРТОВСКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ И КРАХ

Неожиданное окончание войны на Восточном фронте предоставило немцам возможность подготовить наступление на Западном фронте, где впервые за долгое время у них образовалось численное преимущество за счет войск, переброшенных из России. Однако для проведения наступательной и оккупационной политики на востоке все еще требовалось почти полмиллиона германских солдат – и их не хватало для операций на западе. С самого начала было очевидно, что германское военное командование в наступлении на Западном фронте, которое началось 21 марта 1918 года, поставило все на одну карту: оно хотело, прежде чем основная масса американских солдат прибудет в зону боевых действий, бросить все свои силы на Западный фронт и с помощью колоссального последнего усилия добиться победоносного завершения войны и на этом театре военных действий. И действительно, в первые две недели германские дивизии добились крупных успехов, захватив значительные территории. В ходе дальнейших наступлений в апреле и в конце мая немцы зашли вглубь Франции так же далеко, как в последний раз осенью 1914 года. Казалось, вот-вот произойдет решающий прорыв. Но если британцы потеряли около 160 тысяч человек, а французы – около 80 тысяч, то у немцев потери составили более 300 тысяч убитыми, ранеными и пленными. Кроме того, армии Антанты смогли восполнить свои потери – не в последнюю очередь благодаря свежим американским войскам, – в то время как германская армия была на пределе своих возможностей. Резервы живой силы и боеприпасов были недостаточными, вооружение было хуже, чем у противника. Это стало особенно очевидно, когда на поле боя появились танки, оказавшиеся особенно эффективным оружием. Число дезертиров в германских войсках резко возросло, целые воинские части сдавались в плен.

15 июля немцы начали еще одно крупное наступление на Марне. Оно стало последним. С последующего контрнаступления войск Антанты между Суассоном и Реймсом уже начался крах германских войск. Он связан прежде всего с датой 8 августа 1918 года, когда британские части преодолели германские позиции под Амьеном и затем продвинулись далеко вперед, поскольку германские части уже не могли противостоять силе их атак. Наконец, 26 сентября началось скоординированное наступление союзных войск, оттеснившее германские подразделения далеко за подготовленные позиции перехвата в тылу. Театр военных действий по-прежнему находился на территории Бельгии и Франции, но германская армия там была разбита[52]. Германская общественность ничего не узнала об этом событии. Напротив, весенние сообщения о победах возродили надежды на победоносное завершение войны, особенно среди буржуазии; Генштаб и правительство в течение всего лета упражнялись в призывах держаться и побеждать. Однако внутри военного командования ситуация уже с конца июля 1918 года оценивалась как очень сложная – и, естественно, объяснялась тем, что «тыл подвел армию». Вальтер Николаи, глава военной разведки, заметил в августе 1918 года, что «война на два фронта против Востока и Запада» теперь стала «войной на два фронта против внешнего и внутреннего врага»[53]. От лидеров партий большинства в рейхстаге военные неудачи тоже скрывали или говорили им о них в завуалированном виде. Только в конце августа 1918 года военные проинформировали ведущих парламентариев о реальном положении дел; те пришли в ужас. Особенно буржуазные политики, которые после наступления на Восточном фронте под влиянием постоянной пропаганды Генштаба еще несколькими днями ранее предавались мечтам о скорой победе, отреагировали на сообщения о положении дел на фронтах ошеломленно и недоверчиво.

Между тем среди солдат, а также среди большинства населения крупных городов уже мало кто питал иллюзии о победоносном мире. Военная усталость, истощение, снижение дисциплины, разочарование, апатия и готовность к протестам характеризовали настроение как на фронте, так и в тылу. «Тут три четверти личного состава хотят, чтобы все закончилось. Как – им все равно», – так описывал настроения своих боевых товарищей один солдат в письме, написанном в начале августа 1918 года. «Настроение населения, – писал в это же время агент прусского военного министерства, – достигло такого низкого уровня, какого не видели за всю войну. Здесь еще раз стало особенно очевидно, как опасно возбуждать среди населения преувеличенные надежды на победу и мир, которые впоследствии не оправдываются». А Курт Рицлер отметил в своем дневнике о настроении в Берлине в конце августа 1918 года: «Почти все изменилось. Огромное воздействие имел разворот на фронте. Кто до сих пор больше всех кричал – дрожат сильнее всех. Двойной страх буржуазии перед революцией и поражением. О первой все говорят, за исключением социал-демократов, но никто не осмеливается говорить о втором – и даже самые трезвые не знают, что это значит. Все ужасно печально»[54]. В течение нескольких недель между началом сентября и началом ноября 1918 года политические события стали более концентрированными, чем когда-либо прежде. Главных акторов этих событий было четыре. Во-первых, конституционалистское движение, то есть левые либералы, социал-демократы и центр: их главной целью было скорейшее окончание войны в соответствии с мирной резолюцией 1917 года. Одновременно должна была начаться быстрая парламентаризация империи и разработка соответствующей конституции. Вторым актором, носителем власти, был Генеральный штаб в союзе с правыми, объединившимися вокруг Отечественной партии, а также кайзер, который действовал неопределенно и политическое влияние которого постепенно уменьшалось. Целью военного командования было, прежде всего, сохранение армии, способной вести боевые действия как внутри страны, так и за ее пределами, чтобы можно было ее использовать для восстановления стабильности существующего общественно-политического строя и власти в нем.

Все большее значение приобретал третий актор, который был непредсказуем, облик которого был еще нечеток и даже название которого было неясно: общественность? Рабочий класс? Население? После январских забастовок (если не раньше) стало очевидно, что настроение в Германии, как бы его ни воспринимать и ни измерять, все больше влияет на действия политиков и даже направляет их. Это настроение характеризовалось прежде всего однозначным стремлением к немедленному заключению мира, а «Четырнадцать пунктов» американского президента Вильсона становились все более популярной формулой этого мира. Было ясно, что, если военное командование вновь не воспользуется возможностью быстрого заключения мира и активизирует боевые действия, как это было после Бреста, это, несомненно, приведет к взрывоопасной ситуации внутри страны. Именно поэтому буржуазные партии теперь призывали руководство СДПГ войти в состав формируемого нового правительства. Только так они надеялись успокоить волнения среди рабочего класса и добиться упорядоченного перехода к послевоенному парламентскому строю. В левой части спектра влияние НСДПГ росло по мере того, как откладывалось долгожданное окончание войны.

Четвертым и, возможно, самым важным актором в эти недели между военным поражением и революцией оказался американский президент Вильсон, который своими ответами на германскую просьбу о перемирии определял внутреннюю политическую динамику в Германии, поскольку в этих своих нотах он сочетал готовность предоставить немцам приемлемые условия перемирия с требованием полного изменения баланса сил в Германии, в частности отстранения военного командования от власти и всесторонней демократизации.

Работа большинства в рейхстаге по формированию нового правительства, поддерживаемого парламентом, оказалась делом трудным и затяжным. Все были согласны в том, что надо двигаться к перемирию, но было неясно, каким образом это надо делать. Не было достигнуто согласия и по поводу состава нового правительства, которое должно было быть сформировано, и по поводу личности нового канцлера. Особенно среди консервативных и национал-либеральных политиков после сообщений о ситуации на фронтах царила растерянность: не следует ли теперь резко сменить курс и сделать ставку на национального диктатора, как предлагают некоторые? Следует ли расширить концепцию «тотальной войны» и развязать народную войну, в которую, как требовал не кто иной, как Вальтер Ратенау, был бы вовлечен каждый мужчина, способный хоть как-то держать в руках оружие? Статс-секретарь по иностранным делам Хинтце придерживался мнения, что революцию снизу можно предотвратить, только устроив «революцию сверху», вовлекая в правительство «самые широкие круги», особенно социал-демократов. Только таким образом можно было преодолеть шок от поражения и избежать восстания рабочих[55].

В этой ситуации растерянности и споров снова Генштаб взял инициативу в свои руки. Когда стало ясно, что полное поражение Центральных держав неизбежно и что уничтожение Западной армии Германии было неминуемо, если бы военные действия продолжались более длительное время, главной заботой военного командования было не допустить распространения войны на территорию империи и сохранить армию, чтобы быть готовой к ожидаемым внутренним конфликтам. Кроме того, было крайне важно не допустить, чтобы Генштаб и правых политиков обвиняли в поражении и в ведении переговоров о перемирии. Поэтому 29 сентября 1918 года Людендорф и Гинденбург потребовали от правительства немедленно заключить перемирие и начать мирные переговоры: «Не только уже не получится выиграть войну, но и, вероятно, совсем скоро нас ждет окончательное поражение. <…> К сожалению, наша собственная армия уже сильно заражена ядом спартаковско-социалистических идей. На войска больше нельзя положиться». После ожидаемого прорыва сил Антанты «эти войска с Западного фронта потеряют свой последний плацдарм и в полностью разложившемся состоянии хлынут обратно через Рейн и принесут революцию в Германию». Поэтому правительство должно незамедлительно обратиться к американскому президенту, чтобы добиться наиболее благоприятного перемирия на основе его «Четырнадцати пунктов». А вести эти переговоры, по расчетам военных, должны были партии большинства в рейхстаге, чтобы, как объяснил Людендорф, «ввести теперь в состав правительства и те круги, которым мы в основном обязаны сложившимся нашим положением. Так что теперь мы увидим, как эти господа входят в министерства. Пусть они и заключат тот мир, который теперь придется заключать. Пусть расхлебывают кашу, которую они нам заварили!»[56]

Стратегия военного командования также оставляла открытой возможность простой передышки, после которой можно было бы продолжить борьбу, чтобы, по крайней мере, завоевать благоприятные условия мира. Однако, без сомнения, за его планом стояли, в первую очередь, политические мотивы: военное командование хотело снять ответственность за поражение с себя и переложить ее именно на тех, кто годами предупреждал, что Германия не сможет выиграть эту войну военным путем. Таким образом, партии рейхстага и рабочее движение будут запятнаны поражением и революцией, но рейх и монархия будут спасены. «Это очень хорошо, – отметил полномочный представитель баварских вооруженных сил при Генштабе, – что левым партиям придется взять на себя позор этого мира. Тогда буря негодования обернется против них. А потом можно надеяться вернуться в седло и продолжить править по старому рецепту»[57]. Ведь эта война, утверждали военачальники, проиграна не по военным, а по политическим причинам. «Как Зигфрид, сраженный предательским копьем, брошенным ему в спину свирепым Хагеном, так рухнул наш усталый фронт, – говорил позже Гинденбург, – и напрасно он пытался напиться новой жизни из иссякающего источника силы в тылу. Теперь наша задача состояла в том, чтобы сохранить существование оставшихся сил нашей армии для последующего восстановления отечества. Настоящее было потеряно. Таким образом, оставалась только надежда на будущее»[58]. Когда уже ничто не помогало, новым канцлером был выбран компромиссный кандидат, принц Максимилиан Баденский, считавшийся либералом. Его правительство должно было в кратчайшие сроки сделать две вещи: во-первых, направить запрос о перемирии, причем исключительно президенту США, чтобы определить в качестве основы для переговоров его относительно мягкие «Четырнадцать пунктов». Во-вторых, необходимо было быстро добиться перехода к правительству, формируемому партиями парламентского большинства, и к более демократическому конституционному строю.

Тот факт, что правительство Максимилиана Баденского стало первым демократически легитимированным правительством в истории Германии и первым, в состав которого входила германская социал-демократия, был значительным событием. Но это практически не было замечено общественностью, потому что люди в правительстве и администрации были почти все те же, что и раньше. А главное – власть военного командования осталась непоколебима. Подозрение, особенно среди рабочего класса, что Генштаб снова торпедирует мир, который был в пределах досягаемости, как это уже произошло с заключением мира с Россией, подпитывалось соответствующими действиями военных, например когда в середине октября на военную службу были призваны молодые люди 1900 года рождения и многочисленные ранее освобожденные от призыва рабочие предприятий, выпускавших военную продукцию.

Первые две ответные ноты американского президента на германское предложение о перемирии от 3 октября также свидетельствуют о подозрительности в отношении германского военного командования: по словам Вильсона, с ним переговоры вестись не будут; только когда германское правительство освободится от влияния милитаризма, можно будет заключить мирное соглашение. Это полностью соответствовало его «Четырнадцати пунктам», в которых он обрисовал либеральную, демократическую Европу без военных монархий[59]. В ответ на эти требования партии большинства ускорили свои усилия по парламентаризации правительства и проведению демократических реформ. Однако поднять руку на власть Генштаба они не смогли, и поэтому реформы не нашли большого отклика среди населения. Людендорф же увидел в нотах президента США угрозу своей тактике предотвращения военного краха германской армии путем быстрого перемирия и сохранения на этой основе возможности управлять внутриполитическими процессами. Военное командование не было готово подчиниться парламентскому правительству. Конфронтация между военным и гражданским руководством страны стала неизбежной.

В своей третьей ноте от 23 октября президент Вильсон еще раз усилил свои требования: прежде чем можно будет договариваться о перемирии, «власть тех, кто до сих пор был правителем в Германии», а именно германских военных властей и короля Пруссии, должна быть бесповоротно сломлена. Этой нотой внутренняя политическая борьба за власть в Германии была доведена до кульминации. Теперь расчеты Генштаба были нарушены, и реакция была соответствующей: Людендорф и Гинденбург потребовали немедленного прекращения переговоров с Вильсоном и возобновления военных действий. Требования американского президента, заявил Генштаб в приказе по армии от 24 октября, означают капитуляцию и неприемлемы, поэтому придется «продолжать сопротивление с максимальной силой». Все подозрения относительно политики военного командования, которые были особенно распространены среди рабочего класса, подтвердились[60]. Начиная с 24 октября фактор времени играл доминирующую роль. Чтобы избежать восстания разочарованных масс, правительство должно было действовать быстро – и оно не стало медлить. Первым делом оно потребовало отставки Людендорфа и на сей раз смогло добиться согласия кайзера Вильгельма. Тем самым наиболее влиятельная фигура тайной военной диктатуры была повержена. Во-вторых, правительство более решительно приступило к далеко идущей реорганизации государственного устройства империи – все, что ранее обсуждалось и неоднократно отвергалось на протяжении десятилетий, теперь могло быть реализовано: рейхсканцлер отныне был связан доверием парламента, и даже избирательное законодательство Пруссии должно было быть изменено в течение нескольких недель. Конституционалистское движение взяло верх.

Однако все это не имело большого резонанса в общественной сфере. Был свергнут Людендорф – но не кайзер, как того требовал президент Вильсон (по крайней мере, в восприятии немцев). После того как монарх предпочел покинуть Берлин и отправиться в Генштаб в Спа, военная монархия и парламентская демократия теперь окончательно были разделены даже в пространственном смысле. Попытки различных эмиссаров из Берлина заставить императора отречься от престола, чтобы расчистить путь для все еще приемлемого мира, не увенчались успехом. Военное командование и император отказались, предпочитая продолжение войны миру, который лишил бы их власти.

Не случайно все происходящее особо острым образом проявилось в военно-морском флоте, который с начала века находился в центре споров о будущем направлении внутренней и внешней политики Германии. В своей второй ноте американский президент потребовал немедленного прекращения неограниченной подводной войны. После того как флот, краса и гордость германского милитаристского государства, простоял в своих гаванях почти всю войну, германское военно-морское командование должно было теперь отказаться от того единственного оружия, которое оказалось в этой войне эффективным (хотя и фатальным для Германии), – подводных лодок. В глазах военных это было покушением на «честь» германского флота, более того, германского солдата вообще. Но когда правительство пообещало прекратить подводную войну, командование военно-морских сил отдало приказ флоту открытого моря выйти из гаваней, чтобы, атаковав устье Темзы и побережье Фландрии, вынудить британский флот к «последней битве». В отличие от правительства, военно-морское командование Германии не хотело подчиняться диктату победителей, даже если этот план был совершенно бессмысленным с военной точки зрения. Соответственно, правительство не было проинформировано о планируемой акции. Возникло словосочетание «адмиральский мятеж»[61]. Сначала среди экипажей флота циркулировали только слухи о том, что планируется смертельный поход, с помощью которого Адмиралтейство хочет сорвать перемирие, а новое правительство собираются отстранить от власти. Подозрение, что военное командование в очередной раз не хочет воспользоваться шансом на мир, а хочет его торпедировать, стало уверенностью и в мгновение ока разрушило отлаживавшиеся десятилетиями структуры военного командования и повиновения. Когда вечером 29 октября поступил приказ выходить в море, экипажи нескольких кораблей в Вильгельмсхафене воспрепятствовали его исполнению. Поскольку Адмиралтейство тогда приказало арестовать более тысячи мятежников, волнения распространились среди экипажей почти всех частей и подразделений флота. Летом 1917 года неповиновение приказу на океанских кораблях уже было один раз жестоко подавлено по приказу командующего германским флотом адмирала Шеера; пять моряков были приговорены к смерти, двое казнены. Теперь это возымело действие: в Киле моряки пытались добиться освобождения своих арестованных товарищей с помощью демонстраций. Когда 3 ноября командование флота открыло огонь по мятежникам и восемь человек были убиты, восставших уже было не остановить. Матросы собрались на берегу, разоружили офицеров, силой освободили пленных, взяли под свой контроль город Киль и сформировали солдатский совет. Мятеж против бесцеремонных действий военно-морского командования и освобождение пленных переросли в подрывное движение, которое в последующие дни переросло в революционное движение, охватившее почти всю территорию империи[62]. К 9 ноября искра восстания охватила почти всю Германию. Правительства и бургомистры уходили в отставку. Рабочие и солдатские советы захватывали власть. Тот факт, что это произошло так быстро и почти повсеместно без насилия, показывает, насколько далеко уже зашла потеря легитимности имперских властей. Гнев революционеров был направлен, прежде всего, против «тех, кто до сих пор был правителями Германии», как выразился Вильсон: военных и правящих монархов и князей – другими словами, тех, кого подозревали в желании помешать надвигающемуся миру. Первым отрекся от престола баварский король; в течение нескольких дней за ним последовали все немецкие монархи.

Только отречения императора пришлось ждать. Посланцам канцлера, которые хотели убедить его отречься от престола, Вильгельм заявил, что он ни в коем случае не уйдет «из‑за нескольких сотен евреев и тысячи рабочих». 8 ноября он все еще провозглашал последнюю битву Германии как форпоста Европы против большевизма – как в настоящем, так и в будущем: «Сейчас это борьба против большевизма в Европе. Не исключено, что англичане еще предложат мне помощь войсками для подавления большевизма в Германии». После завершения переговоров о перемирии, объявил Вильгельм, он войдет в Берлин со своими войсками и, если потребуется, расстреляет из пушек весь город[63]. Таких войск, однако, больше не было. Даже строго лояльные императору части перешли на сторону революционеров, а представители старой власти на несколько дней сделались невидимыми под натиском рабочих и солдат.

Наконец, отречение Вильгельма от престола было осуществлено без его согласия и объявлено рейхсканцлером 9 ноября. Это был конец империи. Два дня спустя, 11 ноября, германская делегация во главе с политиком-центристом Матиасом Эрцбергером подписала соглашение о перемирии на условиях Антанты. Это был конец Первой мировой войны.

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА В ГЕРМАНСКОЙ ИСТОРИИ

В историографии Европы XX века Первая мировая война рассматривается как водораздел между двумя эпохами, и причины, по которым она считается одним из самых глубоких переломов в новейшей истории континента, серьезны: только с ней действительно завершился XIX век. С падением Германской империи пала и двуединая монархия Габсбургов; годом ранее правление русского царя уже было прекращено Октябрьской революцией, и Османская империя также вот-вот должна была пасть. Четыре великие империи, возглавляемые монархами, характеризовавшиеся господством домодерных сил, выдающимся положением военных и подавлением национальных меньшинств, рухнули. Все они понесли огромные территориальные потери, и на месте трех из этих империй в Восточной и Центральной Европе возникло множество небольших национальных государств. И хотя почти все они были не очень стабильными, возврат к идее многонациональной империи больше никогда не рассматривался, пусть в истории Советского Союза и просматриваются еще многие элементы имперской традиции. Тем не менее эпоха многонациональных империй закончилась, будущее принадлежало национальному государству.

Вне всякого сомнения, большевистская революция 1917 года была разломом векового масштаба, и она наложила свой неповторимый отпечаток на ХХ столетие почти до самого его конца. В конце Первой мировой войны возникла глубокая политическая и социальная дихотомия между западными, либерально-капиталистическими государствами и коммунистической Россией – дихотомия, которая означала конкуренцию сил в глобальном масштабе, но одновременно и внутри западных государств, как противостояние между радикальными левыми рабочими движениями и либеральной, капиталистически ориентированной буржуазией: всемирное противостояние сил в структурной форме социального антагонизма.

Наконец, с окончанием войны был связан и еще один процесс – тот, в ходе которого доминирование Европы в мире перестало быть абсолютным. Возвышение США коррелировало с упадком европейских держав как в военном, так и в экономическом плане. Первая мировая война ознаменовала собой начало конца европейского колониального господства, а также начало эпохи зависимости европейских экономик от новой ведущей западной державы.

Вместе с тем Первую мировую войну можно определить и как завершение длительной фазы относительного спокойствия с июня 1815 года по июль 1914 года, в течение которой европейское буржуазное общество с его основными элементами национальных, либеральных и социальных движений развивалось, и развитие его прерывалось лишь несколькими крупными вооруженными конфликтами. Первая мировая война создала здесь совершенно новые предпосылки: растворение границ насилия в доселе неизвестных масштабах и пределах, децивилизация обществ, подвергание сомнению либерального наследия XIX века, разрушение традиционных политических структур, превращение войны из борьбы интересов в борьбу мировоззрений и связанная с этим готовность к ее тотализации.

На основе этих предпосылок после Первой мировой войны началась многолетняя эпоха диктатур, гражданских войн и революций, изгнаний и геноцидов, экономических крахов и политических катастроф, которая закончилась в Западной Европе в 1945 году, а в Восточной Европе – только в 1990 году с распадом Советского Союза. В этом смысле Первая мировая война была, по словам американского дипломата Джорджа Ф. Кеннана, «основополагающей катастрофой этого века»[64]. Такому толкованию, которое приводит к фигуре «короткого XX века», противостоит ряд других аргументов, которые уже были представлены здесь применительно к истории Германии. С одной стороны, развязывание Первой мировой войны было связано с попытками трех европейских военных монархий использовать войну для укрепления своего уже явно ослабевающего господства и тающей легитимности. Натиск националистических движений, а также либеральных сил, ориентированных на демократизацию и парламентаризацию, уже в конце XIX века осложнял жизнь империям, таким как Россия, Германия и Австро-Венгрия. Их власть была явно ограничена, их конец был предсказуем. Первая мировая война ускорила их крах, но не она была его причиной.

С другой стороны, периодизация XX века с 1917 по 1990 год, то есть начиная и заканчивая правлением коммунистов в России, означает, что противоречие между коммунистическим и либеральным обществами, возникшее в результате Октябрьской революции, рассматривается как отличительная черта этой эпохи, тогда как авторитарные и праворадикальные режимы и особенно национал-социализм воспринимаются в такой перспективе как второстепенные по отношению к этому основному противоречию. Полагая, что антагонизм между коммунизмом и буржуазным правлением должен рассматриваться как основное противоречие эпохи, мы следуем марксистскому взгляду, согласно которому противоречия между различными «формами буржуазного правления», то есть также между демократией и национал-социализмом, имеют второстепенное значение. Это заставляет интерпретировать нацистский режим, его войну против Советского Союза и убийство евреев как подчиненные аспекты – или объяснять их как побочный эффект конфликта между Востоком и Западом, что в предельно заостренном виде (у Эрнста Нольте) означает интерпретацию убийства евреев как своего рода мнимой самообороны европейской буржуазии – в лице германской – от большевизма[65]. Если мы хотим избежать такой фатальной редукции, нам придется объяснять события ХX века в треугольнике либеральной демократии, радикального национализма и большевизма и не сводить их к двустороннему антагонизму. Однако для того, чтобы найти историческое место, где возникли радикальные мировоззренческие движения ХX века, необходимо вернуться назад, в период до Октябрьской революции и Первой мировой войны, поскольку сотрясение обществ Западной Европы началось с фазы высокой индустриализации и связанных с ней фундаментальных процессов изменений на рубеже веков. В этот период возникли все основные политические массовые движения, оказавшие столь длительное влияние на XX век. Противостояние между капиталом и трудом, которое стало отличительной чертой этого столетия (символом чего была Октябрьская революция), возникло еще в последней трети предыдущего, XIX века; формирование германского рабочего движения как программной и организационной реакции на этот антагонизм было в основном завершено уже в 1890‑х годах. Тогда же возник антилиберальный и антисемитский радикальный национализм, который стал мощным движением задолго до большевистской революции.

В этом отношении перелом между фазой относительного спокойствия и фазой всесторонней динамизации происходит не между 1914 и 1918 годами, а в период стремительных трансформаций за три десятилетия до этого. Именно тогда возникли предпосылки для гражданских войн и катастроф, которые во многом определяли первую половину XX века в Европе. То, что Первая мировая война вообще разразилась, да еще в таком беспрецедентном масштабе, было следствием и выражением того опыта радикальных перемен и слома рубежей, который приобрели европейцы в конце предыдущего столетия.

В этом отношении тезисы о «коротком» и «длинном» ХX веке находятся в противоречии друг с другом. Если все же взять оба аргумента вместе, то становится очевидным, что в ходе войны, и прежде всего в конце войны, сошлись воедино и окончательно возобладали те процессы, которые начались гораздо раньше и шли уже более двадцати лет.

В Германии два фактора противостояли друг другу: с одной стороны, германское общество до 1914 года, конечно, характеризовалось многочисленными противоречиями и трансформационными процессами, но к тому времени они были смягчены необычайным экономическим процветанием, которое открывало перед индивидом перспективы социального роста, по крайней мере в долгосрочной перспективе, и создавало распределяемое благосостояние, которое оказывало умиротворяющее воздействие несмотря на очевидное социальное неравенство. Социальные и культурные конфликты также смягчались легитимностью правления, которое противоречило постулатам широкого гражданского участия и либеральности, но тем не менее функционировало и гарантировало надежный правопорядок, безопасность, благосостояние и символическое величие, проявлявшееся, например, в главенстве армии и в колониальной экспансии. Фундаментальное одобрение, которое социальное устройство империи находило среди подавляющего большинства граждан, даже среди тех, кто стоял в оппозиции к политической системе вильгельминизма, было результатом этих достижений, и память о них сохранялась долгое время.

Поэтому, когда эти основы начали шататься, доверие граждан к своему государству также начало рушиться. Экономическое процветание, к которому они привыкли в течение десятилетий, во время войны уступило место дефициту и голоду. Резкое социальное неравенство никогда не бывало столь очевидным, как на фронте в отношениях между офицерами и рядовыми солдатами или в тылу на черном рынке. Для компенсационной социальной политики почти не осталось распределяемых благ. Привязанность граждан к твердо установленному порядку была в достаточной мере ослаблена ростовщичеством и нелегальной торговлей, протестами против дефицита продовольствия и забастовками рабочих, а символическое величие традиционного общества было в значительной степени разрушено военным поражением.

В конце войны почти все немцы согласились с тем, что необходим новый порядок власти и общества. Но не было достигнуто никакого согласия относительно того, как должен выглядеть этот новый порядок.

Часть вторая: 1919–1933 годы

4. РЕВОЛЮЦИЯ И РЕСПУБЛИКА

РЕВОЛЮЦИЯ И ДВИЖЕНИЕ КОНСТИТУЦИОНАЛИСТОВ

Германская революция 1918–1919 годов происходила на фоне событий в России, где с лета 1918 года бушевала открытая гражданская война. Антиреволюционные силы самых разных направлений боролись с новым режимом на всех фронтах, поддерживаемые войсками западных держав, которые опасались, что революция распространится на Запад. Окраинные государства империи объявили себя независимыми, российское многонациональное государство, казалось, распадалось на части. Экономика погрузилась в хаос, показатели производства резко упали, галопирующая инфляция породила огромный черный рынок. Постоянно расширяющаяся и ожесточенная гражданская война также поставила под угрозу поставки продовольствия в города и в конечном итоге привела к голоду, унесшему жизни около двух миллионов человек. Номинально в России правили советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов – это было закреплено в первой конституции, принятой в июле 1918 года, которая предусматривала также свободные выборы в Национальное собрание. Однако на деле большевики не допустили проведения выборов, лишили советы полномочий, устранили всех конкурентов за годы Гражданской войны и установили однопартийную диктатуру, державшуюся на Красной армии и терроре тайной полиции[1]. Это сформировало основу для восприятия и оценки событий и решений революции в Германии во всех политических лагерях[2]. Среди крайне левых русская революция рассматривалась как доказательство того, что радикальное изменение условий в государстве, обществе и экономике возможно – если только последовательно проводить его в жизнь. В то же время развертывание контрреволюционных войск и Гражданская война в России были восприняты как подтверждение того, что победа революции может быть сохранена только при том условии, что старая власть будет полностью лишена всяких сил. Для этого необходимы коренные изменения в государственном аппарате, армии и экономике, и необходимым условием этого является безраздельная власть рабочих и солдат. Однако на практике такое возможно только благодаря концентрации всех полномочий в одних руках. Всеобщие выборы, на которых буржуазные партии могли бы одержать верх, поставили бы под угрозу революцию и поэтому должны были быть отвергнуты. Таким образом, Октябрьская революция стала образцом для революционных левых в Германии и во всем мире, а с образованием Коммунистического Интернационала в марте 1919 года был создан и инструмент для совершения переворота в индустриальных странах по российскому образцу.

Совершенно противоположным было восприятие русской революции в среде большинства немецких социал-демократов. Революция, были убеждены они, высвобождает радикальные силы, ставит под угрозу экономику и снабжение населения, может перерасти в гражданскую войну и в конечном итоге привести к диктатуре. Учитывая безошибочно читавшиеся параллели с ситуацией в России осени 1917 года, все усилия в Германии теперь, год спустя, следовало, по их мнению, направить на скорейшую демобилизацию армии и переход к экономике мирного времени, чтобы обеспечить снабжение населения, возвращение миллионов солдат на свои рабочие места, обеспечение миллионов инвалидов войны и выживших иждивенцев. Для этого, прежде всего, требовалась сильная экономика и функционирующая администрация, а также стабильные политические условия на демократической основе. Только таким образом можно было справиться с чрезвычайно рискованными внешнеполитическими задачами, особенно с переговорами о приемлемых условиях заключения мира. В такой ситуации, по мнению Фридриха Эберта, председателя СДПГ с 1913 года, опаснее всего было бы заниматься социально-политическими экспериментами, основанными на радикальных утопических концепциях. Социалистические преобразования, считал Эберт, можно будет осуществить когда-нибудь, когда правительство завоюет необходимое для этого большинство в парламенте. А пока речь идет о поддержании порядка, безопасности и снабжения, а также о подготовке к выборам в конституционное Национальное собрание.

И наконец, для буржуазии Октябрьская революция послужила подтверждением всех опасений по поводу социализма, которые буржуа всегда питали. Сообщения о зверствах большевиков, голоде и гражданской войне в России заполнили газеты и распространили ощущение угрозы, которое в умах правых немедленно распространилось на все формы социализма. Но сильней всего был страх перед «коммуной»: он был настолько выражен среди буржуазии и консервативных элит, что Эберт и стоявшее за ним большинство социал-демократов воспринимались как последний бастион безопасности.

Фридрих Эберт, которого принц Максимилиан Баденский назначил (несколько курьезным с конституционно-правовой точки зрения способом) рейхсканцлером, с 9 ноября возглавлял переходное правительство, «Совет народных уполномоченных», которое было утверждено пленарным собранием берлинских рабочих и солдатских советов 10 ноября 1918 года. Его главной целью стало сдерживание той самой революционной динамики, которой он был обязан своим приходом к власти. Поэтому ради порядка, безопасности и благосостояния нации уже в первые дни революции были приняты четыре основополагающих решения, которые оказали неизгладимое влияние на дальнейшее развитие германской революции.

Прежде всего, решающее значение имела непрерывность работы всех государственных ведомств: полиция и больницы, налоговые службы и министерская бюрократия должны были продолжать функционировать. Политические чистки персонала не проводились. «Дезорганизация в этот тяжелый час, – сказал Эберт, – привела бы Германию к анархии и самым ужасным страданиям»[3]. Новое правительство нуждалось в буржуазных экспертах и без них не смогло бы принять необходимые меры во внутренней и внешней политике, часть из которых были далеко идущими. Демократизация администрации, вполне возможная с учетом расстановки сил в ноябре 1918 года, не была приоритетной для СДПГ в свете стоящих перед ней задач.

Второе решение касалось экономики. Закон о вспомогательной службе от декабря 1916 года уже ввел элементы корпоративности в германскую деловую политику. Более того, подготовка к предстоящей демобилизации с осени 1918 года привела к очень далеко идущим соглашениям между представителями работодателей и профсоюзов. Теперь они были расширены. Работодатели приняли регулирование условий труда через коллективные договоры с профсоюзами, восьмичасовой рабочий день и создание советов трудовых коллективов. Профсоюзы, со своей стороны, приняли то, что они и так не подвергали сомнению, а именно принцип частной собственности на средства производства. Требование обобществления крупных предприятий, особенно в горнодобывающей промышленности, которое вначале поднималось спорадически, а затем все громче и громче в течение последующих месяцев, не было приоритетной целью профсоюзов ввиду предстоящего перевода миллионов солдат в гражданскую экономическую жизнь, ввиду угрозы безработицы и проблем со снабжением. Такой революции в вопросах собственности, как в России, можно было больше не опасаться, учитывая такое отношение профсоюзного руководства[4]. Третье решение касалось армии. Уже на ранних этапах рассматривалась возможность создания отдельных, республикански настроенных вооруженных сил для нового правительства, поскольку существовали обоснованные сомнения в политической благонадежности войск рейхсвера, возглавляемых офицерами Генштаба. С другой стороны, создание новых, республиканских войск несло в себе опасность конфронтации между старыми и новыми военными. Поэтому Эберту казалось необходимым получить гарантии лояльности старого рейхсвера и убедить Генштаб признать новое правительство. Это удалось; уже 10 ноября Эберт достиг соглашения с генералом Грёнером, преемником Людендорфа на посту верховного командующего. В этом соглашении Генштаб признал Совет народных уполномоченных законным правительством и обещал ему свою поддержку. Взамен Эберт продолжал признавать Генштаб в качестве высшей военной инстанции и подтвердил принципы военной дисциплины. Это решение с самого начала вызвало много споров среди рабочих и солдат, поскольку оно вернуло в игру именно те силы, против которых изначально было направлено их революционное восстание. С другой стороны, Эберт видел в этом соглашении возможность избежать конфронтации между прореспубликанскими силами и рейхсвером – конфронтации, которая, как и в России, могла привести к гражданской войне и закончиться катастрофой. Это, прежде всего, объясняет ту огромную осторожность, с которой действовали Эберт и новое правительство[5]. С этим было связано и четвертое решение, которое касалось роли рабочих и солдатских советов и их отношения к желаемой парламентской демократии. Уже 9 ноября стало ясно, что СДПГ в одиночку не удастся направить развитие революции в сторону установления парламентской демократии. Для этого ей нужна была помощь НСДПГ, которая имела большое влияние, прежде всего, среди рабочих крупных компаний, особенно в столице. Социально-политический профиль этой партии, возникшей как движение против политики перемирия, проводимой большинством СДПГ, был довольно противоречивым. Ее сильное левое крыло, опиравшееся в основном на такие группы, как «Революционные старосты» на берлинских крупных предприятиях, стремилось, помимо пацифистской программы, к продолжению социалистической революции. После окончания войны разногласия большей части членов НСДПГ с партией большинства утратили прежнюю остроту. Это нашло отражение в коалиции, которую образовали эти две социал-демократические партии и которая привела к созданию 9 ноября Совета народных уполномоченных с равным представительством. Однако здесь было два болезненных момента, где различия их позиций проявились особенно ярко: отношение руководства к рейхсверу и будущее движения советов[6]. Решение о движении советов было принято в декабре на Всегерманском съезде рабочих и солдатских советов, который теперь стал высшим революционным органом власти. И снова именно события в России перевесили чашу весов. Ведь там, по словам основного докладчика от социал-демократов Макса Коэна, большевики ввели систему советов только для того, чтобы предотвратить свободные выборы и установить диктатуру. Социалистические преобразования, отметил выступающий, тоже требуют согласия большинства народа – ведь «невозможно осуществить больше социализма, чем хочет большинство народа». Социалистические эксперименты в высокоразвитом индустриальном обществе, подчеркнул Коэн, чрезвычайно опасны – результат в России говорит сам за себя: «Россия замерзает и голодает». Крестьянское общество еще сможет оправиться от такого, а для индустриального подобные эксперименты могут стать фатальными: «Если германская промышленность будет уничтожена, она никогда больше не поднимется»[7].

Подавляющее большинство (400 против 50) делегатов I Всегерманского съезда советов согласились с этой позицией. Советы были сформированы как институты революционного перехода и именно в таковом качестве и рассматривались. Отказ от системы советов означал одновременно и решение о проведении выборов в Национальное собрание. Путь к парламентской демократии был открыт.

В целом курс, взятый Эбертом и большинством социал-демократической партии, оказался весьма успешным. Им удалось в относительно короткие сроки направить революционную динамику в мирное русло, сориентировать революцию на цели конституционалистского движения, успешно завершить демобилизацию, реинтегрировать значительную часть солдат в производственный процесс и успешно начать переход от экономики войны к экономике мирного времени. Избирательное право для женщин, восьмичасовой день и право на заключение коллективных договоров стали результатами важнейших политических реформ.

Однако эти успехи были куплены ценой крупных уступок. В сфере управления примат преемственности означал, что даже ярые противники демократии и рабочего класса оставались на своих постах. Вопреки воле солдатских советов, правительство восстановило ненавистный военный дисциплинарный кодекс, так что даже те офицеры, против которых в октябре вспыхнул мятеж матросов, снова стали командирами. Отказ от обобществления средств производства распространялся и на те отрасли, которые даже по мнению буржуазных экспертов «созрели» для национализации, особенно шахты, владельцы которых были одними из самых злейших противников рабочего движения. Не было сломлено даже влияние заэльбских помещиков, которые, как никакая другая социальная группа, воплощали собою старый, додемократический общественный строй и основу социальной и политической власти которых правительство даже не трогало.

Такими мерами – или такой сдержанностью – Совет народных уполномоченных разочаровал ожидания рабочего класса, которые были высоки с ноября, хотя в основном рабочие и поддерживали политический курс Эберта. Совет потерял поддержку меньшего, левого крыла революционного движения, которое теперь открыто выступало против правительства Эберта и его курса на политическую и социальную преемственность и призывало к диктатуре пролетариата. В конечном итоге это привело к организационной реформации левых, прежде всего левого крыла НСДПГ с революционными старостами, а также группы Спартака во главе с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург. Эта группа была очень заметна в общественной жизни, но имела мало влияния на массы. В конце 1918 года из нее выросла Коммунистическая партия, образованная по большевистской модели[8]. Напряженность между СДПГ большинства и радикальными левыми резко возросла сразу после Съезда советов в начале декабря. Конфликт перешел в насильственные формы, когда под Рождество левое подразделение солдат («Народная морская дивизия») заняло Берлинский городской дворец и взяло в заложники социал-демократического политика, чтобы протолкнуть свои требования о повышении денежного довольствия. СДПГ рассматривала леворадикальное движение прежде всего в свете опыта большевистской революции, и, соответственно, правительство Эберта было готово принять меры против этого противника, если потребуется, силой оружия, если станет очевидно, что российские события повторяются в Германии. По договоренности с Грёнером Эберт обратился за помощью в этой ситуации к рейхсверу и предоставил ему все полномочия. Это использование рейхсвера против сторонников революции сначала было неудачным, но тем не менее имело большое символическое значение, поскольку правительство открыто заключило договор с военными против революционных сил. Результатом стал разрыв коалиции между двумя социал-демократическими партиями и, более того, между конституционалистским и революционным движениями. С рождественских дней 1918 года раскол в германском рабочем движении был завершен: наряду с конституционалистски и парламентаристски ориентированной социал-демократией теперь стояло революционное коммунистическое движение, ориентированное на установление пролетарской диктатуры.

Когда 19 января 1919 года состоялись выборы в Национальное собрание, курс Эберта окончательно возобладал над левой оппозицией. С одной стороны, результат показал все еще растущую поддержку партий конституционалистского движения, но с другой стороны, он также продемонстрировал определенную преемственность по сравнению с выборами 1912 года. Набрав около 45 процентов голосов, две рабочие партии вместе взятые (СДПГ большинства – 37,9 процента, НСДПГ – 7,6 процента) примерно на 10 процентов превзошли результат СДПГ на выборах 1912 года, но до абсолютного большинства им было еще далеко. Немецкая демократическая партия, преемница леволиберальной Партии прогресса, получила 18,5 процента (+6,2), Партия центра – 19,7 процента (+3,3); таким образом, вместе партии конституционалистов получили большинство в три четверти голосов, то есть их политическая линия получила убедительное подтверждение и легитимацию. А вот результат Немецкой национальной народной партии – союза двух консервативных партий и антисемитских групп – был явно ниже (10,3), чем у ее предшественников, которые в 1912 году получили около 15 процентов голосов. Национал-либералы, реорганизовавшиеся в «Германскую народную партию», выступили еще хуже, получив лишь 4,4 вместо 13,6 процента. Таким образом, за левых радикалов проголосовали менее 8 процентов избирателей, а за правых, если можно так объединить НННП и ННП, – только 15 процентов: этим была явно продемонстрирована приверженность избирателей парламентской демократии[9]. Национальное собрание избрало Фридриха Эберта президентом, а Филиппа Шейдемана, тоже социал-демократа, первым главой правительства. 2 февраля начало свою работу Учредительное собрание – не в Берлине, где парламент опасался нападения революционных групп, а в удаленном от столицы Веймаре. Стратегия конституционалистского движения сработала, и его дальнейшая перспектива была ясна: необходимо создать новую, демократическую конституцию, которая, однако, должна была учитывать сомнения, которые питали по отношению к западному парламентаризму некоторые партии, особенно католики и левые либералы, а также часть социал-демократов. Созданная таким образом демократическая Германия, по расчетам, должна была добиться приемлемого мирного урегулирования на переговорах с союзниками. В то же время восстановление спокойствия и правовой определенности способствовало бы оживлению экономики. Благодаря этому стали бы возможны и более масштабные реформы, прежде всего реорганизация финансов, значительное расширение государственной социальной политики и модернизация общества. Однако на деле державы Антанты отказались от мягкого мирного урегулирования, Версальский мирный договор укрепил обструкционистскую позицию правых, отсутствие социальных реформ усилило волнения среди рабочего класса и подтолкнуло радикальных левых ко все новым попыткам восстания.

Новая конституция, принятая шесть месяцев спустя, в значительной степени разработанная либеральным преподавателем конституционного права Гуго Прейссом, отражала положительный и отрицательный опыт конституционной практики империи: принцип верховенства закона, всеобщее и равное избирательное право для женщин и мужчин, сильная позиция парламента, ответственность правительства перед рейхстагом – все это появилось в результате десятилетий критики условий, царивших в Германской империи, и большинство партий вскоре согласились с этим. Сюда же следует отнести реформу имперских финансов 1920 года, которая наконец дала в руки центральному правительству финансовые средства для выполнения значительно возросших задач. Однако первоначальное намерение еще больше ограничить власть земель и, в частности, разделить Пруссию было отставлено – под давлением земель, а также из‑за опасений, что это будет на руку странам Антанты, особенно Франции, заинтересованным в расчленении Германии.

Однако конституция также отразила широко распространенное недовольство парламентаризмом и партиями. Это выражалось прежде всего в огромной власти рейхспрезидента, который избирался напрямую, что наделяло его собственной политической легитимностью. Президент страны как выражение единства народа и государства и как противовес спорам и раздорам партий – в этом отразился скепсис многих немцев в отношении парламентаризма западного образца, хотя повышение статуса рейхспрезидента, а также введение статьи 48, дававшей рейхспрезиденту почти диктаторские полномочия в условиях чрезвычайного положения, можно рассматривать и как результат осмысления опыта восстаний и волнений весны 1919 года. Введение элементов прямой демократии, таких как референдумы и плебисциты, тоже отражало широко распространенный скепсис в отношении чисто парламентской, представительной системы: раньше его всегда пропагандировали правые, а теперь, зимой 1918/19 года, и левые тоже; не в последнюю очередь именно он стоял за идеей советов.

Здесь, как и в других вопросах, проявилась длинная тень империи. Новая республика заменила то, что не оправдало себя до 1914 года, новыми, в основном демократическими правилами. Но уже во время дебатов о символах республики стало очевидно, что буржуазный центр, в союзе с которым правили социал-демократы, прежде всего хотел, чтобы в новой форме государства сохранялась преемственность. Хотя СДПГ, предложив в качестве национальных цветов «черно-красно-золотые», в конце концов одержала верх, привязанность к привычным «черно-бело-красным» цветам империи была среди буржуазии настолько велика, что, по крайней мере, торговый флаг остался в старых цветах, хотя и с небольшой черно-красно-золотой вставкой. Это имело определенное символическое значение: своего рода демократически реформированная и модернизированная империя без императора, но с сильным, напрямую избранным президентом – это соответствовало широко распространенным представлениям, даже тех, кто в принципе положительно относился к республике[10].

ВОССТАНИЕ ЛЕВЫХ

После удивительно быстрого распада старой власти в ноябре 1918 года и поражения левых на Всегерманском собрании советов выборы в Национальное собрание должны были положить конец революции и стабилизировать республику. Однако это ожидание оказалось обманчивым. Вместо успокоения последующие четыре года характеризовались неоднократными попытками силового захвата власти как леворадикальными, так и праворадикальными партиями, которые продолжались с весны 1919 до 1923 года. При этом надо отметить, что в период империи вплоть до 1914 года насилие не было широко распространено при урегулировании политических разногласий во внутренней политической жизни Германии. То, что готовность к насилию так возросла, конечно, было связано, прежде всего, с опытом массового насилия во время войны, а также с тем, что в обороте оставалось большое количество оружия, которым были оснащены и полугосударственные «вольные корпуса», и рабочие «красные армии», и отряды народного ополчения. Однако насилие также отражало идеологический характер конфликтов, которые больше не сводились к противоречиям в интересах и политических взглядах: это были фундаментальные идейные разногласия. Таким образом, борьба за будущее устройство общества все больше приобретала черты гражданской войны, которая была направлена на последовательное отстаивание сторонами своих политических позиций до полной победы, а не на достижение компромиссов и примирение интересов[11].

Уже в начале января 1919 года, за несколько дней до выборов в Национальное собрание, нарастающая напряженность впервые разрядилась открытым столкновением: с одной стороны, СДПГ с ее курсом конституционной реформы; с другой – формирующееся леворадикальное крыло, делавшее ставку на движение советов и социалистическую революцию. Левые вооруженные группы 4 января заняли в Берлине квартал, где находились редакции многих газет, в частности здание газеты СДПГ «Форвертс». Совершенно неправильно оценив ситуацию, Карл Либкнехт, представлявший КПГ, которая была основана тремя днями ранее, объявил эту акцию сигналом к началу восстания для свержения правительства Эберта – Шейдемана. Правительство народных уполномоченных, извлекшее уроки из фиаско в Городском дворце, теперь сделало ставку на массированную военную операцию, которая была проведена как республиканскими воинскими частями, так и частями рейхсвера и закончилась кровавым подавлением восстания.

«Восстание Спартака» можно рассматривать в качестве параллели с событиями в России как попытку радикальных левых переломить ход событий с помощью военного восстания и установить диктатуру пролетариата в любой форме еще до выборов в Национальное собрание, в которых победа рабочих партий была весьма сомнительной.

Более того, после подавления январского восстания уже нависла другая, еще большая угроза республике со стороны вновь пробудившихся правых сил. После окончания боевых действий известные лидеры Союза Спартака, Роза Люксембург и Карл Либкнехт, были убиты. Преступниками были офицеры «фрайкоров» – подразделений войск, состоящих из добровольцев, которые предоставили себя в распоряжение правительства при подавлении коммунистического восстания и вскоре уже самостоятельно боролись с революционными рабочими. Среди них было много солдат и офицеров рейхсвера, опасавшихся возвращения к непривычной гражданской жизни, а также студенты, которые были слишком молоды, чтобы участвовать в войне, и теперь хотели восполнить свой недостаток патриотического фронтового опыта борьбой против большевиков на тыловом фронте. Во фрайкорах собирались силы нового воинствующего правого экстремизма[12]. В отличие от членов боевых отрядов, в представлении многих рабочих революция была связана с надеждой на то, что после долгих лет лишений во время войны их материальные условия жизни наконец-то будут стабильно улучшены. Когда эта надежда не оправдалась, недовольство среди рабочих быстро возросло. Особенно в крупных промышленных центрах в Рурской области и в центральной Германии все кипело и бурлило. Требования повышения заработной платы, сокращения рабочего дня, создания системы советов трудовых коллективов и обобществления ключевых отраслей промышленности, особенно горнодобывающей, были в центре крупных забастовочных движений, которые оказали сильное давление на правительство. Если забастовки в Рурской области и в Центральной Германии еще удалось урегулировать путем переговоров и компромиссов, то в марте 1919 года в Берлине произошло новое военное столкновение. Забастовка, возглавляемая сначала «революционными старостами» и НСДПГ, а затем в основном КПГ, преследовала прежде всего политические цели, а именно – добиться выполнения всех тех пунктов, с которыми левые потерпели неудачу в январе: признания власти рабочих и солдатских советов, создания революционной армии, лишения Генштаба власти в стране и союза Германии с Советской Россией. Но эта забастовка, в которой первоначально участвовали профсоюзы и обе социал-демократические партии, через несколько дней переросла в попытку вооруженного восстания коммунистических групп, которую министр рейхсвера Носке в конце концов подавил с помощью войск рейхсвера. Почти тысяча погибших стали результатом этих так называемых Мартовских боев в Берлине[13]. Наряду с Берлином, Рурской областью и центральной Германией четвертым центром волнений стала Бавария – точнее, Мюнхен. Здесь было совершено несколько покушений на представителей республики, одной из жертв которых стал лидер баварских революционеров Курт Эйснер. После этого, 7 апреля, ряд независимых социал-демократов и левых интеллектуалов объявили правительство социал-демократов низложенным, провозгласили в Баварии «советскую республику» и сформировали несколько причудливое советское правительство. Войска, которые регулярное баварское правительство немедленно направило против него, были разбиты проворно собранной «Красной армией» мюнхенских советов. В результате было убито двадцать человек и более ста ранено. Путч швабингских литераторов теперь превратился в попытку коммунистического восстания с прямыми контактами с российским революционным правительством. Через несколько дней правительство империи направило в Мюнхен войска численностью более тридцати тысяч человек, которые утопили недолговечную советскую республику в кровавой бане: теперь погибших насчитывалось более 600, причем значительная часть сторонников советской республики была убита уже после окончания боевых действий.

Мюнхенская советская авантюра вызвала шок, особенно среди буржуазии. Тот факт, что в крупном германском городе в течение нескольких недель господствовала небольшая, самодеятельная группа леворадикальных литераторов и анархистов, подтвердил худшие опасения. Таким образом, идея социализма и власти советов стала ассоциироваться с ощущением угрозы и незащищенности даже у тех немцев, которые до того симпатизировали республике. Призванным для подавления советской республики фрайкорам, которые отличались не только жестокостью, но и правым радикализмом, воздавали почести как освободителям. Ненависть к большевизму и левым интеллектуалам теперь стала прямо-таки фанатичной, особенно среди баварской буржуазии. А поскольку среди руководителей мюнхенской советской республики были и евреи, опыт советской власти сочетался с образом еврея-коммуниста и тем самым прочно и надолго усилил уже существующие антисемитские навязчивые идеи[14]. В эти недели, когда немцы были полностью сосредоточены на внутренних политических событиях, на мартовском восстании и мюнхенской советской республике, на забастовках в Рурской области и растущем обесценивании денег, представители Антанты вели в Париже переговоры о завершении войны. На первый план выходили три аспекта: территориальная реорганизация континента, вопрос о Лиге Наций и о том, как поступить с побежденной Германией.

С распадом империй в Центральной Европе встала задача переустройства европейского порядка государств. На карте Европы должны были теперь составлять большинство уже не многонациональные державы, а независимые национальные государства. Финляндия, Венгрия и Чехословакия, страны Балтии, Польша, Югославия, Болгария и Румыния были либо вновь созданы как национальные государства, либо претерпели радикальные территориальные изменения. Там, где строящему нацию большинству противостояли этнические меньшинства, им должна была быть гарантирована соответствующая защита, а в спорных случаях принадлежность региона к тому или иному государству должна была определяться голосованием. В то же время эти государства должны были управляться в соответствии с принципами парламентской демократии, в том числе и потому, что это был лучший способ регулировать сосуществование различных этнических групп.

Этот новый порядок в Европе оказался в ряде случаев убедительным и стабильным, но в большинстве случаев потерпел неудачу. Во-первых, из‑за определения миноритарных групп по этническому принципу та проблема национальных меньшинств, которая и стала главной причиной распада лоскутных империй, особенно России и Австро-Венгрии, теперь многократно воспроизвелась в каждом из новых государств. Национализм не был смягчен или введен в регламентированные рамки, а постоянно разгорался в отношениях между большинством и меньшинствами населения этих стран. В связи с этим за несколько лет почти во всех государствах Восточно-Центральной и Юго-Восточной Европы возникли авторитарные и, как правило, националистические режимы. Стало очевидно, что в регионе между Балтийским морем и Крымом, где население было этнически и религиозно смешанным в гораздо большей степени, чем в Западной Европе, четкое разделение на национальные государства по западноевропейскому образцу быстро вело к острым конфликтам. После турецко-греческого конфликта в 1923 году была достигнута договоренность о насильственном обмене населением: около двух миллионов греческих православных жителей Турции были изгнаны с западных турецких территорий, где они жили с незапамятных времен. Взамен почти полмиллиона мусульман должны были покинуть восточные территории Греции и эмигрировать в Турцию. Здесь был указан новый способ решения проблемы меньшинств: создание этнически чистых национальных государств путем массового, насильственного изгнания национальных меньшинств[15]. Согласно воле американского правительства, конфликтов между державами впредь следовало избегать путем создания Лиги Наций, которая также гарантировала территориальную целостность вновь созданным государствам и выступала посредником в спорах. Однако, когда американский Конгресс отклонил вступление США в Лигу Наций и тем самым торпедировал идею Вильсона о новом порядке поддержания мира во всем мире, Лига Наций осталась без сильной руки самой на тот момент экономически мощной страны, которая одна могла бы обеспечить устремлениям Лиги необходимый вес.

В споре о будущем Германии на стороне Антанты были две позиции. Франция, которая за несколько десятилетий вела уже вторую войну с Германией, причем в основном на своей территории, требовала не только экономической компенсации за нанесенный ущерб, но и всеобъемлющих гарантий безопасности: Германия должна была отдать Франции большие территории на западе до границы с Рейном, радикально сократить свою военную мощь и выплатить экономическую компенсацию за нанесенный ущерб. При этом французские политики испытывали давление со стороны яростно националистически настроенной общественности, которая реагировала на каждую уступку немцам бурей негодования. Великобритания, с другой стороны, была заинтересована в значительных репарациях от Германии, и здесь также играли свою роль националистические настроения, но в то же время британские политики были озабочены тем, чтобы не зайти слишком далеко в удовлетворении французских мечтаний о великой державе, чтобы не поставить снова под угрозу баланс сил на континенте. После нескольких месяцев переговоров наконец был достигнут компромисс. Он предусматривал возвращение Эльзас-Лотарингии и Эйпен-Мальмеди – но не германских территорий на левом берегу Рейна. Аналогичным образом, на Востоке Европы от Германии должны были быть отторгнуты регионы с преимущественно польским населением – но, в отличие от первоначальных проектов, в районах со смешанным населением должно было проводиться голосование. Кроме того, Германия должна была быть радикально демилитаризована: военно-воздушные силы, подводные лодки, флот открытого моря должны были быть сданы. Германская армия должна была состоять максимум из ста тысяч человек. Германия потеряла свои колонии и должна была нести бремя репараций в значительных масштабах и на десятилетия вперед. Чтобы придать легитимность этим требованиям, в специальной статье (ст. 231) говорилось, что в развязывании войны виновата только Германия. С другой стороны, Германия не была расчленена, как это предусматривали французские планы, а ее экономическая мощь не была разрушена. Таким образом, можно было предвидеть, что Германия, на тот момент самая густонаселенная и экономически сильная страна Европы, вскоре сможет вернуть себе позиции великой державы[16]. Однако эти соображения не сыграли никакой роли в восприятии германской общественностью условий мира, представленных 7 мая 1919 года. Возмущение и недоумение характеризовали настроения в Германии после того, как стало известно о версальских положениях, и все политические лагеря были охвачены ими. Тон задало само правительство: «Условия мира, – говорилось в первом пресс-релизе правительства империи от 8 мая 1919 года, – означают не что иное, как полное экономическое уничтожение Германии». Либеральная пресса также отметила: «В этом документе безумие победившего материализма достигает своей высшей точки. Если этот или подобный ему проект будет осуществлен, то настанет время отчаяться в человечестве», – писала 9 мая 1919 года газета «Франкфуртер цайтунг»[17]. Предпринимательские и профсоюзные объединения совместно заявили, что договор – это не что иное, как «смертный приговор для экономической и национальной жизни Германии»; на памяти всего мира не было совершено такого преступления против такой великой, такой трудолюбивой и благовоспитанной нации, какое планировалось сейчас против Германии[18]. Германские ученые не отличались от них. «Наше несчастье не имеет границ, его не избыть за время нашей жизни, – писал национал-либеральный историк Герман Онкен. – В истории со времен Карла Великого не найдешь примера такого порабощения побежденного народа»[19]. Самоуничтожение германского флота, интернированного на британской базе Скапа-Флоу 21 июня, и акция берлинских студентов и членов фрайкора, которые ворвались в берлинский Арсенал и сожгли французские флаги, захваченные в войне 1870–1871 годов, могут рассматриваться как свидетельство той смеси разочарования, бессильной ярости и отказа смотреть в лицо реальности, созданной поражением, которая характеризовала настроение в начале лета 1919 года.

Война не дошла непосредственно до Германии; национальная энергия не была растрачена. Уже поэтому в этой часто упоминаемой «волшебной стране периода перемирия» (Эрнст Трёльч) между ноябрем 1918 года и маем 1919‑го наблюдалась скрытая установка на отрицание реальности, радикальная позиция сопротивления, особенно в Рейнской области, где вторжение французских войск в ноябре 1918 года было встречено с удивленным ужасом. Даже когда германские войска вернулись из Франции несколькими днями ранее, многие немцы чувствовали себя зрителями военных учений: «Поведение солдат на марше было образцовым, – вспоминает один уроженец Майнца. – Ничто не указывало на то, что войска возвращаются домой, вынужденные маршировать обратно через Рейн по условиям разрушительного перемирия после четырех с лишним лет героической стойкости на фронте и после потрясающих побед». То, что эта гордая армия проиграла войну, казалось восхищенным зрителям не совсем правдоподобным. По их мнению, эти войска «вернулись героями, непобежденными, непокоренными героями»[20]. Этот отказ воспринимать реальность был массовым, причем особенно катастрофичным оказалось то, что и Совет народных уполномоченных, и правительство Шейдемана отказались от публикации неприукрашенного анализа катастрофической политики императорских правительств.

Таким образом, оставалось практически неколебимым ощущение, что ни о немецкой вине, ни о полном поражении не может идти и речи. Да и разве внутриполитические требования Вильсона, то есть отстранение императора и военного командования от власти посредством революции, не были выполнены и перевыполнены? Поэтому большинство политиков, а вместе с ними и большинство населения, предполагали, что мирные переговоры будут вестись исключительно на основе «Четырнадцати пунктов» американского президента Вильсона. Так были не только сформированы совершенно нереалистичные ожидания, но и созданы предпосылки для широкого национального возмущения. «Возможно, самым катастрофическим последствием Версальского мирного договора, – считает историк Мартин Брошат, – было то, что он в значительной степени похоронил столь насущную после 1919 года германскую самокритику предвоенной и военной политики империализма Вильгельма»[21].

Вовсе не радикальный националист, а председатель Национального собрания, депутат Партии центра и впоследствии рейхсканцлер Константин Ференбах на митинге в Берлинском университете 12 мая 1919 года поклялся собравшимся пересмотреть Версальский договор: «Этот договор <…> увековечивает войну. А теперь я обращаюсь к нашим врагам на им понятном языке и говорю: Memores estote, inimici, ex ossibus ultor. Германские женщины не перестанут рожать детей, и эти дети разорвут цепи рабства и смоют позор с нашего германского лица»[22]. Сходной была позиция рейхсканцлера Шейдемана, чье восклицание часто приводится в литературе: «Какая рука не отсохнет, если заключит себя и нас в эти оковы?»[23], однако он не мог скрыть того факта, что у германского правительства вообще не было четких политических вариантов. Ведь более хладнокровные современники, такие как лидер парламентской группы Партии центра Маттиас Эрцбергер, уже давно признали, что Версальский договор не мог быть не подписан. Тем не менее правительство Шейдемана само способствовало общей националистической агитации, которая в конечном итоге и привела к его собственному падению.

Тот факт, что буржуазный центр, прежде всего Немецкая демократическая партия и Немецкая народная партия, быстро попытался увильнуть от ответственности за подписание, уже можно рассматривать как следствие версальской агитации, как упреждающую реакцию на ожидаемый сдвиг в общественном мнении. При этом вряд ли имело значение, что германские националисты и ННП были готовы щедро приписать «патриотические мотивы» тем членам парламента, которые хотели проголосовать за принятие мирного договора. Ведь реалистической альтернативы принятию ультиматума не было ни в политическом, ни в военном плане.

Уже во время публичного обсуждения условий мира в мае и июне 1919 года началась безудержная агитация правых против правительства и особенно тех сил, в которых видели организаторов и тайных кукловодов подписания, прежде всего Матиаса Эрцбергера. В основе этой кампании лежали две легенды: одна – о невиновности Германии в развязывании Первой мировой войны, другая – легенда о коварном «ударе в спину», которая ходила уже с лета 1918 года и которую Гинденбург в некотором смысле сделал официальной версией, выступая в ноябре 1919 года перед парламентской следственной комиссией, назначенной Национальным собранием для выяснения событий, приведших к распаду рейха[24]. С тех пор обе эти легенды легли в основу необычайно успешного исторического образа германского национализма. Истинными патриотами выставлялись теперь не те, кто трезво взвешивал преимущества и недостатки подписания договора и, в частности, опасался возможных катастрофических последствий полной оккупации Германии для населения и дальнейшего существования рейха, а те, кто решил вопреки всем рискам любой ценой бороться против западных держав. Героическая поза в сочетании с глухим обещанием мести отныне рассматривались как доказательство благородного идеалистического патриотизма.

КАППОВСКИЙ ПУТЧ И РУРСКОЕ ВОССТАНИЕ

1 января 1920 года вступил в силу Версальский договор, а вместе с ним и те положения, которые регулировали суд над германскими военными преступниками и сокращение численности германской армии до ста тысяч человек. Сокращение войск было направлено прежде всего непосредственно против фрайкора, все еще находящегося на вооружении, и против тысяч офицеров рейхсвера, которые тщетно надеялись, что правительство саботирует эти положения. Возникшее вследствие этих обманутых надежд озлобление породило идею, которая вынашивалась уже некоторое время, о свержении Веймарской республики. Путч готовился в течение уже давнего времени и был возглавлен рядом правых политиков, включая Вольфганга Каппа, одного из лидеров Немецкой отечественной партии, и полковника Макса Бауэра, ближайшего соратника Людендорфа в Генштабе. Путч поддержали прежде всего заэльбские землевладельцы, многие офицеры рейхсвера и не в последнюю очередь комендант Берлина Лютвиц. Военное исполнение путча взяли на себя, в частности, подразделения фрайкора, прежде всего морская бригада Эрхардта, отличившаяся своей беспощадностью и жестокостью. 13 марта она вошла в Берлин.

Это был путч старых правых, «госпереворот лейб-гвардейцев, юнкеров и пангерманцев», как назвал его либеральный теолог Эрнст Трёльч, а его цели состояли, собственно, в восстановлении того положения, когда третий Генштаб еще определял судьбу страны[25]. Не был подготовлен даже список кабинета министров. Поэтому лишь поначалу было удивительно, что попытка переворота провалилась так быстро. Решающими для этого стали несколько факторов: путчистов не поддержало армейское командование: большинство генералов ограничились тем, что отказались посылать своих солдат на подавление мятежников («Рейхсвер не стреляет по рейхсверу»), что еще раз показало, насколько правительство зависело от военных. Путчистов практически не поддержали также власти и госслужащие за пределами Заэльбья. Воздержались даже правые партии. Даже ННП и ее лидер Штреземан были готовы поддержать Каппа и Лютвица в случае необходимости, но не безоговорочно; они заняли выжидательную позицию. В конечном итоге решающую роль сыграли профсоюзы: пока правительство бежало в Дрезден и Штутгарт, они объявили всеобщую забастовку, быстро парализовавшую страну и столицу и принудившую путчистов сдаться. Бригаде Эрхардта пришлось отступить из столицы – не без того, чтобы вновь открыть огонь по демонстрантам, протестующим против фрайкора. В результате было убито двенадцать и ранено тридцать человек[26].

Вновь стало ясно, что пролетариат выступает единым фронтом против старых сил партии НОП и армейского руководства. Забастовку поддержали как социал-демократы, так и независимые и коммунисты. Но как только с Каппом было покончено, пути их снова разошлись. За свое спасительное вмешательство профсоюзы добились от правительства уступок по всем пунктам, которые стояли на повестке дня с ноября: наказание путчистов, отставка министра рейхсвера Носке и двух других министров, обобществление горнодобывающей промышленности, демократизация администрации, создание на средства рабочих отрядов самообороны. Но на деле почти ничего из этого (кроме отставки министров) не было осуществлено.

Для самих рабочих, особенно в Рурской области, всеобщая забастовка стала все же прелюдией к более широкомасштабным действиям. После опыта, полученного годом ранее, когда их весенние забастовки 1919 года закончились почти безрезультатно и ни одно из требований не было удовлетворено правительством, среди рурских рабочих наметилась явная радикализация. Большинство квалифицированных рабочих, особенно в центральной и западной частях Рурского бассейна, склонялись к независимым и свободным профсоюзам. Неквалифицированные же рабочие, особенно в новых промышленных агломерациях региона, тяготели к синдикалистским радикалам Свободного рабочего союза, делавшим упор на немедленное выполнение требований и прямые военные действия. Уже в начале всеобщей забастовки повсеместно были созданы комитеты вооруженного действия, которые в первых боях разгромили прибывающие отряды фрайкора и объединились в «Красную Рурскую армию», численность которой в итоге достигла более 50 тысяч человек и которая через несколько дней заняла всю Рурскую область между Дуйсбургом и Хагеном. Хотя правительство пыталось убедить рурских рабочих сложить оружие с помощью некоторых уступок, в конечном итоге оно не добилось успеха. Когда повстанцы возобновили всеобщую забастовку и в ней приняли участие более 300 тысяч рабочих, правительство ввело в Рурскую область войска – в том числе фрайкор, который считаные дни до этого еще участвовал в путче против республики. За этим последовала самая страшная за всю гражданскую войну бойня. Рабочие потеряли убитыми более тысячи, фрайкор – около 250 человек. И снова большинство жертв среди рабочих были убиты уже будучи схваченными[27].

Политические последствия мартовских боев 1920 года были разнообразными и продолжительными. Бесславный конец Капповского путча показал правым, что действия подобных частей спецназа имеют мало шансов против готового к борьбе рабочего движения, зато могут подтолкнуть к тотальной гражданской войне. Режим, опирающийся на партию НОП, генштаб и землевладельцев, не мог рассчитывать на широкую поддержку ни среди рабочего класса, ни среди буржуазии. Урок авантюры Каппа заключался в том, что для свержения республики справа нужны были другие методы и люди.

Успех, казалось, сулил тот способ, который разрабатывался в Баварии. Здесь руководство рейхсвера в конечном итоге потребовало отставки социал-демократического премьер-министра и привело к власти правоконсервативное правительство, поддержанное буржуазными и консервативными силами. В последующие месяцы Бавария превратилась в оплот антиреспубликанских сил, правую «ячейку порядка», где вскоре появились признаки подготовки к свержению правительства.

Противоположным образом развивались события в Пруссии. Здесь СДПГ вступила в большую коалицию с Партией центра, НДП и ННП во главе с энергичным премьер-министром Отто Брауном, который после опыта Капповского путча прилагал большие усилия к демократизации администрации и не в последнюю очередь полиции и таким образом в короткое время обеспечил верность Пруссии республике. Пруссия стала центром прореспубликанских сил[28].

С другой стороны, поражение Красной Рурской армии стало для рабочих травматичным опытом: достижение власти путем прямого действия, военного восстания, провалилось, а с ним – и то бурное спонтанное движение преимущественно молодых, неквалифицированных рабочих, которые боролись за свои интересы без связи с партией или профсоюзами, а потом были расстреляны солдатами фрайкора. С этого момента социал-демократические, коммунистические или католические рабочие организации доминировали также и в Рурской области. Вооруженного восстания трудящиеся массы уже не поднимали.

Как всего за год изменилась политическая сцена! В январе 1919 года на выборах в Германское национальное собрание партии конституционалистского движения мощно укрепили свои позиции. Год спустя они оказались прижаты к стене, а радикальные силы слева и справа перешли в наступление. На первых очередных выборах в рейхстаг в июне 1920 года это изменение стало очевидным. Доля голосов трех партий «веймарской коалиции» – демократов, центра и «СДПГ большинства» – упала с 76 до 43 процентов; их доля голосов сократилась почти вдвое, с 22 до 12 миллионов. Доля правых и левых партий, с другой стороны, резко возросла: у НННП вдвое – до 15 процентов; ННП утроила свою долю почти до 14 процентов; НСДПГ выросла с 7,6 до почти 18 процентов: буржуазные избиратели ушли вправо, рабочие – влево.

После выборов начался процесс роспуска НСДПГ, чье революционное крыло уже давно дистанцировалось от прореспубликанских тенденций руководства партии. В октябре 1920 года бóльшая часть партии вступила в КПГ. Это превратило КПГ из небольшой кадровой организации в массовую партию. Два года спустя республиканская часть СДПГ объединилась с «СДПГ большинства», которая таким образом вернулась к более левому курсу. Таким образом, развитие, ставшее очевидным еще в начале войны, обрело организационную форму: сформировались три относительно четко очерченных политических лагеря. Против правых, все еще находившихся в состоянии сильной организационной и идеологической турбулентности, и против центра, который все еще состоял из сил конституционалистского движения – иногда с национал-либеральной ННП, иногда без нее – теперь стояла единая радикальная левая, безоговорочно ориентированная на модель советских коммунистов и также руководимая из Москвы.

РЕПАРАЦИИ И ПОЛИТИКА ИСПОЛНЕНИЯ ВЕРСАЛЬСКОГО ДОГОВОРА

Версальский договор предусматривал, что Германия должна выплатить репарации в значительных размерах. Однако размер требуемых выплат и их продолжительность не были сразу определены. Репарации стали одним из ключевых вопросов в германской и международной политике на целое десятилетие. После этой войны, взорвавшей все предыдущие порядки, общественность государств-победителей и особенно Франции за нанесенный гигантский ущерб потребовала репараций также в беспрецедентных масштабах. Великобритания и Франция в результате войны стали в значительной степени должниками США; поэтому обе страны были крайне заинтересованы в максимальном сокращении этих долгов за счет германских платежей. Сможет ли германская экономика сделать это, изначально не имело значения. Но чтобы собрать такие суммы, ей нужно было производить продукцию с максимальной нагрузкой и, в частности, экспортировать. А национальная промышленность стран-победителей хотела оградить себя от нежелательного германского импорта таможенными пошлинами и запретами на экспорт, поэтому оставалось совершенно непонятным, откуда должны были взяться деньги. Более того, трансфертные платежи в таких масштабах никогда ранее не производились. Соответственно, не было известно, какое влияние окажут такие платежи на мировую экономику и финансовую политику держав.

Но прежде всего во время войны систематически разрушалась германская валюта, поскольку правительство рейха, как уже говорилось, финансировало войну не за счет налогов, а в основном за счет облигаций. За период с 1913 по 1919 год долги рейха выросли с 5 до целых 144 миллиардов; уже одно это показывало, что необходима новая денежная политика. На деле же послевоенные правительства продолжали залезать в долги и девальвировать валюту даже после перемирия, потому что это облегчало финансирование зарплат, окладов и социальных выплат, от пенсий жертвам войны до пособий по безработице. Это позволяло избегать социальных волнений и подрывать революционные тенденции пролетариата. Девальвация денег снижала также цены на германские экспортные товары, так что в период с 1919 по 1922 год, благодаря «смазке инфляции», Германия пережила не экономический кризис, как большинство других европейских стран, а рост и полную занятость[29].

Другой причиной продолжения политики инфляции были репарации, которые также в основном выплачивались за счет последующих долгов. После длительных переговоров, в апреле 1922 года страны Антанты наконец выдвинули свои требования в размере 132 миллиардов золотых марок (выплачиваемых в течение примерно сорока лет) – огромная, неслыханная сумма. Германия снова с гневом и яростью отреагировала на эти требования; правые громогласно требовали их отвергнуть. Но это привело бы к оккупации Рурской области Францией и, возможно, к отделению западной части Рейнской области, поэтому партии «Веймарской коалиции» в очередной раз смирились с неизбежным и выступили за принятие окончательных требований – в надежде, что им удастся убедить союзников в невыполнимости этого плана выплат, если Германия попытается выполнить требования хотя и безуспешно, но со всем очевидным старанием[30].

Эта «политика выполнения», сформулированная рейхсканцлером Виртом и министром иностранных дел Ратенау, стала еще одним объектом агитации для радикальных правых, чьи нападки на ведущих политиков становились все более жестокими и в конце концов вылились в волну политических убийств. В августе 1921 года их жертвой стал Маттиас Эрцбергер, один из самых видных политиков Центра. Убийцами стали два офицера фрайкора, которые после его расформирования вступили в тайную «Организацию Консул» (OC), которая планировала и осуществляла покушения на представителей Республики. Всего год спустя Филипп Шейдеман был облит синильной кислотой. 24 июня 1922 года два бывших офицера, члены «OC» и Немецкого народного союза обороны и наступления, застрелили министра иностранных дел Вальтера Ратенау.

В этом последнем случае был убит человек, который, как никто другой, представлял германскую буржуазию образования: во время войны Ратенау был не только одним из важнейших организаторов германской военной экономики, но и ярым сторонником победоносного мира и аннексий Германии, который еще в октябре 1918 года призывал к вооруженной народной борьбе против союзников. Но после революции он выступил в поддержку республики и одновременно за преодоление Версальского мира, разработал «политику выполнения» и стремился к политическому сближению с Россией. Одновременно министр иностранных дел, успешный немецкий еврей и блестящий политический интеллектуал, в своей неутолимой жажде действия, но и в своих противоречиях Ратенау был одной из символических фигур нового государства и одним из самых способных его умов[31].

И все же убийство Ратенау привело к более уравновешенной реакции правительства, которое теперь публично заявило, что главный враг находится справа. Быстро принятый Закон о защите республики, однако, оказался малоэффективным, поскольку к рабочим и коммунистам применялся со всей строгостью, зато к правым либо не применялся вовсе, либо с заметной снисходительностью. Более того, Бавария отказалась выполнять закон; и неспособность правительства рейха обеспечить соблюдение своих законов против откровенно неконституционной Баварии еще раз показала его реальную слабость.

ПЕРЕВЕРНУТЫЙ МИР

Денежная девальвация происходила скачками. По сравнению с начальным 1913 годом стоимость жизни выросла в 8 раз уже к февралю 1920 года и в 20 раз к январю 1922 года. В январе 1923 года эта цифра достигла 1120, в июле – 376 512, в сентябре – 15 миллионов, в декабре – 1,2 миллиарда. В то же время гиперинфляция имела для различных социальных групп очень разные последствия. Те, кто владел финансовыми активами, сбережениями, страховыми договорами, пенсиями или государственными облигациями, были почти полностью экспроприированы гиперинфляцией. Среди проигравших оказались, в частности, представители буржуазии образования. Традиционно у них было мало материальных ценностей, но теперь они потеряли все свои финансовые активы и военные облигации, на которые подписались во время войны, патриотично выполняя свой долг. Работники, получающие заработную плату, хотя и понесли потери в реальных доходах, но испытали воздействие инфляции более косвенно, лишь как следствие экономического кризиса. Реальная недельная заработная плата квалифицированных рабочих к 1923 году упала до 50 процентов от довоенного уровня, реальная месячная заработная плата высших чиновников – до 38 процентов.

Напротив, получили значительные преимущества и владельцы материальных активов, чье богатство не уменьшилось, и должники, поскольку их долги из‑за обесценивания денег практически превратились в ничто. От этого выиграло, в частности, государство, которое смогло выплатить почти все внутриполитические долги по реальной стоимости, равной нулю. В выигрыше от инфляции оказались купцы, крестьяне и даже ремесленники, но прежде всего предприниматели, чьи основные фонды оставались стабильными или даже увеличивались благодаря обесцениванию денег, тем более что владельцам иностранной валюты, таким как рурский промышленник Хуго Штиннес, ставший в период инфляции одним из богатейших людей Германии, стало до смешного легко скупать недвижимость, заводы и целые компании. В результате процесс концентрации в промышленности был значительно ускорен.

Поэтому в экономическом плане последствия инфляции были амбивалентными – без девальвации денег послевоенный подъем и демобилизация были бы невозможны; и после 1923 года государство почти избавилось от долгов, что сделало возможными щедрые социально-политические программы, по крайней мере на некоторое время. С другой стороны, большая часть буржуазии образования, которая поддерживала государство, была фактически разорена. Потери же, понесенные за рубежом в результате обмена валюты, и вовсе не поддаются исчислению[32].

Инфляция имела долгосрочное значение также с точки зрения психологического и политического настроя общества, особенно если соотнести ее с непрерывной цепью резких и сокрушительных событий в десятилетие между 1914 и 1924 годами: война в доселе не виданных и не представимых масштабах; сокрушительное поражение, воспринятое как неожиданное, незаслуженное и необъяснимое; революция с последующей чередой бесконечных бунтов, восстаний, политических убийств, путчей; диктат мира, навязавший Германии обширные территориальные уступки и миллиардные репарации вплоть до 1980‑х годов; оккупация Рурской области Францией и дорогостоящие, но тщетные попытки сопротивления союзникам. Судороги потрясений, катастроф и унижений были настолько продолжительными и интенсивными, что едва ли кто-то из современников вышел из этого вихря перемен, страстей и безумия невредимым – тем более если учесть, с какой высоты немцам суждено было пасть. И чем глубже становилось падение, тем более гармоничным, счастливым и прекрасным казался довоенный мир кайзеровской Германии.

Но если восстания и попытки переворотов непосредственно коснулись лишь части населения, то в Берлине, в Рейнской области, в Саксонии или в Мюнхене инфляция изменила жизнь каждого, причем так, что перевернула мир с ног на голову и превратила реальность в абсурд, о чем ясно говорит свидетельство современника в «Берлинер иллюстрирте цайтунг»: «Безумие цифр, неопределенное будущее, в одночасье поставленный под сомнение сегодняшний и завтрашний день. Эпидемия страха, голого страдания <…>. С ростом курса доллара это усиливается: ненависть, отчаяние, нищета. <…> Ежедневные чувства, как ежедневные цены. С долларом все это становится предметом презрения и смеха: „Масло дешевеет! Вместо 1 600 000 марок – только 1 400 000 марок“. Это не шутки, это реальность, серьезно написанная синим карандашом на витрине и серьезно прочитанная покупателями»[33]. Но война, поражение, революция и инфляция разрушили не только политический и социальный порядок, но и устойчивые ориентиры частной жизни, в которой ранее твердо установленные нормы и ценности были лишены своего значения: настал «ведьмовский шабаш девальвации». Семьи буржуазии, которые годами жили «правильно», экономили и подписывались на военные облигации, в одночасье потеряли все свое состояние, в то время как победители инфляции, спекулянты и перекупщики столь же быстро разбогатели. Основные принципы «доброй воли» больше не действовали, такие добродетели, как праведность или скромность, казалось, растворились, как и фиксированные жизненные планы, институты и ценности[34].

Помимо своей меновой стоимости, деньги утратили здесь свою функцию молчаливого регулятора социальных отношений. Человек может считать социальные иерархии несправедливыми, возмутительными и желать их изменить, даже свергнуть. Но тот факт, что сами деньги стали ненадежными, практически растворились, а фиксированная связь между владением деньгами и социальным статусом оказалась утраченной, стал для современников тревожным и травматичным опытом. Тот факт, что сбережения и полисы страхования жизни, которые были унаследованы или заработаны десятилетиями, могут быть потеряны в течение нескольких недель не по собственной вине, был не только не понятен тем, кого это непосредственно коснулось, но и воспринят каждым как личная угроза.

To, что экономические и политические механизмы, приведшие к девальвации валюты и инфляции, были не понятны большинству пострадавших, лишь удвоило неопределенность. В Мюнхенской сберегательной кассе, например, число вкладчиков продолжало расти с 1919 по 1922 год несмотря на то, что в послевоенные годы сберегательные балансы все больше теряли в цене; даже в 1923 году там было зарегистрировано больше вкладов, чем изъятий. С другой стороны, те, кто был умнее, снимали свои деньги и покупали то, что сохраняло ценность. Но кто знал, чтó еще чего-то стóит, а чтó нет?

Тем более напряженные усилия предпринимались по объяснению происходящего и поиску виновных в нем: ими были и крестьяне, которые хорошо зарабатывали на черном рынке; и торговцы, чьи запасы постоянно росли; и иностранцы и туристы, которые стали настоящими королями рынка со своей иностранной валютой; и, прежде всего, перекупщики, торговцы черного рынка и спекулянты, которые стали олицетворением инфляционного выгодоприобретателя и, очевидно, стяжали за короткое время огромные состояния без каких-либо усилий. «Я никогда не смогу забыть толстяка, – писал Курт Тухольский в 1920 году, – который сидел на Эспланаде, в большом зале – перед большим столом с кофе, сахаром, молоком и тортом. „Да, – говорил он, запихивая в себя сразу целый блин. – Смотрите: большевизм! Там же люди не работают“. Он-то, конечно, работал!»[35] Даже связь между работой и базовым социальным обеспечением как фиксированной переменной в планировании жизни стала неопределенной. «Ветераны честного труда, сделавшие Германию великой, голодают, умирают, замерзают, – писал анонимный житель Мюнхена властям в конце 1923 года, – a розовощекие мóлодцы, упитанные скототорговцы, спекулянты лесом, лихоимцы на продуктах питания, умеющие к тому же уводить свои темные аферы от любых налогов, разъезжают на шикарных автомобилях и проводят ночи по кабаре и ночным клубам со своими дивами, у которых на уме одни сумасшедшие наряды»[36].

Поэтому напрашивалось объяснение необъяснимого деятельностью тайных сетей и обществ, заговорами и секретными сделками. До антисемитизма тут уже было рукой подать; здесь подозрительность и неприязнь сочетались с упреками, что еврейские купцы и торговцы также зарабатывали на инфляции. Нееврейские купцы были нисколько не лучше, но они ничем не выделялись, в то время как торговец текстилем, наверняка из Галиции, сколотивший состояние в период инфляции, казался ярким доказательством подозрений, что инфляция контролируется темными силами. Именно «модерновый» тип, не связанный традициями и наследственностью, нашедший свой путь в новую эпоху и извлекающий из нее прибыль, отождествлялся с еврейством – даже такими трезвыми наблюдателями, как Томас Манн, который характеризовал типичного спекулянта так: «Мужчина, элегантный светловолосый еврей, лет тридцати, с моноклем и толстыми, белыми, ухоженными руками, в стеганой домашней накидке и лакированных кожаных домашних туфлях, великолепный как воплощение международного культурно-капиталистического аферизма»[37]. Таким образом, период инфляции стал своего рода инкубационной фазой для нового антисемитизма, в котором считавшееся прежде слухами и сплетнями, казалось, переросло в уверенность. «Ненависть самых широких кругов направлена в большей степени против евреев, – говорилось в докладе рейхсвера Баварии весной 1920 года, – узурпировавших бóльшую часть торговли и, по общему мнению, самым бессовестным образом обогащающихся за счет своих сограждан»[38].

Помимо обесценивания денег, опыт инфляции усилил недоверие и неприязнь к либерализму и капитализму в целом. Но в отличие от антисемитизма, который служил объяснительным элементом и клапаном для правых и практически стал для них определяющим, возникший на его основе народный антикапитализм был широко распространен и слева, и в центре. Таким образом, опыт начала 1920‑х годов ослабил интеллектуальные и эмоциональные связи с либеральной экономической и социальной системой даже среди тех, кто представлял ее социально и поддерживал политически – в среде буржуазии, особенно буржуазии образования.

Ввиду лишений и очевидной несправедливости инфляционного периода стремление к справедливому обществу, к восстановлению морального порядка было широко распространено и принимало разнообразные формы. Политический радикализм и эзотерика, религиозные движения возрождения и крайний национализм, коммунистические утопии спасения и юношеский романтизм в отношении природы были как никогда популярны в эти годы. Особенно поражали многочисленные пророки и проповедники спасения – такие причудливые фигуры, как «Мессия Тюрингии», «Иоанн Молодежи» (Johannes der Jugend) или берлинский мошенник Макс Кланте, который основал свободный кооператив, пообещав пайщикам 600 процентов годовых. Четверть миллиона человек последовали за этим «инфляционным святым», пока он не был разоблачен как мошенник и арестован[39].

Стремление к простоте и ясности в джунглях интересов и бенефициаров, партий, ассоциаций и конфедераций было сильной движущей силой и сгустилось в призыве к великой личности, которая положит конец всему этому хаосу. «Снова и снова звучит призыв к диктатору, который будет действовать с максимальной строгостью против мошенничества, проникшего в самые высокие круги, – говорится в уже упомянутом докладе из Баварии. – Широкие круги видят единственное возможное спасение в энергичных действиях против реального крупного капитала, который постепенно подчинил все своему влиянию. Возможно ли это через большевизм, через государственное банкротство или через беспощадную интервенцию против наживающихся на войне и революции международного банковского капитала, то есть в смысле национального движения, – это стало предметом многосторонних и оживленных дискуссий»[40].

ТОТАЛЬНЫЙ КРИЗИС

Все эти катастрофические события – восстания и перевороты, убийства и политическое насилие, требования репараций и инфляция – в конце концов завершились в 1923 году глубочайшим политическим кризисом, подобного которому Германия никогда прежде не переживала: нарастание чрезвычайного положения, за которым, однако, последовало не падение республики, как ожидали многие, а ее – пусть и временная – стабилизация.

Оккупация Рурской области французскими и бельгийскими войсками в январе 1923 года была, казалось бы, реакцией на отставание Германии в выплате репараций. На деле она отвечала французским интересам по ослаблению экономического доминирования Германии в Европе в долгосрочной перспективе и, возможно, достижению дальнейшего территориального успеха – например, путем поддержки сепаратистских групп в Рейнской области, которые хотели основать дружественное Франции Рейнское государство, но практически не находили отклика среди населения. Вместо этого провозглашение правительством рейха «пассивного сопротивления» привело к широкой волне забастовок и протестов среди всех слоев населения региона, которые отказывались работать на французов или сотрудничать с ними.

Оккупация Рурского бассейна и конфликт вокруг него (Ruhrkampf) вызвали новый всплеск националистических настроений в Германии, и публичные митинги всех партий характеризовались призывами к «духу 1914 года» и к «восстановленному» единству народа в оборонительной борьбе против внешних угроз. Берлинскому правительству пришлось, конечно, выплачивать зарплату бастующим рабочим и служащим, к тому же налоговые поступления из экономического сердца рейха теперь также сократились, а поставки угля прекратились. Поскольку все обязательства компенсировались исключительно за счет увеличения количества денег в обращении, а и без того пугающая девальвация денег достигла за очень короткое время умопомрачительных высот, политические стычки с Францией вскоре переросли в финансовый крах. В итоге долг рейха составил более триллиона, или ста тысяч миллиардов марок, а все активы, вложенные в деньги, включая все сбережения, обесценились. Последствия пассивного сопротивления были катастрофическими: германская валюта была уничтожена, экономика оказалась на дне, выросла безработица, а значительные слои населения Германии были лишены своих сбережений. Однако за этот катастрофический результат – 132 погибших, около 180 тысяч изгнанных, ущерб национальной экономике в размере от 3,5 до 4 миллиардов золотых марок – население возлагало вину в первую очередь не на собственное правительство, а на французов как инициировавших Рурский конфликт. Поэтому прекращение пассивного сопротивления 26 сентября было не только запоздалым осознанием его провала, но и одновременно означало капитуляцию германской политики обструкции в отношении положений о мире и репарациях[41].

Катастрофа первой половины 1923 года в то же время стала поводом для радикальной оппозиции в очередной раз попытаться свергнуть республику. Слева новое правительство, полностью верное установкам московской штаб-квартиры Коминтерна, взяло курс на немедленную революцию – гротескная ошибка в оценке реальных условий в Германии. Уже в марте 1921 года по указанию Москвы в промышленном районе Мерзебург-Галле в центральной Германии было организовано восстание, которое было подавлено через несколько дней, но унесло 180 жизней и отправило в тюрьму более 4 тысяч рабочих. Теперь, в условиях кризиса осени 1923 года, руководство Коминтерна, а вместе с ним и верхушка КПГ вновь увидели возможность для восстания, которое, не дожидаясь дальнейших событий, привело бы к социалистической революции в Германии. КПГ сформировала правительственный альянс с социал-демократами в Саксонии и Тюрингии и создала здесь вооруженные рабочие отряды. Они ждали сигнала к забастовке, который должен был поступить со спешно созванной в Хемнице конференции фабричных советов, но та даже не поднимала всерьез вопроса о том, чтобы ввязаться в такую авантюру. Когда правительство рейха объявило чрезвычайное положение, направило войска в Саксонию и сместило главу саксонского правительства, приказ о восстании был отозван. Однако эта новость, очевидно, не дошла вовремя до Гамбурга, и несколько сотен коммунистов подняли здесь восстание, обреченное на скорый конец. Оно было подавлено гамбургской полицией; в развертывании по тревоге фрайкора больше не было необходимости. Германский Октябрь, который должен был принести в Германию революцию по российскому образцу и, согласно идеям московского правительства, призвать миллионы германских рабочих в Красную армию, закончился кровавым фарсом[42].

Иначе обстояли дела в Баварии. Прекращение пассивного сопротивления в Рейнской области только подогрело здесь националистические чувства. Приказы правительства рейха больше не выполнялись баварским правительством, которое резко уклонилось вправо. Руководство рейхсвера, которое без колебаний ввело войска против руководства государства в красной Саксонии, не поддержало такую «имперскую казнь» в отношении Баварии. Перед лицом гиперинфляции, сепаратистских движений в Рейнской области и коммунистических попыток восстания распад республики казался лишь вопросом времени.

Летом 1923 года уже полным ходом шла подготовка к очередной попытке путча со стороны правых. Она должна была начаться в Мюнхене и при поддержке рейхсвера привести к власти диктаторский правый режим. В отличие от Капповского путча в марте 1920 года, моделью завоевания власти теперь выступил «марш на Рим» Муссолини. Множество праворадикальных групп, военизированных организаций и фёлькиш-ориентированных партий, объединенных Людендорфом в «Отечественные союзы» (Vereinigte Vaterländische Verbände Deutschlands, VVVD), должны были принять участие в долгожданном «марше на Берлин». Но запланированная «национальная революция» постоянно откладывалась, что не в последнюю очередь объяснялось недвусмысленными угрозами военного вмешательства со стороны французского правительства в случае установления диктатуры правых. Более того, планы переворота основывались на предположении, что рейхсвер поддержит эту затею, пусть даже чтобы избежать плачевного опыта Капповского путча. Однако руководство рейхсвера и его новый начальник Ханс фон Сект еще не прояснили свою позицию.

Среди многочисленных фёлькиш-националистических групп в Мюнхене одна, возглавлявшаяся одаренным оратором и организатором, считалась особенно активной и радикальной: Национал-социалистическая германская рабочая партия, уже сильная в Баварии, но до сих пор почти не известная в остальной Германии, с ее лидером, 34-летним Адольфом Гитлером. Поскольку все остальные группы сомневались и колебались, Гитлер попытался взять бразды правления в свои руки. С несколькими верными последователями 8 ноября он сорвал собрание в Бюргербройкеллере, объявил себя главой временного национального правительства и под дулом пистолета заставил присутствовавших там лидеров баварских правых, бывшего премьер-министра Баварии Густава фон Кара и генерал-лейтенанта Отто фон Лоссова, присоединиться к его «национальной революции». Но они и не думали позволить неопытному новичку переиграть их и начать безнадежную авантюру без поддержки рейхсвера. На следующий день дилетантская попытка переворота национал-социалистов, к которой присоединился даже бывший военный диктатор Людендорф, закончилась в мюнхенском Фельдхеррнхалле под градом пуль баварской полиции.

Это событие, каким бы абсурдным оно ни казалось, имело определенное значение для германской политики. С одной стороны, это была первая открытая конфронтация между старыми и новыми правыми. Фёлькиш-радикалы, которые до этого момента всегда были заметны на улицах, но не были значимым фактором в политике рейха, стали известны на национальном и международном уровнях благодаря «путчу Гитлера». Своим появлением в Бюргербройкеллере, когда он вскочил на стол с пистолетом в руке и провозгласил революцию, Гитлер продемонстрировал разницу между молодым радикальным фёлькиш-движением, которое безоглядно требовало немедленных действий, и общегерманскими сановниками, придерживавшимися тактики подстраховки и выжидания.

С другой стороны, весь план «марша на Берлин» оказался дискредитирован авантюрой Гитлера: его попытка переворота была кроваво подавлена вооруженными силами его собственных союзников. Рейхсвер, который можно было склонить на сторону правой диктатуры с диктатором фон Сектом во главе, дистанцировался. Баварские заговорщики в окружении Кара и Лоссова были опозорены – катастрофа, ослабившая правых на долгие годы и вновь обманувшая их надежды на быстрый приход к власти с помощью путча и похода на Берлин по примеру Муссолини[43].

Гитлеровский путч был проведен так суетливо и узурпаторски еще и потому, что пик кризиса республики фактически уже миновал. Уже в августе 1923 года недолговечный кабинет чиновников при рейхсканцлере Вильгельме Куно был заменен, и правительство впервые было сформировано большой коалицией СДПГ, НДП, Партии центра и ННП после того, как социал-демократы пересмотрели свое недоверие к председателю ННП Штреземану из‑за его позиции во время Капповского путча. Несмотря на непрерывную череду серьезных кризисов, осенью 1923 года этой коалиции удалось не только прекратить пассивное сопротивление, но и остановить гиперинфляцию, выпустив новую валюту, «рентную марку», и восстановив таким образом старый обменный курс к доллару.

Это положило конец кошмару бесконечного уничтожения денег. Правда, теперь его последствия стали заметны: все денежные запасы, все сбережения и все военные облигации обесценились. Выплаты репараций должны были быть возобновлены, но на этот раз без «смазки» инфляции, и потребовалось резкое сокращение государственного бюджета. Было уволено около 400 тысяч чиновников.

Однако с проведением валютной реформы была наконец создана основа для реалистичной проверки эффективности германского хозяйства, которую невозможно было точно определить из‑за гиперинфляции. Тот факт, что союзники согласились на такую проверку, ознаменовал первый шаг к сотрудничеству. Великобритания, в частности, призывала Францию более реалистично относиться к Германии и ее платежеспособности, поскольку французская политика в отношении Германии также потерпела фиаско во время оккупации Рурской области. На самом деле, прошло всего восемь лет, прежде чем на Лозаннской конференции было достигнуто соглашение о прекращении репарационных выплат Германии. Однако до тех пор вопрос о репарациях оставался одним из постоянных внутренних политических конфликтов Германии.

Летом 1923 года никто не осмелился бы предсказать не только, что Германия переживет кризис 1923 года, но и что республика только укрепится. Решающую роль в этом сыграли различные взаимосвязанные факторы и, конечно, случайность. Но, с одной стороны, внутри- и внешнеполитические угрозы подпитывали друг друга: страх перед оккупацией всей Германии французами был у правых и прежде всего в рейхсвере сильнее, чем готовность решиться на новый путч. Только ультрарадикалы из фёлькиш-союзов и особенно НСДАП были готовы пойти на такой риск и затем, возможно, вести партизанскую войну против французов. С другой стороны, угроза слева снизилась до управляемого уровня. Если Рурская война 1920 года мобилизовала десятки тысяч вооруженных рабочих, то коммунистические попытки восстания 1921 и 1923 годов уже не имели никакой военной силы. В последующие годы Коммунистическая партия была в основном занята собой и процессом внутренней сталинизации. Она вновь стала серьезным политическим фактором только после начала мирового экономического кризиса, который привел в партию миллионы безработных.

После провала мюнхенской авантюры определенное разочарование охватило и правых. То «быстрое решение», которое радикальные правые уже несколько раз пытались принять после войны, чтобы добиться «ревизии Киля и Версаля», триумфа над внутриполитическим и внешним врагом, оказалось непригодным как в 1920‑м, так и в 1923 году. В начале 1924 года ничто не предвещало ни скорого конца Веймарской республики, ни возрождения партии Гитлера, которая распалась после ноябрьского фиаско и вскоре была повсеместно запрещена.

Вместе с тем с 1919 года лагерь радикальных националистов неуклонно расширялся, а в результате кризисов 1923 года еще больше усилился. «По мере того как государство из года в год укрепляется, – писал Фридрих Майнеке о состоянии правых, – бурно вспыхнувшие было надежды, например во время Капповского путча, угасают и люди привыкают к существующему порядку, поскольку в обозримом будущем изменить его невозможно. Но внутреннее ожесточение против новой эпохи стало, по моим наблюдениям, еще более жестким и ожесточенным»[44].

Десятилетие между 1914 и 1924 годами подтвердило и даже побило все страхи и пророчества, предсказывавшие перед войной гибель буржуазного мира. Если раньше часть буржуазии образования и консерваторов относилась к новой эпохе скептически и отвергала ее, то теперь этот скептицизм, похоже, превратился в твердую убежденность, опиравшуюся на опыт. Потребуется очень длительная фаза спокойствия и стабильности в экономическом и политическом, социальном и культурном развитии, чтобы восстановить уверенность в будущей жизнеспособности республиканской Германии.

ХРУПКАЯ СТАБИЛИЗАЦИЯ

Политическая структура Веймарской республики оставалась нестабильной в период с 1924 по 1929 год, но период гражданской войны и попыток свержения на время закончился. После восстановления пусть и хрупкой экономической стабильности основное внимание в эти пять лет было сосредоточено на попытках найти разумно жизнеспособные решения многочисленных проблем, стоящих перед послевоенным германским обществом, и завоевать для них парламентское большинство. Это касалось, во-первых, позиции Германии в силовом поле великих держав и тесно связанного с этим вопроса о репарациях; во-вторых, отношений между трудом и капиталом, особенно вопроса о расширении социального государства; в-третьих, соотношения между формированием компромисса и фундаментальной оппозицией в политике правительства.

Щекотливый комплекс вопросов о репарациях снизил свой эмоциональный градус и был переведен в практическое русло, когда комиссия во главе с американским банкиром Доусом разработала предложение по урегулированию репарационных выплат. Это было важно, поскольку означало, что США были снова готовы вовлечься в европейскую политику. Проработанное предложение первоначально давало Германии некоторую экономическую передышку и откладывало начало ежегодных выплат в размере около 2,5 миллиарда марок на четыре года. В обмен на это Франция гарантировала эвакуацию Рурской области. Когда в апреле 1924 года все заинтересованные державы пришли к этому соглашению, спор о репарациях, который до этого времени характеризовался национальными эмоциями, обрел некоторую предсказуемость. Кроме того, германский рынок теперь снова стал интересен для американского капитала. Американские кредиты потекли в Германию и предоставили германской стороне возможность покрыть свои потребности в иностранной валюте. Конечно, это способствовало не только упрочению связей между германской экономикой и американским финансовым рынком, но и созданию прежде не виданного мирового финансового цикла: американские кредиты шли в Германию, с них германские репарации выплачивались Франции и Англии, которые в свою очередь погашали свои долги перед США, которые затем использовали приток капитала для предоставления дальнейших кредитов Германии. Таким образом, почти вся европейская финансовая система зависела от США. Поэтому любой сбой на американском финансовом рынке неизбежно имел долгосрочные последствия для европейской экономики. В то же время зарождающаяся политика взаимопонимания между европейскими державами была поставлена в зависимость от функционирования этого цикла. В случае изменения его основ под угрозу ставился и политический баланс в Европе[45].

Установление устойчивого европейского мирного порядка должно было стать главной целью политики великих держав после того, как потерпел крах старый порядок, а сами его предпосылки были разрушены войной. В мирных договорах послевоенных лет прослеживалось стремление к такому порядку, но он мог функционировать только при условии если не разрешения, то хотя бы смягчения главного европейского конфликта – между Германией и Францией. Возобновление противостояния в Рурской борьбе поначалу разрушило всякие надежды на это. Однако к концу 1923 года максималистская французская политика в отношении Германии потерпела такой же крах, как и полный отказ Германии. Поэтому обеим сторонам было необходимо начать все сначала. Это открывало новые возможности.

Начало политики взаимопонимания с Францией было одним из двух основных элементов внешней политики Германии Густава Штреземана с 1923 по 1929 год. То, что урегулирования с Францией добился не социал-демократ, а председатель ННП, известный националист и приверженец аннексий, вызывало недоумение только на первый взгляд: в отличие от любого социал-демократа, Штреземан пользовался определенным доверием среди националистических сторонников жесткой линии, что давало ему большую политическую свободу действий. Штреземан был готов признать интересы безопасности своего западного соседа и стремился к международной гарантии западной границы Германии. Это означало отказ от претензий Германии на Эльзас-Лотарингию, но и от французской цели – границы по Рейну, и, учитывая роковые франко-германские отношения предыдущих пятидесяти лет, это был замечательный новый подход, который приведет к поразительному Локарнскому соглашению 1925 года.

Всего год спустя после этого первого шага Штреземан и министр иностранных дел Франции Аристид Бриан даже попытались сделать новый большой скачок: досрочная выплата репараций (что казалось возможным ввиду хорошей экономической ситуации) в обмен на досрочную эвакуацию оккупированной Рейнской области, возвращение рейху Саара и приграничной полосы Эйпен-Мальмеди, отошедшей к Бельгии. Однако час для такого далеко идущего урегулирования еще не пробил; ни правительства, ни общественность двух стран не были к этому готовы. Но успехи политики взаимопонимания не заставили себя ждать: в 1926 году Германия стала членом Лиги Наций; в 1927‑м Германия и Франция заключили торговое соглашение; в том же году закончился военный контроль союзников над Германией. Год спустя был заключен пакт Бриана – Келлога, объявляющий войну вне закона – символический акт, спустя десять лет после окончания войны. В 1929–1930 годах войска союзников освободили Рейнскую область, и план Янга установил окончательную сумму репараций и продолжительность обязательств по выплатам (112 миллиардов, 59-летний период выплат). В довершение Бриан и Штреземан даже вели переговоры о перспективах европейского объединения, которое Бриан представлял себе скорее как политический, а Штреземан – как экономический союз[46].

Учитывая противостояние двух стран в военный и послевоенный период, вряд ли кто-то мог подумать, что такой процесс будет возможен уже в 1923 году. Он убедительно опроверг любую форму детерминизма. Если такое стало возможным во франко-германских отношениях, то почему бы ему не осуществиться в других областях политики – например, во внутренней политике, несмотря на тяжелое бремя роковых послевоенных лет? С другой стороны, штреземановская политика взаимопонимания на Западе была связана с «восточной политикой», направленной не на взаимопонимание, а на пересмотр границ Германии. Это была реакция на отделение Восточной Пруссии польским «коридором» и в целом на проблему немцев, проживающих за пределами Германского рейха в странах Восточной и Юго-Восточной Европы, особенно в Польше. Здесь нашла отражение взрывоопасная проблема взаимоотношений между большинством и меньшинством населения в новых национальных государствах, обострившаяся в конфликтах за Верхнюю Силезию в 1921 году. Этот регион, населенный немцами и поляками, в котором также находилась Верхнесилезская промышленная зона, первоначально должен был быть присоединен к Польше в соответствии с версальскими положениями. После голосования территория была разделена, но это снова привело к существованию национальных меньшинств в двух регионах. В итоге конфликт вылился в вооруженные столкновения между польскими ополченцами и немецкими частями фрайкора.

Долгосрочной целью германской политики был пересмотр германо-польских границ. Но этого можно было достичь только в том случае, если польское государство оставалось политически и экономически слабым – а именно этого и добивался министр иностранных дел Германии. Хотя в Локарнских соглашениях Германия гарантировала политику применения исключительно мирных средств, гарантия границы не была предоставлена французской стороне. «Мирное решение польского пограничного вопроса, – высказался Штреземан в кулуарах, – не будет достигнуто, если экономическое и финансовое положение Польши не будет доведено до крайнего разорения и не приведет всю польскую политику в состояние бессилия». В отличие от политики в отношении Запада, здесь в переговорах не должно было быть компромиссов: «Нас может удовлетворить только неограниченное восстановление суверенитета над этими территориями»[47].

То, что германская политика в отношении Польши была столь непримиримой, не в последнюю очередь объяснялось действительно тяжелым положением немецких меньшинств на новопольских территориях, которые подвергались издевательствам и притеснениям со стороны польских националистов. Кроме того, Германия хотя и проиграла войну на Западном фронте, но выиграла на Восточном, поэтому несоответствие между огромными территориями, которые немцы отсудили себе в Бресте, и теми немногими территориями на востоке, которые остались за Германией после войны, казалось особенно нуждающимся в пересмотре. Но прежде всего, современное польское государство просуществовало всего несколько лет, а многие из ныне польских территорий уже более ста лет принадлежали Пруссии или Германии, поэтому легитимность польских претензий была в глазах Германии меньшей, чем потребности французов в безопасности на Западе.

Однако поддержка германских меньшинств через внешнюю политику рейха имела более далеко идущие последствия, поскольку она также разжигала этнические конфликты в странах Восточно-Центральной Европы, тем более что Союз поддержки немецкой культуры за рубежом (Verein für das Deutschtum im Ausland, VDA), одно из самых влиятельных объединений в Республике с самым большим количеством членов, постоянно держало этот вопрос на повестке дня. Поэтому, как бы Запад ни приветствовал франко-германскую политику взаимопонимания – и в конечном итоге даже наградил Нобелевской премией мира Бриана и Штреземана – германская политика ревизии на восточной границе действовала как постоянный фактор дестабилизации и беспорядков во всей Восточно-Центральной Европе.

Пока обретало форму франко-германское примирение, внутриполитические отношения в Германии также начали стабилизироваться, хотя основные конфликты были лишь отложены, а не разрешены. В первую очередь это касалось взаимоотношений между капиталом и трудом. Уже в эпоху империи они были в центре споров о надлежащем общественном устройстве: требование саморегулирования этих отношений рынком, с одной стороны, и постулат о социальной безопасности, которую должно было обеспечить государство, с другой. С созданием Центральной трудовой коллегии (Zentralarbeitsgemeinschaft, ZAG) в 1918 году был введен в действие принцип социального партнерства; работодатели приняли профсоюзы в качестве представителей интересов труда в коллективных переговорах, а профсоюзы гарантировали частную собственность на средства производства. Рост массовых забастовок и волнений трудящихся после достигнутого созданием коллегии компромисса указывал на необходимость гарантировать существенное увеличение заработной платы и социальных выплат для умиротворения пролетариата. Это понимали и правительства, возглавляемые на раннем этапе социал-демократами, и различные буржуазные кабинеты в 1924–1928 годах. Но уже в середине 1920‑х годов противоречие между конституционно закрепленным принципом государства всеобщего благосостояния и связанными с ним расходами для государства и частного сектора крайне обострилось[48].

Это касалось, с одной стороны, соглашений о рабочем времени и уровне заработной платы, то есть наиболее важных социальных достижений революции. Предприниматели критиковали эти фундаментальные решения экономической политики послевоенного периода и пытались увеличить продолжительность рабочего дня сверх восьми часов, установленных в 1918 году, и добивались снижения заработной платы и социальных пособий. В ходе длительного конфликта им удалось добиться послаблений относительно восьмичасового рабочего дня, но только в виде исключений, а не на широкой основе. Однако было очевидно, что и по вопросу рабочего времени, и по заработной плате договориться становится все труднее. Поэтому в 1923 году было решено, что в случаях, когда работодатели и профсоюзы не могут достичь соглашения, будут создаваться государственные арбитражные комитеты, решения которых будут обязательны для обеих сторон. Как правило, решения государственных арбитров были компромиссными. Однако предприниматели часто считали, что обязательный арбитраж – это пережиток революционной эпохи и что согласованные зарплаты слишком высоки. В самом деле, развитие заработной платы значительно превышало развитие производительности труда, по крайней мере начиная с 1927 года. С другой стороны, первоначальный уровень заработной платы во время послевоенного кризиса также был очень низким; только в 1927 году реальная недельная заработная плата вернулась к уровню 1914 года.

В результате споры о заработной плате быстро обострились; в 1928 году почти половина всех коллективно согласованных трудовых отношений была заключена с участием государственного арбитража. Наконец, в конце 1928 года рурские промышленники отказались принять государственный арбитраж по зарплате отдыхающих железнодорожников и уволили всех рабочих, более 230 тысяч человек. Это означало окончательную отмену социально-экономического компромисса 1918 года; промышленность, в частности тяжелая, взяла курс на открытую конфронтацию с государством и профсоюзами. Промышленники решили, что только сокращение заработной платы, рабочего времени и социальных льгот и подавление влияния рабочего движения могут привести к радикальному улучшению экономики. Для достижения этой цели, как это открыто формулировалось с конца 1928 года, необходима была также реструктуризация республики, в частности уменьшение власти парламента и партий и влияния рабочего движения[49].

Однако ключевой проблемой оставалась нестабильность политической системы. Даже такие спорные вопросы, как внешняя политика и политика репараций в изменившейся Европе или корректировка отношений между капиталом и трудом, казались решаемыми, если установить правительства, способные действовать в долгосрочной перспективе. Однако это уже не удалось в поздней империи, когда социальные силы блокировали друг друга, а существенные реформы в рейхстаге в итоге оказались едва ли осуществимыми. Поиск политических инструментов для контроля динамики, высвобождающейся в обществе, экономике и культуре, стал еще более трудным в результате войны и обострившихся в ее ходе идеологических противоречий и конфликтов интересов. Прежде всего, оказалось практически невозможно создать альянсы между различными партиями и социальными лагерями, которые имели бы достаточную степень согласия и были бы способны воплотить это в политической практике.

В этом отношении широко распространенный тезис о «демократии без демократов» верен лишь отчасти. Прежнее решение большинства СДПГ искать союза с левой буржуазией и политическим католицизмом способствовало падению рейха и после короткой революционной фазы относительно быстро привело к парламентской демократии, которую на первых выборах поддержало большинство в три четверти населения. Хотя это большинство уже распалось к 1920 году и возникло характерное трехстороннее разделение на левых радикалов, центристские партии и правых радикалов, не следует забывать, что прореспубликанские партии от СДПГ до ННП всегда имели абсолютное большинство до 1930 года. Тезис об ускоренном распаде двух либеральных партий также применим только к периоду после экономического кризиса 1929 года. Хотя они никогда больше не достигли доли голосов революционного периода в 22 процента, им удалось сохранить относительно стабильный уровень в 15 процентов до 1928 года. Только тогда они начали свою головокружительную утрату голосов и влияния.

Три политически мыслимых варианта коалиции не получили большинства на уровне рейха до конца Веймарской республики – «Веймарская коалиция», коалиция рабочих партий и союз партий буржуазии НДП, ННП и Центра. Следовательно, правящие альянсы должны были охватывать более широкий политический спектр и включать в себя либо СДПГ, либо НННП. Таким образом, политический диапазон вовлеченных сторон был существенно расширен, что затрудняло достижение компромиссов. В конце концов осталось только два варианта. Одним из них было правоцентристское правительство в спектре от НДП до НННП – здесь было широкое согласие в социально-политической сфере: прежде всего, реорганизация бюджетов, сокращение зарплат, отмена социальных льгот. Однако во внешней политике общего языка не было, поскольку НННП и правое крыло ННП отвергали Версальский договор и не желали вести переговоры с союзниками о выплате репараций. Второй возможностью была большая коалиция от СДПГ до ННП. Здесь было широкое согласие по внешнеполитическому курсу, но не было жизнеспособной общей позиции в социальной и общественно-политической сфере. Поскольку до 1933 года никакие выборы не смогли разрешить эту дилемму, партиям приходилось собираться вместе в каждом конкретном случае и править с меняющимся большинством, что приводило к очень недолговечным правительствам и постоянной нестабильности в системе управления[50].

Усугубляющим эффектом было то, что фракции рейхстага испытывали сильное давление со стороны своих партийных организаций и покидали правительство по относительно незначительным поводам, когда решения правительства противоречили партийной линии. Этот примат идеологической приверженности над политическим прагматизмом был выражением длительной отдаленности партий от правительства в имперскую эпоху.

Большинство партий было привязано к уже сложившимся социальным и культурным группам, на интересы которых они ориентировались в первую очередь: социал-демократы – на квалифицированных рабочих, НННП – на протестантско-аграрно-консервативную среду, Партия центра – на католическую часть населения, ННП – на тяжелую промышленность. Если интересы их клиентуры оказывались под угрозой, они предпочитали покинуть правительство, а не продолжать поиск компромиссов. В результате парламентские фракции всегда находились на критическом расстоянии от правительств, которые они сами поддерживали, а избиратели также поощряли скорее оппозиционную, чем правительственную работу. Особенно ярко эта дилемма проявилась у социал-демократов, которые в 1920–1928 годах не участвовали непосредственно ни в одном правительстве, за коротким исключением правительства Штреземана в июле – ноябре 1923 года. Несмотря на неоднократные попытки создать коалицию с участием социал-демократов, такое правительство могло получить парламентское большинство только вместе с ННП, партией тяжелой промышленности. Социал-демократы же, которые после слияния с остатками НСДПГ еще больше сдвинулись влево в своей программе, хотели избежать этого, так как от такого правительства нельзя было ожидать дальнейшего расширения льгот, особенно в области социальной политики, а, напротив, следовало ожидать сокращений. Руководство СДПГ не без оснований опасалось, что это приведет к отторжению его собственной базы избирателей и ее уходу к коммунистическому конкуренту.

В результате такая исходная политическая констелляция привела к тому, что за 14 лет Веймарской республики СДПГ была в правительстве всего три года и семь месяцев, а бóльшую часть времени обслуживала меняющиеся буржуазные кабинеты в качестве поставщика большинства по всем внешнеполитическим вопросам, держась в стороне от формирования государственной политики, чтобы не быть вынужденной идти на компромиссы, которые могли бы привести к отчуждению между руководством партии и ее базой. Альянс между рабочими и средними слоями, который только и мог стабилизировать Веймарскую республику, таким образом, не сложился.

77-летний Пауль фон Гинденбург, после смерти Фридриха Эберта в 1925 году избранный президентом (во втором туре голосования он опередил кандидата от центристов, политика-центриста и бывшего рейхсканцлера В. Маркса), представлял интересы заэльбских крупных землевладельцев и ориентировался на ценности вильгельмовской эпохи и третьего Генштаба, то есть на аграрный протекционизм, протестантский национализм и милитаристский антиреспубликанизм. В этом выражалось стремление части электората к прошлому величию, которое, как никто другой, олицетворял победитель в битве при Танненберге, а также критическое отношение к республике, партийному государству и культуре модерна. В этом смысле избрание Гинденбурга стало серьезным поражением демократических сил, даже если новый президент обещал соблюдать конституцию.

Разумеется, как видно на примере США, сильный президент, независимый от партий, не обязательно является угрозой для демократии. Даже широкие полномочия, которые конституция предоставляла президенту, в частности через статью о чрезвычайных указах, не обязательно означали угрозу конституционной диктатуры, поскольку Фридрих Эберт тоже в значительной степени и довольно успешно управлял с помощью этого инструмента, особенно во время кризиса 1923 года. Но избрание Гинденбурга прежде всего дало понять, что в Германии возможно антиреспубликанское большинство справа. Многие из тех, кто продвигал его кандидатуру, были выходцами из круга сторонников Капповского путча и видели в его избрании возможность легального конституционного изменения в сторону авторитарного президентского правления. Заэльбские крупные землевладельцы, военные, такие как новый начальник управления вермахта в министерстве рейхсвера Курт фон Шлейхер, высшие консервативные чиновники и окружение бывшей императорской семьи теперь знали, что к власти снова пришел человек из их среды, и делали все возможное, чтобы расширить это положение и сделать пост президента конкурирующим центром власти наряду с канцлером и парламентом[51].

Но, несмотря на все эти многообразные напряжения и структурные кризисы, выборы в рейхстаг 1928 года столь же неожиданно, сколь и наглядно показали, насколько жизнеспособна республика. СДПГ получила почти 30 процентов, НННП потеряла почти половину голосов. Хотя доля голосов трех центристских партий несколько снизилась, республиканские силы все еще явно лидировали, набрав достойные 58 процентов. На крайне правом фланге восстановленная НСДАП оставалась мелкой партией с 2,6 процента. Несмотря на все тяготы, годы стабилизации дали республике второй шанс.

5. ГЕРМАНИЯ В 1926 ГОДУ: МЕЖДУ ВОЙНОЙ И КРИЗИСОМ

ЭКОНОМИКА В ЧЕРЕДЕ КРИЗИСОВ

В результате Версальского договора Германия отказалась от 13 процентов своей территории с примерно десятью процентами населения, включая часть Верхнесилезского промышленного района. Она потеряла 80 процентов своих месторождений железной руды, почти четверть – каменного угля и 17 процентов посевных площадей под зерновые. Репарации пришлось выплачивать в значительном, первоначально не совсем точно определенном размере; де-факто это было около 1,5 миллиарда Марок в год. Если к этому добавить потерю экспортных рынков и последствия внутренних политических волнений и гиперинфляции, то тем более удивительно, что германская экономика смогла относительно быстро восстановиться после хаоса 1923 года и выйти почти на уровень успехов предвоенного бума. Не в последнюю очередь это стало возможным благодаря тому, что германская промышленность, в отличие от французской и бельгийской, не была разрушена во время войны, а, наоборот, была расширена и частично модернизирована за счет продолжающихся заказов на вооружение. Таким образом, индустриальная экономика имела в своем распоряжении огромный потенциал, для реализации которого требовались, однако, определенные условия.

К ним относится открытие международных, особенно европейских рынков и, прежде всего, достаточный объем инвестиционных фондов. Финансового объема одних только германских инвесторов для этого было недостаточно. Но благодаря очень высоким процентным ставкам, установленным Рейхсбанком, работавшим под надзором западных держав, Германия быстро стала желанным местом для иностранных, особенно американских, инвесторов, которые получали здесь в два раза больший процентный доход, чем в США. Примерно 13 миллиардов марок, поступивших таким образом в Германию из США, и стали основой для начавшегося подъема. Конечно, значительная процентная задолженность, достигавшая почти десяти процентов, и краткосрочный характер иностранных кредитов влекли за собой риски для дальнейшего экономического развития Германии. Однако по сравнению с только что преодоленными экономическими катастрофами эти риски были явно меньшим из зол и поэтому не имели реальной альтернативы[1].

Уже через пять лет после окончания войны экономика Германии вернулась к уровню 1913 года. В период с 1924 по 1929 год промышленное производство росло в среднем на 7,9 процента в год, а экономика в целом – примерно на 4 процента. Уже в 1926 году добыча угля достигла довоенного уровня, а производство чугуна и стали даже превысило в 1927 году уровень 1913 года на 40 процентов. В период с 1925 по 1929 год во многих отраслях производства были достигнуты темпы роста предвоенного экономического бума: например, более 7 процентов для производства стали, 6,7 процента для обработки металлов и 17 процентов для нефтеперерабатывающих заводов. Инвестиции также снова выросли – их доля в чистом национальном продукте составляла 11,1 процента, что всего на два пункта ниже довоенного уровня, а частные и государственные инвестиции в основной капитал с 1924 по 1928 год выросли почти вдвое (с 7,5 до 13,7 миллиарда марок). К 1929 году коэффициент экспорта вернулся к довоенному уровню, что особенно сказалось на промышленном экспорте. Валовая заработная плата в 1929 году была примерно на 30 процентов выше, чем в 1913 году, а производительность труда выросла почти на 100 процентов. Германская промышленность была мировым лидером в некоторых важных отраслях: прежде всего в машиностроении, сталелитейной промышленности, угледобыче, химической и электротехнической промышленности. Vereinigte Stahlwerke и IG Farben числились среди самых крупных и высокооборотных компаний в мире, а на германскую электротехническую промышленность приходилась теперь половина мирового экспорта и треть мирового производства.

Однако наряду с этими замечательными успехами происходили и противоположные процессы. После войны экономика Германии, как и всех европейских промышленно развитых стран, характеризовалась стагнацией и торможением роста. С одной стороны, традиционно ведущие промышленные страны Европы тем временем получили конкурентов в лице США, Канады и Японии: здесь были созданы крупные промышленные агломерации, которые заполнили пробелы, возникшие в европейских странах во время войны. Еще в 1913 году Европа производила 57,6 процента мировых промышленных товаров, а в 1928 году – только 47,1 процента. Доля США за тот же период выросла с 32 до 39 процентов. Значимость европейцев также снизилась на общем мировом рынке: доля Великобритании с 1913 по 1927–1929 годы упала с 13,9 до 11 процентов, Франции – с 7,2 до 6,5 процента, Германии – с 13,2 до 9,1 процента.

Фаза подъема, продолжавшаяся более двадцати лет до войны, теперь, после 1919 года, превратилась в долгосрочный кризис адаптации новых индустриальных экономик Европы. На первом этапе высокой индустриализации до 1890 года двигателями быстрого роста были угольная и металлургическая промышленность, на втором этапе – электротехническая и химическая промышленность. После войны не удалось сформировать новый ведущий сектор, вследствие чего из внутренней динамики промышленности не исходило сильных и длительных импульсов роста. Только в 1950‑х годах, с созданием современных потребительских обществ и нового ведущего сектора в виде автомобилестроения, возникла новая долгосрочная динамика роста, ознаменовавшая переориентацию на товары длительного пользования. И наконец, война разрушила национальные и международные финансовые системы, привела к сокращению торговых связей, а из‑за миллионов погибших и инвалидов создала огромную нагрузку на социальное обеспечение, которая тяжелым бременем легла на государственные бюджеты всех стран.

Если мы посмотрим на средние темпы роста за более длительный период, то обнаружим, что в среднем по Европе с 1913 по 1929 год они составляли всего один процент, хотя и со значительными различиями между отдельными экономиками: в Нидерландах 3,3, во Франции 2,1, в Италии 1,5, в Великобритании 0,7 и в Германии 0,5 процента. Еще более очевидной была тенденция замедления темпов роста в промышленном производстве, которое в Германии до 1929 года было всего на 13 процентов выше, чем в 1913 году, в то время как во всем мире этот показатель составлял 42 процента, а в США даже 70 процентов. В этом отношении общая картина неоднозначна: с одной стороны, удивительно быстрое и сильное восстановление германской экономики после валютной реформы, с другой – также значительный дефицит роста и усиление конкуренции на мировом рынке.

Но по сравнению с ужасными военными и послевоенными годами после 1924 года важны были прежде всего положительные факторы, а большинство жителей Германии ощущали экономическое улучшение с 1924 года непосредственно. Прежде всего, выросла реальная заработная плата. В 1927 году она впервые вновь достигла довоенного уровня, а в 1928 и 1929 годах превысила его, в некоторых отраслях, как в горнодобывающей и металлургической промышленности, даже значительно. Это вряд ли можно считать компенсацией за тяжелые условия жизни в течение предыдущих десяти лет, тем более что социальное развитие было в значительной степени закрыто для рабочего класса, по-прежнему составлявшего почти половину населения. Инфляция также привела к выравниванию заработной платы, и разница в оплате труда между квалифицированными и полуквалифицированными работниками стала стираться. Разница между заработной платой рабочих и заработной платой служащих и чиновников по-прежнему бросалась в глаза, хотя и немного уменьшилась. Чиновники зарабатывали относительно меньше, чем при рейхе; их разрыв со служащими значительно сократился, хотя реформа оплаты труда чиновников в 1927 году принесла материальные улучшения и большую дифференциацию в шкале оплаты труда.

Конечно, особенно буржуазия образования воспринимала как болезненное и незаслуженное обесценивание не столько снижение реальных доходов, сколько потерю статуса, уменьшившийся отрыв от мелкой буржуазии и пролетариата; тем более что во многих случаях это было связано с потерей финансовых активов в годы инфляции. В целом, однако, к 1928 году образованная буржуазия более или менее достигла уровня реальных доходов довоенных лет, то есть периода, который запомнился как фаза беспрецедентного бума[2].

В других сферах экономический подъем был, однако, менее заметен: безработица, которая до 1914 года была несущественной проблемой, оставалась неизменно высокой на уровне от 7 до 9 процентов. В 1926 году, когда экономика переживала короткий, но тяжелый промежуточный кризис, она достигла почти 17 процентов. С одной стороны, заметно увеличилось число трудоспособных людей; сильные поколения 1900–1914 годов рождения теперь выходили на рынок труда, от четырех до пятисот тысяч человек ежегодно. Однако темпы роста были недостаточно высокими, чтобы поглотить этих дополнительных работников, так что даже в 1924–1929 годах около 10 процентов молодых мужчин были безработными[3].

Помимо безработицы, самой большой экономической проблемой этих лет было положение в сельском хозяйстве. Если с 1924 года в промышленности и в сфере услуг подъем был явно ощутим, сельское хозяйство даже после войны не смогло выйти из перманентного кризиса, в который оно попало после гигантского промышленного подъема 1890‑х годов. До основания Германского рейха более половины рабочей силы все еще было занято в сельском хозяйстве; в 1920 году только 30 процентов, которые производили целых 16 процентов валового внутреннего продукта, и тенденция к снижению продолжилась и в дальнейшем. Таким образом, среди европейских промышленно развитых стран Германия занимает среднее положение. Французское сельское хозяйство с 41,5 процента рабочей силы и 35 процентами валового внутреннего продукта явно опережало германское, как и итальянское (56/48) или даже советское (86/38). С другой стороны, в Нидерландах (23/12) и особенно в Великобритании (7/6) общая экономическая значимость сельскохозяйственного сектора была значительно ниже, чем в Германии.

Быстрый упадок сельского хозяйства почти во всех промышленно развитых странах был связан с аналогичными проблемами. Европейское сельское хозяйство могло справиться с заграничной конкуренцией только при условии повышения производительности, интенсивной механизации и специализации, и ускоренной интенсификации. В Великобритании это уже привело в середине XIX века к резкому сокращению национального сельскохозяйственного производства. С начала ХX века британское сельское хозяйство уже было экономически незначительным, его доля составляла менее семи процентов. В странах континентальной Европы, напротив, это преобразование протекало труднее и длительнее. С одной стороны, повышение производительности, интенсификация и механизация были возможны только при значительных капитальных затратах. А в большинстве стран после войны капитала не хватало. С другой стороны, тем, кто хотел сконцентрироваться в прибыльных секторах и импортировать оставшуюся сельскохозяйственную продукцию, пришлось отказаться от идеи национальной сельскохозяйственной самодостаточности во время кризиса. Это вряд ли было возможно в особенно националистически возбужденных обществах послевоенного периода, таких как Франция, Германия или даже Италия. И наконец, такая всесторонняя модернизация и капитализация сельского хозяйства противоречила политическим и социальным претензиям на власть, которые отстаивали преимущественно консервативные аграрные лобби во всей континентальной Европе[4].

В Германии, где подъем промышленности и потеря значения сельского хозяйства с конца XIX века происходили особенно быстро, аграрные лобби эффективно организовались и с большим успехом пытались предотвратить модернизацию сельского хозяйства, ориентированную на мировой рынок. Одним из результатов этих усилий были протекционистские тарифы и сельскохозяйственные субсидии, другим – сохранение формальной и неформальной власти крупных землевладельцев, особенно в восточных районах страны: менее пяти процентов германских крестьян по-прежнему владели почти пятьюдесятью процентами сельскохозяйственных земель.

И все же первые послевоенные годы были в целом довольно позитивными для аграриев. Во-первых, заметно выросли цены на сельскохозяйственную продукцию: с 1913 по 1927 год на пшеницу на 40 процентов, на говядину на 21 процент. Такое значительное повышение доходов было связано не столько с ростом покупательной способности, сколько с протекционистскими тарифами, которые делали иностранную импортную продукцию значительно дороже. Во-вторых, крестьяне с большими долгами, особенно землевладельцы из Заэльбья, смогли почти полностью сократить свои долги в ходе гиперинфляции. В результате в начале 1924 года германское сельское хозяйство впервые за несколько десятилетий практически избавилось от долгов, что было очень благоприятной стартовой позицией. Но уже в 1928‑м и в полной мере в 1930 году значительная часть германских сельскохозяйственных предприятий, особенно восточных, снова оказалась в большой задолженности, что явно указывало на их недостаточную экономическую жизнеспособность. Кроме того, в 1927 году сказались последствия мирового сельскохозяйственного кризиса, ставшего реакцией на продолжающееся мировое перепроизводство сельскохозяйственной продукции и вызвавшего падение цен на пшеницу на 40 процентов за короткий промежуток времени. Германские сельскохозяйственные союзы стремились предотвратить потрясение рынка во время кризиса и вместо этого получить от правительства выплаты в виде помощи. Им это удалось – в виде нескольких государственных фондов помощи, созданных для аграриев с чрезмерными долгами, которые к 1931 году составили более двух миллиардов марок.

Это ничего не изменило во все еще крайне кризисном положении германского сельского хозяйства. Доходы крестьян, составлявшие около 1100 марок в год, были явно ниже среднего уровня занятого населения; около половины из них зарабатывали значительно меньше, чем до войны. Высокое налоговое бремя, снижение цен на мировом рынке и явный разрыв в производительности труда по сравнению с европейскими и международными конкурентами еще больше усугубили ситуацию в сельской местности с середины 1920‑х годов и породили начиная с 1928 года массовое, местами агрессивное протестное движение (особенно в Шлезвиг-Гольштейне), носившее явно антиреспубликанский и антисемитский характер[5].

Слишком высокая доля внешних займов, слишком низкий коэффициент инвестиций, бремя репараций, устойчиво высокий уровень безработицы, перманентный кризис в сельском хозяйстве – эти проблемы препятствовали полноценному росту германского экономического производства даже в средний период Веймарской республики. Более того, этот этап стабилизации, длившийся всего пять лет, был слишком коротким, чтобы после десятилетия войны и послевоенного периода вселить какой-то оптимизм. Одного лишь короткого и бурного промежуточного кризиса 1926 года оказалось достаточно, чтобы обнаружить всю неопределенность и шаткость ситуации.

Поэтому было естественно, что все экономические субъекты принялись искать противоядия и долгосрочные средства защиты от повторных кризисных спадов – будь то через прямое влияние на государство, как это успешно делало крупное сельское хозяйство, или же через концентрацию и картели, с помощью которых, в частности, тяжелая промышленность пыталась снизить рыночные риски. Таким образом, многие компании смогли за относительно короткое время добиться доминирующего положения на рынке путем слияний и поглощений, особенно в сталелитейном секторе (Vereinigte Stahlwerke), в электротехнической (Siemens и AEG) и химической промышленности (IG Farben). Эти крупные корпорации могли конкурировать на мировом рынке с крупными британскими и американскими фирмами и в то же время оказывать доминирующее влияние на внутреннем рынке. Там, где это было невозможно или нецелесообразно, соглашения о ценах, продукции и распределении заказов заключались между крупными фирмами отрасли, которые вскоре приобрели все большее влияние в качестве «картелей» почти во всех отраслях, таких как угольная, химическая, электротехническая, сталелитейная и машиностроительная. Всего насчитывалось более трех тысяч таких картелей, пытавшихся устранить кризисную неустойчивость промышленного капитализма, рыночной экономики, зависимой от превратностей конъюнктуры, мирового рынка и международных финансовых потоков с помощью элементов планирования и координации[6].

В то же время промышленные предприятия стремились повысить свою производительность, пытаясь перенести опыт военной экономики с типовыми методами сборки и массовым серийным производством военной техники на мирное производство. Вести о новых методах производства из США также распространились в Германии, особенно учение Фредерика Тейлора о разбивке рабочего процесса на однородные и измеримые единицы и система сборочных линий, усовершенствованная автомобильным предпринимателем Генри Фордом для производства массовой продукции большими сериями (фордизм). Разумеется, для внедрения этих методов в производственную практику, например в горнодобывающей промышленности, понадобилось несколько лет. Были созданы научные и организационные основы этого процесса – Комитет по стандартам германской промышленности (1924), а годом позже – Германский институт обучения техническому труду (DINTA). Напротив, рыночные соглашения о снижении риска обычно вступали в силу немедленно и поэтому быстро распространялись[7].

ПОПЫТКИ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО КОНТРОЛЯ

Со стороны государства также велись поиски стратегий защиты от экономических рисков. Опыт предыдущих кризисных лет показал, что саморегулирующихся сил свободного рынка явно не хватает для предотвращения экономических катастроф. И разве германская военная экономика не развернула полностью свой потенциал как раз в ходе государственной организации военной экономики? Разве пример инфляции не доказывает, что единственным эффективным средством против разрушительных рыночных сил являются решительные контрмеры со стороны государства? Доверие к государству – как это ни парадоксально, если знать экономический и политический контекст – резко возросло во всей Европе и особенно в Германии во время войны и в послевоенный период, в то время как доверие к силам рынка упало. В гораздо большей степени, чем в довоенный период, легитимность государства теперь зависела от того, насколько оно было способно смягчить циклические колебания, вмешиваясь в экономику и смягчая последствия кризисов для населения[8].

Это и стало основной причиной массового увеличения государственных расходов. В 1913 году они составляли 17,7 процента от валового национального продукта, достигнув 25 процентов в 1925‑м и 30,6 процента в 1929 году. Поскольку долей расходов на вооружение в демилитаризованной Германии можно пренебречь, речь шла в основном о субсидиях и социальных мерах (в дополнение к расходам на государственную службу и инфраструктурным мерам). Субсидии предназначались для поддержания или стабилизации находящихся под угрозой секторов экономики, в частности сельского хозяйства, а также промышленности; например, когда промышленность в национально чувствительных регионах грозила перейти в руки иностранцев, как в Верхней Силезии и Рейнской области[9].

Самой крупной статьей, однако, были социальные выплаты. В Веймарской республике впервые социальная политика была закреплена в конституционном праве. Будучи центральным элементом политики республиканских правительств, она также была в центре общественного внимания и политических споров и явилась основой легитимности нового государства. Основой системы стали соглашения, заключенные сразу после войны в рамках Центральной трудовой коллегии, которая признала профсоюзы и создала производственные советы и коллективные договоры, эти краеугольные камни германского корпоративизма. Обеспечение жертв войны также урегулировалось очень быстро. Хотя пенсии и пособия, выплачиваемые раненым, вдовам и сиротам войны, оставались на довольно низком уровне, их оказалось достаточно, чтобы предотвратить дополнительные социальные взрывы в этой сфере в годы Веймарской республики, что не вполне очевидно, если учесть миллионы раненых и инвалидов.

Сначала Веймарское государство планировало не создавать никаких новых систем социального страхования, а лишь расширять число застрахованных лиц и увеличивать размер пособий. Но с введением страхования по безработице был создан совершенно новый и во многом не апробированный на международном уровне механизм реагирования на массовую и постоянную безработицу, впервые возникшую в таких масштабах после окончания войны, что можно считать выдающимся эпохальным достижением финансово слабого Веймарского государства. Однако планируемый размер резервов был рассчитан в соответствии с масштабами безработицы, наблюдавшейся в предыдущие годы. Когда же в ходе мирового экономического кризиса 1929 года безработица выросла до невиданных ранее размеров, система рухнула[10].

Наряду с системой страхования, субсидируемое государством жилищное строительство и расширение городской инфраструктуры были крупнейшими и в то же время наиболее заметными проектами политики общественного благосостояния. В годы Веймарской республики за счет государственной помощи было построено более двух миллионов новых домов, около 80 процентов всех новостроек – по сравнению с едва ли 10 процентами до войны. Улучшилось качество жилья, стабилизировалась или даже снизилась арендная плата. Несмотря на эти замечательные достижения, жилищные условия оставались на низком уровне, особенно для рабочего класса. В 1927 году доля новых зданий составляла всего 7 процентов. Более половины жителей города проживали в небольших квартирах с одной-тремя комнатами, а в каждой четвертой квартире сдавались комнаты или койки. Во время бума предвоенных десятилетий жилищному строительству не уделялось должного внимания, и теперь, в несопоставимо более трудные экономические времена, оно надолго ляжет бременем на государственные бюджеты.

Учитывая разнообразие и масштаб задач социальной политики, неудивительно, что государственные расходы на социальное обеспечение выросли почти в десять раз по сравнению с довоенным периодом, с одного миллиарда марок в 1913 году до более чем девяти миллиардов марок в 1929 году, причем это увеличение не было основано на соразмерно высоких темпах роста экономики и государственных доходов. Соответственно, увеличилось налоговое бремя и социальные выплаты, что вызвало резкую критику со стороны предпринимателей, поскольку привело к снижению нормы прибыли и падению уровня инвестиций.

Помощь государства была необходима, прежде всего, во время кризиса, когда ресурсы государства были особенно скудны. Но именно тогда, из‑за низких налоговых поступлений, государство имело лишь очень ограниченные возможности для удовлетворения значительно возросших потребностей, для чего нужны достаточные резервы. Но чтобы накопить необходимые средства для социальной помощи в случае чрезвычайной ситуации, требовался длительный период стабильности и роста. Поскольку же с момента основания республики такого длительного периода стабильности так и не случилось, Веймарское государство не обладало достаточными средствами для эффективной помощи, когда кризис в полную силу обрушился на нуждающихся.

Социальная политика Веймарской республики значительно улучшила условия жизни и труда, особенно беднейших социальных групп, а также помогла уменьшить вопиющее социальное неравенство. Но ее основные цели были достигнуты лишь частично. Установление корпоративизма позволило на несколько лет уравновесить политические споры между работодателями и рабочими и избежать острых столкновений. Это срабатывало, правда, только до тех пор, пока экономическая ситуация позволяла идти на уступки, а политическая ситуация заставляла идти на компромиссы. Когда с началом мирового экономического кризиса уменьшилась не только общая масса социального капитала, но и власть профсоюзов, сторона работодателей аннулировала соглашения, достигнутые в 1918 году.

Сокращение социальных пособий во время кризиса не только глубоко задело некоторые группы населения, но и поставило под сомнение легитимность политической системы в целом. Однако надо признать, что в веймарские годы, несмотря на такие сокращения, были созданы те стандарты, которые впредь уже не оспаривались, даже когда значительная часть прав на участие в социальном управлении была ликвидирована после 1933 года. С этого момента эффективная социальная политика стала важнейшим критерием успеха или провала любого правительства, наряду с экономической политикой, ориентированной на предотвращение кризиса и сбалансирование экономики. В то же время стало очевидно, насколько сложно сбалансировать соотношение между экономическими показателями и социально-политическими гарантиями. Здесь произошло прямое столкновение экономических интересов различных социальных классов и групп интересов. Поэтому не случайно, что последнее легитимированное парламентом правительство потерпело неудачу именно в социально-политическом вопросе.

КЛАССЫ, ГЕНДЕРЫ, ПОКОЛЕНИЯ

Война, послевоенные конфликты и инфляция дестабилизировали все германское общество. Аристократия была лишена политической власти, но смогла сохранить оплоты своего экономического и социального влияния. Буржуазия образования лишилась своих финансовых активов во время инфляции, а ее социально привилегированное положение оказалось под ударом. Ее прочные связи с буржуазно-либеральными и национальными партиями ослабли после 1923 года; недовольство муниципальных чиновников и профессоров, учителей и судей по отношению к новой республике усилилось.

Новые тенденции проявились прежде всего в так называемой мелкой буржуазии. Численность и значение «старого» среднего класса – в частности, розничных торговцев и ремесленников – уменьшились. Новая группа служащих продолжала расти: с 12,6 процента всех занятых в 1907 году до 16,5 процента в 1925‑м. Это отражало рост числа офисных рабочих мест в крупных компаниях, а также расширение сектора государственного управления. Служащие отличались от ремесленников или лавочников своей независимостью, а от рабочих – рядом тщательно охраняемых привилегий и отличий: они получали месячную, а не ежедневную или еженедельную зарплату, как рабочие, и имели право на большее количество отпусков. Они выполняли офисную работу на чистых рабочих местах вместо ручного труда в грязных заводских цехах, имели собственные страховые фонды, владели собственными объединениями по защите своих интересов, четко отгороженными от «свободных профсоюзов». Модели брака и потребления, условия жизни, сбережения и досуг ясно демонстрируют их ориентацию на буржуазию и культурную дистанцию от пролетариата, от которого, однако, они не сильно отличались по многим параметрам, таким как уровень доходов или гарантии занятости. Служащий (или служащая, так как треть их составляли женщины) считался в межвоенный период «модерновым» типом работника par excellence, связанным с большим городом, крупными предприятиями и современными технологиями, с широкими возможностями потребления и досуга. Даже если такие атрибуты действительно были ограничены сравнительно небольшими группами в больших городах, статус служащего во многих отношениях был желанным идеалом значительной части населения рабочего класса, по крайней мере молодого поколения. Около четверти всех служащих происходили из рабочих семей и поэтому рассматривались как свидетельство реальных возможностей продвижения по службе в течение двух поколений[11].

Политическая ориентация служащих была отнюдь не однородной. Хотя крупнейший профсоюз служащих – Национальный немецкий союз приказчиков – был до конца веймарских лет оплотом антиеврейского национализма, в 1920 году почти половина, а в конце 1920‑х годов все еще треть организованных служащих вступили в Федерацию служащих, близкую к СДПГ.

С другой стороны, численность рабочей силы после войны не увеличилась; миграция с востока на запад также практически прекратилась. Скорее, во время кризиса безработные мигрировали из промышленных районов обратно в свои деревни. В 1925 году около 45 процентов всех занятых были рабочими – 53 процента мужчин и 30 процентов женщин. Во время войны число неквалифицированных рабочих значительно увеличилось в результате рационализации и упрощения производства; в послевоенный период эта тенденция лишь частично сменилась на обратную. Хотя квалифицированные работники по-прежнему получали значительно более высокую заработную плату, чем полуквалифицированные, различий стало меньше. Квалифицированный рабочий в угольной промышленности, который в 1913 году зарабатывал почти в полтора раза больше, чем его неквалифицированный коллега, в 1927‑м получал всего на 27 процентов больше. В международном сравнении реальных доходов берлинский промышленный рабочий оказался примерно посередине: он зарабатывал больше, чем его коллеги в Варшаве, Праге, Милане или Вене, но меньше, чем в Лондоне, Амстердаме или Копенгагене, не говоря уже о рабочих из Балтимора, чьи реальные зарплаты были почти в три раза выше.

Сравнение различий в доходах в Германии в 1928 и 1913 годах также показывает влияние войны и послевоенного периода. Средняя годовая зарплата рабочего в 1928 году составляла 1825 рейхсмарок, что номинально было на 66 процентов больше, чем до войны (реальная зарплата, однако, вернулась к довоенному уровню только в 1927 году). Служащие в экономике зарабатывали номинально 2600 рейхсмарок (+30 процентов), чиновники – 4050 (+48 процентов). С другой стороны, самозанятые, включая не в последнюю очередь крестьян, зарабатывали меньше, чем в 1913 году (–14 процентов). В целом доходы рабочих по-прежнему были значительно ниже, чем у других основных социальных групп, но различия несколько сократились. Однако во время Великой депрессии этой тенденции суждено было измениться на противоположную[12].

В эти годы значительные изменения претерпела, в частности, женская занятость. Первоначально это было связано с демографическими причинами: большие когорты родившихся около 1900 года сказались на трудовой статистике. В то же время увеличилась доля женщин, работающих по найму. Например, в 1925 году женщин, занятых полный рабочий день, было на 1,7 миллиона больше, чем в 1907‑м. Примерно каждая третья женщина пошла работать; доля рабочих мест в промышленности и сфере услуг увеличилась, а в домашнем и сельскохозяйственном труде сократилась. Тенденция, которую можно было наблюдать уже во время войны, когда промышленные компании все больше нанимали на серийное и конвейерное производство неквалифицированных и полуквалифицированных женщин с соответственно низкой заработной платой, усилилась в 1920‑х годах. Почти три четверти женщин работали в таких секторах. Женщины зарабатывали примерно в два раза меньше, чем мужчины, работающие на тех же должностях.

В то же время основные гендерные закономерности оставались на удивление стабильными: для большинства женщин этап трудоустройства ограничивался коротким периодом между окончанием школы и замужеством. Уход с оплачиваемой работы после замужества был для женщин по-прежнему не только обычным явлением, но и считался желательным, поскольку означал, что заработка и социального положения мужа хватает на всю семью; замужем были только 20 процентов работающих женщин. Исключение составляли жены ремесленников, владельцев магазинов или крестьян, которые помогали на ферме или в магазине даже после замужества и фигурировали в статистике как «помогающие члены семьи»; в 1925 году они составляли все еще более трети всех работающих женщин.

Однако в продвижении на руководящие должности женщинам по-прежнему было отказано, даже несмотря на то что в Веймарской конституции впервые было закреплено равенство между полами. Хотя доля девочек в средней школе значительно выросла, это, как правило, не относилось к последнему, выпускному классу. Число студенток (женщинам разрешили учиться с 1908 года) в 1931 году составляло 16 процентов. В Германии этого времени около 12 тысяч женщин работали по академическим специальностям, в основном в качестве врачей, адвокатов и университетских преподавательниц, и в основном в крупных городах, в провинциях их можно было встретить редко. Короче говоря, в сфере оплачиваемой работы гендерные ролевые модели действительно начали изменяться, но лишь крошечными шажками[13].

В межвоенные годы осмысление «новой женщины» вращалось вокруг образа женщины-служащей: с 1907 года число продавщиц, офисных работниц, машинисток утроилось. Работа в бюро считалась для девушек особенно престижной. Она сулила более высокий статус и лучшие условия труда, чем у продавщиц, но не обязательно лучшие заработки: около половины работниц зарабатывали менее 100 марок в месяц, что едва превышало прожиточный минимум. Подавляющее большинство из них, около 90 процентов, были не замужем и моложе 25 лет; почти все следовали ролевому идеалу – уходили из профессии, как только выходили замуж.

Тем не менее служащая символизировала новый, модерновый тип женщины, который пропагандировался, высмеивался или отвергался, но во всяком случае интенсивно обсуждался в прессе и политических дебатах. Служащая, обычно молодая жительница большого города, олицетворяла собой некую новую женскую независимость и составляла четкий контраст с вильгельмовским образом женщины, прототипами которого были крестьянка, обедневшая многодетная женщина из рабочего класса и буржуазно-консервативная «супруга» из высшего общества, далекая от трудовой жизни. Это уже отражалось во внешнем облике: если в довоенный период под модель была стилизована зрелая дама с искусно уложенными волосами, широкополой шляпой, в сильно плиссированном платье, то теперь волосы были короткими, подстриженными под гавроша, силуэт – мальчишеским, платье до колена и плавно спадающее, вид спортивный. «Короткая, плоская, геометрическая, прямоугольная женская одежда следует шаблону параллелограмма», – так прокомментировал один парижский современник. Доминирующая мода подчеркивала молодость и независимость новой женщины, чью эротическую ауру еще больше выделяли обильная косметика и украшения. Неуклонно росла роль носителя этой моды – рекламы в журналах, на щитах и тумбах[14].

Женщины появлялись на публике теперь также в совершенно новых ролях. Они занимались спортом, катались на лыжах и водили машины, играли в теннис и катались на велосипедах. Этот тип олицетворяла Силли Оссем, победительница Уимблдона 1931 года, но прежде всего актриса Марлен Дитрих: дерзкая и утонченная, курящая, носящая брючные костюмы, она стала кумиром, пока в 1930 году не уехала в США и не осталась там вследствие политических событий на родине[15].

Для большинства женщин 1920‑х годов такие кумиры оставались столь же далекими от их собственной повседневности, как и новые гендерные ролевые модели. Но даже если такие проекты оставались для них недостижимыми, они открывали новые перспективы, которые помещали их собственное настоящее в другой контекст. Это отразилось и на формах семейной жизни. К концу 1920‑х годов среднее число детей на пару упало ниже двух. С ростом государственных социальных пособий, особенно пенсий по старости, создание семьи утратило монополию на обеспечение старших поколений. Планирование семьи, контроль рождаемости и контрацепция – темы, которые до войны редко публично обсуждались за пределами сообществ по преобразованию жизни в духе «движения за реформу жизни», – теперь все чаще оказывались в центре внимания. Количество абортов также увеличилось (хотя, возможно, лишь улучшились средства для статистической оценки). Однако кампания партий рабочего движения, женских ассоциаций и сексуальных реформаторов за смягчение или отмену законов, запрещающих аборты, встретила такое сильное сопротивление со стороны католической церкви, консервативных и правых партий, что в итоге провалилась[16].

Общественные дискуссии о контроле над рождаемостью, о сексуальности и планировании семьи теперь занимали гораздо больше места, чем до войны. Книги по половому воспитанию и сексуальной реформе расходились как горячие пирожки; разрыв с неловким молчанием на эти темы двадцатью годами ранее, характеризующимся табу и двойными стандартами, был колоссальным. Оглядываясь назад, Стефан Цвейг писал, что «пожалуй, ни в одной области общественной жизни не происходило такой полной трансформации в течение одной человеческой эпохи, как в отношениях между полами»[17].

Работа в домашнем хозяйстве также начала меняться. Однако здесь необходимо помнить о порядках величины: только семь процентов жилья составляли новые здания, подавляющее же большинство населения и почти весь рабочий класс продолжали жить скученно, в основном в старых зданиях без удобств на уровне 1880‑х и 1890‑х годов. Но в семьях буржуазии и в новостройках водопровод, электричество и газовое отопление становились все более и более нормой. Начали распространяться бытовые электроприборы – пылесосы, утюги, холодильники, сушильные и полуавтоматические стиральные машины. Механизация домашнего хозяйства облегчила женскую работу по дому, но и повлияла на (пусть и незначительное) увеличение числа работающих домохозяек и, прежде всего, на уменьшение числа домработниц. Бытовые электроприборы имели огромную привлекательность и для того большинства, которое поначалу не могло их себе позволить, они формировали новый горизонт потребительских желаний, которые, конечно, не могли быть удовлетворены немедленно.

Механизация домашнего хозяйства сопровождалась требованием рационализации и модернизации женского домашнего труда – и в то же время «прогрессивного», ориентированного на научные стандарты приватного образа жизни. Решающим фактором было уже не количество детей, а их здоровье и благополучие. Это касалось и гигиенических норм, и лечения болезней, и воспитательных и образовательных стандартов или целей. Такая «позитивная демографическая политика» привела к созданию консультационных центров по вопросам брака, курсов по уходу за младенцами, а также к кампаниям по улучшению профилактики и распространению принципов лучшего питания. Это произошло во всех европейских промышленно развитых странах, и везде сыграли свою роль наталистские и социально-реформистские мотивы.

Такие инициативы, обычно поддерживаемые государством, но нередко и ориентированными на реформы ассоциациями и сообществами, часто отражали опыт рубежа веков, когда интенсивные научные и политические усилия в области медицины в сравнительно короткие сроки позволили резко сократить число основных распространенных заболеваний. Почему бы теперь не сделать то же в отношении других крупных социальных проблем? «Архитекторы могли бы решить жилищный вопрос и излечить от других недугов урбанизации; юристы могли бы улучшить положение правонарушителей с помощью педагогов; научная медицина в сочетании с социальной гигиеной могла бы устранить все болезни, а психологи вместе с социальными работниками могли бы устранить асоциальное поведение», – так историк Детлев Пойкерт резюмирует расхожую в эту эпоху «мечту об окончательном решении социального вопроса»[18].

Эти усилия, исходящие из оптимистического взгляда на человечество, стремящееся и способное учиться и понимать, следует понимать как попытку решить проблемы, возникшие вместе с модерновым массовым обществом, посредством науки и технологии, современных методов государственного регулирования общественной и частной сферы, установления новых норм и стандартов нормальной, здоровой, адекватной жизни. Тот факт, что это открывало государственным органам и управляющим ими политическим силам чрезвычайно широкие возможности для доступа к частной жизни людей, поначалу воспринимался как менее угрожающий, учитывая либеральные базовые установки реформаторских сил.

Наряду с изменчиво-соблазнительным образом «новой женщины» появился постулат «новой молодежи», который также отражал последние социальные и демографические изменения. Германское общество с 1880‑х годов радикально омолодилось в собственных глазах, «молодость» заняла место между детством и взрослостью, искала собственные формы жизни и самовыражения и быстро становилась объектом социальных, политических и художественных фантазмов. Лирический тон обожествления молодежи, столь характерный для предвоенных лет и молодежного движения, был все еще слышен, но исходные обстоятельства сильно усложнились. Теперь на рынок труда хлынуло особенно массовое поколение в районе 1900 года рождения и в большом числе не смогло найти работу. Безработица среди молодежи была новым, доселе неизвестным в индустриальном обществе Германии явлением, и ее последствия пугали. «Бездельники», «шпана», «отморозки»… Опасения, что целое поколение преимущественно городской рабочей молодежи останется без надзора, «беспризорным», были широко распространены среди буржуазии послевоенных лет. Возникла целая отдельная академическая дисциплина, «социальная педагогика», которая занималась этим явлением и искала способы помочь «беспризорной» молодежи, воспитать ее, улучшить или дисциплинировать. Но, кроме таких усилий, послевоенное республиканское общество, очевидно, могло предложить не так уж много молодым людям, стоявшим перед закрытыми дверями и занятыми постами. Поэтому дистанцирование молодежи от «республики стариков» стало часто наблюдаемым явлением[19].

Одновременно разгорелась широкая дискуссия о различиях и противоречиях между поколениями вообще, и многие наблюдатели были убеждены, что глубокие изменения того времени нашли в смене поколений не только свое выражение, но, возможно, и объяснение. Особенно много споров вызвали «сыновья без отцов» – молодые люди, выросшие в военные годы, когда их отцы сражались на фронте. Война стала отцом этого поколения, писал Гюнтер Грюндель, деятель национального молодежного движения: «Голод, трудности и лишения; учеба на подмастерье; вынужденные каникулы, потому что нечем отапливать школу и опять-таки: голод и лишения. <…> Наконец: крах мира отцов и всего, что до сих пор слыло за действительное; ниспровержение и „переоценка всех ценностей“ <…>. Стало сомнительным даже то последнее, что до сих пор по умолчанию оставалось в силе: свобода, отечество и почти все идеалы и ценности древних, о которых было говорено так много красивых слов <…> свершилось окончательное банкротство всего мира старого поколения».

Аналогично высказался более либеральный Петер Зуркамп, издатель: «Большинство отцов были на войне. Их оставленные на произвол судьбы или бежавшие дети были брошены во все истерии и пороки послевоенного кризиса после войны, выйдя, впрочем, большей частью сухими из воды. Они реагировали на время, поддавались ему, пользовались им; ушлые, шустрые, упорные». Это восхищение первым модерновым молодым поколением, которое рано повзрослело, росло без родительского авторитета и стало независимым, не лишено преувеличений. Но в нем проявился страх перед последствиями времени, принесшего такие потрясения и перемены, что даже дети выросли совсем иначе, чем в безопасные годы, и нельзя было с уверенностью сказать, по какому пути они пойдут[20].

Были три момента, которые особенно характеризовали развитие молодежи в веймарские годы; с одной стороны, разнообразные течения молодежного движения, которые, хотя и разветвлялись на бесчисленные «племена», «союзы» и «стаи», все же имели определенные общие элементы: турпоходы, природа, критика большого города, самостоятельность, товарищеская взаимопомощь. Национально ориентированное молодежное движение было, безусловно, движением с наибольшим числом членов, объединенных в многочисленные большие и малые группы, часто отличающиеся только различными лидерами или кумирами, но все же единые в своей ориентации на народ, нацию и немецкое начало, от бойскаутов и политически нейтральных объединений и до фёлькиш-агрессивных организаций.

Политизация была второй важной чертой молодежи в веймарские годы. Многие национально ориентированные федерации функционировали как молодежные отделения одной из национальных партий или объединений, например молодежный «Стальной шлем», молодежные отделения Младогерманского ордена, Младонациональный союз при НННП, а позднее особенно гитлерюгенд. Тот факт, что партии теперь имели свои собственные молодежные ассоциации, уже был выражением растущего значения молодежного мифа на политической арене. Отличительными чертами этих объединений были принцип отбора, военный порядок и ориентация на лидера, которому было положено платить «преданностью». Многие молодежные группы сочетали романтические элементы предвоенных лет и солдатские идеалы мифа о фронтовике с убеждением, что сегодняшние политические вопросы могут быть решены не «стариками», преследующими собственные интересы, а только молодежью, преданной идеалам общества в целом. Молодежное единство выступало здесь против плюрализма и общественных распрей, военная организация – против самоопределения и индивидуализма. Вот одно из типичных восторженных признаний того времени: «Во мне словно весенний разлив, когда я чувствую четкий шаг молодежи, когда я знаю, что сотни, тысячи маршируют вместе со мной. Мы солдаты одной цели: мы немецкая молодежь»[21].

Социал-демократы, Центр и либеральные партии также пытались пойти навстречу молодежному мифу и основали свои собственные молодежные объединения: здесь тоже присутствовали турпоходы, палаточные лагеря и смесь скаутской этики и военного образования, хотя и со значительными различиями в идеологической ориентации. «Соколы» социал-демократов ориентировались на республику и социализм и были тесно интегрированы в социал-демократическую среду, в то время как различные католические молодежные ассоциации воспитывали своих отпрысков на критическом расстоянии от демократии и модерновой среды. Оба направления пользовались успехом у молодежи, но тем не менее уже на ранних этапах стало ясно, что на молодежной волне наживаются прежде всего две партии радикального крыла. Коммунисты и национал-социалисты не только имели самый молодой состав среди всех партий – за них после 1930 года голосовало большинство молодых избирателей. Политическая радикализация молодежи выросла из политизации молодежного мифа[22].

Но помимо ассоциаций и политизации, в эти годы появилась и третья характеристика молодежной жизни: ориентация на досуг и потребление, спорт и технику, на городские нравы и развлечения, танцевальную музыку и кино. Сначала это было совершенно аполитично. Хаос военных и послевоенных лет еще больше усилил потребность в развлечениях, в отвлечении, в «амюземан» и в то же время немного ослабил дисциплинарные оковы родительского дома и школы[23]. Но это, даже если часто непреднамеренно, было связано и с политическим посылом, уже хотя бы потому, что национальные молодежные ассоциации постоянно критиковали городскую индустрию развлечений и тягу к танцулькам. Своими унифицированными маршами, поездками и ритуалами отречения они предлагали контрпрограмму против любой формы городского гедонизма. На фоне таких тенденций для многих молодых людей и молодежи из буржуазии акцент на модерные технологии, автомобили, спорт и танцевальную музыку, и прежде всего на Америку, стал политической программой, как это описал журналист Ханс А. Йоахим: «Мы равнялись на Америку. Америка была правильной идеей; это была страна будущего. Она была в своей эпохе как у себя дома. <…> Слишком долго пресловутая дисциплина техники приходила к нам только в виде танков, мин, отравляющих веществ и только с целью уничтожения человеческих жизней. В Америке она служила человеческой жизни. Мы демонстративно симпатизировали лифту, радио, джазу. Это было как клятва на верность. Это был способ „перековать мечи на орала“»[24]. Такие явные высказывания были редки, но скрытый энтузиазм по поводу эпохи модерна, символом которой была Америка, был обычным явлением.

ГОРОДСКАЯ КУЛЬТУРА

К концу 1920‑х годов лишь треть немцев по-прежнему проживала в деревнях и сельских населенных пунктах, тогда как более четверти жили в крупных городах с населением более 100 тысяч человек, а каждый пятый – в городах с населением более 500 тысяч человек. В 1910 году в стране было семь городов с населением, превышающим полмиллиона: Берлин, Гамбург, Кёльн, Мюнхен, Лейпциг, Дрезден, Бреслау. В 1939‑м их стало одиннадцать, к ним присоединились Эссен, Франкфурт, Дюссельдорф и Дортмунд. К 1920‑му Берлин стал одним из крупнейших городов мира – второй после Лос-Анджелеса по площади, третий после Лондона и Нью-Йорка по численности населения (4,3 миллиона человек) – больше, чем Гамбург, Кёльн, Мюнхен и Лейпциг вместе взятые. В то же время Берлин не занимал в Германии такого же затмевающего всех прочих положения, как Лондон в Великобритании или Париж во Франции, хотя бы из‑за партикуляризма германских земель.

Но Берлин, как и на рубеже веков, был в центре всех разговоров, чувств и программ, связанных с большим городом и присущей ему жизнью. Это касалось уже самого городского пейзажа с его огромными заводами крупных компаний, таких как Borsig или Siemens, с доходными домами и жилыми кварталами для рабочего класса, с непрерывно растущим потоком автомобилей и новыми пригородными и подземными железными дорогами, с дворцами потребления, развлечений, спорта, эстрадной музыки, со злачными местами, логовами порока и преступления. Берлин стал уникальной сценой для модерновых профессий и социальных групп, таких как журналисты, ученые, интеллектуалы, женщины-служащие и независимые женщины в целом; это был город революции и контрреволюции, авангардных художников, писателей, утопистов и реформаторов.

Согласно широко распространенному тогда мнению, Берлин был своего рода крупномасштабным социальным экспериментом. В 1930 году публицист Йозеф Раушер писал, что то, что в других странах развивалось в течение многих лет, здесь происходит одновременно: «Берлин – это не что иное, как самый передовой пост, самая современно оборудованная экспериментальная площадка для проверки того, сможет ли германский народ внутренне справиться с последними достижениями цивилизации»[25]. Если в Германии развитие от аграрного к индустриальному государству шло особенно быстро, то Берлин уже через поколение превратился в один из самых модерновых городов мира, где контрасты были настолько явными, противоречия настолько очевидными, что новые политические движения, экономические теории, художественные перевороты, революционные памфлеты, новинки технического мира и возвышенные моды, казалось, непрерывно возникали из этих столкновений[26].

Но Берлин не только был модерновым, он хотел быть им, быть модерновым par excellence, пусть только чтобы компенсировать глубокий крах 1918 года. На деле автомобильное движение в Берлине было гораздо менее интенсивным, чем в других мегаполисах мира, и внедрение индивидуальной автомобилизации в Германии в целом шло медленнее, чем во Франции, Великобритании или даже США. Но «космополитический город, как мы это знаем по Парижу, Лондону и, прежде всего, американским городам, таким как Нью-Йорк, Чикаго, Лос-Анджелес, – согласно архитектору Хансу Штимманну, – должен иметь автомобильное движение, по возможности на нескольких уровнях, должен иметь дорожных полицейских в белых перчатках или, более модерново, перекрестки, регулируемые светофорами», – даже если в них не было реальной необходимости[27]. В 1926 году Курт Тухольский язвительно и метко описал это стремление города-выскочки украсить себя атрибутами американской метрополии: «Городской шум и гам прекрасно вписываются в глубокое стремление нового немца почувствовать себя американцем, как он его себе представляет. Пусть и не полноценным джентльменом, но жить в городе, где есть „Сити“ и „Бродвей“ – это же вау как круто»[28].

Берлин стал синонимом «американизации» – это один из самых модных терминов 1920‑х годов в Германии. Он означал прежде всего триумф техники и динамизм промышленной экономики, воплощением которых был Генри Форд, чья книга «Моя жизнь, мои достижения» разошлась тогда в Германии тиражом более 200 тысяч экземпляров. Понятие американизации включало в себя и новые виды массового потребления, утилитарное мышление и отсутствие традиций, новые гендерные роли, успешную индустрию развлечений, ориентированную на массовый вкус и схлопнувшуюся социальную иерархию. «Американизм» использовался как код для обозначения культурной эпохи модерна, им описывалось все, что воспринималось как неслыханное и новое: «Если ваш сын слушает джаз, получает „неуд“ по латыни, жена стрижется под гавроша и хочет обсуждать секс, начальник оптимизирует производство и ускоряет темп работы – все это можно считать американизмом», – метко сформулировал литературовед Георг Болленбек[29].

Все взгляды были устремлены на американскую индустрию развлечений. Популярность звезды немого кино Чарли Чаплина в Германии была необычайной; никогда ни один актер не собирал таких толп, как те, что встретили его в Берлине в 1931 году. Кино теперь стало самым важным модерновым развлечением. Число кинозрителей стремительно росло, а с появлением звукового кино в конце 1920‑х годов рост ускорился еще больше. Ленты германских киностудий, особенно «УФА», завоевали массового зрителя, и появились немецкие кинозвезды, такие как Хайнц Рюман, Генрих Георге, Ханс Альберс, Лиль Даговер, Адель Сандрок и Луис Тренкер. Новая легкая музыка, «танцевальная лихорадка» охватила массы. Фокстрот и чарльстон нашли массы восторженных последователей. Джазовые оркестры росли как грибы, в 1925 году в Германии их насчитывалось уже более 30 тысяч: «Танцевальные музыканты и оркестры стыдливо сжигали свои старые ноты, приобретали красные фраки, красили лица в черный цвет, надевали желтые чулки и синие туфли, покупали детские трубы, колокольчики, гитары и фитильные пистолеты и с радостью и весельем сотнями нанимались в „банды“, чтобы играть джаз или шимми. Неукоснительно соблюдался девиз: кабак без джаз-банда – деньги на ветер! И публика валила тысячами», – не без насмешки писал музыкальный критик в 1922 году[30]. Берлин зарекомендовал себя столицей развлечений. Наряду с танцевальными клубами, одним из главных развлечений стали варьете с девушками, привлекавшие в 1920‑х годах только в Берлине более 10 тысяч зрителей ежедневно. Параллельно началось триумфальное восхождение грампластинки, а с ней и шлягера – прежде всего сентиментального или же ироничного шансона в духе «Comedian Harmonists», вскоре ставших самой известной вокальной группой в Германии. В 1929 году в Германии было продано около 30 миллионов пластинок. Часто такие продукты массовой культуры уже не ограничивались региональными рамками, а находили общенациональную аудиторию, которая с конца 1920‑х годов увеличилась благодаря распространению радио с 10 тысяч в 1924 году до 4,3 миллиона в январе 1933-го[31].

Привлекательность этих чудес новой массовой культуры была огромной, поскольку в те годы они все еще обладали аурой нового, неслыханного и фантастического. Тот факт, что один и тот же голос, одно и то же музыкальное произведение можно было услышать по радио в одно и то же время в любом уголке страны, что люди во плоти, казалось, пели, говорили и двигались на экране, – все это не могло не казаться современникам чудом. Конечно, с самого начала раздавалась масса критики в адрес кино, шлягеров и массовых развлечений, но культурные пессимисты были едва слышны за всеобщим одобрением и даже энтузиазмом: «Потом мы посмотрели комедию с Патом и Паташоном и хохотали от души, – написала молодая текстильщица в отчете для своего профсоюза. – Пусть говорят, что кино – это китч, зато оно дает возможность забыть на минуту тяготы жизни, а я так люблю смеяться»[32].

Но все это затмевалось притягательностью спорта – индивидуальными или коллективными игровыми физическими упражнениями и большими массовыми мероприятиями, привлекавшими тысячи зрителей. В 1930 году в Германии насчитывалось уже около 6,5 миллиона членов спортивных клубов, из них почти миллион женщин. Наиболее популярными были футбол, велоспорт и плавание. В 1929 году только Германский футбольный союз насчитывал около 7 тысяч клубов и более миллиона членов. Футбольные матчи на первенство Германии собирали десятки тысяч зрителей, а с конца 1920‑х годов и сотни тысяч слушателей радиорепортажей, то же относится и к большим шестидневным скачкам и все чаще к профессиональным боксерским турнирам, особенно когда тяжеловес Макс Шмелинг добился первых успехов и стал кумиром своего времени.

Очень важен был здесь новый культ тела: молодое, атлетически подтянутое тело стало идеалом того времени – как для мужчин, так и для женщин, как восторженно отметил Стефан Цвейг: «Особенно в бассейне можно было ясно увидеть перемену; если в моей юности хорошо сложенный мужчина резко выделялся среди бычьих шей, отвислых животов и впалых грудей, то теперь атлетические, гибкие, загорелые и подтянутые фигуры соревновались друг с другом. Женщины сбросили стягивающие корсеты, отказались от зонтов и вуалей, поскольку больше не укрывались от воздуха и солнца, укоротили юбки, чтобы лучше двигаться во время игры в теннис, и перестали стыдиться своих форм»[33].

Постепенное распространение и утверждение модерновой массовой культуры по всей стране частично противоречило традиционным региональным культурам, особенно наиболее ярко выраженным, например в Заэльбской Пруссии, в Рейнской области или в Баварии, а также в «социально-нравственной среде», характерной для социалистического рабочего движения, для католиков или националистов. Интеграция в организации, тесно сплоченные политико-идеологическими убеждениями и повседневными ритуалами, не только оказывала людям материальную поддержку и давала надежную опору в мире, который явно трещал по швам, но и предоставляла правдоподобное объяснение происходящих потрясений. В то же время солидарность, чувство общности и социального участия часто оборачивались контролем, узостью и диктатом традиции, что привело эти сообщества к определенной эрозии и критике со стороны особенно среди молодого поколения 1920‑х годов, тем более что заманчивые предложения модерновой массовой культуры были теперь налицо. В веймарские годы сильно расширилась социал-демократическая клубная сеть, когда и рабочее движение, и католицизм создали свои собственные клубные структуры против общих, в основном националистических ассоциаций и оказались, например в спорте, очень успешными. Такая тесная интеграция была необходима прежде всего после войны как защита от многочисленных кризисов и неопределенности, особенно когда государственная социальная система оказалась слишком ненадежной. Но как только ослаб социальный и политический гнет, связанный с тяжелой общественной ситуацией, тенденция к модерновой массовой культуре стала очевидной и среди молодежи рабочего класса и молодых католиков, и в долгосрочной перспективе ее вряд ли удастся остановить[34].

Но новое и неслыханное не было уделом лишь массовой культуры. В предвоенные годы художественный авангард отвечал на вызовы эпохи модерна, сочетая новые, революционные формы искусства с часто жесткой критикой нового городского и индустриального мира. Противоречие между гениальным индивидуумом и диктатом массового общества нашло свое выражение в экспрессионизме, подчеркивающем примат природы, молодости и искусства над техническим прогрессом и экономическим мышлением. Ситуация усложнилась после разрушительной войны. Как и в политической сфере, в искусстве за короткий промежуток времени были опробованы многочисленные формы и стили, получившие признание, а потом хулу и замененные другими в постоянном поиске новых, подходящих ответов на все новые и новые вызовы эпохи модерна, быстро и суматошно сменявшие один другого.

Здесь стоит упомянуть попытки совместить революцию и искусство, например в контексте Мюнхенской советской республики; некоторые экспрессионистски настроенные поэты теперь также писали бунтарские стихи. Более озорными и по-своему радикальными были дадаисты, которые еще с военных лет реагировали на катастрофы эпохи модерна насмешкой и циничным смехом и которые после массовых сражений войны постулировали бессмысленность искусства и формы. Их первый журнал, редактируемый Георгом Гроссом и братьями Джоном Хартфилдом и Виландом Херцфельде, носил красивое название «Каждому свой футбол». Они требовали немедленного регулирования сексуальных отношений путем создания центрального дадаистского секс-бюро, появлялись в военной форме, гротескных масках и верхом на железных крестах, устраивали хеппенинги, например гонки между пишущей и швейной машинками. Объектами их саркастической сатиры были прежде всего образ мышления и жизни национально мыслящей буржуазии образования и консервативного общества. Их привлекала также сфера повседневности, они обращали взгляд искусства на банальное, что особенно характерно для фотомонтажей Хартфилда.

Значение «Новой вещественности» (Neue Sachlichkeit) также заключалось в таком непредвзятом и критическом восприятии города, техники и массовой культуры. Это художественное движение отвергало патетичный высокий тон экспрессионизма, выступало за простой, неприукрашенный взгляд на реальность. Точное описание фактов, принятие технологии, критика идеологии были общими предпосылками, хотя единый художественный стиль из этого так и не сформировался, если учесть столь разных авторов, как Эгон Эрвин Киш, Эрик Регер, Ганс Фаллада, Курт Тухольский, Альфред Дёблин и Зигфрид Кракауэр, собравшихся под этой эгидой. Их объединяла не столько художественная программа, сколько привычка к прагматической трезвости и принятию эпохи модерна такой, какая она есть, и такой, какой ее можно критиковать и наслаждаться ею – все это явно контрастировало с агитационным искусством левых и «отечественным стилем» правых. Но «вещественность» стала также лозунгом молодых новых правых, которые пропагандировали холодный взгляд на людей, расу и нацию в противовес националистическому пафосу военных ассоциаций или патрицианских партий и которые объявили антисемитизм делом не чувств, а разума[35].

Высокая культура этого периода, в частности, показывает, насколько тесно связаны между собой десятилетия до и после Первой мировой войны. Множество фундаментальных изменений и катастроф с 1890‑х до начала 1930‑х годов в экономике, политике и обществе сформировали ту самую почву, на которой возникли теперь многочисленные попытки, эксперименты, противостояния в искусстве и интеллектуальной жизни вокруг все новых замыслов и предложений. Это высвободило огромный потенциал для культурного творчества, что еще недавно считалось невозможным или изолированным; теперь же в отношении новой эпохи за короткое время был разыгран огромный репертуар художественных вариантов[36].

Модернистская культура теперь утвердилась в Германии – хотя и преимущественно в городах и после проигранной войны, после революции, гражданской войны и инфляции, в расколотом обществе, которое усиленно искало ориентацию и перспективы. Многие видели в ней не ответ на проблемы того времени, а саму проблему. Негативная реакция, усилившаяся в течение 1920‑х годов, была поэтому особенно яростной.

КРИТИКА И КОНТРПРОЕКТЫ

Ведь Берлин – это не Германия. Художественный авангард почти не проникал за пределы столицы. Экспериментальные немые фильмы демонстрировались только здесь. Функционализм «Нойес бауэн» едва заметен среди новых зданий в рейхе. «Провинция, особенно наиболее затхлая, – писал Курт Тухольский в 1920 году, – живет отвращением к Берлину и тайным перед ним изумлением. <…> Буржуа тут господствует в своем наихудшем виде. Тут правит офицер старого образца. Тут правит чиновник старого режима. И как они правят! Здесь ни о чем не имеют ни малейшего понятия. Не доносится ни малейшего ветерка нового времени. Все тут осталось по-прежнему»[37].

Но это было правдой лишь наполовину. Конечно, «золотые двадцатые» при ближайшем рассмотрении оказываются лишь химерой, берлинским изобретением, но они послужили также и зыбким зеркалом нового, проекцией желаний и опасений по поводу изменений, которые новая эпоха однажды принесет жителям провинции. Теперь два раза в месяц в деревню приезжал прокатный кинотеатр. В местных газетах стало больше сообщений о национальных спортивных событиях. На свадьбах веселую музыку из оперетт теперь для всеобщего развлечения крутили на учительском граммофоне. И конечно, новые тракторы, и радиоприемники, агрегаты для уборки урожая, и телефоны, и не в последнюю очередь новые методы лечения в близлежащей окружной больнице свидетельствовали о радикальных изменениях в повседневной жизни деревни.

Но многое и не менялось или менялось гораздо медленнее: сельскохозяйственный календарь, местные обычаи, провинциальная дремучесть, засилье набожности и церкви, социальная иерархия в деревне и семье. Большинству людей пришлось испытать то и другое: прочную укорененность традиции в их собственном жизненном мире, но и робкие признаки перемен, сначала вдалеке и вчуже, затем все больше как отдельные элементы и послания, проникающие в их собственную жизнь. И только заручившись хотя бы относительной стабильностью собственного социально-экономического положения, мог человек рискнуть шагнуть в новое время.

Там же, где такой стабильности не было, новшества новой эпохи представали лишь символом, если не причиной новых бед и опасностей; их-то и воплощал Берлин как модерновый миф. Швабский писатель Людвиг Финк был среди тех, кто ополчился против «духа Берлина», который нес в себе все, что вселяло страх и презрение: промышленность, политику, публичную сферу, модерновую культуру. За Берлином не могло быть и никакого надежного будущего: «Новый рейх должен иметь новую столицу <…>. Где-то в сердце Германии, в лесу, на лугу». «Дух германского народа, – писал влиятельный фёлькиш-ориентированный писатель Вильгельм Штапель, – восстает против духа Берлина. Бунт деревни против Берлина – таково требование дня»[38].

Новая повседневная культура эпохи модерна была раздражителем и объектом фундаменталистской критики эпохи модерна, которую теперь практиковали прежде всего те новые правые интеллектуалы, которых вскоре объединили под несколько расплывчатым термином «консервативная революция». В их основе по-прежнему лежит противопоставление общности и общества (Gemeinschaft vs Geselleschaft), культуры и цивилизации, германской глубины и западной поверхностности, а также множество других подобных германоцентричных дихотомий. Разрушение традиционных связей, согласно разработанному в этой среде кредо, привело к установлению господства техники, промышленности и города, которые оторвали людей от их обычаев и традиций и разрушили их культуру. Кроме того, принятие иностранного влияния (до 1914 года по собственной воле, после 1918-го – в результате поражения Германии от Запада) установило принципы либерализма, капитализма и индивидуализма, которые разрушили традиционные для немцев понятия ценности – сплоченность, иерархию, честь, верность, долг.

Массовая культура большого города, согласно радикальной критике культуры тех лет (см. таких успешных авторов, как Штапель, Шпенглер, Юнг и Мёллер ван ден Брук), была острым выражением этой утраты ценностей, которая, по сути, подразумевала отчуждение народа от своих культурных корней. «Кино, экспрессионизм, теософия, боксерские матчи, негритянские танцы, покер и скачки» свидетельствовали, по Освальду Шпенглеру, о «бесплодности цивилизованного человека». Засилье рынка и бездушные развлечения заняли место подлинной культуры, а интеллектуалы и журналисты – место подлинных художников. Теперь в качестве ориентира используются не великие образцы германской культуры, продолжал Шпенглер, а Америка. Но Америка лишена какой бы то ни было настоящей культуры, а хлынувшая оттуда мода была не более чем «цивилизационным актом детского тщеславия»; что же до «мирового господства Америки», то оно лишь доказало «умственное самоотчуждение старых культурных народов».

То же касалось кино и эстрадной песни, а также избирательного права женщин, профсоюзов и контроля рождаемости, модернового искусства, массового спорта, пацифизма и джаз-бандов. Прежде всего, новые танцевальные жанры стали мишенью критики культуры: «Принятие культовых негритянских танцев», этих «танцевальных форм, пришедших из Америки и происходящих от варварской крови», уже доказало, по словам Эдгара Юнга, что «больше нельзя говорить о высоком культурном статусе страны <…> даже если на ее земле когда-то были построены готические соборы». Быстро распространился страх, что «негритянские группы», а также темнокожие танцовщицы, такие как Жозефина Бейкер, которая была так знаменита в 1920‑х годах, приведут к культурному упадку через «смешение рас».

Параллельно ощущался страх разложения гендерного порядка через пропагандируемый новый тип женщины. Например, по мнению публициста Фрица фон Ханиеля, «эмансипация женщин, закаливание и спортивная тренировка, постоянная профанация женского тела через эксцентричные танцы, варьете и рекламу, в общем, весь этот злосчастный „girl-cult“ привел к деградации женщины, ее низведению до роли плотского украшения». Американский феминизм, согласно широко распространенному тогда мнению консерваторов и католиков, есть не что иное, как «отмена божественной воли Творца»: «Вовсе не независимая, неженственная, внутренне пропитанная китчем американка, а немецкая мать, как ее рисует Шиллер в „Песни о колоколе“, является предопределенным Богом библейским образом женщины, перед которой можно испытывать благоговение»[39].

При всем националистическом настрое этих лозунгов следует напомнить, что традиционалистская фундаментальная критика культуры эпохи модерна отнюдь не ограничивалась Германией. Скорее, это было частью общего багажа консервативных и национально настроенных интеллектуалов в Европе этого десятилетия. О том, что прогресс является «фазой в прогрессивном и необратимом процессе» саморазрушения, можно прочитать у Йохана Хёйзинги; о том, что «метрополия Молоха» воспринимается как символ отчуждения, гедонизма, материализма и декаданса, как «рассадник апатии и бреда», – у Т. С. Элиота; критика либерализма и индивидуализации, а также Америки и американизма характерна для Хосе Ортеги-и-Гассета[40].

Специфической же для Германии (и Австрии) была связь критики эпохи модерна с унизительным опытом поражения в Первой мировой войне, которое интерпретировалось как победа принципов Запада над противоположными идеалами немцев. Это придавало здесь культурной критике острый националистический заряд, а проявления эпохи модерна понимались как разновидности иностранного господства. Таким образом, мейнстрим модернистской критики был связан с фундаментальным неприятием республики и демократии, а также с желанием реванша за поражение 1918 года, и именно из этого разворачивалась ее политическая динамика и разрушительная сила.

Однако это не обязательно означает отказ от техники, промышленности и науки. Даже среди вильгельмовских предшественников консервативных революционеров критика урбанизма и массовой культуры легко сочеталась с восторженным принятием благ индустриальной эпохи модерна – от достижений медицины до обновления имперского флота. В 1920‑х годах, однако, постепенно возникла альтернативная модель порядка, предполагавшая отказ от культурного модерна, до сих пор несколько неточно описывавшийся термином «реакционный модернизм»: принятие технического прогресса и индустриального общества, которое начало утверждаться справа, особенно среди молодого поколения, можно было так же легко связать с отказом от либерализма, республики и американской культуры, как и с распространением диктатуры и идей народа и расы.

Радикальные левые, напротив, интерпретировали противоречия и динамику изменений в индустриальном обществе как выражение той вечной классовой борьбы, которую ведут теперь буржуазия и пролетариат и которая, очевидно, вступает в решающую фазу. Война, социальные страдания военных и послевоенных лет, инфляция и безработица могут быть объяснены таким образом правдоподобно и просто, а республика, конституционное государство и парламентаризм могут быть дезавуированы как простые инструменты для обуздания рабочих. В то же время марксистская интерпретационная рамка послужила клапаном для выхода раздражению, исходящему от культурного модерна, который был немедленно истолкован как выражение порочности и пошлости американского капитализма.

Но прежде всего марксисты разделяли с консервативными интеллектуалами критику «отчуждения» как процесса дифференциации, разделения труда и разрушения традиции, упразднившего якобы царившее прежде состояние единства и цельности. В целом среди интеллектуалов слева и справа резкие критики культурного модерна явно преобладали над его сторонниками. Лишь некоторые социологи и интеллектуалы, такие как Макс Вебер, легитимировали побочные эффекты эпохи модерна, приняли бюрократизацию, индивидуализацию, рациональность и свободу, не отрицая темных сторон модерна.

И правые, и левые варианты отказа от либерального капитализма, парламентской демократии и модернового массового общества соглашались в том, что эта явно неудачная модель порядка может быть преодолена только революционными потрясениями той радикальности и силы, какие принес с собой сам модерн. Уже одно это придавало готовности к безусловности, к беспощадности особую историко-политическую легитимность. Чтобы справиться с масштабной динамикой индустриальных обществ, в этой оптике, очевидно, требовались радикально иные модели социального порядка, основанные на понимании истории и природы, позволяющие объяснить прошлое и полностью, тотально сформировать будущее: либо на категориях социального, либо же на категориях этнического различия. Исходящие из этого подходы содержали уже не концепции, направленные против эпохи модерна, а радикальные проекты некоего другого модерна[41].

ВИДЫ НА БУДУЩЕЕ

В 1926 году будущее Веймарской республики было неизвестно, хотя вырисовывались более или же менее реалистичные варианты. Экономическая ситуация представлялась сложной, хотя и не такой катастрофической, как три года назад. В условиях стабильной международной экономики предпосылки для медленного, но устойчивого подъема германской экономики, несмотря на все тяготы, выглядели довольно хорошо, тем более что внутриевропейские экономические отношения также начали нормализоваться.

В Германии и Австрии, а также во Франции, казалось, улучшались условия для смягчения внешнеполитического курса, так что появились хорошие перспективы скорого решения вопроса о репарациях, который постоянно создавал внутри- и внешнеполитическую напряженность в европейских странах и угрожал снова и снова дестабилизировать финансовые рынки.

Социальные условия в Германии оставались тяжелыми для значительной части населения. Трансформация от аграрного к индустриальному обществу, как и в большинстве других стран, переживающих этот процесс, сопровождалась значительными социальными издержками для сельского населения и угрожала общественному покою и порядку. С другой стороны, сельскохозяйственное лобби все еще имело такое политическое влияние, что дальнейшее сокращение сельскохозяйственной экономики повлекло бы за собой чрезвычайно высокие компенсационные расходы.

Часть занятых в промышленности работников также по-прежнему скептически относилась к республике. Только длительный экономический бум смог бы ощутимо повысить уровень жизни рабочих и их семей и привести к политической интеграции рабочих. Преимущественно политически мотивированную лояльность демократии к республике можно было ожидать только от социал-демократического пролетариата и части католического рабочего движения. Для других групп работников социальное положение и социальное обеспечение стояли на первом плане, какой бы ни была форма государства и правительства. Для большинства представителей буржуазии отношение к Веймарскому государству оставалось выжидательным, и не только по экономическим и социальным причинам. Опыт инфляции заставил даже самых лояльных разочароваться в экономическом и политическом либерализме. Национализм, возрожденный поражением и Версалем, а также страх перед большевизмом и революцией усилили это выжидательное отношение.

Тем не менее успехи нового государства сказались и здесь, как показали выборы 1928 года, когда партии радикального крыла были оттеснены на второй план. Можно было предсказать, что дальнейший экономический подъем еще больше бы упрочил республику и через некоторое время сделал бы ее менее восприимчивой к радикальным контрпроектам. Без такой экономической стабилизации возвращение к условиям, подобным тем, что преобладали в период с 1919 по 1923 год, и новый всплеск радикальных контрсил были более чем вероятны.

6. УНИЧТОЖЕНИЕ РЕСПУБЛИКИ

Несмотря на явный перевес республиканских сил на выборах в рейхстаг 20 мая 1928 года, сформировать правительство оказалось очень сложно. Уже такие второстепенные проблемы, как распределение портфелей или строительство военного корабля, заставляли еще не вступивших в должность угрожать выходом из правительства. Назначенному социал-демократическому рейхсканцлеру Герману Мюллеру лишь с трудом удалось создать правительство большой коалиции, в которое вошли две либеральные партии и Центр, связанная с промышленностью ННП и близкая к профсоюзам СДПГ. Политические точки соприкосновения в этой коалиции были ограничены в основном внешней политикой; во внутренней политике имелось лишь несколько пересечений.

Хотя сформировать правительство с устойчивым большинством все же удалось, в повседневной политической жизни республики стала заметна определенная усталость от сотрудничества и компромиссов, усилились жалобы на неразрешимые противоречия парламентской системы. Это объяснялось тем, что политическая культура, основанная на публичных дебатах и балансировании интересов, не имела в Германии давних традиций и очень многими считалась неэффективной. Повсеместно росло ощущение, что основные политические решения, достигнутые после 1918 года между капиталом и трудом, между диктатурой и демократией, между военным и гражданским порядком, явно не были окончательными. Зачем же идти на компромисс, если существующий порядок все равно не был последним словом? Споры послевоенных лет, очевидно, привели не к приемлемому в долгосрочной перспективе результату, а лишь к своего рода временному перемирию. Не только крайне правые и левые, но и деятели буржуазного лагеря продолжали искать альтернативы парламентской демократии.

Сама перспектива формирования коалиции с СДПГ усилила сомнения буржуазных партий в отношении парламентских процедур формирования большинства и достижения компромиссов. В ННП Штреземана рассматривалась «реформа парламентаризма», согласно которой правление партий должно быть заменено передачей власти «уполномоченным лицам». В конце 1928 года Центр избрал лидером партии священника Людвига Кааса, который хотел заменить партийное государство авторитарным порядком и провозглашал, что «ожидание лидера большого стиля (Führertum großen Stils) пронизывает немецкую народную душу живо и нетерпеливо, как никогда»[1]. А в НННП председателя Куно фон Вестарпа, искавшего ограниченного сближения с республикой, сменил промышленник и пангерманский деятель Альфред Гугенберг, который положил конец этому сближению и вернул НННП на путь радикального национализма и сотрудничества с фёлькиш-активистами.

Отказ крупной промышленности от социальных и политических компромиссов, достигнутых в 1918–1919 годах, стал очевиден еще до начала экономического кризиса. Так, массовое увольнение в рурской металлургии осенью 1928 года (Ruhreisenstreit) стало поворотным пунктом в социально-политических спорах и переходом в наступление на принципы социального государства, зафиксированные Веймарской конституцией. Когда социал-демократы победили на выборах в рейхстаг в 1928 году и отныне впервые обеспечили себе пост рейхсканцлера, выросли опасения, особенно в германской тяжелой промышленности, по поводу нового расширения «профсоюзного государства» и, следовательно, дальнейшего социально-политического бремени. Стали обсуждаться возможности установления такой формы правления, которая не была бы связана с парламентом.

В связи с преобразованием в июле 1927 года пособия по безработице в страхование по безработице социальные взносы работодателей еще больше возросли. Когда в результате экономического спада зимой 1928/29 года число безработных выросло почти до трех миллионов, недавно основанное «Рейхсбюро по страхованию занятости и безработицы» (Reichsanstalt für Arbeitsvermittlung und Arbeitslosenversicherung) было уже перегружено финансово, и государству пришлось вмешаться, что еще больше усугубило и без того угрожающую ситуацию с финансами рейха. Антагонизм внутри правящей коалиции между социал-демократами и буржуазными партиями от этого только обострился. Именно тогда началось вмешательство руководящих промышленных кругов, которые теперь выдвигали резкие требования, нашедшие в этом правительстве поддержку со стороны ННП: снижение налогов на капитал и производительность, повышение подушного налога и налога на потребление, снижение взносов на социальное обеспечение, радикальные ограничения законов о социальном обеспечении. Это было открытое объявление войны пролетариату и СДПГ.

В своем неприятии правительства, возглавляемого социал-демократами, представители промышленности совпали с намерениями рейхспрезидента, которого его крайне консервативное окружение призывало отказаться от сотрудничества с СДПГ. Решающим фактором здесь стало то, что в связи с продолжающимся сельскохозяйственным кризисом полностью обремененный долгами сельскохозяйственный сектор снова требовал массивной государственной поддержки, которую нельзя было ожидать от правительства, возглавляемого социал-демократами. Прежде всего, генерал-майор Курт фон Шлейхер, глава министерства обороны рейха, близкий к рейхспрезиденту, убеждал Гинденбурга выдавить СДПГ из правительства и, если потребуется, управлять страной без парламентского большинства – с помощью чрезвычайного постановления по статье 48 Конституции рейха, как это неоднократно с успехом практиковал рейхспрезидент Эберт в кризисные годы начала 1920‑х годов[2].

Таким образом, это был вопрос интересов: рабочие хотели улучшения социального обеспечения, аграрии – увеличения государственных субсидий, а промышленники – снижения социальных взносов и налогов, и это уже к моменту начала ухудшения экономической ситуации. Такие противоречия уже не могли быть улажены в рамках большой коалиции. После выборов 1928 года другого большинства не было. Поэтому начались поиски способов управления без парламентского большинства.

На пути к замене правительства Мюллера стоял, однако, внешнеполитический фактор: план Оуэна Юнга, подписанный в начале 1930 года после долгих переговоров по вопросу репараций, принес Германии значительные финансовые преимущества, ощутимые и в промышленности. С другой стороны, он стал объектом ожесточенной агитации со стороны правых партий, которые для проведения референдума в кампании против репараций объединились в оппозиции плану Юнга – впервые включая НСДАП, которая в результате заметно усилилась в рядах правых. Развал большой коалиции и принятие парламентом плана Юнга стали конкурирующими целями для консервативных правящих классов: если бы правительство Мюллера было немедленно заменено, это поставило бы под угрозу принятие «плана Юнга». Если бы к власти пришло непарламентское правительство правого толка, оно все равно вынуждено было бы принять план Юнга и, таким образом, оказалось бы дезавуировано в глазах своих сторонников. Поэтому замена большой коалиции была отложена до принятия плана Юнга.

МИРОВОЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС

24 октября 1929 года цены на Нью-Йоркской фондовой бирже рухнули. Очень скоро разразился экономический кризис доселе неизвестного масштаба и размаха, первоначально ограниченный США, а затем ощутимый во всем мире. Краткосрочные причины этого обвала фондового рынка можно легко объяснить: в надежде на продолжение бума в США были вложены большие суммы спекулятивных денег, особенно в промышленные акции, в результате чего значительно расширились производственные мощности. Когда стали заметны первые признаки кризиса перепроизводства и цены крупных промышленных компаний начали падать, среди акционеров началась паника. Те, кто мог, старались продать свои акции как можно быстрее и без потерь. Это привело к краху американского фондового рынка в течение нескольких недель[3].

Долгосрочные причины этого краха стали ясны только позже: с одной стороны, это был классический циклический кризис перепроизводства в США, которому способствовали высокие спекуляции и нестабильно организованный банковский и фондовый рынок. С другой стороны, мировая экономика, которая ранее была ориентирована на Европу, после войны переориентировалась на США. Европейско-атлантическая финансовая цепь, состоящая из репараций Германии, выплат британских и французских кредитов США и краткосрочных частных американских кредитов Германии, создала ненадежную связь между европейской и американской экономиками. Когда индекс Доу-Джонса, достигший пика в 381 пункт в сентябре 1929 года, упал ниже отметки в 60 пунктов к весне 1930 года, американские банки, реагируя на огромные потери, вывели капитал в размере около 12 миллиардов долларов из Европы. Большая часть этих краткосрочных кредитов перетекла в Германию, но около трех четвертей этих средств были вложены туда на длительный срок и не могли стать вновь ликвидными в краткосрочной перспективе.

Кризис ударил в основном по крупным промышленно развитым странам. Падение национального дохода с 1928 по 1932 год составило более 50 процентов в США, 39 процентов в Германии и 18 процентов в Великобритании и Франции. Промышленное производство упало на 54 процента в Германии, 47 процентов в США, 46 процентов в Польше, 39 процентов в Австрии, 38 процентов в Нидерландах, 36 процентов в Чехословакии, 33 процента в Италии и 31 процент во Франции и Бельгии – хотя последствия варьировались в зависимости от степени индустриализации страны.

Первоначальной реакцией большинства стран на кризис была защита собственной экономики. Таможенные барьеры стали такой же частью такой защиты, как и ограничение торговли иностранной валютой или девальвация собственной валюты. Объем мировой торговли начал стремительно снижаться, и конец золотого стандарта как символа глобальной торговой системы стал очевиден. Крах мировой торговли привел к обвалу цен на сельскохозяйственную продукцию и к мировому сельскохозяйственному кризису, который теперь втянул в водоворот мирового экономического кризиса и сельскохозяйственные страны Центральной и Юго-Восточной Европы. Выросла задолженность крестьянских хозяйств, а также быстро росла безработица в сельской местности, которая была менее заметна, чем в городах, но в Польше, Венгрии или Болгарии, вероятно, затронула более половины сельского населения и привела к широкому и длительному обнищанию.

Если в США кризис сначала распространялся по секторам и постепенно, а с 1931 года вновь резко ускорился, то его последствия ощущались быстрее и полнее в Европе – особенно в Германии, которая из‑за крайней нехватки капитала после войны была более тесно связанной с США в области финансов и внешней торговли, чем любая другая европейская страна. Вначале это было наиболее заметно в инвестициях, которые в Германии в 1930 году составили лишь 60 процентов от уровня 1928 года. Другие показатели иллюстрируют масштабы и продолжительность этого экономического кризиса: производство средств производства упало между 1929 и 1932 годами более чем наполовину, цены на акции – на 55 процентов. К 1932 году валовой национальный продукт, равно как и частное потребление, упал более чем на треть[4].

Но самым политически взрывоопасным показателем была численность безработных: в 1933 году в США были безработными около 25 процентов трудоспособных, в Бельгии и Швеции около 23 процентов и в Великобритании 20 процентов, хотя здесь безработица была стабильно очень высокой уже в предыдущем десятилетии. Во Франции, в связи с более низким уровнем индустриализации, рецессия началась только с мирового сельскохозяйственного кризиса в 1931 году. Безработица была здесь гораздо ниже, чем в Германии, и достигала – из‑за отсутствия точной статистики приходится полагаться на оценки – около 10 процентов. Число временно занятых работников, вероятно, составляло около двух миллионов человек. Поскольку государственного пособия по безработице не было, социальные последствия депрессии были еще более тяжелыми.

Наиболее резко показатели безработицы выросли в Германии. Так, в 1929 году было зарегистрировано 1,9 миллиона безработных, в 1930 году – уже 3,7 миллиона, в 1931 году – 5,1 миллиона, в 1932 году – 5,3 миллиона и, наконец, в 1933 году – 6,0 миллионов при численности рабочей силы около 13 миллионов: каждый третий рабочий был безработным, и почти половина членов профсоюзов. Однако, поскольку число тех, кто не был или уже не был зарегистрирован властями, вероятно, было очень велико, общее число трудоспособных, не имеющих заработка, вероятно, превышало восемь миллионов человек – в среднем по одному безработному на семью. Кроме того, насчитывалось около трех миллионов работников, занятых неполный рабочий день. Последствия кризиса были драматичными и для тех, кто сохранил работу: средняя заработная плата с 1928 по 1932 год упала на треть, примерно на столько же сократилась зарплата чиновников, и примерно на столько же сократились доходы от собственности.

Самый высокий уровень безработицы в Германии был зафиксирован среди работников в возрасте до тридцати лет в тяжелой промышленности, и здесь опять же особенно среди молодых. Это также было связано с тем, что демографически многочисленные когорты с 1905 по 1912 год рождения, вступившие в трудоспособный возраст в 1920‑х годах, были уволены во время кризиса раньше, чем пожилые отцы семейства. В 1932 году, вероятно, около половины всех молодых людей мужского пола в возрасте до двадцати лет были безработными или находились на краткосрочной работе – причем проживающие с родителями не имели права на пособие по безработице. Долгосрочные последствия этого развития уже современниками описывались как депрессивные и угрожающие, например в репортаже социал-демократического журнала «Фрайес Ворт» весной 1931 года: «Вот они стоят на углах улиц: руки в карманах, сигареты во рту – недовольные собой и миром: молодые люди с лицами стариков; с лицами, с которых стерты все следы мужества смотреть жизни в лицо, юношеской радости жизни; с лицами, в которых говорит бездонная, непримиримая – и потому опасная – ненависть к этому общественному строю, ко всей окружающей среде вообще». В исследовании детей безработных читаем: «Самое удручающее впечатление, которое производят сегодня многие дети, – это их безразличие к собственному будущему. Выбор профессии их почти не волнует. Похоже, они обречены на профессию безработного». В Берлине в январе 1933 года 63 процента всех молодых людей в возрасте до 25 лет не имели работы; в 1933 году в стране насчитывалось 1,7 миллиона молодых безработных[5].

Система соцобеспечения Веймарского государства оказалась не соразмерной кризису. Государство не было готово к такому количеству безработных, которого раньше никогда не было и не могло быть, учитывая фазу подъема в предыдущие годы, слишком короткую, впрочем, для создания надежных резервов. В связи с финансовым дефицитом государства средние размеры пособий были снижены. Они все еще превышали 80 рейхсмарок в месяц, но к лету 1932 года снизились до 43,46 рейхсмарки. Через шесть месяцев в течение 13 недель из «кризисного пособия» снова выплачивались более низкие пособия, после чего безработные должны были рассчитывать на пособия от своего муниципалитета. В начале 1933 года более пяти из шести миллионов безработных уже не получали государственных пособий по безработице, около 6 миллионов жили на кризисную помощь, почти два с половиной миллиона – от своих муниципалитетов, а около 1,2 миллиона не получали никакой поддержки вообще[6].

Кроме того, власти получили указание применять крайне ограничительные критерии при назначении пособий по безработице, «кризисной помощи» и муниципальной «помощи» ввиду финансовой нехватки государственного сектора, что привело к унизительным процедурам и вызвало гнев и недовольство властями среди пострадавших. Это усилило сомнения в республике даже среди ее бенефициаров, а надежда, что кризис продлится недолго, как и предыдущие экономические спады, оказалась ложной. Все убедились в этом не позднее лета 1931 года, когда началась вторая, еще более тяжелая фаза кризиса – американский и последующий германский банковский кризис.

Психологические последствия этого катастрофического кризиса можно оценить, только если учесть, что травматический опыт гиперинфляции и экспроприации был получен всего шесть лет назад. Задним числом годы подъема, которые были не более чем глотком воздуха, теперь казались миражом между инфляцией и мировым экономическим кризисом. Все больше и больше для значительной части немцев годы после 1918 года представлялись непрерывной чередой кризисов и катастроф, из чего следовал вывод: отказаться от Веймара. Сочетание республики, демократии и капитализма, установленное в 1919 году, было явно неспособно адекватно справиться с огромными ранее проснувшимися силами индустриального общества. Таким образом, восприятие Великой депрессии как провала либерально-капиталистической модели порядка стало поколенческим опытом, последствия которого будут сказываться на протяжении десятилетий.

Однако этот процесс не ограничился Германией. Мировой экономический кризис собрал воедино все симптомы послевоенного кризиса и создал беспрецедентную нестабильность на всем континенте. Демократия и рыночная экономика были поставлены под сомнение во всех европейских государствах. В западных странах антилиберальные силы явно набрали силу. В последующие годы почти во всех государствах Восточно-Центральной и Южной Европы возникли правые авторитарные системы, в которых были опробованы различные варианты диктаторского правления, от военных диктатур до режимов по модели итальянского фашизма. Общим для них, помимо отказа от верховенства закона, парламентаризма и демократии, был отказ от либеральной экономической системы и свободной мировой торговой политики в пользу национальной экономической политики. Она была ориентирована на внутриполитический рынок или торговые зоны, отгороженные от мирового рынка, при этом государство выступало в качестве центрального органа планирования и регулирования. Большевистская диктатура в Советском Союзе проводила свою политику индустриализации таким же образом, а именно: отдельно от мировой торговли и руководствуясь государственным планированием, а не рыночными принципами. Здесь, казалось, лежали многообещающие модели общественного порядка[7].

Если в годы после 1919 года значительное большинство немцев высказалось в пользу этой системы и поддерживающих ее партий Веймарской коалиции, то надежды и обещания, связанные с ней, теперь, казалось, были в значительной степени опровергнуты в глазах как правящих групп, так и широких слоев населения. Таким образом, мировой экономический кризис стал, по выражению Детлева Пойкерта, «закваской последнего политического кризиса республики»: «„Внизу“ радикализировались массы тех, для кого опыт кризиса уничтожил все перспективы; „вверху“ – правые политики и старые элиты пытались использовать мнимо благоприятный момент, чтобы окончательно пересмотреть фундаментальные решения 1918 года»[8].

РАДИКАЛЬНЫЕ ЛЕВЫЕ

Большинство местных и зарубежных наблюдателей за событиями в Германии были убеждены в том, что массовая безработица в первую очередь будет использована радикальными силами. Прежде всего, молодые, в основном неквалифицированные рабочие, пострадавшие от безработицы больше других, должны были обратиться к коммунистической партии – этого опасались и правящие социал-демократы. И действительно, КПГ все больше становилась партией молодых безработных, чье радикальное неприятие республики строилось по образцу большевистского Советского Союза. Реорганизация партии по образу и подобию ВКП(б) изначально означала, прежде всего, демонтаж внутрипартийной демократии в пользу абсолютистского режима ЦК, который вскоре возглавил столь же простецкий, сколь и популярный Эрнст Тельман, гамбургский докер, имевший теперь гораздо меньше общего с демократией и гражданским обществом, чем его предшественники, все из которых были выходцами из левой интеллигенции[9].

В восприятии коммунистов разница между социал-демократическим и фёлькиш-национальным правлением была незначительной. Все они рассматривались как варианты буржуазного правления, которые должны быть ликвидированы как можно быстрее путем восстания масс и захвата власти компартией. Подразумевалось, что молодые безработные пролетарии встанут на сторону коммунистов, к чему их вынудит их отчаянное социальное положение и разочарование от поражений в восстаниях послевоенных лет, чему в немалой степени способствовали СДПГ и созданный ею фрайкор. То, что их положение может быть долговременно улучшено парламентской демократией и либеральным капитализмом, большинству из них казалось совершенно невозможным даже в экономически более стабильной середине 1920‑х годов. Пример Советского Союза, с другой стороны, казалось, показывал, как решительно настроенное меньшинство революционных рабочих может совершить революцию и установить диктатуру пролетариата. Поэтому все, что способствовало краху буржуазной Веймарской республики, было им на руку. Однако очень сильные колебания как среди членов, так и среди избирателей КПГ свидетельствовали о том, что поддержку коммунистов следовало понимать скорее как выражение протеста и радикализма, чем как знак политического согласия с целями и методами большевизма.

Напротив, уверенность многих левых интеллектуалов в том, что КПГ действительно принадлежала к демократическому лагерю и была лишь более последовательна в достижении своих целей, чем СДПГ, раздираемая многочисленными компромиссами и коалициями, оказалась совершенно ошибочной. Симпатии многих интеллектуалов к коммунизму выражали также их неприятие повседневности массового общества и американизма, которую они считали отчуждающей, холодной, несправедливой, поверхностной и торгашеской. Кроме того, они разделяли с правыми интеллектуалами неприязнь к парламенту и партийному государству, к компромиссу и балансу интересов. Установка на категоричность, склонность к грандиозным жестам выражали раздраженную тревогу по поводу сложности модернового общества, а также презрение к принципу большинства и массовому обществу[10].

Таким образом, подъем КПГ в долгосрочной перспективе ослабил демократию. Уже на президентских выборах в 1925 году коммунистический кандидат Тельман сохранил свою кандидатуру во втором туре голосования, несмотря на безнадежную стартовую позицию, в результате чего демократическому кандидату Марксу не хватило необходимых голосов по сравнению с Гинденбургом, тогдашним кандидатом от правых. Избирательный потенциал КПД в период с 1924 по 1933 год составлял около 12 процентов и был значительно превышен лишь однажды, в 1932 году; по сути, коммунисты оставались небольшой партией, размером примерно с либеральную, на протяжении всего периода Веймарской республики. То, что эта партия считала себя массовой революционной партией, нацеленной на захват власти, было весьма странно. Но картину искажали их сильные позиции в Берлине, где они набрали 18 процентов голосов на выборах в городской совет в 1925 году и почти 25 процентов четыре года спустя, а в последние годы республики их почти ежедневно можно было видеть на маршах и в жестких столкновениях с нацистами и полицией. Они выглядели гораздо более присутствующими и влиятельными, чем согласно результатам выборов в рейхстаг. Таким образом, вплоть до конца республики КПГ широко переоценивалась и рассматривалась как серьезная национальная угроза – как либералами и социал-демократами, так и правыми, которые, в свою очередь, использовали угрозу революции со стороны коммунистов как возможность разрабатывать все новые планы по введению чрезвычайного положения и установлению военного правления.

КРАЙНИЕ ПРАВЫЕ

Однако все попытки «быстрого решения», то есть государственного или военного переворота, в послевоенные годы провалились. Очевидно, что для свержения республики и создания «национального государства» требовалась более длительная попытка и новые политические и организационные концепции.

Летом 1925 года прусское министерство внутренних дел выделяло три группы внутри правого движения: 1) Младогерманский орден и «Стальной шлем», самые сильные группы, число членов которых оценивалось властями примерно в миллион человек; 2) «Отечественные союзы» с их бесчисленными отдельными группами, которые можно считать частью НННП, и 3) фёлькиш-немецкие и национал-социалистические организации с Германской партией национальной свободы (Deutschvölkische Freiheitspartei), Фёлькиш-блоком (Völkischer Block) и НСДАП, а также многочисленные мелкие отколовшиеся группы[11].

«Национальный лагерь», как его отныне часто называли, был не устоявшимся политическим блоком, а скорее средой, лихорадочным состоянием митингов и тайных встреч, новых ассоциаций, основанных и распущенных, характеризуемых скорее настроениями и личностями, чем программами и партиями. В этой среде перекрестные связи и контакты, начиная с середины 1920‑х годов, были еще более выраженными, чем в непосредственный послевоенный период, и поддерживались многочисленными якобы неполитическими связями. Неприятие партийной жизни, выраженное в этой структуре, которая рассматривалась как элемент демократического парламентаризма, чуждый германской политической традиции, и подъем идеи «союза» нашли одобрение во всем «национальном лагере», вплоть до буржуазных партий.

В этой полуофициальной структуре клубов и неформальных объединений лидеры патриотических объединений, фёлькиш-кружков, студенческих землячеств и союзов встречались с радикальными правыми интеллектуалами, близкими к Артуру Мёллер ван ден Бруку, Эрнсту Юнгеру или Мартину Шпану, а также с ведущими представителями рейхсвера, министерств, аграрных и промышленных кругов, а также правых и консервативных партий вплоть до Партии центра и ННП. Постоянно велась дискуссия о целях и путях национальной диктатуры, без какого-либо согласия или ясности относительно ее конкретной формы. Главной проблемой были отношения между элитарной диктатурой и «массовым обществом», и она пока оставалась нерешенной[12].

Важную роль играла здесь академическая молодежь, большинство из которой уже в первые годы выступило радикальным фронтом против республики. На выборах в общегерманский студенческий союз (AstA) в 1923 году фёлькиш-ориентированное «Объединение немецкой высшей школы» (Deutscher Hochschulring) получило более двух третей всех голосов при явке более 60 процентов. Здесь крылась одна из самых серьезных долговременных угроз первой республики: молодая интеллигенция оказалась на стороне ее самых яростных врагов. По их мнению, однако, старые правые также состояли из бессильных, реакционных фигур без политического видения. Пока те жаждали возвращения к авторитарному национальному государству на квазисословной основе, молодым правым радикалам ни цель, ни путь уже не были точно видны. Какой вариант радикального национализма в итоге окажется наиболее успешным, покажет будущее.

У правых не было продуманной политической программы, которая играла бы такую же большую роль, как у левых. Но был ряд твердых убеждений и целей, которые разделяли все или почти все группы. К ним относится, прежде всего, тяга ко всему военному. Демобилизация рейхсвера и роспуск военизированных формирований после Версальского мирного договора ввергли сотни тысяч молодых людей в гражданскую жизнь, которую они не понимали и презирали. Военная организация, четкая структура командования и подчинения, интеграция в солдатское сообщество привлекали очень многих. Многие стекались в милитаристские приемные организации, в традиционно ориентированные воинские объединения, в отряды обороны, такие как «Стальной шлем – союз фронтовиков», который насчитывал более 400 тысяч членов, в организации-преемники фрайкора или местное ополчение или же в многочисленные мелкие солдатские объединения и кружки, какими первоначально были и штурмовики СА НСДАП. Во всех таких организациях проводились учения, марши по пересеченной местности в военной форме, церемонии поднятия флага и факельные шествия, а вскоре, все чаще, жестокие столкновения с политическими противниками. Таким образом, военизированные объединения правых быстро стали угрозой для республики, тем более что в их распоряжении были значительные арсеналы оружия.

Партии центра и левые отреагировали на этот массовый приток и начали создавать свои собственные отряды, организованные и обмундированные по военному образцу. В феврале 1924 года СДПГ, НДП и Центр совместно основали «Рейхсбаннер Шварц-Рот-Гольд», республиканское боевое соединение, которое в 1931 году насчитывало 250 тысяч членов, но носило скорее оборонительный характер и избегало насильственной конфронтации с политическими противниками – в отличие от Союза красных фронтовиков («Роте Фронткемпфербунд», RFB), основанного КПГ в том же году, который был гораздо более воинственным и примерно с 1930 года вел регулярные бои с правыми объединениями, особенно со штурмовиками СА.

Идея превосходства военной над гражданской жизнью была пережитком рейха и, конечно, Первой мировой войны. Но ее привлекательность была обусловлена не только идеологическими причинами. В военные объединения собиралась часть мужской молодежи, которая не находила себе места в новом обществе и компенсировала неуверенность своего гражданского существования интеграцией в сообщество, которое обеспечивало не только поддержкой, но часто и хлебом – и, конечно, униформой[13].

Внешнеполитические идеи правых определялись двумя целями: одна касалась силового пересмотра Версальского договора, другая – расширения территории, прямо или косвенно контролируемой Германией, на восток. Первая была направлена в первую очередь против Франции, а также ставила целью восстановление Германии в качестве великой и даже мировой державы. Другая была направлена против Польши. Здесь необходимо было завоевать пространство для расселения растущего германского населения, укрепить крестьянский дух в германском народе и смягчить катастрофическое социальное воздействие мегаполисно-индустриальных агломераций.

Однако, в отличие от значительной части национал-консерваторов, радикальные фёлькиш-группы, и среди них особенно небольшая мюнхенская НСДАП под руководством Гитлера, рассматривали реваншистскую войну против Франции и возвращение частей Польши лишь как промежуточный шаг. Воспоминания о последнем этапе Первой мировой войны на Восточном фронте, когда германские войска продвинулись на значительную часть Украины и Белоруссии, скорее вызывали идею континентальной империи в Восточной Европе: «Чем была Индия для Англии, восточное пространство станет для нас»[14]. Экспансия Германии на восток должна была распространиться далеко на западные районы Советского Союза. Например, по-прежнему широко распространялись представления о восстановлении германских колоний в Африке, но такие колонии, очевидно, было трудно обеспечить в случае войны, а их экономическая выгода была сомнительной. Территориальная же экспансия на восток в масштабах весны 1918 года открывала не только перспективу почти безграничных ресурсов, но и обеспечивала Германии положение мировой державы в долгосрочной перспективе. «Lebensraum im Osten» был также одним из центральных понятий в сочинениях Гитлера, в которых он не скрывает, что его не удовлетворит простой пересмотр границ 1918 года. «Германия либо будет мировой державой, либо не будет вовсе», – категорически формулировал он в своей «Второй книге» в 1926 году, а это требовало экспансии на восток. В поисках нового жизненного пространства для германского народа «мы можем думать прежде всего только о России и периферийных государствах, которые являются ее подданными»[15].

Центральной фигурой отсчета в мышлении радикальных правых был «народ» в специфической смеси исторических, культурных и биологических характеристик. В его основе лежала идея о том, что субъектами истории являются не отдельные люди или классы, а народы, которые только воспроизводятся в отдельных индивидах и обладают различными способностями и характеристиками через традиции и генетический код. Общественное развитие может быть прослежено, если не полностью, то, по крайней мере, по существу, до биолого-генетических комбинаций. «Этнической субстанции» германского народа угрожают два процесса. Во-первых, внутренний – ибо современный цивилизационный процесс привел к тому, что больные, дегенеративные элементы больше не отсеиваются естественным отбором, как раньше, а сохраняются неестественным образом и соответственно непропорционально размножаются. Различные же формы социальных отклонений могут быть объяснены биологически, генетической структурой «крови» индивида. Поэтому желающий устранить тревожные явления эпохи модерна, от городской преступности до психических заболеваний и «асоциальности», должен удалить носителей генетической предрасположенности к такому поведению из своего «национального тела» и тем предотвратить их повторное негативное влияние на генетический состав народа.

Вторая угроза пришла извне – через смешение германского народа с другими народами или расами, причем термин «раса» следует переводить как «биологически обусловленный потенциал развития». Наибольшую опасность представляет иудаизм, поскольку он биологически и в силу своей истории (как народ без страны и государства, вынужденный приспосабливаться) наделен особенно плохими генетическими характеристиками. Он уже глубоко проник в германский народ и его генетический состав, и повсюду в Европе он послужил основой как для политического интернационализма в любой форме, так и для борьбы против фёлькиш-национального самоутверждения немцев, а также для распространения преступности и дегенеративных процессов в различных странах континента, да и всей Земли. Оба процесса, обе, внутренняя и внешняя, угрозы для германского народа зашли уже очень далеко. Последствия этого можно наблюдать во внутренней дезинтеграции и внешнем бессилии германского народа с 1918 года[16].

Если германский народ хотел справиться с внутриполитическими проблемами и в то же время создать для себя место в Европе и мире, подобающее его ценности, он должен был устранить как дегенеративные элементы внутри своей собственной национальности, так и прежде всего захватнические элементы этой чуждой и паразитической национальности – евреев. При таком образе мышления евреи были единственным элементом, который связывал обе области – угрозу извне и угрозу изнутри. Евреи символизировали причины и предпосылки беспрецедентного упадка Германии во время и после войны.

Так Первая мировая война и послевоенные годы стали эмпирическим подтверждением всего того, что радикальные правые постулировали в течение многих лет до войны: интернационалистские силы внутри страны и универсалистски настроенные державы в мире вместе представляли наибольшую угрозу для Германии и немцев, а еврейство было «расовым» выражением этой самой связи.

Идеи евгеники и естественного отбора, получившие широкое распространение после Первой мировой войны, отнюдь не ограничивались националистическими группировками и фёлькиш-энтузиастами, их разделяли также многие антропологи и демографы.

Особое влияние оказала книга «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни. Его мера и форма», опубликованная фрайбургским профессором психиатрии Альфредом Хохе и лейпцигским юристом Карлом Биндингом еще в 1920 году. Потрясенные количеством жертв мировой войны и глубоко впечатленные доктриной «негативного отбора», два автора потребовали, чтобы психически больных больше не содержали в учреждениях, а убивали. С юридической, социальной, моральной или религиозной точки зрения не было «абсолютно никаких причин не разрешать убийство этих людей, которые являются ужасной противоположностью подлинных людей и вызывают ужас почти у каждого, кто с ними сталкивается <…>. Во времена более высокой морали (тогда как наша утратила всякий героизм) эти несчастные люди, вероятно, были бы официально освобождены от самих себя».

Авторы делают вывод, что предпосылкой для таких мер является отказ от устаревших этических принципов и принятие новых ценностей: «Было время, которое мы сейчас считаем варварским, когда уничтожение тех, кто родился и вырос неспособным к жизни, само собой разумелось; затем наступил этап, продолжающийся и сейчас, когда сохранение любого существования, каким бы никчемным оно ни было, рассматривается как высшее моральное требование; наступит новое время, которое, с точки зрения высшей морали, перестанет постоянно проводить в жизнь требования чрезмерно растянутой концепции человечности и переоценки ценности существования вообще ценой тяжелых жертв»[17]. Тем самым указывалась политическая перспектива такого мышления: радикальный отказ от политико-философских принципов равенства и защиты слабых, безусловный приоритет интересов общества над интересами индивида.

В 1920‑х годах расовая гигиена была включена в учебную программу почти всех университетов; в 1927 году был основан «Институт антропологии, наследственности и евгеники имени кайзера Вильгельма». Учение Дарвина и (повторное) открытие Менделем правил наследственности также дали огромный толчок расовым антропологам. Вместо концепции расы, которая до этого момента формировалась преимущественно под влиянием внешних наблюдений, эта новая популяционно-генетическая категория, казалось, предлагала возможность биологически доказать различия и различные ценности рас, объединив объективные биологические различия с ценностными стандартами и социальными характеристиками и таким образом приравняв «расу» к интеллекту, культурному уровню или умственным характеристикам. Социал-дарвинисты занимали по отношению к отклонениям внутри общества примерно ту же позицию, что и расовые антропологи, – они выступали против контактов с другими человеческими расами, при этом, ввиду отсутствия научной базы, под это подводились и нации, культурные группы и так далее: отклоняющиеся, чуждые, раздражающие элементы были определены как «менее ценные» с опорой на научные категории. Таким образом, социальное чувство угрозы превратилось в объективированную биологическую угрозу.

В конце Веймарской республики социобиологическое мышление было широко распространено в соответствующих отраслях науки, но и встречало решительное неприятие, особенно когда речь шла об «уничтожении жизни, недостойной жизни», которого требовали Биндинг и Хохе, в то время как – например, ведущими юристами – требование эвтаназии для неизлечимо больных было воспринято более позитивно. Очевидно, что наибольшее одобрение получили те аргументы, которые касались финансового бремени для общества, связанного с «содержанием» и уходом за умственно и физически отсталыми людьми, расходов на пенитенциарную систему или социальное обеспечение «асоциалов», особенно когда эти расходы будут передаваться детям через предполагаемый наследственный характер недостатков или «асоциального поведения» и, таким образом, будут продолжать умножаться[18].

Мнение о том, что значительная часть проблемных явлений эпохи модерна, от пьянства и антисоциальности до преступности, может быть прослежена до биологических факторов, было частью идейного багажа правого радикализма тех лет. Таким образом, величайшее зло эпохи модерна может быть отслежено до конкретных, биологически или расово определимых причинных факторов. Убежденность в том, что они находятся в гармонии с современным естествознанием, придавала этим взглядам почти непоколебимую прочность, тем более что их можно было очень гибко использовать в политической борьбе против потенциально любых политических противников.

Неудивительно, что антисемитизм пережил огромный подъем после военного поражения и революции зимой 1918/19 года. В изнурительном поиске виновных в несчастье Отечества и коммунистическая революция в России, и западная либеральная цивилизация победителей рассматривались как силы универсализма и интернационализма, следовательно, как антиподы национально и «фёлькиш»-ориентированного мышления немцев. Оба противника, согласно распространенному убеждению, будут представлены, более того, возглавлены евреями – группой, которая по определению является интернациональной и универсалистской по своей ориентации. Разве ведущие банкиры в США, Англии, Франции и Германии не были евреями? Разве ведущие представители левых партий и революционных групп не были евреями – от Льва Троцкого до Розы Люксембург и лидеров мюнхенской советской революции? Отсюда черпал антисемитизм правдоподобность и привлекательность для масс, а предположение о том, что евреи больше других групп извлекали выгоду из новых веяний эпохи и занимали решающие позиции как в капиталистической цивилизации Запада, так и в большевистской революции Востока, теперь многим казалось несомненным. Таким образом, антисемитизм стал отгадкой всех загадок, объяснением практически всех противоречий модерной жизни, особенно в Германии, пострадавшей от поражений, переворотов и попыток восстаний[19].

В конце войны Пангерманский союз попытался оседлать и использовать эти настроения, основав многочисленные антисемитские группы и партии, которые в запутанной ситуации 1919–1923 годов соревновались друг с другом по радикализму и влиянию и объединились со старыми и молодыми группировками радикальных правых. Немецкий народный союз обороны и наступления (DVSTB) был самым важным и крупным из них в первые годы, насчитывая почти 200 тысяч членов (1922) в более чем 600 населенных пунктах. Его агитация была почти непревзойденной по своей примитивности и грубости, но тем не менее весьма успешной[20].

В университетах радикальное расово-антисемитское направление рано утвердилось особенно благодаря «Объединению немецких высших школ» (Deutscher Hochschulring). «Еврейская проблема» должна была быть «решена» в короткие сроки не погромами и бунтами, а вытеснением всех евреев из Германии на основании закона об иностранцах и специальных государственных мерах – такой одновременно радикальный и «деловитый» лозунг встретил одобрение далеко за пределами сторонников фёлькиш-группировок.

Не был секретом и явный, а на правом фланге и радикальный антисемитизм в НННП (DNVP); даже в ННП Штреземана такое отношение было не редкостью, так же как в националистических отрядах обороны типа «Стального шлема», и особенно ярко в протестантской церкви. В 1924 году «Стальной шлем» ввел «арийский параграф» для своих почти 400 тысяч членов – евреи, даже многократно награжденные фронтовики, не допускались к членству. То же самое относится к Младогерманскому ордену с его 200 тысячами членов, Немецкому национальному союзу с 400 тысячами членов, Имперскому союзу (Reichslandbund) с миллионом членов, немецким студенческим союзам, Немецкому гимнастическому союзу и многим другим организациям.

Однако характерным для этих лет был в основном тот довольно пассивный антисемитизм, который получил новую подпитку благодаря событиям во время Первой мировой войны и послевоенного периода, но который не выражался в открытой враждебности или уличных беспорядках. То, что евреи представляют собой инородное тело в германской нации, что они обладают особенно неприятными свойствами, что они связаны с врагами Германии со времен Первой мировой войны, что они контролируют прессу и обогатились за счет войны, а также инфляции и экономического кризиса, что они в любом случае добились особого успеха необъяснимым и, несомненно, незаслуженным образом, было, однако, глубоко распространенным убеждением, сочетавшимся с горячей жаждой реванша за поражение, которое так и не было преодолено. Этот антисемитизм не был фанатичным, агрессивным и крикливым и не был направлен на конкретную цель, конкретное «решение». Но его было с лихвой достаточно, чтобы принять – несмотря на всю критику «перекосов» – жесткие меры против евреев, если эти меры принимались не крикливыми антисемитами, а правительством и «законным образом».

Однако до 1933 года антисемитам в Германии всегда противостояла большая группа противников. В течение веймарских лет, например, было несколько волн возмущения антисемитизмом во всех газетах от правых до левых – после беспорядков в берлинском Шойненфиртеле или после убийства Ратенау, после участившихся случаев осквернения кладбищ в 1924–1925 годах, после нападений СА на евреев, особенно после беспорядков на Курфюрстендамм, организованных берлинской НСДАП.

Еще важнее была относительная безопасность, которую обеспечивала евреям Веймарская республика как конституционное государство. Конечно, попадались и судебные решения, явно симпатизирующие антисемитам, но они всегда вызывали скандалы и были скорее исключением, чем нормой. До конца республики обращение в суд в случаях нападений, оскорблений или клеветнической пропаганды оставалось важнейшей контрмерой еврейских организаций против антисемитов, и «Центральный союз германских граждан еврейского вероисповедания» неутомимо и небезуспешно использовал этот инструмент.

Не в последнюю очередь играла свою роль надежда и даже убежденность многих германских евреев в том, что антисемитизм является с исторической точки зрения постепенно умирающим пережитком темного прошлого. В этом оптимизме политически в основном умеренно ориентированные германские евреи сходились с оценкой антисемитизма левыми, особенно левыми интеллектуалами. В «Вельтбюне», например, антисемитизм и антисемиты были предметом язвительных и презрительных насмешек. Определенную опасность здесь видели в склонности радикальных правых в Веймаре к милитаризму и к ценностям традиционных элит. Организованная же ненависть к евреям казалась скорее анахронизмом, который наверняка скоро будет преодолен. В глазах антисемитов, писал Арнольд Цвейг в «Вельтбюне» в 1919 году, еврей был «забавным, жутким сказочным существом», а ариец Зигфрид не успокоится, пока «оевреенный мир не будет исцелен германской сущностью. Короче говоря, мы имеем дело с вечными подростковыми мечтами незрелых, нечистоплотных поклонников Феликса Дана и Рихарда Вагнера, которых возбуждает борьба с созданным ими самими пугалом и которые до тошноты врут себе самим о своей собственной сущности»[21]. Большинству либеральных и левых интеллектуалов не хватало ни чувствительности, ни аналитических категорий для правильной оценки действенности и убедительности праворадикальных идеологий.

С приходом национал-социализма после выборов в рейхстаг в 1930 году этот сценарий изменился. Теперь с появлением Гитлера, бесспорно самая радикальная антисемитская партия переместилась в центр политического процесса. Правда, как не раз отмечалось, с 1930 года НСДАП уже не так демонстративно, как раньше, ставила антисемитизм в центр своей пропаганды; но в то же время всем, кто голосовал за партию Гитлера или симпатизировал ей, было очевидно, что они поддерживают самую антиеврейскую группировку, которая когда-либо существовала в Германии. Многие или некоторые могли согласиться с этим, потому что ожидали, что избрание нацистов улучшит их социальное положение, внешнеполитический престиж рейха и т. п. Но многие верили лозунгу, что евреи виноваты в несчастьях Германии и что только их уничтожение приведет к улучшению ситуации[22].

ВОСХОЖДЕНИЕ НСДАП И УСТРАНЕНИЕ ПАРЛАМЕНТА ОТ ВЛАСТИ

Тот факт, что из многочисленных праворадикальных партий и фёлькиш-настроенных групп в конечном итоге победила НСДАП, объясняется главным образом тем, что только она имела выдающегося лидера, способного объединить партию и вдохновить массы[23]. После неудачного путча 9 ноября партия перестала было играть какую-либо существенную роль. Гитлер, получивший известность по всей стране благодаря своему выступлению в Мюнхене, был отдан под суд и приговорен к пяти годам тюремного заключения, но ему пришлось отбыть в весьма комфортабельных условиях лишь несколько месяцев, после того как судьи во время процесса постоянно соглашались с благородством его мотивов в попытке государственного переворота. В НСДАП он был к этому времени бесспорным лидером, а в национальном лагере, несомненно, самой политически, организационно и риторически одаренной и в то же время самой беспринципной фигурой. Правые хронически испытывали тоску по вождю, который на манер Наполеона, Александра или хотя бы Муссолини резко обуздал бы неразбериху современной жизни и особенно партийно-политической сцены и внес бы во все ясность и единство. Гитлер же целенаправленно создавал себе ореол вождя, которому это по плечу. Он называл себя уже не пропагандистом и предтечей грядущего фюрера, а самим национальным мессией. Во время своего короткого тюремного заключения он приостановил работу партии, тем более что в условиях стабилизации Веймарской системы революционных событий пока ожидать не приходилось, и начал писать книгу, в которой обобщил позиции фёлькиш-радикальных правых. То или примерно то, что писал Гитлер, можно было прочитать в многочисленных памфлетах и программных сочинениях того времени. Но поскольку ни один другой радикальный националистический автор не был одновременно и лидером фёлькиш-группировки, и завораживающим толпы оратором, его идеи и концепции привлекли гораздо больше внимания.

НСДАП не участвовала в выборах в рейхстаг в 1924 году; другие фёлькиш-группы успеха тоже не имели. После своего смещения Гитлер начал восстанавливать партию, теперь уже полностью подстраивая ее под себя. Неудавшийся путч 1923 года показал крайне правым, что их прежняя линия на государственный переворот и применение насилия имела мало шансов на успех. После освобождения из короткого заключения Гитлер переориентировал свою вновь созданную партию на новую стратегию: отныне он полагался не на насильственный захват власти небольшим меньшинством, а на завоевание масс сторонников и мобилизацию на выборах. Эта стратегия была подкреплена созданием «модернового», то есть бюрократически организованного и национально разветвленного партийного аппарата и военизированной СА. С этого момента она была подчинена партии и служила, с одной стороны, социальной защитой для безработных и радикально настроенных молодых людей, а с другой – инструментом устрашения политических противников. Важнейшими методами НСДАП во второй попытке завоевания власти были не политика в зале заседаний и дебаты о политических принципах, а военная организация, массовое рекрутирование и, прежде всего, массовые шествия.

Такая ориентация вызвала возражения со стороны правых интеллектуалов и национальных консервативных групп. Например, по мнению Эдгара Юнга, дилемма НСДАП заключалась в том, что она пыталась бороться с эрой масс с помощью массового же движения и при этом «капитулировала перед массовым безумием» вместо того, чтобы восстановить власть интеллектуальной элиты[24]. Но на деле именно в этом и заключался успех Гитлера. Программа НСДАП была вызывающе краткой и расплывчатой; Гитлер не принимал участия в дебатах по программе. В результате партия избежала принятия на себя каких-либо конкретных обязательств, что позволило ей реагировать на интересы, страхи и потребности социально и политически неоднородных групп, не вступая в конфликт с собственной программой. Таким образом, она отвечала на широко распространенное чувство горечи и ненависти к политическому и социальному истеблишменту Веймарской республики: радикализмом и брутальностью своего облика, фанатичной решимостью, безоговорочным отвержением Веймарской республики и либеральной системы в целом, отказом идти на какие-либо компромиссы, признанием только одной цели – захвата власти.

Символом этого жеста радикализма, фанатизма и программной гибкости стал сам Гитлер, чей политический стиль, который сегодня кажется почти смешным, очевидно, в значительной степени отражал и выражал настроения части населения. В качестве «фюрера» Гитлер олицетворял стремление к устранению социальных противоречий путем создания неприкасаемой, непререкаемой и непогрешимой личной инстанции. Поиск «фюрера» давно стал навязчивой идеей националистов: он должен был вывести государство и народ из глубочайшей деградации и растерянности к национальному единству и социальной справедливости, восстановить политический и культурный порядок в стране, преодолеть классовый раскол нации, прекратить партийные драчки, обеспечить экономический подъем и стереть позор проигранной войны. Подобные фантазии об избавлении существовали не только в Германии. Практически во всех авторитарных режимах и движениях того времени важную роль играла ориентация на великую личность, способную разрешить противоречия, – от Ленина и Сталина слева до Муссолини, Пилсудского, позднее Салазара, Франко и авторитарных диктаторов Восточно-Центральной Европы справа[25].

Понятие «харизматическое правление» предполагает взаимодействие между жаждущими «вождя» массами и выдающейся личностью, удовлетворяющей эти их желания. Вряд ли это относится ко всем или даже к большинству европейских диктаторов и главарей хунт в то время. Столь же сомнительно, что «харизматическое правление» можно рассматривать как общую категорию. Но что она применима к Гитлеру – несомненно. Стилизация Гитлера под «фюрера», боготворимого гения, поднявшегося над своекорыстной повседневной борьбой, в значительной степени способствовала объединению партии и стала решающей отличительной чертой по сравнению с другими националистическими группами в Германии. Уже на ранних этапах существования партии было заметно стремление к вере, сходное с религией. «Фюрер, – по словам гитлеровского приспешника Йозефа Геббельса уже в 1926 году, – это исполнение таинственного желания <…> освободитель масс <…> он проповедует веру среди предельного отчаяния <…> и совершает чудеса прояснения и веры в мире скептицизма и отчаяния». По словам Рудольфа Гесса в 1927 году, фюрер «никогда не должен давать своим слушателям свободу верить во что-то иное <…>. Здесь великий народный вождь совпадает с великим основателем религии: непоколебимая вера должна быть внушена слушателям, только тогда масса последователей может быть направлена туда, куда нужно». Подчеркивание гениальности личности, безусловно, стало одним из важнейших факторов подъема этой и никакой другой радикальной правой группы в конце 1920‑х годов. «Фюрер» делал в непонятной ситуации все простым и ясным; он, казалось, отрешался от борьбы интересов между партиями и организациями – и вселял в своих последователей безоговорочную уверенность в собственном деле[26].

Между 1925 и 1928 годами национал-социалисты превратились в хорошо организованную и влиятельную партию, насчитывающую около 100 тысяч членов и разветвленную сеть партийных отделений и местных ассоциаций. Тем не менее на выборах в рейхстаг в 1928 году они набрали всего 2,6 процента голосов. В результате Гитлер скорректировал свой подход и расширил свою целевую аудиторию: теперь наряду с национально ориентированным рабочим классом в нее входили и служащие, и ремесленники, и, главным образом, крестьяне, чье тяжелое социальное положение вскоре массово привело их на северо-западе Германии и в других местах на сторону радикалов, а затем преимущественно в НСДАП. Сочетая профессиональную организованность и радикальную категоричность в публичных выступлениях с почти оппортунистической гибкостью в представлении противоречивых интересов различных социальных групп, НСДАП начиная с 1928–1929 годов стала самой мощной восходящей силой «национального лагеря».

Однако партию Гитлера возвели в статус массовой партии не организационная перестройка, не культ Гитлера и не марши СА, а последствия мирового экономического кризиса, который с весны 1930 года стал центральной темой всех политических концепций и дебатов. Это было заметно уже на выборах в Саксонии в июне 1930 года, когда НСДАП смогла увеличить свою долю голосов с 5 до 14,4 процента. В Мекленбург-Шверине, Бадене и Тюрингии НСДАП также добилась значительных успехов; и везде НННП и центристские партии проиграли.

Именно в этой острой ситуации правительство Германа Мюллера ушло в отставку. Через две недели после заключения 20 января 1930 года соглашения по плану Юнга, который сокращал репарационные обязательства Германии и создавал долговременную основу для финансовой системы, ННП порвала с коалицией, а значительная часть СДПГ также исчерпала возможности дискуссии в коалиции, члены которой уже не находили общего языка.

Теперь Гинденбург доверил представителю консервативного крыла Партии центра Генриху Брюнингу руководство правительством, не имевшим парламентского большинства. Поэтому Брюнинг сформировал чрезвычайный кабинет без консультаций с парламентскими фракциями и без коалиционных связей, но при поддержке рейхспрезидента, чтобы иметь возможность провести экономическую и финансовую реорганизацию государства без оглядки на партии и земли. Долгосрочной перспективой этой перестановки в правительстве был полный отход от парламентской формы правления, который проходил под шифром «реформы рейха». Роль, которую должен был еще играть парламент, стала очевидной уже через несколько недель после прихода Брюнинга к власти. Когда в июле 1930 года рейхстаг воспользовался своим конституционным правом и отклонил чрезвычайный указ правительства, Гинденбург без лишних слов распустил рейхстаг и тем не менее ввел этот законопроект в действие новым чрезвычайным указом. Таким образом, решение парламента было объявлено недействительным посредством волевого акта главы государства, что было не только незаконным действием, но и нарушением конституции, которое четко обозначило завершившийся переход от парламентской демократии к президентскому правлению.

Теперь предстояли новые выборы, и можно было не сомневаться, что в условиях экономического и национального кризиса радикальные партии наберут еще голоса. Но масштаб сдвига 14 сентября 1930 года стал сенсацией: НСДАП получила 18,3 процента, то есть в восемь раз больше голосов, чем двумя годами ранее, и стала второй по силе партией после СДПГ. Проигравшей на выборах оказалась НННП с 7 процентами вместо 14,2 на выборах 1928 года. В совокупности доля радикального националистического лагеря выросла с 16,8 до 25 процентов. КПГ также улучшила свои позиции, став сильнее Партии центра с 13,1 процента. Напротив, две либеральные партии потеряли более 4 процентов, а две католические партии, Центр Zentrum и Баварская народная партия (BVP), сохранили свои доли голосов. Таким образом, партии Веймарской коалиции набрали добрых 40 процентов, но не получили большинства. Чисто буржуазное правительство, даже включающее НННП, осталось в прошлом. Даже продолжение большой коалиции было уже невозможно.

Примерно 6,4 миллиона избирателей НСДАП состояли из трех групп: около трети из них ранее не голосовали, о чем свидетельствует очень высокая явка избирателей – 82 процента. Вторую треть составили представители прежнего электората НННП – здесь было заметно явное смещение сил в правом лагере. Третья треть ранее голосовала за другие партии разного спектра. Однако здесь и на других выборах в парламент штатов и рейхстаг до 1933 года следует подчеркнуть необычайно высокие колебания как среди избирателей, так и среди членов партии. Значительная часть тех, кто впервые проголосовал за Гитлера в 1930 году, конечно же, не имела устоявшегося национал-социалистического мировоззрения. Но, проголосовав за эффектную, решительную и небуржуазную партию, они смогли выразить свое отчаяние и готовность совсем отвернуться от сложившихся сил республики, если помощь не придет быстро.

Анализ социальной структуры примерно 120 тысяч членов НСДАП того времени показывает, что уже тогда распространенный тезис, будто НСДАП была партией «прежнего среднего класса», не соответствовал действительности. Конечно, ремесленники были представлены в партии несоразмерно (9,1 процента членов партии по сравнению с 5,5 процента всех занятых), равно как и крестьяне (14,1/6,7) и служащие (25,6/15,9), тогда как рабочие были явно недопредставлены (28,1/45,1). Однако около 34 тысяч рабочих составляли самую большую группу среди членов партии – и это развитие усилилось в последующие годы как среди избирателей, так и среди членов партии. НСДАП имела больше сторонников и избирателей на протестантском северо-востоке, чем на католическом юге и в рабочих кварталах. По отношению к числу жителей больше всего членов в Киле, Кёнигсберге, Касселе и Вуппертале; меньше всего – в Дортмунде, Аугсбурге, Гельзенкирхене и Кёльне. Однако со временем национал-социалистам удалось проникнуть во все социальные слои, завоевать избирателей и сторонников во всех конфессиях, регионах, возрастных группах, как среди мужчин, так и среди женщин. Хотя социал-демократическое и католическое ядро избирателей в основном оставалось верным своим политико-идеологическим убеждениям, национал-социалисты добились успеха повсеместно среди избирателей, не укоренившихся в традиционной среде[27].

После выборов в сентябре 1930 года партия Гитлера стала важным фактором в германской политике. Без нее правительство, которое хотело обойтись без поддержки СДПГ, было уже невозможно. Но вместе с ней не хотел править ни один буржуазный или консервативный политик, поскольку НСДАП считалась столь же сомнительной, сколь и непредсказуемой, к тому же сам Гитлер дал понять всему миру, что он не заинтересован в коалиции с кем-либо, а хочет править один. Тем не менее с этого момента НСДАП оказалась в центре внимания тех политических деятелей из окружения Гинденбурга и руководства рейхсвера, чьи действия оказали решающее влияние на политику Германии в последующие два с половиной года. В социальном и в некоторой степени даже в кадровом отношении это были практически те же силы, которые поддерживали третий генштаб в конце войны и выступали противниками конституционалистского движения. Однако, и это сыграло решающую роль, справа наряду с этими силами «реакции» возникла другая сила, которая все больше определяла игру «имперских реформаторов».

Для Брюнинга формирование коалиционного правительства, поддерживаемого парламентом, больше не стояло на повестке дня. По согласованию с рейхспрезидентом и руководством рейхсвера он больше не вел никаких переговоров о коалиции, предпочитая вместо этого по милости Гинденбурга продолжать работу чрезвычайного декретного правительства. Его главной целью было прекращение выплат репараций. Поэтому он хотел в первую очередь не бороться с экономически катастрофической ситуацией, а скорее использовать ее для реорганизации государственных финансов с помощью жесткой политики экономии и дефляции и продемонстрировать державам-победителям очевидную несостоятельность рейха и невыполнимость их требований. Эту цель поддерживало руководство рейхсвера и высшие эшелоны промышленности, крупного сельского хозяйства и министерской бюрократии, чье влияние теперь неуклонно росло, в то время как парламент был почти ликвидирован и собирался редко[28].

Однако альтернатив курсу Брюнинга, казалось, было немного: сокращение государственных расходов, особенно социальных, и ожидание окончания кризиса и возобновления активности частных инвесторов – таков был рецепт почти всех правительств в охваченной кризисом Европе. Политика государственного вмешательства, антициклического стимулирования экономики путем увеличения государственных расходов всерьез не обсуждалась ни во Франции, ни в Великобритании, ни в Германии, где все партии и не в последнюю очередь социал-демократы предостерегали от увеличения расходов и связанного с этим обесценивания денег, учитывая еще свежие воспоминания о катастрофическом опыте гиперинфляции. Только в ответ на этот кризис некоторые правительства открыли для себя такие финансовые инструменты и все чаще применяли их, хотя и очень по-разному, начиная с середины 1930‑х годов, особенно в «новом курсе» США и в политике перевооружения национал-социалистической Германии[29].

Для населения Германии политика жесткой экономии и дефляции Брюнинга имела катастрофические последствия. Число безработных, работников с краткосрочной занятостью и работников со сниженной зарплатой стремительно росло, а социально-политические возможности для компенсации стали иссякать. Девальвация 1923 года разорила значительную часть буржуазии, и теперь кризис затронул все классы в равной степени: рабочих, служащих, чиновников, крестьян, городское и сельское население, женщин и мужчин. Безнадежность и отчаяние среди населения были вызваны не столько стремительно ухудшающейся социальной ситуацией, сколько распространившимся впечатлением, что голоса безработных и обедневших больше не слышны политикам, а против растущего обнищания не принимаются нужные меры.

Дееспособность профсоюзов была существенно ограничена массовой безработицей, и они могли лишь бессильно наблюдать, как деловые круги под предлогом экономического кризиса демонтировали всю социальную систему. Социал-демократия потеряла свою долю власти в рейхе и, как могла, до июля 1932 года вместе с прусским правительством под руководством Отто Брауна защищала последний бастион демократии. Следует признать, что СДПГ, как и Центру, удалось в основном сохранить своих сторонников даже в годы кризиса. Но значительные слои рабочего класса, буржуазии и крестьянства, которые не принадлежали ни к организованному рабочему движению, ни к католической социальной среде, уходили к крайне правым или крайне левым, где, как им представлялось, могли услышать их крик о реальных или только грозящих страданиях.

Брюнинг не нуждался для проведения своей политики в активном парламентском большинстве, но мог быть свергнут большинством голосов рейхстага. Поэтому сначала он искал пассивной поддержки у правых, но был грубо отвергнут НСДАП. Это привело к тому причудливому положению, что именно социал-демократы были готовы терпеть Брюнинга и таким образом поддерживали правительство, явной целью которого было сломить власть СДПГ и профсоюзов. Решающим фактором для руководства СДПГ было, с одной стороны, то, что оно надеялось таким образом поддержать правящую в Пруссии коалицию СДПГ, Партии центра и НДП. Но, с другой стороны, после стремительного роста НСДАП появилась радикальная альтернатива, из‑за которой политика Брюнинга даже казалась меньшим злом. Таким образом, решение поддержать Брюнинга было понятным и, учитывая угрожающие альтернативы, возможно, неизбежным. Однако таким образом СДПГ стала считаться частично ответственной за жесткую дефляционную политику Брюнинга, которая неуклонно увеличивала бедственное положение в Германии. Это должно было иметь разрушительный эффект на предстоящих выборах. Так оно и вышло[30].

Поначалу политика Брюнинга была полностью одобрена большинством крупных промышленников. Но вскоре раздались жалобы на то, что его курс еще больше усугубил внутриполитический кризис, способствовал подъему коммунистов и усилил влияние государства на экономику. Рейхспрезидент, а вместе с ним и крупные бизнесмены, возмущались зависимостью Брюнинга от социал-демократов. Пауль Ройш, директор машиностроительного завода в Рурской области, входившего в объединение Гутехофнунгсхютте, заявил, что, «поскольку ожидания, которые мы возлагали на него, не оправдались и поскольку у него не хватило смелости отделиться от социал-демократов, г-н Брюнинг должен быть самым решительным образом отвергнут хозяйственниками и Имперским союзом германской промышленности и что промышленность должна открыто выразить ему свое недоверие»[31].

Теперь вместо полупарламентской формы правления Брюнинга ратовали за полный роспуск парламента, чтобы принудительно установить авторитарную элитарную диктатуру и ликвидировать социальные льготы и государственное регулирование – возможно, в сотрудничестве с правым блоком от «Стального шлема» до НСДАП, как это было в октябре 1931 года в «Гарцбургском фронте».

Однако этому противостояло то обстоятельство, что усилия Брюнинга по пересмотру репарационных выплат должны были успешно завершиться, а это могло сорваться в случае прихода к власти еще более правого кабинета. В то же время роль НСДАП также была совершенно неясна. Социалистические аспекты национал-социалистической экономической программы были восприняты промышленниками и крупными аграриями с большим подозрением, даже несмотря на то, что ведущие национал-социалисты пытались интерпретировать соответствующие фрагменты в благоприятном для промышленности ключе. Для создания «правого блока» было еще слишком рано, как заметил в октябре 1931 года бывший лидер парламентской партии НННП Куно фон Вестарп: «Тот, кто не уверен в способности правой оппозиции управлять <…> должен считать, что цена такой попытки в настоящее время слишком высока. <…> Только после согласия кредиторов и пересмотра дани, после начала улучшения условий должна и может быть осуществлена попытка создания правого правительства во главе с национал-социалистами; о правительстве германских националистов, к сожалению, практически не может быть и речи»[32].

Таким образом, для свержения Брюнинга и замены его правым правительством не хватало двух предпосылок: успешного завершения переговоров о репарациях в Лозанне и, по крайней мере, снижения риска свержения такого правительства рабочим движением, политическая сила которого, однако, в то время опиралась почти исключительно на прусское правительство. К апрелю 1932 года эти условия уже были созданы: переговоры о репарациях в Лозанне близились к завершению, а парламентское большинство «прусской коалиции» было сломлено на государственных выборах 24 апреля 1932 года.

ВАРИАНТЫ ДИКТАТУРЫ

Свержение Брюнинга было совместной операцией руководящих групп в промышленности, сельском хозяйстве и рейхсвере, а также камарильи вокруг Гинденбурга. Искомым поводом стал протест крупных аграриев против идеи Брюнинга о принудительной экспроприации крупных обанкротившихся владений. Инициатором свержения канцлера было прежде всего руководство рейхсвера в лице Курта фон Шлейхера, который отстаивал концепцию долгосрочного установления антипарламентского авторитарного президентского режима при поддержке рейхсвера и участии НСДАП, что при слиянии военного и гражданского секторов означало превращение страны в военный лагерь (Wehrstaat).

Такая концепция «интеграции» национал-социалистов, однако, вызывала и возражения. В речи перед Промышленным клубом Дюссельдорфа 26 января 1932 года упор Гитлера на «борьбу с профсоюзами» и «роль личности», безусловно, произвел впечатление на многочисленную аудиторию промышленников, но социалистическая фразеология в национал-социалистической пропаганде и страх перед революционным импульсом масс и особенно СА вызвали и пожелания по возможности избежать прямого участия НСДАП в правительстве и вместо этого отдать предпочтение президентскому режиму без какого-либо парламентского прикрытия, но с допущением правых партий, чтобы ускорить путь к «реформе рейха» и повороту экономической и социальной политики[33].

Правительство Франца фон Папена, вступившее в должность 1 июня 1932 года, соответствовало этой концепции. Оно вступило в должность, когда переговоры по вопросу о репарациях уже близились к завершению. 20 июня 1931 года американский президент Герберт К. Гувер предложил приостановить на один год выплату репараций Германии и военных долгов союзников. Впоследствии во время переговоров о репарациях в Лозанне было решено, что Германия должна выплатить окончательный платеж в размере трех миллиардов золотых марок, а выплата должна была начаться с 1935 года. Эти соглашения фактически урегулировали репарационные претензии к Германии – выгодное для Германии решение, проистекающее из осознания, особенно США и Великобританией, что восстановление мировой экономики невозможно без урегулирования международных платежных обязательств, возникших в результате войны. Взамен германская делегация отказалась от требования исключения статьи о военном долге и положения о разоружении из Версальского договора; на этом требовании настаивали правые партии – соответственно, они отвергли Лозаннский договор.

После завершения переговоров о репарациях внешнеполитическое давление исчезло. За короткое время были политически реализованы важнейшие требования «реформы рейха». Разрешив снижение стандартной заработной платы, правительство Папена разрушило краеугольный камень социально-политических достижений рабочего движения с 1918 года. В то же время оно почти на четверть сократило размер помощи безработным и ограничило ее продолжительность с двадцати до шести недель. Наконец, кабинет Папена атаковал последний бастион социал-демократии – прусское правительство. После поражения СДПГ на выборах в апреле 1932 года сформировать правительство в Пруссии не удалось; социал-демократический премьер-министр Браун и его правительство действовали лишь временно. Постоянно нарастающие конфликты, напоминающие уже гражданскую войну, между национал-социалистами, коммунистами и прусской полицией были использованы правительством рейха как основание для незаконного, почти путем переворота, захвата государственной власти в самой Пруссии 20 июля 1932 года. Сопротивление «путчу Папена» казалось руководству СДПГ бесполезным, поскольку профсоюзы практически не имели оснований для всеобщей забастовки ввиду шести миллионов безработных, а рейхсвер был готов и решительно настроен на военные действия против вооруженного сопротивления прусской полиции и рейхсбаннера.

С 20 июля 1932 года о восстановлении демократическо-парламентского режима в Германии можно было забыть. СДПГ и рабочее движение больше не были решающей силой во внутренней политике Германии, а вместе с ними исчезла политическая и социальная оппозиция, которая с ноября 1918 года хотя бы ограничивала влияние старой элиты и правых политических сил. В последующие месяцы вопрос стоял уже не о том, будет ли достигнуто полное бесправие парламента и рабочих партий, а о том, как это будет сделано[34]. Соотношение сил в правительстве Папена теперь, казалось, также предлагало концепцию долгосрочного решения, как заявил Пауль Ройш в августе 1932 года: «Мы добьемся прогресса в Германии только в том случае, если в будущем партии будут устранены при формировании правительства. Предстоящая работа по реформированию настолько огромна, что пока невозможно думать о том, чтобы позволить партиям в рейхе и в Пруссии каким-либо образом снова взять на себя управление государством»[35].

Таким образом, проект независимой от парламента элитарной диктатуры, казалось, был успешно запущен. Однако теперь он был подорван той самой стороной, на которую он надеялся опереться прежде всего: НСДАП. Уже в марте, во время предстоящих выборов рейхспрезидента, стало ясно, насколько важным стало гитлеровское движение. Правда, Гитлер проиграл во втором туре голосования Гинденбургу – которого теперь за неимением альтернативы поддерживала СДПГ – с явным перевесом 36,8 к 53 процентам. Но если Гитлер смог добиться такого результата в почти 40 процентов для своей партии на выборах в рейхстаг, то рано или поздно канцлерство у него уже нельзя было отнять, тем более что НСДАП выиграла все предстоящие выборы в штатах в последующие недели и месяцы. В Пруссии она получила 36,3 процента, в Баварии – 32,5 процента, в Анхальте – 40,9 процента, в Ольденбурге – 48,4 процента, в Гессене – 44 процента, в Мекленбург-Шверине – 49 процентов.

Основываясь на этих успехах, Гитлер сделал условием своего терпимого отношения к правительству Папена призыв к новым выборам, которые были назначены на 31 июля. Результатом выборов стала революция. При очень высокой явке НСДАП получила 37,4 процента голосов, более чем удвоив свою долю по сравнению с 1930 годом, и стала, безусловно, самой сильной партией в рейхстаге. Коммунисты также оказались в числе победителей выборов с 14,5 процента. Получив почти 52 процента голосов, обе крайние партии вместе добились абсолютного большинства в рейхстаге – отказ большинства населения от демократии и республики вряд ли мог быть выражен более ясно. Только католические партии смогли стабилизировать свое положение, все остальные оказались в числе проигравших: СДПГ опустилась до 21,6 процента, то есть до результата 1920 года. Либеральные партии были практически уничтожены, НННП сократилась до второстепенной партии с 5,9 процента.

Однако это не привело к явному большинству: две правые партии вместе получили только 43 процента, Веймарская коалиция, а также две – совершенно враждебные друг другу – рабочие партии получили по 36 процентов. Только коалиция между НСДАП и Центром могла бы иметь парламентское большинство – но эта возможность быстро отпала после не слишком успешных переговоров на уровне земель.

НСДАП стала слишком сильной для роли младшего партнера, поэтому после выборов в рейхстаг она отказалась от концепции терпимости к кабинету Папена и потребовала руководить правительством. Это сделало весь проект чрезвычайного декретного правительства, терпимого справа, снова недействительным, что со всей очевидностью доказало сокрушительное поражение Папена на голосовании в рейхстаге 12 сентября: 512 депутатов проголосовали против рейхсканцлера и только 42 за него. Поэтому уже на первой сессии рейхстага после выборов были назначены новые выборы на ноябрь 1932 года.

Авторитарная политика без массовой базы в такой форме неосуществима, это теперь стало очевидным. Какие альтернативы были еще в распоряжении? Политические решения принимались во все более узкой группе политиков и лоббистов, важнейшими членами которой были Гинденбург и его советники, руководство рейхсвера, отдельные представители крупной промышленности и НННП. В основе их линии лежали три пункта: отказ от возврата к парламентаризму, ликвидация рабочего движения и продолжение курса экономической и социальной политики правительства Папена.

Первый вариант был продолжением концепции Папена: президентское правительство без парламентского большинства. Но это означало, что дальнейшие выборы в рейхстаг пришлось бы на время приостановить – открытое нарушение конституции, на которое не решился Гинденбург. Папен при поддержке НННП все же выступил за это решение, но отказался от него, когда стало ясно, что, если новые выборы не будут назначены, НСДАП и Центр обвинят рейхспрезидента в нарушении конституции.

Если бы эта идея все же была реализована, это неизбежно привело бы к ситуации, подобной гражданской войне, в которой правительству пришлось бы привлечь рейхсвер. В результате это означало бы военную диктатуру – это был второй вариант. В руководстве рейхсвера, безусловно, были силы, одобрявшие такой путь, и до января 1933 года эта концепция никогда полностью не была снята с повестки дня, тем более что ее уже успешно опробовали в некоторых странах Восточной Европы, например в Польше. Но в конечном итоге военная операция внутри страны показалась слишком рискованной для руководства рейхсвера, которое видело свою задачу прежде всего в боеготовности по отношению к внешнему миру и, в среднесрочной перспективе, в пересмотре итогов Первой мировой войны. Перед лицом миллионов промышленных рабочих, объединенных в профсоюзы, такое решение, возможно, заставило бы военных вступить в длительное и кровавое противостояние. Более того, в таком случае следовало ожидать, что по крайней мере некоторую часть сторонников НСДАП, отстраненных от участия во власти, также пришлось бы подавлять рейхсвером. Но борьба с правыми и левыми пугала военное командование[36].

Третьей возможностью было парламентское правление во главе с национал-социалистами. Этот вариант стал актуальным прежде всего благодаря контактам между НСДАП и Центром после июльских выборов 1932 года. Однако среди промышленников и крупных аграриев вызвало опасения, что такая коричнево-черная коалиция может обратить вспять уже достигнутое состояние бесправия парламента и привести к «репарламентаризации». Более того, первые же консультации показали, что противоречия между двумя потенциальными партнерами оказались слишком велики.

Правительство правого блока – четвертый вариант – не имело большинства и поэтому было возможно только как президентское правление: Папен и Гинденбург предложили руководству НСДАП после июльских выборов создать такое правительство с министрами НСДАП под руководством канцлера фон Папена. 13 августа Гитлер отверг это предложение и бескомпромиссно потребовал возглавить президентский кабинет.

Теперь в дело вступили новые соображения. Одно из них заключалось в квазипарламентской ликвидации партии Гитлера. Идея буржуазного сплочения возникала снова и снова в последние десятилетия, но так и не смогла преодолеть традиционные партийные структуры. И на этот раз идея создания вокруг НННП большого «движения», которое будет иметь большинство, была не более чем умозрительной, тем более что такая массовая правая партия уже существовала в виде НСДАП. Идея правой партии с большинством, в которой решающее слово принадлежит знати, быстро оказалась анахронизмом.

Поэтому единственным вариантом оставался тот, который уже провалился, то есть еще одно правительство Папена без парламентской поддержки. Новые выборы в рейхстаг в ноябре 1932 года, казалось, снова открыли эту возможность, потому что НСДАП пришлось смириться со значительными потерями голосов и опуститься до 33,1 процента. Победителями выборов стали НННП с 8,3 процента и коммунисты, которые с 16,9 процента отстали от СДПГ всего на 3 пункта. Тем не менее это не привело к созданию работоспособного большинства. Две крайние партии вместе имели большинство в парламенте и не допускали никаких коалиционных вариантов центра; и даже коричнево-черная коалиция теперь не имела большинства. Но, по крайней мере, почти безостановочная тенденция к росту партии Гитлера теперь казалась сломленной. «Фашистское» решение кризиса по итальянской модели – то есть передача руководства правого президентского режима радикальному националистическому массовому движению – теперь уже явно не было столь убедительным, как после июльских выборов.

РЕШЕНИЕ В ПОЛЬЗУ ГИТЛЕРА

Результаты ноябрьских выборов подстегнули усилия Гинденбурга и индустриальных кругов по стабилизации правительства Папена в долгосрочной перспективе. Однако такой режим нельзя было удержать против рабочего движения и национал-социалистов. Требовался новый подход, подобный тому, который разработал самый влиятельный из многочисленных политических интриганов последних месяцев Курт фон Шлейхер, ставший тем временем министром рейхсвера. Его концепция заключалась в том, чтобы обеспечить дальнейшее развитие президентского режима в авторитарную элитарную диктатуру под руководством рейхсвера и в то же время не допустить в правительство руководителей НСДАП из окружения Гитлера, которое казалось чрезмерным в своих претензиях на абсолютное лидерство и подозрительным в их экономической политике. Однако, вычленив из НСДАП «разумные» части, чтобы включить в правящий картель праворадикальное массовое движение, а также часть профсоюзов, можно было обеспечить предполагаемую диктатуру «массовой базой», которая также сулила избежать вмешательства рейхсвера[37].

Эта сложная конструкция, названная «перекрестным фронтом», была не такой уж надуманной, как может показаться задним числом, по крайней мере не более авантюрной, чем предложение, сделанное Папеном в ноябре, а именно: ликвидация рейхстага, введение чрезвычайного положения, подавление всех партий и военизированных организаций рейхсвером и полицией как основа непарламентской, авторитарной системы. Шлейхер установил связи с левым крылом НСДАП и профсоюзами сразу после своего назначения рейхсканцлером 3 декабря 1932 года. Однако ему не удалось расколоть НСДАП. Идея исчезла столь же быстро, как и возникла.

Теперь время поджимало. Поскольку с конца 1932 года экономическая ситуация, казалось, снова улучшилась, весь проект демонтажа парламентской демократии оказался под угрозой срыва. «Именно сейчас, в условиях кризиса, необходимо провести решающие сокращения государственного организма! – предостерегающе писал Ройш Шлейхеру в декабре 1932 года. – Воля к реформам не может быть законсервирована на какой-то срок! Если после улучшения экономической ситуации финансовое давление будет снято с нашего государственного организма лишь настолько, что он снова сможет сделать достаточно глубокий вдох, то сильнейший стимул для проведения действительно крупной реформы будет безвозвратно утерян»[38].

Сейчас, с точки зрения советников Гинденбурга, оставалось лишь несколько вариантов: концепция Шлейхера, направленная на приостановку работы рейхстага и установление военной диктатуры с некоторыми элементами социальной политики, была воспринята большинством промышленных союзов критически: их пугала социалистическая фразеология Шлейхера. Сам Шлейхер также потерял поддержку в руководстве рейхсвера из‑за опасности гражданской войны, которой была чревата его концепция. Роспуск парламента и новые выборы, с другой стороны, считались слишком рискованными, поскольку в связи с приближающимся экономическим подъемом такое решение грозило новым усилением рабочих партий и, таким образом, либо рестабилизацией Веймарской системы, либо даже участием коммунистов во власти.

Оставался только вариант Папена, который продолжал пользоваться одобрением большинства буржуазно-консервативных групп – но с одним решающим отличием: после того как провалилась попытка расколоть НСДАП, теперь нужно было признать претензии Гитлера на лидерство в случае сотрудничества с НСДАП. С Гитлером обеспечивалась, казалось бы, стабильность правительства, но одновременно существовала опасность, что импульс массового национал-социалистического движения превратит запланированное частичное партнерство НСДАП в правлении старой элиты в автократию и что при определенных обстоятельствах даже революционные и антикапиталистические течения, особенно в СА, смогут добиться самостоятельности.

Но если удастся создать достаточно надежные гарантии против таких тенденций к независимости, такой риск представляется управляемым. На самом деле фон Папен работал над такой системой безопасности с середины декабря: «концепция обрамления», которая уже неоднократно обсуждалась ранее, здесь была обновлена, но теперь в первоначально отвергнутом варианте с Гитлером в роли рейхсканцлера. С Папеном в качестве вице-канцлера и председателем НННП Гугенбергом в качестве «экономического диктатора», с неоднократными заявлениями Гитлера в пользу продолжения автономной капиталистической экономики, с численным меньшинством представителей НСДАП в предполагаемом президентском кабинете Гитлера/Папена и авторитетом рейхспрезидента, – со всеми этими факторами риск того, что НСДАП станет независимой, хотя и нельзя было исключить, но вроде можно было держать под контролем.

С начала января Папен занимался подготовкой свержения Шлейхера. Окончательным переломным моментом стали массовые жалобы крупных промышленников Гинденбургу на политику Шлейхера и их выбор в пользу правительства Гитлера/Папена. Когда Шлейхер не получил от рейхспрезидента желаемых полномочий для повторного роспуска рейхстага и, таким образом, потерпел поражение на следующей сессии рейхстага, он подал заявление об отставке. Это открыло дорогу Гитлеру. 30 января 1933 года Гинденбург привел к присяге новый кабинет министров, в который, кроме Гитлера как рейхсканцлера, вошли только два национал-социалиста, Геринг и Фрик, но девять консерваторов. Это правительство также не имело парламентского большинства, но функционировало как еще один президентский кабинет, как уже и правительства Брюнинга, Папена и Шлейхера до него.

Но все же эта передача власти была чем-то иным, поскольку за новым рейхсканцлером стояли не только, как в случае с Папеном и Шлейхером, кукловоды из круга Гинденбурга, но и миллионы членов массовой партии, с огромной партийной армией и преданными последователями – движение необычайно динамичное, безжалостное и жаждущее власти, провозгласившее своей целью полную отмену демократии, парламентаризма и верховенства закона, а также преследование и уничтожение своих противников. Вечером 30 января национал-социалисты массовыми маршами и факельными шествиями отпраздновали «всенародное восстание», поскольку именно так они восприняли назначение Гитлера рейхсканцлером.

Почти три года, предшествовавшие приходу Гитлера к власти после отставки правительства Мюллера, были отмечены экономическим крахом, социальным обнищанием и политической катастрофой. Растущее число уже не контролируемых полицией ожесточенных столкновений между СА и коммунистами усиливало впечатление хаоса. Это чувство, взывающее к разрыву с системой, отвечало намерениям двух радикальных партий и поощрялось ими в меру их возможностей: коммунистами – потому что они, безмерно переоценивая свои силы, видели здесь революционную ситуацию, складывающуюся в их пользу; национал-социалистами – потому что они понимали, что к ним обратятся только в чрезвычайной ситуации.

Однако решающим фактором прихода Гитлера к власти стала, прежде всего, последовательная работа ведущих групп рейхсвера, крупных союзов промышленников, правых партий и тех советников рейхспрезидента, что толкали его к установлению авторитарной непарламентской элитарной диктатуры. Когда другие возможности были исчерпаны и отвергнуты, НСДАП рассматривалась как безусловно нежеланный, но приемлемый союзник в достижении этой цели. По сравнению с военными диктатурами 1920‑х годов, установленными в других европейских странах, опора на праворадикальное массовое движение, как в Италии, представала весьма многообещающим путем, поскольку не отрицала массовое общество, а охватывала его: это была своего рода плебисцитарная легитимация диктаторского режима. Ведь, по словам Генриха Августа Винклера, «там, где уже существовала сильная социалистическая промышленная рабочая сила, правое контрдвижение также должно было опираться на массы. Если часть „властной элиты“ хотела использовать такие массы, ей приходилось не быть слишком разборчивой»[39].

Поэтому «правительство национального сплочения», сформированное 30 января 1933 года, учитывало оба фактора: и расчет консервативных правых, видевших в новом раскладе правление старой элиты, которая теперь, в отличие от своих предшественников, переживала длительную стабилизацию благодаря союзу с националистическим массовым движением; и расчет национал-социалистов, для которых 30 января означало «захват власти». Разрешение Гинденбурга распустить рейхстаг и назначить новые выборы в рейхстаг также дало им возможность использовать ресурсы правящей партии для развязывания уличной динамики, которая превратила кабинет Гитлера/Папена в «общенародную революцию».

С этой точки зрения «захват власти» национал-социалистами был результатом попыток консервативной элиты установить правительство, не ограниченное парламентом. Если смотреть шире, это объяснялось тем, что после повторного краха германской экономики все большая часть германского общества потеряла доверие к Веймарской политической системе, к сочетанию парламентской демократии, социального конституционного государства и либерального капитализма, и была настроена на поиск более радикальных и перспективных альтернатив.

В этом отношении предыстория «захвата власти» уходит корнями за пределы веймарских лет в позднюю фазу XIX века, когда начался поиск социального порядка, соответствующего этим процессам перемен, в связи с быстрой индустриализацией и сопровождавшими ее глубокими изменениями, но и когда на сцену вышли силы, делавшие ставку на радикальные альтернативы устаревшему буржуазному обществу. До 1914 года этот быстро усиливающийся поиск ориентации все еще происходил в чрезвычайно динамичном и нестабильном, но и чрезвычайно успешном обществе рейха, так что политические центробежные силы еще можно было сдерживать, хотя путь к войне не в последнюю очередь был обусловлен именно этими силами.

Однако с эскалацией радикального национализма во время Первой мировой войны и после непонятого и непринятого поражения началась частично горячая, частично холодная гражданская война, которая получала дополнительную подпитку от все новых и новых кризисов и не могла быть сдержана даже стабилизирующими контрсилами в 1924 и 1929 годах. Таким образом, «захват власти» национал-социалистами означал конец противостояния между конституционным движением и его националистическими противниками, в котором шла борьба за порядок индустриального общества и которое определяло контуры внутренней политики Германии, начиная с 1917 года.

То, что началось сейчас, уже не может быть понято в традиционных категориях реакции и реставрации. Январь 1933 года означал скорее фундаментальный отказ не только от Веймара, но и от варианта конституционного государства, парламентской демократии и либерального капитализма, а также их политических и культурных проявлений, как они распространились с начала века и утвердились после 1918 года. Это был отнюдь не отказ от «модерна», от промышленности, массового общества и технологий; это был какой-то радикально иной модерн, в котором общество отказывалось от принципов демократии, либерализма, универсальности и прав человека, еще не зная точно, к какой цели его ведут.

Часть третья: 1933–1945 годы

7. ДИНАМИКА НАСИЛИЯ

«ЗАХВАТ ВЛАСТИ»

Менее чем через год после назначения Гитлера рейхсканцлером французский посол в Берлине Андре Франсуа-Понсе писал о ситуации в Германии: «К концу 1933 года национал-социалистическая Германия вполне устоялась – со всеми своими обычаями, своими институтами, своим лексиконом, своим новым приветствием, своими лозунгами, своей модой, своим искусством, своими законами и праздниками. Ничего не упустили. Всеимперский партийный съезд в Нюрнберге, „съезд победы“ в начале сентября показывает Германию законченной, совершенной, торжествующей». Проницательность посла, несомненно, ограничивалась политическими событиями в государственных и партийных верхах, и, конечно, завораживающее впечатление, производимое массовыми шествиями и пропагандой нового режима, также сыграло свою роль. Но Франсуа-Понсе, национал-либерал старой закалки, был трезвым наблюдателем с хорошими связями во всех политических лагерях в столице империи. Он не оставил без внимания «насилие правительства по отношению к церквям и евреям» и «эксцессы его военизированных отрядов», хотя подобные эксцессы не удивили его, учитывая резкость смены политического курса в Германии. Ведь «что поражает в этой революции, так это скорость, с которой она происходила, а также легкость, с которой она повсеместно проходила, и незначительность встреченного ею сопротивления»[1].

То, что новому режиму при Гитлере менее чем за год удалось осуществить полную смену системы, включавшую все элементы революции, и что эта политика рассматривалась подавляющим большинством населения как чрезвычайно успешная, – это был процесс такой огромной силы и эмоционального накала, что он уже воспринимался современниками как внутри, так и за пределами Германии как глубокий перелом, как смена эпох.

Ядром концепции, в соответствии с которой новое правительство Гитлера сформировало свою программу в феврале 1933 года, было создание «народной общности» (Volksgmeinschaft). Сам термин был лейтмотивом критики современности со всех политических лагерей в течение пятидесяти предшествовавших тому лет. В нем порицание классовой организации индустриального общества, разрушающей социальное единство, и межрелигиозного конфликта сочеталось с неприятием партий и парламентаризма, основанных на разобщенности и столкновении интересов. Знаменитые слова Вильгельма II, сказанные 1 августа 1914 года, – «Я не знаю больше никаких партий и конфессий, все мы сегодня – братья-немцы», – выразили это критическое отношение и вызванное им стремление к единству.

Это не было специфически германским явлением. По всей Европе после войны резко усилились социальные волнения. Забастовки и революционные восстания, с одной стороны, конфликты между этническими группами в новообразованных национальных государствах, с другой, способствовали развитию в Испании и Италии, в Польше, Венгрии и Югославии, а также Греции и Болгарии авторитарных режимов, которые постулировали преодоление внутренних политических разногласий и создание национального единства и обещали в случае необходимости добиться этого силой. Здесь, как и в метрополиях западных демократий, внутреннее разделение между классами осуждалось как противоестественное состояние, а согласно утопическим представлениям радикальных левых классовая борьба должна была быть прекращена революцией и должно было быть установлено бесконфликтное равенство. В Германии, однако, эти линии разрывов были особенно ярко выражены и как национальные, так и социальные противоречия чрезвычайно обострены проигранной войной.

Именно с этого началась агитация национал-социалистов. В своей правительственной декларации Гитлер прежде всего дал оценку наследию демократической эпохи. Предыдущие правительства «ноябрьских партий», сказал он, развалили нацию и оставили после себя «одни руины», разоренное «крестьянское сословие», миллионную армию безработных и «рост духовного, политического и культурного нигилизма». Поэтому главной задачей правительства стало «восстановление духовного и волевого единства нашего народа во всех классах и сословиях». Главными политическими задачами Гитлер назвал преодоление массовой безработицы и аграрного кризиса, реформирование отношений между рейхом, входящими в него государствами и муниципалитетами, продолжение социальной политики и восстановление внешнеполитического равноправия Германии. Предпосылкой к этому, однако, было «преодоление коммунистического разложения» и, соответственно, «классового безумия и классовой борьбы»[2].

Эта программа, изложенная патетическим и в то же время преувеличенно-набожным языком того времени, определенно придерживалась традиций предыдущих правительственных программ. Шлейхер и фон Папен также объявили о «реформе рейха», преодолении партийной системы и парламентской демократии, борьбе с коммунистами, возрождении внешней политики, перевооружении и ликвидации экономического кризиса. Однако внутри страны Гитлер сформулировал свои цели гораздо четче и жестче, как, например, в обращении к руководству имперской армии 3 февраля: «полный разворот нынешних внутренних политических условий в Германии», «извести марксизм с корнем», «поставить несогласных на колени», «укреплять волю к борьбе всеми средствами», «самое жесткое авторитарное управление государством. Устранить раковое поражение демократии», «создание вермахта – важнейшая предпосылка для достижения цели восстановления политической власти». Устранение внутренних политических противников, установление авторитарного режима, перевооружение и восстановление внешнеполитической силы с возможностью скорой войны – таковы были основные цели, обнародованные здесь Гитлером. Но даже они лишь стилистически отличались от публично провозглашенных целей национал-консервативных реформаторов рейха[3].

Решающее отличие от предыдущих правительств заключалось скорее в том, что политика Гитлера была поддержана и приведена в действие столь же радикальными и столь же рвущимися в дело народными массами, видевшими в назначении Гитлера рейхсканцлером не начало очередного президентского правления, а «захват власти» национал-социалистической партией под руководством фюрера. Динамика, возникающая из этих отношений между фюрером и его последователями, уже наглядно отличала нацистское движение от других, предыдущих радикально-правых групп. Теперь она сохранялась на уровне государственной власти и обеспечивала постоянное раздвигание и стирание границ в ходе политических потрясений.

Вскоре стало ясно, что сформулированные 1 февраля цели соответствовали принципам части населения, явно превышавшей когорту сторонников радикальных правых. Тот факт, что «система» Веймарской республики потерпела крах и что необходимость в новом порядке ощущалась как в экономике, так и в обществе, и в политических институциях, был в основном подтвержден всеми политическими партиями за исключением социал-демократов, несмотря даже на сильные расхождения в том, как именно этот новый порядок должен выглядеть. Более того, политическая агония кризисных лет после 1929 года настолько усилила потребность в политическом лидерстве, в жестких действиях и способности принимать решения, что все что угодно казалось лучше, чем продолжение этой агонии. «Даже если мы наделаем много ошибок, – заявил Геринг в марте 1933 года – мы все равно будем действовать, причем сохраняя самообладание»[4]. Как убежденность в провале Веймарской республики, так и потребность в более решительном правительстве стали благоприятными предпосылками для политического переворота, начатого теперь национал-социалистами. Одни считали изменения в целом правильными, даже если были не согласны с частностями, как, например, основной электорат политических правых и их сторонники глубоко в буржуазно-либеральном, а также католическом лагере. Среди остальных, прежде всего сторонников рабочих партий, а также политического католицизма активизм гитлеровского движения встретил отрицание и гнев, но одновременно и пассивное восхищение, потому что у них самих не было ничего подобного, что можно было бы противопоставить энергии, жестокости и юношескому энтузиазму нацистского движения.

Таким образом, в течение примерно 18 месяцев – до объединения 2 августа 1934 года должностей рейхсканцлера и рейхспрезидента в лице Гитлера как «фюрера и рейхсканцлера» – новому режиму удалось создать систему порядка, по существу отвечавшую политическим и идеологическим целям радикальных правых, к которым они стремились примерно с 1917 года. Всего за несколько месяцев она почти полностью лишилась принципов либерализма, демократии и верховенства закона. Потрясения затронули внутреннюю и внешнюю политику, а также экономику, общество и культуру – и тот факт, что все происходило одновременно и с бешеной скоростью, стал причиной значительной части их воздействия.

В политике Гитлер сначала добился от Гинденбурга разрешения на новые выборы – «последние выборы на долгое время», по словам фон Папена, который, как и большинство национал-консерваторов, считал выборы совершенно необязательными в будущем[5]. Однако Гитлеру и НСДАП новые выборы давали возможность, подкрепленную теперь уже государственными средствами власти, добиться большинства в рейхстаге, которое позволило бы им провести далеко идущие и долговременные конституционные изменения. Это требовало хотя бы приблизительного соответствия конституции, чтобы быть уверенным в лояльности министерских чиновников, а также получить одобрение рейхспрезидента. В то же время использовались возможности нового учреждения.

Изначально исходили из ожидания или даже уверенности в попытке коммунистического восстания, как это неоднократно уже случалось в веймарские годы при планировании чрезвычайных ситуаций и гражданской войны. Чрезвычайное постановление от 4 февраля, разработанное еще при Шлейхере, запрещавшее коммунистические собрания и публикацию коммунистических и социал-демократических газет, стало первым шагом на этом пути. В то же время Геринг как исполняющий обязанности министра внутренних дел Пруссии организовал политическое запугивание противников, назначив 50 тысяч человек из штурмовиков, членов СС и Стального шлема (Stahlhelm) «помощниками полицейских» и разрешив применение огнестрельного оружия против коммунистов[6]. Это стало началом террора в ранее считавшихся невозможными масштабах против противников национал-социалистов, в первую очередь против коммунистов, которые теперь считались практически вне закона и повсюду подвергались преследованиям и гонениям со стороны новых сил порядка.

Второй шаг был сделан с помощью так называемого «Декрета о пожаре в Рейхстаге». Ведь когда в ночь с 27 на 28 февраля загорелся Рейхстаг и всего через несколько часов голландский каменщик Маринус ван дер Люббе был арестован как поджигатель, никто не верил, что он действительно действовал в одиночку. Левые были твердо убеждены, что национал-социалисты подожгли Рейхстаг, символ презираемого ими парламентского правления, чтобы получить предлог для насильственных действий против своих противников. С другой стороны, правые столь же убежденно твердили, что пожар в Рейхстаге послужит сигналом для коммунистического восстания, которого так долго ждали. Радостное, почти недоверчивое удивление нацистских лидеров при известии о пожаре в Рейхстаге указывает на это обстоятельство. Ведь мысль о том, что такой провокационный акт может стать предлогом для насильственных действий против левых, была им не чужда. Однако теперь им на помощь как нельзя удобнее пришла случайность.

Кабинет фон Папена уже подготовил указ о чрезвычайном положении в случае гражданской войны под кодовым названием «План штабной игры Отта», который приостанавливал действие основных законов и наделял правительство диктаторскими полномочиями. С небольшими изменениями этот проект был принят рейхспрезидентом 28 февраля как чрезвычайный указ «О защите народа и государства». Эти положения, вскоре ставшие известными как «постановление о пожаре в Рейхстаге», отныне устанавливали своего рода постоянное чрезвычайное положение, ликвидируя конституционное государство. Этот указ послужил основой для отмены всех важных фундаментальных прав, для создания «вспомогательной полиции» и, в дальнейшем, концентрационных лагерей для произвольных арестов политических оппонентов и запрета в последующие месяцы всех непопулярных партий и групп. Еще в ночь на 1 марта полиция и подразделения штурмовиков арестовали в ходе рейда тысячи коммунистических активистов – больше 1500 в одном Берлине, в том числе многих депутатов рейхстага от КПГ. Офисы партии были закрыты, а ее газеты запрещены. В последующие недели было арестовано более 7000 коммунистов, включая лидера партии Эрнста Тельмана. Большинство из них попало в тюрьмы, но многие, особенно в провинциях, также и в «дикие» лагеря, которые были быстро созданы повсюду, где штурмовики помещали своих политических противников в заключение и жестоко обращались с ними. В то же время национал-социалисты воспользовались возможностью арестовать некоторых из своих самых высокопоставленных оппонентов среди левых интеллектуалов, в том числе Эриха Мюзама, Карла фон Осецкого и Эгона Эрвина Киша[7].

Однако, за исключением рабочих партий, среди населения в целом эта первая волна террора отнюдь не встретила однозначного неприятия, поскольку страх перед коммунистическим переворотом прочно связывал все буржуазные и национальные силы со времен восстаний и попыток радикально-левых путчей в послевоенные годы. Так, в католической прессе под заголовком «Конец Москве» можно было прочитать, что чрезвычайное постановление «наконец-то нанесет удар по источнику болезни немцев, по язве, в течение долгих лет отравлявшей и заражавшей немецкую кровь, – большевизму, смертельному врагу Германии. <…> От убийц, душегубов и отравителей может быть только самая жесткая защита, расплата за террор – смертная казнь. Фанатики, которые хотели превратить Германию в азиатский воровской притон, должны быть обезврежены. <…> Речь идет не только о партиях, речь о Германии, более того, о всей западной культуре, основанной на христианстве»[8].

Избирательная кампания по выборам в рейхстаг 5 марта была отмечена уличным террором нацистов-боевиков, направленным прежде всего против рабочих партий: в результате погибло более 50 противников национал-социалистов и 18 самих нацистов. В то же время, однако, национал-социалисты в эти недели впали в пропагандистское безумие и, по словам американского посла Сакетта, создали впечатление, «что в Германии существует только одна великая партия»[9]. На самом деле, однако, национал-социалисты получили всего 43,9 процента голосов при очень высокой явке избирателей (почти 89 процентов) и, таким образом, не добились абсолютного большинства. Немецкая национальная народная партия потеряла не много (8,0 вместо 8,9 процента).

Неудивительно, что Коммунистическая партия Германии потеряла голоса после всеобщего возмущения ее предполагаемым участием в поджоге Рейхстага и последовавшей за этим волны преследований. Набранные КПГ 12,3 процента примерно соответствовали результату выборов 1930 года, и ее пять миллионов избирателей были, вероятно, самыми верными сторонниками КПГ и поддерживали свою партию даже после волны преследований на протяжении предыдущих недель. Социал-демократическая партия Германии потеряла совсем немного, набрав 18,3 вместо 20,4 процента; потери Национал-социалистической немецкой рабочей партии компенсировались успехами КПГ. Две католические партии также почти удержали свои позиции (Центристы и Баварская народная партия набрали 13,9 вместо 15 процентов). Таким образом, в целом католическая и социалистическая среды оказались стабильными с небольшими потерями. Либеральные партии между тем почти утратили всякое значение: Немецкая народная партия получила только 1,1 процента голосов, а леволиберальная Немецкая демократическая партия, которая баллотировалась под названием Немецкая государственная партия (Deutsche Staatspartei), еще целых 0,8 процента. Национал-социалисты добились успеха со всех сторон: как от бывших избирателей буржуазных партий и многочисленных мелких правых партий, так и от впервые голосующих и ранее не голосовавших, от социал-демократов, а также от КПГ.

Из мартовских выборов можно сделать три вывода. Во-первых, НСДАП одержала крупную победу на выборах, охватила почти весь буржуазный лагерь и перетянула много голосов у левых. Это был четкий мандат на право-авторитарное, националистическое правительство. Во-вторых, 56,1 процента избирателей тем не менее за НСДАП не голосовали. Она получила большинство голосов только вместе с НННП. Поэтому единоличное правление партии Гитлера также не было результатом выборов. Но в-третьих, если сложить голоса за явно антиконституционные партии (НСДАП, НННП, КПГ), то более 64 процентов, или почти две трети избирателей однозначно проголосовали против Веймарской республики, а силы конституционной революции 1917 года и Веймарской коалиции 1919 года уменьшились до 30 процентов. Поэтому один результат этих выборов был очевиден: избиратели хотели положить конец республике.

Однако для целей национал-социалистов было достаточно и той доли голосов, которую они получили. Вместе с НННП они обрели было абсолютное большинство, и они начали им пользоваться. Всего за несколько недель после выборов им удалось разрушить конституционный строй Веймарской республики и, в неизменном сопровождении шумных массовых шествий и пропагандистских митингов, номинально установить диктатуру. Сначала они свергли правительства в тех странах, которые еще не были национал-социалистическими. Образцом послужило смещение прусского правительства фон Папеном годом ранее. Нацистские отряды провоцировали столкновения со своими противниками, после чего рейхсминистр внутренних дел объявлял чрезвычайное положение и назначал на этой основе рейхскомиссара.

Удивительно, как просто это все происходило. Например, в Гессен-Дармштадте местные партийные отделения с середины февраля непрерывно направляли в имперское МВД сообщения о том, что столкновения с коммунистами нарушают общественный порядок. В результате рейхсминистр внутренних политических дел назначил рейхскомиссара на следующий день после выборов в рейхстаг и поместил избранного премьер-министра под домашний арест. Шумные митинги и водружение флагов со свастикой на правительственные здания сопровождали эти рокировки и наводили на мысль о «захвате власти» снизу. Захват власти в городах и муниципалитетах ничем не отличался – здесь также отряды штурмовиков арестовывали социал-демократических или католических мэров или городских советников и заставляли их уйти в отставку[10].

Хотя национал-социалисты получили на выборах в рейхстаг лишь чуть менее 44 процентов голосов, в последующие две недели им удалось взять под контроль все входившие в Германскую империю государства и почти все муниципалитеты. Теперь стало ясно, насколько подавляющим было впечатление от наступления коричневых батальонов на власть в стране, но также и то, какое значение придавалось насилию и запугиванию со стороны нацистских ополченцев и насколько бессильными и парализованными уже были их противники. Коммунисты были ликвидированы как политическая оппозиция уже в первые дни после пожара в Рейхстаге. Они не были готовы к организованному сопротивлению против диктатуры правого крыла, поскольку в предшествовавшие месяцы они сосредоточились в основном на борьбе против социал-демократии («социал-фашистов»), которую они, приняв позицию сталинизированной коммунистической партии Советского Союза, рассматривали как «главную опору буржуазии». Более того, почти все силы справа от СДПГ объединились в борьбе против коммунистов, и организованная попытка восстания со стороны КПГ, вероятно, привлекла бы к действию и имперские вооруженные силы.

Социал-демократия скорее укрепилась, чем ослабла благодаря достойным результатам выборов, но ее руководство было вынуждено почти бессильно наблюдать за взаимодействием правительственной политики и уличного террора. Открытое сопротивление новому режиму было бесполезным, а также противоречило политическому имиджу партии, которая придерживалась принципов законности и ненасилия. В любом случае большинство ведущих социал-демократов предполагали, что кабинет Гитлера, как и другие президентские правительства до него, провалится в течение нескольких месяцев. Это убеждение они разделяли со многими иностранными наблюдателями, и с марта 1933 года оно казалось вполне реалистичным. Что могла сделать эта кучка националистических хулиганов и дилетантов, недовольных сектантских лидеров и восторженных фанатиков, чтобы добиться того, чего ранее не удавалось ни леволиберальной, ни консервативной элите: разрешения экономического кризиса, стабилизации политической ситуации, восстановления спокойствия и доверия? Зачем в сложившихся условиях идти на вооруженное столкновение, которое невозможно выиграть с учетом существующего соотношения сил, но которое приведет к многочисленным жертвам и поставит под угрозу существование партии?[11]

Главной причиной очевидного бездействия рабочих партий, однако, был невиданный по своим масштабам террор, который теперь осуществляли отряды нацистской милиции. Только в Пруссии в марте 1933 года около 20 тысяч коммунистов были взяты «под защитный арест», не считая заключенных в лагерях штурмовиков, которые теперь появлялись повсюду. «Ни один из бойцов Рот-фронта, который „в период борьбы“ хоть раз избил штурмовика или посмотрел на него свысока, не избежал личной мести победивших коричневых», – отмечал позже Рудольф Дильс, первый после прихода нацистов к власти шеф политической полиции Берлина, рассказывая об оргии насилия в первые недели[12].

«Борьба за уничтожение марксизма» была лозунгом, под которым даже национал-консерваторы в правительстве согласились с эскалацией террора нацистских боевиков и согласились с уничтожением конституционных гарантий. Тем не менее, учитывая жестокую силу нацистского движения, некоторые из консервативных и буржуазно-националистических союзников Гитлера начали сомневаться в том, что заложенная здесь динамика действительно столь «ограниченна», сколь они думали. Их успокоил грандиозный спектакль, устроенный 21 марта на открытии нового Рейхстага в Потсдаме. Преклонение одетого в гражданское Гитлера перед рейхспрезидентом Гинденбургом в увешенном орденами мундире, праздничное богослужение, возложение венков, органный концерт и хорал «Встаем мы на молитву» должны были, по мысли только что назначенного министром пропаганды Йозефа Геббельса символизировать объединение старых прусско-вильгельмовских традиций с новым «национальным движением». Протестантский священник Отто Дибелиус в своей проповеди на богослужении в честь праздника недвусмысленно одобрил действия национал-социалистов против своих противников: «Когда государство применяет свою власть против тех, кто подрывает основы государственного строя, против тех, прежде всего, кто едкими и подлыми словами разрушает брак, поносит веру и оплевывает смерть за отечество, – тогда пускай оно осуществляет свою власть во имя Божье. <…> Новое начало в истории государства всегда так или иначе отмечено насилием. Ибо государство – это власть. Новые решения, новые ориентиры, изменения и потрясения всегда означают победу одного над другим. А когда на карту поставлена жизнь и смерть нации, тогда государственная власть должна быть использована мощно и основательно, будь то во внешней или внутренней политике»[13].

Представление в Потсдаме произвело впечатление. С одной стороны, здесь перед германской и международной общественностью должно было быть продемонстрировано «вновь обретенное единство» германского народа, а с другой, велась подготовка к сессии рейхстага через два дня, где должно было быть проведено голосование за «Закон о чрезвычайных полномочиях», который официально положит конец республике и установит диктатуру.

Для этого требовалось большинство в две трети голосов в рейхсрате и рейхстаге. В земском представительстве это уже было обеспечено назначением рейхскомиссаров, которые подчинялись правительству. В рейхстаге также было заранее обеспечено математическое большинство в две трети голосов путем манипуляций: голоса отсутствующих депутатов-коммунистов, большинство из которых находились в тюрьме, были засчитаны как «воздержавшиеся», как и голоса отсутствующих социал-демократов. Один из самых несгибаемых их представителей, министр внутренних дел Пруссии в течение долгих лет социал-демократ Карл Северинг был арестован по дороге в здание оперного театра Кроля, где временно заседал рейхстаг после пожара.

444 депутата проголосовали за. Ни один из буржуазных, католических или консервативных депутатов не выступил против законопроекта. Только социал-демократы с их 94 голосами отклонили его. Таким образом, рейхстаг принял решение о лишении себя полномочий (и одновременно о лишении полномочий рейхспрезидента). В течение четырех лет – по истечении которых действие закона регулярно продлевалось, в конце концов простым указом, – правительство рейха могло по своему усмотрению принимать любые, даже неконституционные законы, а также заключать договоры с иностранными державами. «Исторический день, – торжествовала газета «Фёлькишер беобахтер». – Парламентская система капитулирует перед новой Германией. В течение четырех лет Гитлер сможет сделать все, что посчитает нужным: с одной стороны, искоренить все пагубные силы марксизма; с другой, создать новую народную общность. Начинается великое предприятие! Настал день Третьего рейха»[14].

До августа 1934 года, когда Гитлер после смерти Гинденбурга занял пост президента Германии и объявил национал-социалистическую революцию завершенной, национальная диктатура, задуманная в «Законе о чрезвычайных полномочиях», разрасталась последовательно, но с поразительной быстротой. Власти был лишен не только рейхстаг, но и, по его примеру, были распущены и вновь открыты как органы аккламации парламенты земель и местные представительства. К лету все партии, кроме НСДАП, были распущены или вынуждены распуститься самостоятельно, профсоюзы распались, все важные лоббистские группы были реорганизованы или в них доминировали национал-социалисты, а влиятельные учреждения, за редким исключением, были привержены целям и методам «национальной революции».

То, что это произошло так быстро и без особого сопротивления, а наоборот, даже вызвало одобрение и признание среди многих, кого это коснулось, было, конечно, связано с огромным импульсом национал-социалистических формирований, продвигавших эти изменения, но также и с парализующим страхом, быстро распространившимся среди противников и потенциальных жертв нацистов и все более усиливавшимся от сообщений о том, что происходило в лагерях СА и подвалах полицейских управлений.

Но лишь этим не объяснить ни коллективную самосинхронизацию значительной части социальных институтов страны, происходившую почти повсеместно и одновременно в спортивных ассоциациях и филармонических оркестрах, научно-исследовательских институтах и университетах, а также профессиональных ассоциациях, молодежных группах, равно как национальных партиях и объединениях, – ни решение, принятое более чем тремя миллионами немцев, вступившими в НСДАП с января 1933 по конец 1934 года, тем самым утроив ее состав. Конечно, среди них было немало оппортунистов и карьеристов, но даже они реагировали на основное социальное течение, ставшее в эти месяцы заметным. Ссылки на харизму Гитлера тоже недостаточны, поскольку большинство немцев по-прежнему знали Гитлера как несколько нелепого путчиста 1923 года и восторженного уличного агитатора. Нимб почти непогрешимого «фюрера» только со временем увеличивался и, вероятно, по-разному воспринимался в отдельных возрастных группах.

Напротив, основная идея «национальной революции», а именно устранение множества политических, социальных и культурных сил во имя создания национального «единства», встретила одобрение даже у многих из тех, кто таким образом потерял свой голос и влияние; ведь с «раздроблением» и «разобщением» германского народа были устранены предполагаемые причины упадка Германии. Общность интеллектуалов и разнорабочих, мужчин и женщин, армии и рейха, южных немцев и пруссаков, католиков и протестантов, либералов и социалистов: «восстановление единства» и преодоление «катастрофического разделения германского народа» были, наряду с «разгромом марксизма», самыми используемыми лозунгами этих недель и месяцев и значили куда больше, чем пропаганда. Они выражали весь дискомфорт от сложной игры политических сил, сосуществования и противостояния социальных и политических интересов и трудоемкого поиска компромиссов и временных коалиций, которые находили свое отражение в разделении властей, партий, бизнес-ассоциаций и, не в последнюю очередь, в многоголосой публичной сфере и сделали жизнь в модерном индустриальном обществе такой трудной и непонятной для многих. Отказ от плюрализма и системы институционализированных столкновений интересов, который нацистское правительство теперь осуществляло на практике, воспринимался в этой перспективе не столько как узурпация власти одной партией, сколько как утверждение естественного национального единства народа против искусственной социальной и политической фрагментации в модерном многопартийном государстве. Стремление к единству было связано с ожиданием восстановления национальной силы и выхода из перманентного экономического, политического, социального кризиса, длившегося уже двадцать лет. Поэтому акцент на безжалостности и бескомпромиссном радикализме, с которым Гитлер пытался достичь своих целей, был воспринят примерно половиной населения как признак того, что он может преуспеть в их достижении.

Так, национал-социалисты пропагандировали уничтожение профсоюзов в мае и запрет СДПГ в июне 1933 года как борьбу против оплотов классовой борьбы, то есть против дробления германской нации на социальные группы по интересам – и во многих случаях это воспринималось именно так. Даже разрушение структур рабочего движения прикрывалось лозунгом национального единства: в 1933 году это выразилось в возведении 1 мая в ранг праздника национального труда, а годом позже – в создании Германского трудового фронта как символа «национального единства всех созидателей»[15].

Нахождение общего языка с церквями было задачей более сложной. Конечно, национал-социалисты встретили большую симпатию среди протестантов задолго до 1933 года, и неудивительно, что национал-социалистическая партия «немецких христиан» сумела получить две трети мест на церковных выборах летом 1933 года и избрать своего кандидата Мюллера «рейхсепископом». Евангелистские молодежные объединения, насчитывающие более миллиона членов и являющиеся крупнейшим молодежным объединением в Германии, все равно склонялись к национальному лагерю и в декабре 1933 года объединились в гитлерюгенд. Но были и встречные течения, выступавшие против политизации религии и создавшие встречное движение в лице Исповедующей церкви, к которой присоединилось около трети пасторов. Примечательно, что после этого национал-социалисты потеряли интерес к дальнейшей унификации протестантизма, тем более что критика ограничивалась внутрицерковными проблемами и в остальном не противостояла политике нового режима[16].

У католиков ситуация была иной. Конечно, и здесь было много точек соприкосновения с целями нацистского правительства: неприятие модерной «асфальтовой культуры», а также пропаганда авторитарного правления. Но католический центр, каким бы национальным он ни казался, был одним из создателей Веймарского государства наравне с левыми либералами и социал-демократами, и поэтому нацисты взирали на него с тем же подозрением, что и на обширную социально-культурную сеть католической среды с ее молодежными объединениями, учреждениями социального обеспечения и профсоюзными организациями.

Поэтому тем более удивительно, что Ватикан теперь предоставил эту сеть в распоряжение рейха в рамках политической бартерной сделки. В соглашении («Конкордате») между правительством рейха и Ватиканом, заключенном в июле 1933 года, Гитлер предоставил католикам признание католического религиозного образования, сохранение конфессиональных школ и право на деятельность католических организаций при условии, что они служат исключительно религиозным целям: все это были долгожданные цели католицизма в Германии, для достижения которых теперь, казалось бы, наконец настало благоприятное время. В свою очередь, через несколько недель после подписания Конкордата многочисленные культурные и политические организации католицизма были вынуждены самораспуститься по приказу Рима, как и сама Партия центра. Ради обеспечения своей основной, пастырской деятельности немецкий католицизм сдал свою политическую и социальную структуру в Германии.

С другой стороны, нацистский режим получил благодаря соглашению с Ватиканом огромный международный авторитет и легитимность и, не в последнюю очередь, одобрение среди германских католиков. Между тем политический католицизм продолжал в дальнейшем казаться нацистскому правительству опасным и с ним часто боролись, особенно на уровне приходов, где католики во многих случаях оставались сплоченными и противостояли давлению партии и государства[17].

ЗАКРЕПЛЕНИЕ ДИКТАТУРЫ

Таким образом, к осени 1933 года почти все политические и социальные институты и организации уже были приведены в соответствие новому режиму или запрещены. В любом случае желаемая «народная общность», казалось, была в значительной степени создана политически. Таким образом, НСДАП значительно расширила свои задачи и полномочия и во многих областях функционировала наряду, а то и вместо государственного административного аппарата. Однако совершенно неограниченные претензии на государственные синекуры и пенсионные должности, которые теперь выдвигали нацистские активисты «военного времени», вызывали критику и сопротивление со стороны преимущественно национально-консервативных высокопоставленных государственных чиновников. Более того, теперь стало ясно, что устранение институционализированных конфликтов интересов не означает исчезновения самих этих конфликтов. Поскольку партий и ассоциаций больше не существовало, как и полноценной общественной сферы, возникшие столкновения интересов вскоре перекинулись на институты режима – департаменты, партийные отделения и органы власти. Именно здесь начались дикие разборки по поводу раздела полномочий, остававшиеся одной из характерных черт диктатуры вплоть до падения режима в 1945 году. Но не споры о полномочиях или количество институций, ревностно охраняющих свои полномочия, отличали Третий рейх от парламентского конституционного государства: даже в демократических странах споры о компетенции и ведомственные баталии широко распространены. Скорее, больше не существовало институционализированных и конституционных способов и пространств коммуникации, разрешения конфликтов и поиска компромиссов, которые в демократических странах служат для предотвращения эскалации конфликтов интересов, но которые были упразднены в ходе «национальной революции» как символы раздора и заменены прокламациями народного единства. Как следствие, отсутствовали регулируемые механизмы балансирования разнонаправленных интересов. Надежность и предсказуемость действий правительства колебалась, и то, какие группы преобладали, зависело от довольно случайных констелляций власти.

Однако это в определенной степени компенсировалось выдающимся положением Гитлера, который все больше и больше входил в роль фактического суверена. Регулярное правительство вскоре перестало существовать. Вместо этого министры должны были представлять рейхсканцлеру взаимно согласованные предложения, решения по которым Гитлер принимал единолично. Заседания кабинета министров были редки, а с 1938 года – вообще не проводились; министры были обязаны подчиняться фюреру и рейхсканцлеру. Каждый желающий угадать, какое ведомство одержит верх в случае разногласий, должен был прежде всего знать, как Гитлер думает, чувствует и принимает решения. Таким образом, доступ к фюреру стал решающим ресурсом власти, и убедительность доводов или численность заинтересованной группы теперь значили меньше, чем то, как решит фюрер.

В этом отношении выдающееся положение Гитлера в системе власти также было следствием, функцией стремления к единству, к отбрасыванию различий интересов, – в результате чего взвешивание аргументов и поиск баланса и компромисса были заменены решением фюрера, завоеванию которого теперь подчинялись все усилия министров, членов партии и чиновников[18].

Власть Гитлера зиждилась на трех столпах: на лояльности ведущих предпринимателей, администрации и армии, на одобрении примерно половины населения и на эффективности его собственного «движения», в котором штурмовики сыграли выдающуюся роль в «захвате власти». Весной 1934 года армия партии выросла почти до четырех миллионов членов за счет интеграции «национальных военных объединений», прежде всего отрядов «Стального шлема», насчитывавших большое количество членов и, таким образом, численно превосходивших НСДАП. СА участвовала в значительной части уличных боев предшествовавших лет и считала себя основной силой национал-социализма. Из этого ее лидер, Эрнст Рём, исходил в своих требованиях: штурмовики должны были рассматриваться прежде всего как «краеугольный камень грядущего национал-социалистического государства»; перед ними прежде всего должна была быть поставлена задача «завершить национал-социалистическую революцию и создать национал-социалистический рейх»[19] «бок о бок с вооруженной силой» как «третий столп власти нового государства» – наряду с армией и полицией, а не после них[20]. На самом деле по крайней мере с момента завершения этапа захвата власти штурмовики не имели реальной задачи в новом государстве. Однако это резко контрастировало с теми завышенными ожиданиями, которые члены ассоциации возлагали на свою ассоциацию. Поэтому неоднократные призывы Рёма к «продолжению революции» усилили в экономике и администрации страх перед «коричневым большевизмом». Это в еще большей степени относилось к вооруженным силам. Планы Рёма превратить свои четырехмиллионные войска в некий специфически национал-социалистический вермахт, который постепенно заменит старую имперскую армию, казались той экзистенциальной угрозой и, учитывая стотысячную армию рейхсвера, это опасение не было лишено оснований[21].

Когда в речи 17 июня 1934 года вице-канцлер фон Папен, самый высокопоставленный представитель национал-консервативных союзников Гитлера, с неслыханной доселе суровостью раскритиковал условия национал-социалистической диктатуры и осудил «эгоизм, отсутствие характера, нечестность, неправедность и самонадеянность под прикрытием германской революции», с точки зрения Гитлера, против нацистского государства был открыт «второй фронт». Это казалось серьезной угрозой для нового режима, но в то же время давало возможность отвергнуть претензии на власть как штурмовиков, так и консервативных критиков, а также более прочно привязать традиционные лидерские группы к диктатуре. 30 июня в ходе акции, предусмотрительно подготовленной отрядами СС при поддержке войск, Гитлер расправился с верхушкой СА и рядом консервативных критиков и старых соперников, включая Рёма, бывшего рейхсканцлера фон Шлейхера – своего соперника по неудавшейся попытке переворота в ноябре 1923 года, государственного комиссара генерала фон Кара, своего внутрипартийного оппонента Грегора Штрассера и других – всего не менее 89 человек[22].

«Ночь длинных ножей», также известная как «Путч Рёма», стала важным поворотным пунктом в истории нацистского режима, поскольку ознаменовала переход от фазы захвата власти, когда Гитлер еще делил власть с лидерами различных направлений «национального движения», к национал-социалистической диктатуре, при которой таких тормозящих связей больше не существовало. С разгромом СА оппозиция внутри партии была подавлена до такой степени, что до конца существования режима в нацистском движении так и не возникло организованного контртечения.

Вместе с тем поспешные попытки правовой легитимации демонстрировали стремление режима действовать на основании закона, по крайней мере внешне, что по-прежнему имело большое значение для признания среди элиты и значительной части населения. Впоследствии кампания убийств была санкционирована быстро принятым «Законом о защите государства» от 3 июля 1934 года, и министр юстиции национал-социалистической Германии Гюртнер поспешил объяснить, что этот закон на самом деле не создавал никакого нового закона, а лишь подтверждал уже существующий. В кабинете министров Гитлера поздравили за его действия. В частности, министр обороны Бломберг на следующий день после массового убийства, в том числе двух генералов, поблагодарил Гитлера в указе по рейхсверу «за его решительные и смелые действия, с помощью которых он спас германский народ от гражданской войны». Рейхспрезидент фон Гинденбург также прислал поздравительную телеграмму. Через несколько дней в рейхстаге Гитлер открыто признал свою ответственность за совершенные убийства: «В этот час я был ответственен за судьбу германской нации и, таким образом, являлся верховным судьей германского народа». А известный конституционный юрист и националист Карл Шмитт, который был близок к фон Папену, а теперь быстро переметнулся на сторону Гитлера, вторил ему в «Дойче юристенцайтунг»: «Фюрер защищает закон от наихудших злоупотреблений, когда в момент опасности он, в силу своего лидерства как верховный правитель, устанавливает закон самостоятельно»[23]. Эта интерпретация, которая также упразднила разделение властей в лице фюрера и отменила необходимость в правовой обусловленности фюрера, через месяц после смерти Гинденбурга нашла отражение и в объединении законом должности рейхспрезидента с должностью рейхсканцлера. Гитлер вынес этот закон на референдум 19 августа и узаконил его, получив почти девяносто процентов голосов, причем плебисцит этот характеризовался насилием и манипуляциями. Однако это не только постулировало объединение двух высших государственных постов и назначение Гитлера «фюрером и рейхсканцлером», но подтверждало одобрение народом действий, предпринятых в ходе убийств 30 июня[24].

Эти покушения также изменили роль армии в структуре власти нацистского государства. СА была ликвидирована как конкурент, и монопольное положение рейхсвера как вооруженных сил страны теперь было бесспорным, но какой ценой! Приняв участие в подготовке убийств 30 июня, жертвами которых стали также два генерала, рейхсвер стал пособником нацистского руководства, потерял свою независимость и полностью связал себя обязательствами перед Гитлером. Поэтому 2 августа по предложению министра рейхсвера Бломберга армия была вновь приведена к присяге: на сей раз лично Гитлеру.

Наконец, «Путч Рёма» ознаменовал также и начало превращения СС в один из самых могущественных институтов того, что теперь называлось Третьим рейхом. Изначально это была небольшая вспомогательная организация в рамках СА, созданная в основном в качестве личной охраны Гитлера, но ее «рейхсфюрер», экономист-аграрник Генрих Гиммлер сумел создать свою собственную позицию власти, последовательно беря под контроль политическую полицию на местах, значение которой неуклонно росло.

ПОЛИТИКА В ОТНОШЕНИИ ЕВРЕЕВ

Благодаря НСДАП, впервые в Европе к власти пришла крайне антисемитская партия. В предыдущие годы она, как и ее лидер, не оставляла сомнений в том, что считает небольшое еврейское меньшинство в Германии ответственным за значительную часть проблем, с которыми Германия боролась, особенно после становления индустриального общества и тем более после Первой мировой войны. «Без удаления еврейства и преодоления его безумных заблуждений, – говорилось в январском номере журнала „Национальзоциалистише монатсхефте“ за 1933 год, – не бывать оздоровлению немецкого народа <…> освобождению от господства неполноценных, избавлению от фразы как прикрытия антинациональных устремлений». Поэтому «борьба с еврейством» означала «нападение на вражескую центральную власть»[25]. Хотя количество крайне антиеврейских заявлений в предвыборных кампаниях 1930–1933 годов было несколько урезано руководством НСДАП, чтобы привлечь на свою сторону избирателей и из слоев населения, не разделяющих антисемитских настроений, среди сторонников нацистов существовала твердая уверенность, что теперь-то, после прихода к власти, они предпримут против евреев жесткие действия.

Этого опасались и сами евреи. Многие из них поначалу недооценивали значение 30 января, но в редакции газеты «Юдише рундшау» в те дни четко осознавали важность этого события: «Как евреи мы столкнулись с тем, что враждебная нам сила захватила власть в Германии. <…> Национал-социализм – это враждебное евреям движение, антисемитизм заложен в его программу в такой степени, в какой этого не было ни у одной партии прежде, и значительной частью своих агитационных успехов он обязан беспринципному подстрекательству против евреев»[26].

И действительно, сразу после назначения Гитлера рейхсканцлером дискриминационные меры против евреев усилились в рейхе повсеместно, а вскоре, усилившись после пожара Рейхстага, начались и жестокие нападения на отдельных евреев. Например, 9 и 10 марта отряды штурмовиков в Мюнхене по инициативе местного партийного руководства напали на известных лидеров мюнхенских левых, а также на евреев. Торговые помещения еврейских компаний были разрушены, евреи-торговцы были подвергнуты издевательствам и побоям. «На моих глазах, – сообщал один из наблюдателей, – люди из СА средь бела дня кнутами гонят перед собой человека. На нем ни туфель, ни носков, ни пиджака, ни брюк, только рубашка и рваное нижнее белье. На шее у него висит плакат с надписью „Я, еврей Зигель, никогда больше не буду жаловаться на национал-социалистов“»[27].

В тот же день Гитлер заявил, что не одобряет подобные эксцессы. С другой стороны, Герман Геринг, несший непосредственную ответственность как премьер-министр Пруссии, категорически отказался позволить, чтобы еврейские магазины охранялись полицией. Антиеврейская политика режима поначалу, несомненно, не имела какой-то четкой программы действий. Унижать евреев, вытеснять их с влиятельных постов, конфисковывать их имущество и с помощью насилия и угроз заставлять их покинуть страну – в этом национал-социалисты были едины. Какие долгосрочные перспективы вытекают из этого, остается неясным, – но в любом случае они будут самыми радикальными из всех мыслимых, как бы они ни выглядели. Динамика конкурентной борьбы была установлена уже в самом начале. «Ведомства, партийные организации, суды и полиция соревнуются в преследовании и пытках беззащитных евреев, – отмечалось в отчетах СДПГ в изгнании о Германии. – Если какой-либо официальный орган проявляет хоть немного снисхождения, немедленно вмешивается партийная пресса – со „Штюрмером“ во главе – и обличает нерадивых судей, государственных служащих и сограждан»[28]. Когда дело касалось евреев, обратить вспять достигнутый уровень радикализма было практически невозможно.

Когда сообщения о притеснениях и бесправии евреев в Германии начали учащаться, это вызвало реакцию в соседних европейских странах и, прежде всего, в США. В конце марта 1933 года в Нью-Йорке прошла большая акция протеста против антиеврейской политики гитлеровского режима, которая вызвала большой переполох во всем мире, потому что многочисленные нападения на евреев были точно описаны и собраны вместе, чтобы составить общую картину. Для германского правительства, боровшегося за международное признание, это было досадным обстоятельством; для нацистского движения это было доказательством работы мирового еврейства против Германии и поводом для призыва к национальному антиеврейскому бойкоту в первые дни апреля. Это дало возможность членам партии и нацистским военизированным формированиям реализовать свои антиеврейские побуждения к действию. Патрули штурмовиков маршировали повсюду перед еврейскими магазинами, универмагами и практиками еврейских врачей и адвокатов, а сообщения о нападениях на еврейские культурные учреждения, уличных демонстрациях и жестоких избиениях поступали почти изо всех городов рейха.

Тем не менее акции 1 апреля не увенчались полным успехом. «Отношение публики к необычным сценам вчерашнего дня, похоже, было в основном пассивным, – написала лондонская „Таймс“ два дня спустя. – Спонтанный и активный антисемитизм мало распространен среди масс»[29]. Нападения на евреев и еврейские учреждения в большинстве своем были встречены нееврейским населением с неодобрением. Иначе обстояло дело, когда власти предпринимали как бы законные действия против евреев: противодействие этому было незначительным, даже если подобные меры угрожали экономическому выживанию евреев.

Уже в первые недели и месяцы после захвата власти нацистами на еврейское население обрушился поток дискриминационных указов и специальных правовых норм. Уже 7 апреля закон «О восстановлении профессиональной гражданской службы» позволил немедленно отправить в отставку политически неугодных чиновников, и прежде всего евреев. В университетах власти начали изгонять еврейских ученых. То же самое касалось судей, прокуроров и адвокатов-евреев: им было запрещено заниматься своей профессией либо были наложены ограничения. 25 апреля новый прием еврейских студентов был ограничен квотой в 1,5 процента от количества тех, в ком текла «немецкая кровь». 21 мая евреи были отстранены от военной службы. Паутина дискриминационных мер становилась все гуще и гуще, постепенно затрагивала все сферы деятельности и жизни и насчитывала к началу войны более 1400 отдельных постановлений[30].

В этом контексте антиеврейские инициативы часто исходили от муниципалитетов или отдельных земель. Здесь евреям без законных оснований запрещалось входить в гостиницы и рестораны, еврейские магазины просто закрывались или еврейские предприятия бойкотировались. Резкие посягательства на базовые права человека соседствовали с, казалось бы, смешными мелочами, которые теперь также подлежали строгому регулированию. Казалось, что чиновники и функционеры ассоциации хотят превзойти друг друга в ловкости, изобретательности и хитрости. Так, город Кёльн уже в марте 1933 года запретил евреям пользоваться муниципальными спортивными сооружениями. В начале апреля Ассоциация германских боксеров исключила евреев из своих рядов. 19 апреля власти Бадена запретили использовать идиш на рынках тяглового скота. 24 мая Германский гимнастический союз, как постепенно почти все клубы и ассоциации, потребовал от своих членов предоставить доказательства арийского происхождения всех своих бабушек и дедушек. Термин «ариец» (применительно к немцам, а не евреям) теперь начал утверждаться в официальных приказах. 17 сентября 1933 года прусские власти разрешили организовывать частные лотереи исключительно арийским предпринимателям. Фотографировать разрешалось только «арийским фотожурналистам». Евреям также запрещалось выступать в качестве жокеев или наездников. В июле 1934 года в Бад-Киссингене евреям было запрещено пользоваться муниципальными банями, а в Саксонии им было отказано в признании в качестве зубных техников[31].

«Нередко центральные органы власти реагировали на далеко идущие указы на местном и региональном уровнях дистанцированием и умеренными поправками. Однако всего через несколько недель выходили новые указы, узаконивавшие то, что уже практиковалось на местном уровне. Эта взаимосвязь между радикализацией на низовом уровне, последующей умеренностью со стороны партийных или государственных властей и следующей за этим легализацией была характерна для еврейской политики режима и в значительной степени способствовала ее интенсификации – а также ее принятию. Ведь по сравнению с громкими и в основном насильственными уличными акциями, официальный указ теперь представлялся законным и более приемлемым вариантом действий в любом случае, даже если он содержал положения, немыслимые еще несколькими неделями ранее.

У руководства режима не было конкретной концепции политики в отношении евреев, но было бы неверно считать, что отдельные шаги были спонтанными и постепенно радикализировались. «Правовые меры, принятые правительством до сих пор, – писал в мае 1933 года эксперт по расовым исследованиям в „Имперском министерстве внутренних дел“ Иоахим Герке, – представляют собой процесс чистки. <…> Весь народ просвещается по еврейскому вопросу, учится понимать, что национальная общность – это общность крови, впервые постигает идею расы <…>. Все предложения, предполагающие перманентный статус, долговременное урегулирование евреев, не решают еврейского вопроса, потому что они не отделяют евреев от Германии. И это главное <…>. Нам надо строить наше государство без евреев; они могут оставаться лишь пришельцами без гражданства, не имеющими постоянного правового положения. Только так Агасфер будет вынужден в последний раз взять в руки посох»[32].

Целью дискриминации и актов насилия было изгнание евреев из Германии – и эта стратегия оказалась эффективной. Уже в 1933 году страну покинули 37 тысяч евреев, в последующие годы – 23 тысячи и 21 тысяча. Дальше дело обстояло примерно так же. К концу 1937 года эмигрировали в общей сложности 125 тысяч человек, или около четверти проживавших в стране евреев[33]. Для ускорения эмиграции Германия оказывала поддержку сионистским организациям, целью которых было создание еврейского государства в Палестине. С другой стороны, организации «германских евреев», пытавшиеся способствовать ассимиляции евреев, подвергались гонениям.

В то же время беспорядки против евреев в отдельных городах и районах вновь и вновь служили способом выпустить пар для жаждущих действий нацистских военизированных формирований, и весной 1935 года такие нападения вновь значительно участились. На берлинской улице Курфюрстендамм проходили массовые акции против еврейских предприятий, в которых, в частности, участвовала гитлерюгенд. Однако критика предпринимательских ассоциаций по отношению к таким беспорядкам также усилилась, поскольку они наносили ущерб их экономическим интересам[34].

Прежде всего, гестапо и служба безопасности (СД) – служба внутренней разведки СС, возглавляемые Рейнхардом Гейдрихом, приступили к разработке концепции того, как убедить евреев как можно быстрее эмигрировать, учитывая при этом экономические интересы империи. «Еврейский вопрос», говорилось в служебной записке от 9 сентября 1935 года, «не должен решаться путем применения силы, жестокого обращения с людьми, нанесения ущерба личной собственности или других отдельных действий». Скорее, «принцип равенства должен быть отменен и в сфере свободного предпринимательства», чтобы «разрушить засилье евреев в экономике». Приток евреев в крупные города должен был быть ограничен, смешанные браки между немцами и евреями запрещены, а сексуальные отношения между немцами и евреями должны были стать уголовно наказуемым преступлением; кроме того, паспорта евреев должны иметь специальные отметки. С другой стороны, уличные акции вполне приветствовались: «Наиболее действенным средством лишения евреев чувства безопасности является народный гнев, выливающийся в беспорядки, – говорилось в отчете еврейского отдела СД в конце 1936 года. – Несмотря на незаконность, этот метод оказывает длительный эффект, как показал „бунт на Курфюрстендамм“»[35].

Нюрнбергские законы, спешно принятые по инициативе Гитлера в сентябре 1935 года, учитывали это настояние. Новый «Закон о гражданстве рейха» положил конец гражданскому равноправию германских евреев. Отныне «гражданами рейха» могли быть только люди «немецкой крови». Закон «О защите немецкой крови и немецкой чести» сделал брак и внебрачное сожительство между неженатыми евреями и неевреями уголовно наказуемыми. На основании этого закона в последующие месяцы и годы еврейские мужчины по всей Германии подвергались доносам, преследованиям и приговорам за фактические или предполагаемые отношения с «арийской» женщиной, часто в сочетании с публичными доносами на одного или обоих участников. Однако даже после принятия этого закона поначалу оставалось неясным, кого именно следует считать евреем, а кого нет. Исследователи расы постулировали, что определение еврея должно быть сделано в соответствии с объективным определением состава крови, но на деле такого метода не существует. Поэтому было решено считать расовым евреем любого, у кого было не менее трех еврейских бабушек и дедушек, причем решающим фактором была религиозная принадлежность.

Человек с двумя еврейскими дедушками или бабушками отныне считался «полукровкой» (Mischling). Под эту совершенно новую категорию подпадало около 150 тысяч человек, которые теперь также подвергались дискриминации. Однако до конца нацистской диктатуры оставалось неясным, что с ними будет дальше. Около 50 тысяч браков между евреями и немцами-неевреями теперь считались «смешанными браками», и партнерам в этих союзах также было неясно, как к ним будут относиться в дальнейшем. Многие не выдержали давления и развелись. Если они оставались вместе, то партнер-нееврей оказывался в невыгодном положении в профессиональном и личном плане. Евреям брак с «арийцем» начиная с 1941 года спасал жизнь, поскольку они освобождались от депортации. Но никто из них не мог этого ожидать или знать заранее[36].

Всего через два с половиной года после прихода к власти национал-социалистов германские евреи были урезаны в правах. Эти меры, а также заявленные далеко идущие планы на будущее были направлены на то, чтобы обратить вспять эмансипацию евреев, произошедшую за сто лет до того, лишить их средств к существованию и за очень короткий срок полностью изгнать из Германии – в общем, это был процесс, о котором всего несколькими годами ранее почти никто за пределами узкого круга фёлькиш-активистов не мог даже помыслить.

В то время как постоянные нападения и акты насилия со стороны нацистских ополченцев, к которым присоединилось заметное количество отрядов гитлерюгенда, все еще могли восприниматься как экстремизм политически фанатичных меньшинств, Нюрнбергские законы установили расовый антисемитизм в качестве основы для административных действий государства – и таким образом узаконили нарушение основных принципов юридического равенства и прав человека. Для самих евреев эти законы означали не только все более распространяющуюся дискриминацию, но и почти полную изоляцию. «В плане социальной жизни уже можно с полным основанием говорить о невидимом еврейском гетто», – с удовлетворением отмечала Служба безопасности в Гамбурге в конце 1937 года. «Человек больше не чувствует свою принадлежность к немецкому народу, – объяснял один германский еврей репортерам СДПГ в изгнании («Сопаде»). – Мысленно ощущаешь себя эмигрантом в собственной стране».

И все же настроения среди многих евреев сильно колебались. «То кажется, что какая-то мера режима рушит все надежды, – отметила Служба безопасности в Гамбурге, – потом снова чудятся признаки того, что официальное преследование евреев не будет продолжаться. Но у многих евреев не хватает смелости принять решительное решение и сжечь все мосты»[37]. Это особенно верно в отношении стариков и более бедных людей. К лету 1941 года страну покинули около 270 тысяч евреев. Но примерно столько же оставалось в стране, пока в 1941 году эмиграция не была запрещена и не началась депортация в лагеря смерти.

Экономические аспекты враждебного отношения к евреям занимали видное место уже с момента зарождения модерного антисемитизма. Приписывание недостатков и издержек современного капитализма действиям небольшой группы, которая особенно преуспела в промышленности, торговле, банковском деле и либеральных профессиях и, очевидно, имела значительное влияние на рыночные силы посредством тайных каналов, было настолько соблазнительно простым объяснением необъяснимых в противном случае движений делового цикла и рынка капитала, что его приняли даже те, кто не считал себя антисемитом. Эта идея укреплялась в кризисные фазы веймарских лет, прежде всего, во время инфляции до 1923 года, а затем снова после мирового экономического кризиса, начавшегося в 1929 году.

Поэтому неудивительно, что антиеврейская кампания была направлена в первую очередь против еврейских предприятий и компаний. С самого начала экономическое давление на евреев было связано также с коррупцией, грабежом и обогащением. В основном это были партийные функционеры, но часто и сотрудники или конкуренты еврейских лавочников или ремесленников, которые с помощью доносов и насилия пытались извлечь выгоду из их экономической экспроприации. Таким образом, к концу 1935 года уже было ликвидировано или передано нееврейским владельцам около четверти всех еврейских предприятий, после чего режим приступил к передаче еврейских предприятий в «арийские» руки посредством соответствующих юридических актов, а также начал передавать выручку от продажи и частные активы в налоговые органы. «Налог на бегство из рейха» (Reichsfluchtsteuer) облагал имущество эмигрантов налогом в размере 25 процентов, и он достиг таких масштабов, что в 1938 году казна получила от налога на бегство больше доходов, чем от подоходного налога. Кроме того, желающие эмигрировать должны были заплатить за перевод капитала пошлину в размере сначала 20 процентов, затем 68 процентов, через год – 81 процент и, наконец, в 1939 году – 96 процентов[38]. Однако нацистские власти были более осторожны в отношении крупных еврейских компаний, главным образом потому, что закрытие таких предприятий означало бы потерю множества рабочих мест. Только когда в 1936 году экономическая ситуация начала заметно улучшаться, от сдержанности отказались и здесь. Теперь крупные банки и страховые компании также стали участвовать в «деевреизации немецкой экономики». Все крупные компании были за относительно короткое время отобраны у еврейских владельцев. Еврейские директора банков, страховых компаний и промышленных предприятий были постепенно уволены. Возникла настоящая «торговля ариизацией», в которой попечительские советы, «эмиграционные агенты», маклеры и адвокаты организовывали экспроприацию еврейских предприятий и извлекали из этого огромную прибыль. Из приблизительно 100 тысяч еврейских фирм, существовавших с 1933 года, около 7 тысяч были к лету 1938 года «ариизированы» или закрыты. Начиная примерно с 1938 года, как пишет историк Франк Байор о развитии событий в Гамбурге, «„ариизация“ стала „гонкой за обогащением“, в которой особенно хорошо разбирались национал-социалисты, способные завладеть прибыльными компаниями. Коррупция и кумовство определяли характер „ариизации“ на этом этапе»[39].

Ограбление немецкого еврейства начиная с 1933 года было одной из крупнейших экспроприаций в истории Германии, и оно, безусловно, имеет много общего с другими революциями ХX века в сфере частной собственности. Однако в Советском Союзе с 1917 года или в странах Восточного блока после 1945–1946 годов была разрушена капиталистическая система в целом. В Германии же после 1933 года часть экономики, определяемая расовыми критериями, была выведена из состава национальной экономики, а экономика в целом была ограничена и контролировалась государственными нормами, но при этом сохраняла свой частно-экономический характер. Таким образом, политика ограбления евреев нарушала не только закон, но и принципы капиталистической системы собственности и коммерческого доверия. Но, столкнувшись с возможностью обогащения, устранения конкурентов и поглощения крупных, порой всемирно известных компаний, бенефициары отодвигали все коммерческие принципы на второй план, тем более что грабежи осуществлялись самими государственными экономическими и финансовыми органами и прикрывались попытками легитимации, хотя и очень слабыми. Например, в своем меморандуме о четырехлетнем плане в августе 1936 года Гитлер объявил, что «все еврейство должно быть привлечено к ответственности за весь ущерб, нанесенный германской экономике и, следовательно, германскому народу отдельными случаями этого преступного поведения». Здесь политика «деевреизации германской экономики» провозглашалась защитной мерой, «репарацией», то есть попыткой немцев призвать к ответу виновных в кризисах и катастрофах германской экономики[40].

Преследование евреев, за которым очень внимательно следили крупные газеты США, Англии или Франции, в самой Германии до 1938 года встречало поразительное безразличие. Теперь это было связано и с репрессивным аппаратом режима, который тем временем значительно расширился. Никто не хотел связываться с гестапо или нацистскими активистами, когда дело касалось действий против группы, от которой большинство немцев были далеки, а многие выступали против. Руководство СДПГ в изгнании, например, далекое от антисемитизма, написало в своем отчете за январь 1936 года, что социалистически ориентированные рабочие, безусловно, были «решительными противниками беспорядков». В то же время многие считали правильным «преодоление еврейского засилья раз и навсегда, и чтобы за евреями была закреплена определенная сфера деятельности». Большинство рабочих «не согласны с жесткими методами <…> но все равно говорят: „Это не вредит большинству евреев“». Аналогично и с католиками: мюнхенский кардинал Фаульхабер в письме священнику, который был расстроен преследованием евреев, признавал, что нацисты поступали с евреями, конечно, не по-христиански, но сейчас «для высших церковных властей насущны гораздо более важные вопросы настоящего времени <…> тем более что можно предположить, и отчасти это уже произошло, что евреи могут помочь себе сами»[41].

То, что преследование евреев не было в центре внимания, объясняется еще и тем, что насыщенная последовательность крупных событий этих лет не давала передышки и создавала атмосферу перманентной напряженности, неустанно поддерживаемой руководством режима с помощью помпезных постановок и прикрывала дискриминацию, преследования и бесправие политических оппонентов и евреев. На фоне успехов режима в экономике, в снижении безработицы и во внешней политике такие события воспринимались как досадные, но неизбежные побочные эффекты. «Большинство революций сопровождается царством террора», – писал британский посол в Берлине своему министру иностранных дел. По сравнению с этим немецкая революция «в целом была мягкой. Хотя многие невинные люди, несомненно, были убиты, заключены в тюрьмы или подверглись жестокому обращению, а доброе имя Германии как цивилизованной страны серьезно пострадало за рубежом, переход мог бы быть более кровавым»[42].

ИЗМЕНЕНИЯ В ФУНКЦИИ ТЕРРОРА

Одним из важнейших условий быстрого и почти полного уничтожения всех оппозиционных сил в стране был захват политической полиции. Глава СС Генрих Гиммлер сумел за короткий срок превратить политическую полицию всех входивших в Германскую империю государств, в том числе и прусскую политическую полицию, известную как «гестапо», в единый и жестко управляемый репрессивный аппарат. СС отличалась от других партийных организаций и прежде всего от СА своей элитарностью и нацеленностью на расово-биологические идеалы и технократическую эффективность. Когда Гиммлеру также было поручено строительство системы концентрационных лагерей для негосударственного преследования противников нацистского государства, СС окончательно превратилась в новый центр власти в рамках режима, название которого отныне стало символом террора.

Позднее политическая полиция была объединена со Службой безопасности (СД), подотчетной ей организацией, основанной как разведывательная служба. Единым руководителем обоих подразделений был глава СД Рейнхард Гейдрих. Это обеспечило преследование противников режима в соответствии с политическими и идеологическими целями национал-социалистов. В то же время границы между государственным институтом и политической организацией начали размываться. Однако обычная административная система и Генеральная полиция, начальником которой Гиммлер стал в 1936 году, должны были по-прежнему подчиняться принципам правового государства; это должно было укрепить доверие населения к законности действий полиции. Однако это не распространялось на политическую полицию. Она не подчинялась юридическим нормам и получала указания непосредственно от фюрера[43].

Важнейшим инструментом этого весьма специфического сочетания властных и идеологических установок на подавление противников режима стали концентрационные лагеря, и названия первых «концлагерей», самым крупным из которых был Дахау, быстро приобрели в стране пугающую репутацию.

Теперь, спустя всего несколько лет после начала нацистского правления, «лагерь» уже был обычным явлением повседневной жизни и не сводился к месту преследования противников режима. В лагерях для безработных Службы труда рейха уже содержались десятки тысяч молодых людей, как и в лагерях для рабочих на автострадах рейха, а позже – в так называемом «Западном валу» на границе с Францией. С этим была связана идея о том, что с трудностями и вызовами модерной жизни проще всего справиться с помощью военной организации, милитаризации работы и жизни. Даже курсы повышения квалификации и подготовки студентов, врачей или юристов теперь организовывались «по-лагерному», школьников летом отправляли в лагеря отдыха, спортсменов в спортивные лагеря – в этом всегда отражалась временная, коллективная, военизированная природа понятия «лагерь». Повсюду лагерная организация, лагерные старосты, надзиратели, установленные правила, переклички и «продовольственные пайки» определяли повседневную жизнь и связывали лагерную жизнь с идеологией военно-природного, бессословного, коллективного и здорового существования – в противовес индивидуалистическим удобствам, предлагаемым гражданской жизнью в модерном мире[44].

Этот фон также имел определенное значение для восприятия и осмысления концентрационных лагерей. Они не только ассоциировались с чем-то временным и внегосударственным, выражая явное дистанцирование от прусской тюремной традиции, но и подразумевали исправление и воспитание, что отражалось, например, в надписи над входными воротами «Arbeit macht frei» («Работа освобождает»). Но это с самого начала оказалось камуфляжем. Сообщения об убийствах, пытках и терроре в лагерях быстро превратили концентрационные лагеря в синоним нацистского террора в целом.

На первом этапе нацистской диктатуры, примерно в начале лета 1934 года, по всей Германии были созданы малые и большие лагеря или другие учреждения тюремного типа для заключения политических противников национал-социалистов[45]. В концентрационные лагеря помещали в основном политических противников национал-социализма, особенно коммунистов, а также социал-демократов, профсоюзных деятелей и даже чиновников, отличившихся во время преследования национал-социалистов до прихода нацистов к власти. Кроме того, там были священнослужители, писатели, журналисты и другие люди, по каким-либо причинам не нравившиеся нацистам.

Оргия насилия, сопровождавшая подавление противников национал-социализма на этом этапе, стала шоком не только для немецкой, но и для международной общественности, поскольку такие чрезмерные и жестокие действия ранее не считались возможными в такой цивилизованной стране, как Германия. Это суждение все еще основывалось на стандартах демократической страны, и в этом контексте новые концентрационные лагеря были чем-то неслыханным, даже если насилие, которое здесь проявилось, было сравнимо с событиями в других диктатурах тех лет (например, в Италии при Муссолини или в Греции при Метаксасе, не говоря уже о Советском Союзе при Ленине и Сталине).

В 1936 году политическая полиция объединилась с уголовной полицией в «полицию безопасности» (Sicherheitspolizei). Это также привело к выходу на новый уровень преследований. Грань между уголовными и политическими преступлениями была стерта, а причины политического или уголовного поведения, подлежащего преследованию, все чаще рассматривались как наследственные или родовые, обусловленные расовой принадлежностью. Однако социобиологическая парадигма, лежащая в основе этих идей, не была специфически национал-социалистической: она существовала задолго до 1933 года и нашла широкую поддержку в академических кругах. В то же время она вызвала серьезную критику и неприятие как с точки зрения ее научной серьезности, так и этических последствий. В результате до 1933 года попытки воплотить теорию в практические действия в значительной степени блокировались. Даже планы по разрешению евгенической стерилизации на добровольной основе, в отличие от развития событий в других западных странах, не продвинулись дальше стадии предварительных парламентских консультаций[46].

Захват власти национал-социалистами расстроил это равновесие. Сторонники расистского мышления заняли руководящие посты, а их критикам заткнули рот или они замолчали по собственной воле. Одновременно то, о чем до этого момента только размышляли, начало применяться на практике, и начался процесс неуклонной радикализации этой практики. При этом «расовая политика» и «социальный вопрос» все больше и больше сливались воедино. Казалось, что появилась возможность решить социальные проблемы – путем устранения тех, кто считался их причиной. «Бродяг», «пьяниц», «воспитанников вспомогательных образовательных учреждений», «проституток», «тунеядцев», «гомосексуалистов», «закоренелых преступников» подвергали преследованиям потому, что их поведение отклонялось от считавшегося нормальным и рассматривалось как вредное для народной общности с одной стороны, потому что они наносили вред обществу и налагали на него издержки, с другой стороны, потому что их вредное поведение рассматривалось как врожденное и наследственное. То же самое касалось и «психически больных» – термина, который вскоре был быстро расширен.

Глава Управления расовой политики НСДАП доктор Вальтер Гросс, родившийся в 1904 году, один из ведущих теоретиков расовой политики нацистского режима, объяснил эту связь социальных и расово-биологических факторов в 1934 году в программном меморандуме об основных расовых установках нового государства. Помимо количественного сокращения населения, именно «качественное ухудшение наследственной ценности народа» и «смешение с отдаленными расами» уничтожали народы в прошлом и угрожают немецкому народу сегодня. «Качественное ухудшение» может быть остановлено только в случае, если будет восстановлен «жестокий и беспощадный, но в глубочайшем смысле справедливый, если угодно: божественный порядок вещей в природе», «который заключается в том, чтобы снова и снова отсеивать то, что не соответствует хотя бы среднему уровню»[47].

Представители различных дисциплин увидели в этом шанс выбраковать «безнадежные случаи» и сосредоточиться в первую очередь на тех, чьи отклонения казались поправимыми. Резкое сокращение во время глобального экономического кризиса ресурсов социальной системы способствовало подобному отношению. Первым шагом в этом направлении стал «Закон о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями», принятый в начале лета 1933 года. Соответственно, люди, страдающие «врожденным слабоумием», подлежали стерилизации, при этом под слабоумием понималась «любая степень психической неполноценности, которая может быть диагностирована как явно ненормальная в медицинском смысле». К 1945 году на основании этого закона было стерилизовано более 400 тысяч человек; 5500 женщин и 600 мужчин в результате этих процедур погибли[48].

Одновременно с законом о стерилизации был принят «Закон против опасных рецидивистов и о мерах уголовно-правового характера», после того как были отменены первоначальные планы, предусматривавшие, что закоренелые преступники также подпадут под действие «Закона о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями». В принципе, «не может быть никаких сомнений в том, что предрасположенность к преступлениям также является наследственной», – говорится в официальном комментарии к закону. Однако однозначное определение того, кто должен считаться преступником в силу наследственной предрасположенности, эксперты в области расовой гигиены и криминальной биологии пока дать не могли[49].

Круг затронутых этим законом был значительно шире – как за счет уголовных преступников, так и тех, кто был к преступности «предрасположен», поэтому введение термина «асоциальный» имело особое значение в данном контексте. Начиная с 1934 года над научным определением того, что такое «асоциальность», работали многочисленные институты и отрасли науки, особенно криминальные биологи и «исследователи цыганства», потому что «цыгане» оказались в центре попыток доказать причинно-следственную связь между девиантным социальным поведением, наследственностью и этнической принадлежностью.

В Германии, как и в большинстве европейских стран, представители группы, именуемой «цыганами», с конца XVIII века рассматривались как отсталые дефективные существа, поведение которых должно – и могло – быть изменено путем государственного вмешательства, воспитания и наказания. Модерный расизм, напротив, рассматривал «цыган» как низшие существа с точки зрения генетического материала, как «лишенных истории и культуры примитивов», по словам немецкого невролога и психиатра Роберта Риттера, который научно обосновал национал-социалистическую цыганскую политику, а позже также оказал сильное влияние на нее на практике. Поэтому перевоспитать «цыган» было нельзя, только «обезвредить». Предыдущие попытки «решить» «цыганский вопрос» с помощью полиции и социальных органов успехом не увенчались, поэтому необходимо было искать «новые пути» в «познании их расовых особенностей»[50].

Исследовательский центр Риттера начал систематический учет и изучение «цыган» весной 1937 года. При этом он тесно сотрудничал с Управлением уголовной полиции рейха (RKPA), которое, помимо «искоренения преступности», в первую очередь занималось «профилактикой преступности», направленной не в последнюю очередь против синти и рома. С 1938 года более двух тысяч заклейменных «асоциальными» немецких и австрийских «цыган» были отправлены в концентрационные лагеря рейха. Асоциальным элементом считался любой не имеющий оплачиваемой работы.

В результате «асоциальность» стала собирательным термином для обозначения любого поведения, которое так или иначе бросается в глаза обществу, воспринимается как неприятное или «противоестественное», но не может быть классифицировано с юридической точностью и является выражением наследственной предрасположенности, которую невозможно исправить, по крайней мере в большинстве случаев.

Организационным отражением этой концепции стало вышеупомянутое слияние уголовной полиции и политической полиции в полицию безопасности под руководством Гейдриха, а также создание новых концентрационных лагерей в Заксенхаузене и Бухенвальде. Это сопровождалось заметным расширением задач полиции как «врачевателя тела германского народа (Volk)» – «учреждения, тщательно следящего за политическим здоровьем немецкого народного организма, своевременно распознающего каждый симптом болезни и выявляющего микробы разрушения, возникли ли они в результате саморазложения или были занесены извне путем преднамеренного отравления, – и уничтожающего их любыми доступными средствами»[51].

Уже одни только размеры новых лагерей указывали на масштабы предполагаемого числа новых заключенных и надвигающуюся войну. В ходе рейдов и «операций» уголовной полиции под видом «асоциалов» арестовывали бродяг, нищих, рома, сутенеров и тому подобных, «имеющих многочисленные судимости за сопротивление, нанесение телесных повреждений, драки, незаконное пресечение границ и т. д., и тем самым продемонстрировавших, что они не желают вписываться в рамки народной общности». Таким образом, акцент в деятельности нацистских органов безопасности сместился с борьбы с политическими противниками на борьбу с «социально и биологически» нежелательными лицами. Начиная с 1937–1938 годов доля заключенных за политическую оппозицию национал-социализму сокращалась, а число заключенных по «социально-биологическим» причинам увеличивалось. В концентрационном лагере Бухенвальд на 1 июля 1938 года только 21 процент из 7723 заключенных были зарегистрированы как политические заключенные. 59,3 процента принадлежали к группе «тунеядцев» (Arbeitsscheu Reich), 13,8 процента считались профессиональными уголовниками (Berufsverbrecher) и 5,1 процента были «исследователями Библии» (Bibelforscher), как обычно называли Свидетелей Иеговы. Накануне войны число заключенных в концлагерях превышало 21 тысячу человек, а доля «политических» составляла около трети[52]. В эти годы лагерь стал визитной карточкой национал-социалистического правления. С одной стороны, их следовало понимать как воплощение вненормативной системы наказаний, отличной от традиционных правовых норм, применявшихся к гражданской жизни, и использовавшейся для изоляции, подавления и унижения действительных и потенциальных противников нацистов. Однако по мере утверждения режима и исчезновения заметного сопротивления эта функция лагерей стала утрачивать свое значение.

Теперь на первый план вышла вторая функция: лагерь как место социально-биологической сегрегации, где происходило разделение на ценные и бесполезные группы населения. Это функциональное изменение представляло собой новое измерение, как количественное, так и качественное, не имевшее исторических прецедентов и направленное на создание общества, которое, как утверждалось, не знало больше конфликтов, поскольку носители наследственной предрасположенности к девиантному и воспринимаемому социумом как «вредное» поведению были выделены, исключены из воспроизводства и, наконец, «искоренены».

Через три года после «захвата власти» национал-социалистическая система угнетения претерпела серьезные изменения, причем население в значительной степени не осознавало этого: основное внимание уделялось уже не преследованию политических противников, а отделению «чуждых обществу» элементов от немецкой народной общности.

ОРУЖЕЙНЫЙ БУМ И БОРЬБА ЗА РАБОЧИЕ РУКИ

Мировой экономический кризис привел к краху национальных экономик почти всех промышленно развитых стран. Обвал цен на фондовом рынке уничтожил огромные состояния, число банкротств компаний исключительно возросло. Однако правительства были перегружены задачей облегчить участь своего населения, которое мучилось от безработицы и нищеты.

Этот крах индустриальных капиталистических экономик привел к длительной дискредитации либеральной экономической политики и особенно мировой экономической системы. Критика теперь была направлена прежде всего на глобальную взаимозависимость торговых и финансовых отношений, на зависимость европейских экономик от США и на конвертируемость валют; только это позволило кризису распространиться так далеко. Вместо этого сейчас получали признание концепции отделения национальных рынков от международных. Вместо либерального принципа мировой торговли, для обеспечения стабильности экономического развития в промышленно развитых странах больше подходили крупные экономические зоны по образцу Британской империи или гегемонии США на американском континенте.

Таким образом, большинство экономически сильных стран начали жестче отгораживать свои экономики от мирового рынка. В Германии правительство Брюнинга уже отменило конвертируемость рейхсмарки в июле 1931 года и ввело систему квот на обмен валюты. Аналогичные меры были приняты британским правительством в 1931 году и французским правительством в 1936 году. С отменой золотой конвертируемости, последующей девальвацией доллара весной 1933 года, защитными тарифами, валютным управлением и демпинговыми ценами Соединенные Штаты окончательно встали на путь национального обособления и отрыва от мирового рынка.

Однако мировой экономический кризис, казалось, дискредитировал капиталистическую экономическую систему в ее либерально-статистической форме не только с точки зрения торговой политики, но и в отношении внутренней экономики. Было очевидно, что рынок не в состоянии найти выход из катастрофической экономической ситуации в промышленно развитых странах. Постепенно возобладало убеждение, что на это способно только государство. Антидемократические силы, наступавшие теперь по всей Европе, были без исключения государственническими и антилиберальными. Либеральные оппозиционные силы потеряли влияние и стали политически почти незначительными в Германии, а также во Франции, Австрии, скандинавских странах и в преимущественно правых авторитарных государствах Восточной, Центральной и Южной Европы[53].

В Германии осенью 1932 года более трети населения, в общей сложности около двадцати миллионов человек, жило в нищете и полагалось на государственную помощь. Приняв в декабре 1931 года чрезвычайный указ «О защите экономики и финансов, а также о защите мира в стране», правительство Брюнинга уже на ранней стадии отменило автономию коллективных переговоров и рыночное ценообразование. Теперь цены и зарплаты могли регулироваться государством. В мае 1932 года последовала первая государственная программа по созданию рабочих мест, в августе при фон Папене – вторая, а в декабре 1932 года при Шлейхере – третья. Национал-социалисты также последовали этому примеру, сделав «неотложную экономическую программу» главной темой своей избирательной кампании в 1932 году. Если раньше министерства выделяли на создание рабочих мест суммы в несколько сотен миллионов рейхсмарок, то теперь эта сумма должна была быть во много раз больше. И действительно, программы гитлеровского правительства по созданию рабочих мест с июня 1933 года составили в общей сложности более пяти миллиардов рейхсмарок, из которых около трех с половиной были потрачены в последующие три года: сначала в основном на строительные и ремонтные работы и благоустройство, а с осени 1933 года все больше на строительство автострад через всю страну, задуманных в конце 1920‑х годов. Как отмечал социолог Рудольф Хеберле в 1934 году, новый режим очень успешно пытался «представить меры, принятые новым правительством, как совершенно новые, как оригинальные идеи национал-социалистов», «даже если планы по ним уже лежали в столах правительства Брюнинга»[54].

Меры по созданию рабочих мест безусловно способствовали снижению уровня безработицы на этапе медленного восстановления экономики с начала 1933 года. Однако пропагандистская постановка программ, которая повсеместно создавала ощущение нового начала, засучивания рукавов и энергичного преодоления экономического кризиса, имела, пожалуй, еще больший эффект. То, что образы марширующих колонн рабочих с лопатами наперевес представляли собой своеобразный гибрид военного и сельскохозяйственного труда (в то время как подавляющее большинство безработных искали и находили работу в промышленности), ничуть не умаляло производимого ими впечатления напора и динамизма. Улучшилось не только экономическое положение, но и настроение работающих, чему способствовала и фиксация при новом режиме заработной платы на резко упавшем в период кризиса уровне. С 1929 года она упала более чем на 30 процентов.

Число безработных в Германии начало снижаться уже весной, а с лета 1933 года – все больше: от чуть менее 6 миллионов в январе 1933 года до 3,8 миллиона годом позже. Средний показатель за 1933 год составил 4,8 миллиона, а к 1934 году – уже 2,7 миллиона. Ничто так не укрепляло стабильность гитлеровского режима в предвоенные годы, как это стремительное снижение уровня безработицы. Однако, поскольку кризис в отдельных промышленно развитых странах протекал по-разному, а уровень безработицы, который к этому времени стал решающим показателем экономического развития, снижался во Франции и Великобритании, но прежде всего в США гораздо медленнее, чем в Германии, быстрое восстановление экономики в Германии в основном объяснялось внутриполитическими экономическими факторами или даже полностью приписывалось экономической политике гитлеровского правительства[55].

Это не совсем верно, но не рабочие бригады, направленные начиная с 1934 года на строительство дорог или осушение болот, привели к такому быстрому повороту, а исторически беспрецедентное по масштабам и скорости перевооружение. Уже на одном из первых заседаний своего кабинета 8 февраля 1933 года Гитлер не оставил сомнений в том, что перевооружение является самой важной целью и что даже создание рабочих мест должно служить в первую очередь «перевооружению» Германии. В ходе обсуждения бюджета рейха он отверг претензии отдельных ведомств и подчеркнул: «Каждая финансируемая государством мера по созданию рабочих мест должна оцениваться с точки зрения того, является ли она необходимой для перевооружения немецкого народа. Эта мысль всегда и везде должна быть на первом плане». Высшим принципом должно быть: «Все для вермахта. Положение Германии в мире в решающей степени определяется положением ее вооруженных сил. От этого также зависит положение немецкой экономики в мире»[56].

Несколькими днями ранее Гитлер еще более радикально объяснил свои цели руководству вооруженных сил. С точки зрения экономической политики переориентация на увеличение экспорта, и, таким образом, возвращение на мировой рынок, уже не представлялась возможной, хотя бы потому, что другие государства не позволили бы этого. Только когда Германия снова будет иметь сильную армию и сможет оказывать политическое влияние, можно будет думать о «борьбе за новые экспортные возможности». Лучшим вариантом, однако, было «завоевание нового жизненного пространства на востоке и его беспощадная германизация» – таким образом, по расчетам Гитлера, можно было бы обойтись без возобновления связи с мировым рынком. Но это были мечты на будущее; несомненным было то, что «только с помощью политической силы и борьбы можно было изменить нынешние экономические условия»[57].

Масштабы и скорость перевооружения уже в 1934 году резко возросли. Армия должна была быть быстро увеличена до 300 тысяч человек, одновременно началась работа по созданию военно-воздушных сил, для чего в мае 1933 года под руководством Геринга было создано отдельное министерство. Уже в 1934 году военно-морской флот также должен был быть расширен сверх пределов, установленных Версальским договором. Государственные расходы на вооруженные силы, включая секретные бюджеты, росли в геометрической прогрессии – с 1,9 миллиарда рейхсмарок в 1933 году до 4,1 миллиарда рейхсмарок в следующем году, и этот стремительный рост продолжался в последующие годы: в 1936 году он уже достиг 10,3 миллиарда, в 1937 году – 11,0 миллиарда, а в 1938 году – 17,2 миллиарда. Доля расходов вермахта в государственных бюджетах выросла с 4 процентов (1933) до 18 (1934) и, наконец, до более 50 процентов в 1938 году. Общие государственные расходы выросли на 70 процентов с 1933 по 1935 год, причем более половины этого роста пришлось на вермахт. Напротив, частное потребление и частные инвестиции даже в 1935 году все еще были значительно ниже докризисного уровня (минус 7 и 22 процента соответственно). Наконец, в 1938 году доля государственных расходов в национальном доходе достигла 35 процентов (во Франции – 30, в Великобритании – 23,8, в США – 10,7), из которых 74 процента составляли расходы на вооружение – таким образом, в 1938 году более четверти национального дохода Германии было потрачено на вооружение. «Ни одно капиталистическое государство, – резюмирует историк экономики Адам Туз, – никогда ранее за столь короткое мирное время не предпринимало перераспределения всего общественного продукта в таких масштабах»[58].

Резкое увеличение расходов на оборону привело к резкому росту экономики. Уровень безработицы снизился с 10,3 процента (1935) до 1,9 процента (1938). Нехватка рабочей силы отмечалась в некоторых отраслях с 1936 года, а с 1937 года – почти повсеместно. Появился термин «экономическое чудо», и растущая популярность режима и Гитлера в частности объяснялась этим прежде всего[59].

В связи с таким огромным ростом государственных расходов частные инвестиции и частное потребление отошли на второй план. Однако политически важное сравнение с почти безнадежной ситуацией до 1933 года поначалу отодвинуло эти аспекты на второй план. Прежде всего, однако, необходимо было найти способы финансирования такого резкого увеличения государственных расходов. Повышение налогов, само по себе испытанное средство, было непопулярным и само по себе не могло покрыть расходы. Более того, они привлекли бы нежелательное внимание к перевооружению Германии как внутри страны, так и за рубежом. Ялмар Шахт, президент Рейхсбанка и министр экономики, ключевая фигура в экономической политике на раннем этапе существования нацистского государства, нашел, однако, другой способ организовать финансирование перевооружения столь же тихо и эффективно: счета от оружейной промышленности направлялись в созданную четырьмя крупными корпорациями фирму Мефо (Metallurgische Forschungsgesellschaft), которая, в свою очередь, финансировалась Рейхсбанком.

С одной стороны, такое косвенное финансирование не позволяло быстро узнать о масштабах перевооружения Германии из‑за границы, поскольку счета Мефо не относились к категории государственных заказов на вооружение. С другой стороны, этот маневр скрывал тот факт, что нацистское государство финансировало свою политику вооружения за счет огромного государственного долга: в 1938 году только чуть более половины государственных расходов (30 миллиардов рейхсмарок) могло быть собрано из налоговых поступлений. Из почти 62 миллиардов рейхсмарок, потраченных на перевооружение с 1933 года до начала войны, около трети было покрыто открытыми или скрытыми кредитами. Первоначальные надежды на то, что долг удастся компенсировать на этапе стимулирования экономики за счет обильных налогов, которые поступят во время последующего экономического бума, оказались беспочвенными. Напротив, после 1936 года программа перевооружения стала еще более интенсивной. По расчетам нацистского руководства, долги по вооружениям должны были быть погашены не за счет увеличения налоговых поступлений, а за счет победы в войне.

Таким образом, на раннем этапе своего существования режим принял три основополагающих решения в области экономической политики: отказ от либеральной политики международной торговли, продолжение и усиление государственного вмешательства в экономическую политику и начало гигантской программы перевооружения, финансируемой за счет долгов. Проблемы, связанные с этим, стали очевидны уже в самом начале. Во-первых, существовала угроза массового роста зарплат и цен в связи с бумом вооружений, ростом занятости и нехваткой потребительских товаров. Это означало инфляцию и сразу же навевало воспоминания о травматичном опыте 1922–1923 годов. Нацистское правительство пыталось противостоять этому всеобъемлющим и жестко контролируемым замораживанием цен, за которым последовало замораживание зарплат и окладов. Фактически таким образом удалось сдержать рост зарплат и цен. Однако основная проблема – недостаточное покрытие сильно растущих государственных расходов – была не решена, а лишь отложена, с одной стороны, за счет европейских стран, оккупированных во время войны, а с другой, за счет немецкого населения, которому пришлось расплачиваться за Первую, а в конечном итоге и за Вторую мировую войну за счет валютной реформы 1948 года и девальвации частных сберегательных вкладов и финансовых активов в соотношении 1:10[60].

Во-вторых, отход от либеральной глобальной торговли должен был вызвать серьезные потрясения в такой экономике, как немецкая, в равной степени ориентированной на экспорт и зависящей от импорта. Однако снижение зависимости от импорта было желательно и по соображениям военной политики. Ведь успех экономической блокады Антанты в Первой мировой войне был, по мнению большинства военных обозревателей, обусловлен прежде всего тем, что экономика Германии так сильно зависела от импорта. Если Германия желала пересмотреть итоги Первой мировой войны военным путем, то создание «блокадоустойчивой» сферы влияния на континенте было решающей предпосылкой к этому. Это придало антилиберальным экономическим концепциям дополнительный политический импульс.

Третья проблема: в связи с расширением экономики вооружений германская экономика с 1934–1935 годов особенно сильно зависела от импорта промышленного сырья и продовольствия. Однако за них нужно было платить иностранной валютой, которую, в свою очередь, можно было заработать только за счет увеличения экспорта, особенно промышленных товаров; промышленные товары, однако, были необходимы для вооружения – порочный круг, который режим сначала пытался разрешить, прекратив обслуживание долга. Столкнувшись с внешним долгом в размере более 28 миллиардов рейхсмарок, который необходимо было выплачивать в иностранной валюте, и падением экспортных доходов, а также с оживлением экономики, которое немедленно привело к увеличению спроса на импорт, правительство Германии уже в июне 1933 года объявило о моратории на весь долгосрочный внешний долг. В обычное время такой шаг означал бы конец кредиту и кредитоспособности должника. Но до нормальных времен было еще далеко. После того как несколько дней спустя международная Лондонская экономическая конференция не принесла конкретных результатов из‑за разногласий западных держав, о восстановлении многосторонней мировой экономической системы пока не могло быть и речи, а отмена долговых выплат Германии стала лишь одной нерешенной проблемой из многих.

Но это ничего не изменило в хронической нехватке иностранной валюты в Германии. В течение 1934 года она приняла такие масштабы, что продолжение курса на перевооружение оказалось под серьезной угрозой. В результате правительство поставило все валютные операции под полный государственный надзор и контролировало их через разветвленную сеть центров мониторинга и аудита. В то же время во внешнеторговых отношениях была введена система товарного обмена. Это означало, что поставщикам важного сырья или продуктов питания не платили в иностранной валюте, а засчитывали импорт в счет поставки экспортных товаров. Эта «клиринговая система» приобрела определенное значение, особенно в торговле со странами Юго-Восточной Европы. Тот факт, что это укрепляло их экономические связи с Германией, давал дополнительные преимущества с точки зрения создания обширного «защищенного от блокады» экономического пространства с Германией во главе[61].

Другим выходом из дилеммы импорта было продвижение производства собственных «заменителей» по примеру Первой мировой войны, когда угрожающий существованию дефицит селитры удалось компенсировать с помощью изобретенного Фрицем Габером процесса синтетического получения аммиака для производства взрывчатки. На самом деле и в этот раз удалось несколько ослабить зависимость Германии от импорта: добывать бензин из угля, производить взамен резины синтетический каучук («Буна»), искусственные волокнистые материалы, такие как вискоза или искусственный шелк, а также добывать низкосортные немецкие железные руды. Однако это не решало основной проблемы: так, «Буна» покрывала лишь пять процентов потребности Германии в каучуке, а созданный в короткие сроки концерн «Герман Геринг-Верке» в Зальцгиттере лишь в малой степени мог компенсировать потери от импорта стали. Кроме того, производство таких суррогатов было чрезвычайно дорогим и совершенно нерентабельным в обычное время. Но нормальное время подразумевало рыночные цены, а вот это как раз уже не имело значения. Приоритетом теперь было снижение зависимости от импорта любой ценой, особенно в областях, имеющих важное значение для военно-промышленного комплекса.

Всего через несколько лет после установления нацистской диктатуры полностью изменился курс и в экономике – были отвергнуты принципы многосторонней международной торговли, а также система либеральной, негосударственной рыночной экономики. В начале 1936 года казалось, что путь был выбран правильно: экономический подъем в Германии вызывал восхищение в соседних странах, уровень безработицы был самым низким среди всех крупных промышленных стран, темпы роста были огромными, а инфляционные тенденции были предотвращены, в то время как уровень безработицы в США все еще составлял почти 24 процента, и было неясно, сможет ли американская экономика когда-либо оправиться от последствий Великой депрессии. Либеральный капитализм и либеральная демократия, как явствовало из новых социально-экономических вызовов современных индустриальных обществ, явно уступали системе авторитарной диктатуры и государственно-интервенционистской крупномасштабной экономики, сложившейся в Германии.

ПЕРЕВООРУЖЕНИЕ И ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА

С радикальным курсом на перевооружение была связана еще одна острая проблема: как отреагируют западные державы, поняв, что Германия так активно перевооружается вопреки своим договорным обязательствам, и как они будут этому противодействовать? Гитлер не оставлял ни малейших сомнений в том, что врагами империи вновь станут противники времен Первой мировой войны. Сразу после прихода к власти он уже подчеркивал, что, если сейчас приступить к масштабному перевооружению, придется считаться с сопротивлением западных держав, особенно на первом переходном этапе. «Самый опасный период – это период наращивания вооруженных сил. Там станет ясно, есть ли у Франции государственные деятели; если да, то она не даст нам времени, а обрушится на нас»[62]. Вторжение Франции на территорию рейха, например, с целью заставить германское правительство выполнять свои договорные обязательства, несомненно, означало бы и конец гитлеровскому правительству. Тот факт, что Гитлер все же был готов пойти на такой риск с открытыми глазами, отличал его от глав правительств соседних государств, которые тщательно просчитывали перспективы успеха и опасности, требуемые усилия и отдачу от своих действий. Гитлер этого не делал. С самого начала он был готов идти на практически непредсказуемый риск и играть ва-банк. В этом он заметно выигрывал у своих противников, которые, в отличие от него, не рисковали судьбой всей страны ради кратковременного преимущества. Но превосходство это длилось лишь до тех пор, пока им не стало опаснее бездействовать, чем реагировать. Однако затем военные и экономические силы противников Германии, к которым, несомненно, относились и США, многократно превосходили силы Германского рейха. Это соотношение сил характеризовало внешнеполитическую повестку дня Германии и европейских держав в период с февраля 1933 года по сентябрь 1939 года и далее.

Пережить этот опасный переходный период на этапе перевооружения и «переоснащения» как можно более невредимым изначально было главной внешнеполитической задачей гитлеровского правительства. Краткосрочная цель заключалась в скорейшем пересмотре Версальского договора и расширении неформальной сферы влияния на континенте, а долгосрочная – в расширении формальной сферы влияния Германии, в частности за счет экспансии в Восточную Европу.

Гитлер оценивал период особого риска в три-четыре года; до этого момента он проводил достаточно последовательную политику умиротворения, направленную как на восток, так и на запад. Это сочеталось с последовательным расширением сферы действия и легитимизации изнутри страны с помощью плебисцитов и голосований. В своей самой первой крупной внешнеполитической речи он трогательными словами подчеркнул стремление Германии к миру и готовность соблюдать все договоры, включая Версальский. «Как преданные своему собственному народу национал-социалисты, – подчеркнул он, – мы также, исходя из этих же чувств, уважаем национальные права других народов и от всего сердца хотели бы жить с ними в мире и дружбе»[63].

Эта «речь о мире» от 17 мая 1933 года, безусловно, произвела впечатление, которое еще больше укрепилось, когда правительство Германии продлило договор о дружбе и ненападении с СССР, что резко контрастировало с кровавыми преследованиями коммунистов внутри страны. С другой стороны, то, что Гитлер также был готов найти соглашение с Польшей, удивило даже сотрудников Министерства иностранных дел, которые с 1919 года работали над пересмотром восточных границ Германии. Хотя Германия ни в коем случае не отказывалась от возможных изменений границ в договоре о ненападении от января 1934 года, соглашение об отказе от применения силы выходило далеко за рамки прежних уступок Польше.

Ввиду столь активных заявлений о стремлении к миру, западные державы не стали резко реагировать, когда Гитлер устроил скандал на Женевской конференции по сокращению и ограничению вооружений в октябре 1933 года. Великобритания предложила односторонний контроль над вооружениями Германии, что было резко отвергнуто германской стороной как продолжение дискриминации и использовано как предлог для выхода как из Женевской конференции, так и из Лиги Наций. Подобный контроль сразу бы выявил масштабы перевооружения Германии. Но поскольку предложение Великобритании по контролю над вооружениями было направлено только против Германии, реакция Германии выглядела более или менее оправданной. В результате Гитлеру не пришлось опасаться жестких, возможно военных, карательных мер со стороны союзников, тем более что, чтобы развеять скептицизм французов и британцев, он подтвердил территориальный статус-кво на Западе и продемонстрировал заинтересованность в заметном улучшении отношений с обеими странами. В то же время он распустил рейхстаг и назначил новые выборы, связанные с референдумом о политике правительства рейха. Облегчение от преодоления напряженности, вызванной в первую очередь самим Гитлером, легитимирующий эффект плебисцита, принесшего ему подавляющее одобрение и, казалось, ставшего символом авторитарной демократии, и очевидное стремление канцлера к миру усиливали друг друга и сделали рискованный маневр правительства рейха успешным и во внутренней политике.

Так оно все и шло. В январе 1935 года 90,8 процента жителей Саарланда проголосовали за реинтеграцию Саара, отделенного от Германии Версальским договором, в состав Германии, на свободных выборах под наблюдением Лиги Наций и при явке 98 процентов избирателей, что повлекло за собой значительное повышение престижа Гитлера, который теперь мог указать, что население Саарланда, фактически имевшее возможность свободно выбирать между Францией и Германией с доминированием национал-социалистов, однозначно выбрало Германию и национал-социализм.

За этим триумфом саарского голосования два месяца спустя последовало восстановление всеобщей воинской повинности – явное нарушение положений Версальского договора, которое должно было бы повлечь за собой санкции и даже военное вмешательство западных держав. Однако резкого ответа со стороны великих держав не последовало, хотя в Берлине опасались военной реакции. Напротив, британское правительство теперь склонялось к мнению, что версальские положения в отношении Германии во многих отношениях уже не актуальны и что стремление Германии к перевооружению в определенных рамках было законным. Поэтому для Великобритании речь шла прежде всего о контроле и ограничении германских вооружений. Учитывая историю Первой мировой войны и германского военно-морского вооружения, это касалось, прежде всего, военно-морского флота; поэтому соглашение с Германией по этому вопросу было крайне желательно для Соединенного Королевства. Это и стало решающим фактором: всего через несколько дней после выхода Германии из Лиги Наций и несостоявшейся конференции по разоружению Германия и Великобритания заключили двусторонний договор о разоружении, согласно которому германский флот не должен был превышать 35 процентов от размеров британского.

С точки зрения Великобритании это позволило избежать повторения событий 1914 года и установить британское военно-морское превосходство. Однако на данный момент германская сторона не была способна на большее, чем эти 35 процентов. Гораздо важнее для Гитлера было то, что Версальский договор был признан одним из подписавших его государств недействительным также и в области вооружений и что Германия получила право на перевооружение. Тем самым было вновь закреплено сочетание политики перевооружения и умиротворения. Однако в то же время англо-германский договор свидетельствовал о том, что система многосторонней европейской политики безопасности под руководством Лиги Наций, проектировавшаяся после 1919 года, должна была считаться устаревшей и что на ее место должны были прийти двусторонние соглашения[64].

Развитие международной политики в последующие месяцы подтвердило это разрушение послевоенного порядка. Особо выделяются три события: война Италии в Абиссинии, вторжение Германии в демилитаризованную Рейнскую область и Гражданская война в Испании. Попытка фашистской Италии осенью 1935 года военными средствами создать для себя в Африке империю, что, согласно господствующей доктрине великодержавной политики, в первую очередь и определяло великую державу, ознаменовала собой качественно новый этап. Абиссиния, позже ставшая Эфиопией, была членом Лиги Наций, и война, которую Италия с применением современного оружия и огромной жестокости вела против средневековой империи «негуса», императора Хайле Селассие, не только унесла сотни тысяч жизней, но и явилась вопиющим нарушением международного права. 9 мая 1936 года Муссолини триумфально отпраздновал перед своими последователями «восстановление Римской империи». То, что Франция и Великобритания не стали вмешиваться, уже свидетельствовало о новой расстановке сил в Европе: на две правые диктатуры, которые все больше сближались и в ноябре 1936 года объявили о своем союзе в рамках «оси», вряд ли можно было повлиять угрозами санкций или интервенции. «Очевидно же: чтобы добиться своего, нужно обладать силой. Все остальное – ерунда», – записал Геббельс в своем дневнике после итальянской победы[65].

Таков был расчет и при вступлении германских войск в демилитаризованную Рейнскую область 7 марта 1936 года – несомненно, самый рискованный на тот момент шаг Гитлера, поскольку демилитаризация территорий на левом берегу Рейна была не только требованием дискредитированного ныне навязанного победителями «Версальского диктата», но и частью Локарнского договора, подписанного Германией добровольно. Германское правительство, как позже заявил один из участвовавших в событиях офицеров, чувствовало себя «как азартный игрок, который ставит все свое состояние на красное или черное в рулетке». Сам Гитлер вновь предположил, что германская сторона не сможет противостоять французскому вторжению и вынуждена будет «с позором отступить»[66]. Однако во Франции, где генералы явно переоценивали боевую мощь вермахта, считалось, что немцам можно противостоять, только объявив всеобщую мобилизацию. Такой шаг, несомненно, был бы воспринят в Европе как повторение июля 1914 года с непредсказуемыми последствиями. Еще одна война с Германией из‑за Рейнской области? В конце концов, по мнению Лондона, немцы просто вторглись в… Германию же. Жизненные интересы Британии, казалось, не были затронуты. Франция также сдерживала свои войска.

Гитлер также сделал все возможное, чтобы отговорить западные державы от военного вмешательства. Он предложил им обновленную многостороннюю систему безопасности, демилитаризованную зону по обе стороны западной границы Германии, договор о ненападении с Францией и всеми соседними государствами на западе и востоке, отказ от дальнейших территориальных претензий и даже возвращение в Лигу Наций: все это, как Гитлер дал понять своему окружению, не имело серьезного значения. Но это сработало: несмотря на резкие протесты и осуждение со стороны Лиги Наций, никакого военного вмешательства не воспоследовало.

С военной точки зрения Рейнская область теперь снова была в руках у Германии, Рурский бассейн неподконтролен французам, а западную границу можно было укреплять. Во внешней политике рискованная политика Гитлера продемонстрировала осторожную и нерешительную позицию Франции и Великобритании, а кроме того он одержал победу над национал-консерваторами из числа собственных неоднократно выступавших против рискованной политики сторонников, чьи опасения теперь, казалось, были опровергнуты. Международная система безопасности послевоенных лет была подорвана, и на первый план вышли двусторонние соглашения. Это позволило германскому рейху вернуться в круг великих держав и проводить политику перевооружения, которую больше не нужно было тщательно маскировать.

Внутри страны Гитлер воспользовался возможностью подтвердить свою внешнюю политику плебисцитарным путем, снова распустив рейхстаг и проведя «новые выборы». Началась мощная пропагандистская кампания, готовившая сцену для патриотического ажиотажа и нового по форме и содержанию прославления фюрера. Украшенные улицы, организованные митинги и спонтанные празднования возвестили о событиях предыдущих недель. То, что Гитлеру вопреки всем прогнозам удалось своим смелым наступлением сбросить оковы Версальского договора, воспринималось широкими слоями немецкого населения как чудо. Во многих случаях страх перед войной перерос в энтузиазм и одобрение Гитлера, который, казалось, преуспел во всем. Результатом выборов было 98,8 процента поддержки.

Сообщения о фальсификации выборов и арестах людей, призывавших воздержаться или проголосовать против, указывали на то, как все происходило на самом деле. Тем не менее нет никаких сомнений в том, что подавляющее большинство немцев одобряло внешнеполитический курс Гитлера, в том числе и многие рабочие, о чем даже СДПГ в изгнании заявила в марте 1936 года: «Твердая позиция, занятая фюрером по вопросу об оккупации Рейнской области, в целом впечатляет. Многие убеждены, что внешнеполитические требования Германии оправданы и не могут быть проигнорированы. Последние несколько дней значительно приумножили авторитет фюрера, в том числе и среди рабочих». «Говорите против Гитлера что угодно, а все равно он настоящий мужик, – так описывал распространенное мнение другой репортер. – Такие вещи производят впечатление на обывателей, а также на некоторых рабочих и даже социалистов».

Облегченное и восхищенное одобрение было, однако, одновременно связано со вновь растущим страхом перед войной: «Во всех кругах, даже среди национал-социалистов, главной темой разговоров является угроза войны», – говорится в отчете СДПГ в изгнании из Вестфалии. Признается также связь между аннексией Рейнской области и перевооружением: «Проницательный наблюдатель заметит, что все так называемое создание рабочих мест и стимулирование экономики – это одна большая афера. Это государственные заказы, и не более того. Все это прекратится в один прекрасный день, когда не будет войны»[67].

События марта 1936 года изменили положение Гитлера в нацистской системе правления. С каждым внешнеполитическим переворотом пропагандистская машина Геббельса, теперь работавшая виртуозно, звучала все громче; Гитлер представал как гениальный лидер, посланный судьбой, чтобы вернуть немцам хлеб и достоинство. Стилизация Гитлера как спасителя народа и отечества приобрела почти мифические масштабы и встречала горячее одобрение со стороны его последователей. Такие проявления восторга не оставили равнодушными и иностранных наблюдателей, например Дени де Ружмона, швейцарского эссеиста, очевидца выступления Гитлера во Франкфурте-на-Майне в марте 1936 года: «Сотни тысяч человек осаждают стены зала. Несколько женщин падают в обморок, их уносят, и это создает немного пространства для дыхания. Семь часов. Никто не проявляет нетерпения, никто не шутит. <…> Но вот по толпе проносится гомон, снаружи слышны звуки труб. Светильники в нижней части зала гаснут, а на потолке зала загораются стрелки, указывающие на дверь на первом ярусе. Зажигается прожектор, и на пороге появляется невысокий человек в коричневой одежде, с непокрытой головой и экстатической улыбкой. 40 тысяч человек, 40 тысяч рук поднимаются в едином движении. Человек очень медленно идет вперед, приветствуя их медленным епископским жестом среди оглушительного грома ритмичных криков „Хайль!“ <…> Они стоят выпрямившись, неподвижно, и кричат в такт, уставившись глазами в эту сияющую точку, на это лицо с экстатической улыбкой, и в темноте по их лицам бегут слезы. Внезапно все успокаивается <…>. Он энергично вытягивает руку – глаза вверх – и из зала доносится приглушенная песня о Хорсте Весселе. „Товарищи, которых застрелили Рот-фронт и реакционеры, незримо маршируют в наших рядах“ <…> Теперь то, что я испытываю, можно назвать священным ужасом. Я думал, что участвую в массовом мероприятии, в политическом митинге. Но они отправляют свой культ! И проводят литургию, великую сакральную церемонию религии, к которой я не принадлежу и которая подавляет меня. <…> Я один, а они – общность»[68].

Повсеместная тоска по харизматическому лидеру обрела в Гитлере свой все более превозносимый объект, и почитание вождя теперь стало основополагающим элементом внутренней политики Германии. Имеются явные признаки того, что Гитлер и сам теперь был убежден в собственной непогрешимости, особенно после того, как пережил оккупацию Рейнской области. С этого момента ссылка на провидение и божественное вмешательство стала в речах и мыслях Гитлера постоянным мотивом. «Я с уверенностью сомнамбулы следую по указанному мне провидением пути», – провозгласил он перед своей восторженной аудиторией 14 марта 1936 года. А в Нюрнберге под восторженные возгласы своих приверженцев он произнес: «То, что вы нашли меня среди стольких миллионов, – это чудо нашего времени! А то, что я нашел вас, – это везение Германии!» Убежденность в том, что он действует в согласии с историей, и уверенность в том, что у него больше нет противника, который мог бы ему противостоять, подкрепляли готовность Гитлера идти на еще больший риск[69].

Вскоре для этого представилась возможность. После жестоких действий Италии в Абиссинии, подъема национал-социалистической Германии и событий в Восточно-Центральной и Юго-Восточной Европе, где кроме Чехословакии после 1938 года не осталось ни одной демократически управляемой страны, основной политический расклад сил в Европе изменился. Против либерально-демократических стран, в число которых, помимо Франции и Великобритании, входили прежде всего страны Бенилюкса, Швейцария, скандинавские страны и Чехословакия, выступали страны, управляемые правыми авторитарными диктатурами различного толка под руководством «держав оси», национал-социалистической Германии и «нацистов».

Роль Советского Союза поначалу оставалась неясной. До тех пор, пока в Москве считалось, что в западноевропейских странах, прежде всего в Германии, на повестке дня стоит пролетарская революция, социал-демократические партии считались главными врагами коммунистов. Однако по мере того как очертания блока правых авторитарных европейских государств становились все более четкими, а антисоветская направленность гитлеровской Германии все более очевидной, советские коммунисты совершили полный разворот и стали призывать к союзу с социал-демократами и буржуазными силами для борьбы с «фашизмом» в Европе.

Весной и в начале лета 1936 года во Франции и Испании на этой основе были сформированы правительства «Народного фронта», включавшие коммунистов и социал-демократов. Таким образом, казалось, что сбываются предупреждения Гитлера о продвижении большевизма в Европе. Когда 17 июля 1936 года часть испанских вооруженных сил во главе с генералом Франко попыталась свергнуть левое правительство путем военного переворота, что привело к началу гражданской войны в Испании, было логично, что Италия и Германия вскоре встанут на сторону испанских повстанцев и поддержат их оружием и войсками.

В западных метрополиях быстро развернулось движение солидарности с Испанской республикой, и многочисленные добровольцы, в основном левые, вступили в «Интернациональные бригады», чтобы оказать военную поддержку в борьбе с Франко. В итоге на помощь испанскому правительству решила прийти Франция, а спустя некоторое время и Советский Союз. Таким образом, региональный конфликт в Испании быстро превратился в марионеточную войну, в которой столкнулись два лагеря: с одной стороны правые диктатуры, с другой – либеральные демократии и коммунистический СССР. Участие ведущих держав в этой войне, безусловно, было обусловлено также экономическими и внешнеполитическими соображениями, но в первую очередь это был идеологический конфликт по поводу общественного устройства и господства в Европе. «Если действительно удастся создать коммунистическую Испанию, то, учитывая нынешнюю ситуацию во Франции, большевизация и этой страны станет лишь вопросом времени, и недолгого», – так обосновывал Гитлер немецкую интервенцию в Испанию. Победа большевизма во Франции привела бы к большевизации Европы и падению Германии[70].

Таким образом, всего за три года политическая обстановка в Европе полностью изменилась. Территориальная и политическая реорганизация Европы в соответствии с Парижскими договорами 1919 года была в значительной степени отменена, а система международной безопасности практически разрушена ради поспешно заключенных и нестабильных двусторонних соглашений. Лига Наций была бессильна, эффективного соглашения о разоружении заключено не было. Вместо этого, введя всеобщую воинскую повинность и вторгшись в Рейнскую область, Германия нарушила международные договорные обязательства столь же явно, сколь и безнаказанно, а Италия так же безнаказанно развязала и выиграла империалистическую войну против члена Лиги Наций. С войной в Испании окончательно сформировалась новая линия противостояния, в которой великие державы столкнулись друг с другом в марионеточной войне. Возникшие группировки держав определялись преимущественно политической и идеологической общностью в борьбе за социальный порядок и гегемонию в Европе.

РАБОЧИЕ, КРЕСТЬЯНЕ, БУРЖУАЗИЯ

В первые два-три года диктатуры настроения среди германского населения разделились. Сторонники правых торжествовали и встречали каждый шаг своего правительства и каждую речь фюрера ликованием и удовлетворением. Равнодушные и выжидающие составили самую большую группу. Учитывая лишения и разочарования последних лет, Гитлеру стоило попытать удачу; надо было посмотреть, получится у него или нет. Приверженцы республики и особенно рабочих партий, с другой стороны, подвергались террору со стороны нацистских ополченцев и злобе победителей. Но они рассчитывали на то, что это правительство окажется таким же неустойчивым, как и его предшественники, и что этот кошмар скоро закончится. Как вскоре выяснилось, напрасно.

После прихода к власти национал-социалистов многие кадры рабочих партий надеялись, что после разгрома рабочих организаций им удастся сохранить солидарность рабочих, по крайней мере в жилых районах и на заводах. Но и эта надежда не оправдалась. Сплоченность рабочего класса в пролетарской социальной среде не могла быть полностью подавлена национал-социалистами, но она была деполитизирована. В то же время поражение ослабило репутацию рабочего движения, особенно КПГ, которая всего несколькими месяцами ранее предсказывала пролетарскую революцию, но теперь не была в состоянии даже защитить рабочие кварталы от рейдов Штурмовых отрядов (СА). Связи немногочисленных политических активистов с рабочими в жилых кварталах и на заводах были в значительной степени разрушены, и уже в начале 1935 года гестапо предположило, что марксистские организации больше не оказывают существенного сопротивления.

Сокращение безработицы, повышение заработной платы и улучшение условий труда оказали решающее влияние на отношение к рабочей силе. К 1935 году безработица была в основном преодолена, но с 1936 года ощущалась нехватка рабочей силы. К 1938 году экономика уже испытывала избыточное давление, а число безработных сократилось до 400 тысяч человек. Для большинства работников опыт долгосрочной стабильной работы был чем-то новым, чего они не испытывали десятилетиями. Это определяло их восприятие и оценку происходящего.

С другой стороны, из‑за замораживания цен и зарплат заработная плата была заморожена на низком уровне времен Великой депрессии. Из-за роспуска профсоюзов и упразднения института коллективных переговоров у рабочих больше не было инструментов для самостоятельного улучшения своего положения. Тем не менее реальные доходы рабочих на волне бума вооружений выросли и в отдельных отраслях достигли в 1936–1939 годах докризисного уровня, хотя и в основном за счет увеличения продолжительности рабочей недели, а не роста заработной платы.

Из-за вызванной экономическим подъемом нехватки рабочей силы оружейные компании особенно спешно набирали рабочих, и это вскоре привело к возобновлению миграции из села в город, а также от одного предприятия на другое. Поэтому власти пытались воспрепятствовать свободному перемещению рабочей силы, чтобы предотвратить переманивание и «стихийную» смену рабочих мест. Уже с 1933 года правительство милитаризировало часть рынка труда, создав Службу занятости рейха с целью ограничить мобильность рабочей силы. В ходе бума вооружений этот институт был расширен еще больше, а в феврале 1939 года уже каждый рабочий был обязан работать на определенном предприятии, как солдат – служить в своей части. Таким образом, индустриальный труд лишался своего гражданского и частного характера. Как и обязательная служба в армии, он должен был рассматриваться как «служба».

Однако в целом благоприятное экономическое развитие для рабочей силы в годы до 1939‑го часто сдерживалось дефицитом снабжения и нехваткой жилья. Рабочие, по-прежнему составлявшие примерно 60 процентов населения, также оставались социально ущемленными по сравнению с другими социальными слоями, которые больше и быстрее выигрывали от экономического подъема. Решающим фактором, однако, было сравнение с ситуацией до 1933 года, которое подчеркивало улучшения, достигнутые с тех пор[71].

Режим компенсировал сохранявшееся, а в некоторых случаях и углублявшееся социальное неравенство усиленной пропагандой социального равенства. Создание образов «честного труженика» и «немецкого социализма» играло не меньшую роль, чем мобилизация недовольства против «реакционеров», «больших шишек» и действительно или предположительно привилегированных слоев населения, особенно евреев. Работодатель стал «фюрером фирмы», рабочие и служащие – «его последователями». Постулируемое равенство отразилось в смене названий и проведении корпоративов на предприятиях, но не затронуло реально существовавшие социальные иерархии.

И все же пропаганда равенства не осталась без эффекта. Постоянные уличные сборы на Зимнюю помощь немецкому народу, постановочные ужины политического правительства со строителями или многодетными семьями, тщательно продуманные спектакли на Первое мая, ставшее теперь «Национальным днем рабочих», когда рабочие, служащие и правительство заводов должны были вместе маршировать и после этого пить пиво – все это способствовало созданию впечатления, что при новом режиме рабочих определенно уважали и что «народная общность» была, возможно, чем-то большим чем просто нацистским лозунгом.

Но чисто идеологическая компенсация политического бесправия без ощутимых социальных улучшений была бы неэффективной. Поэтому куда больший отклик вызвали новые социально-политические преимущества для рабочих, в частности улучшение поддержки семьи, предоставление кредитов на заключение брака, а также меры по организации досуга и расширению возможностей потребления. Пропаганда «народной машины», «Фольксвагена», также была частью этого процесса: поскольку массовая автомобилизация в Германии продолжала отставать от ситуации в западных странах, перспектива получить в недалеком будущем возможность приобрести машину, на которую сейчас пришлось бы очень долго копить, казалось, превращалась из утопической мечты в осязаемую реальность. Однако в действительности вклады, внесенные на автомобиль, впоследствии исчезли в военном кошельке режима.

Чрезвычайно популярной мерой оказалось введение минимального ежегодного отпуска продолжительностью в среднем в шесть дней, не в последнюю очередь благодаря предложению дешевого пакетного отдыха. Специально для этого была создана по итальянской модели государственная организация массового туризма KdF («Сила через радость»), которая в 1938 году организовала 10,3 миллиона туристических поездок. Вожделенные круизы на Мадейру (без экскурсии на берег из‑за отсутствия иностранной валюты) были для большинства людей недоступны, но многие теперь могли позволить себе организованные короткие туры в ближайшие или дальние страны. До этого момента отпуск вне дома был роскошью, доступной только представителям высших классов, теперь же поездка на отдых стала перспективой, которая вскоре могла стать реальностью, осязаемым свидетельством надежды на дальнейшие улучшения.

Война положила конец зародившимся здесь мечтам о лучшей жизни, а значит, и о потребительском обществе. Но стремление к нему пробудилось и сохранялось до тех пор, пока его не удалось удовлетворить, по крайней мере на Западе страны, начиная с 1950‑х и 1960‑х годов[72].

Социальная политика режима продолжала политику своих предшественников, но не была простым продолжением традиций со времен Бисмарка. Скорее, ориентация на результат и постулаты о социальном равенстве были здесь связаны критериями расовой гигиены. Целью этой трудовой и социальной политики было продвижение «ценных» с точки зрения социального поведения и труда членов народной общности сообщества. Необходимо было улучшить условия их жизни и работы, поддержать семьи и повысить рождаемость, чтобы увеличить долю «ценного» элемента в «народном организме». В то же время обременявшие «тело народа» «неполноценные» существа, в соответствии с принятой социальной политикой подлежали выявлению, отсеиванию и изоляции. Жесткие меры, принимаемые полицейскими службами и военно-экономической администрацией против «лодырей», «нежелающих трудиться» и «асоциалов», показывают тесную связь между социальной дисциплиной и преследованиями по соображениям «расовой гигиены»[73].

В целом в первые три года после 1933 года нацистскому режиму удалось привлечь на свою сторону часть рабочего класса. Помимо снижения уровня безработицы, растущего значения социальной политики и пропаганды социального равенства, успехи во внешней политике и восприятия Гитлера как человека, который преуспел во всем, за что ни возьмется, в этом случае возымели наибольшее значение. Явное неприятие или безразличие к режиму и его политике таким образом все чаще сменялось одновременным одобрением одних и неприятием других правительственных мер. Однако это означало, что принципиальная оппозиция гитлеровской диктатуре, характерная для части рабочего класса, объединенной до 1933 года в социалистический лагерь, теперь в значительной степени исчезла[74].

В сельскохозяйственном секторе первоначальная ситуация была иной. Во всей Европе переход от аграрного к индустриальному обществу был связан со значительными социальными и политическими потрясениями. Начиная с 1870‑х годов, а в Великобритании и раньше того, значительная часть сельскохозяйственной рабочей силы была поглощена процветающей промышленностью. Глубокий экономический кризис 1929 года прервал такое развитие событий, и громче зазвучали голоса критиков промышленности, выступавших за отделение сельского хозяйства от динамики и рисков промышленного капитализма. В Германии ярким выражением этого развития стали крестьянские протесты конца 1920‑х годов, а также постоянные попытки восточногерманского крупного сельского хозяйства призвать государство облегчить долг нерентабельных хозяйств.

После 1933 года национал-социалисты оказались перед дилеммой: с одной стороны, укрепление крестьянства как «источника крови» германского народа лежало в основе их политических убеждений. С другой стороны, примат перевооружения и цель «свободы от блокад» требовали значительного увеличения производства германского сельского хозяйства, чтобы существенно снизить долю импорта продовольствия. Более того, после военного бума 1935 года вновь началась миграция сельского населения в промышленные города, что лишило сельское хозяйство как никогда остро необходимой рабочей силы.

В условиях рыночной экономики это усилило бы давление, направленное на повышение производительности сельского хозяйства за счет более широкого использования машин. Но поскольку курс гитлеровского правительства на вооружение направлял все инвестиции в промышленность, это было возможным лишь до определенной степени. Тем не менее к 1938 году удалось увеличить стоимость сельскохозяйственной продукции на 20 процентов по сравнению с 1928 годом и примерно на столько же сократить импорт продовольствия. Это стало возможным также и за счет жесткого контроля государства над сельскохозяйственным сектором. Уже в 1933 году все сельскохозяйственные ассоциации были объединены в Министерство продовольствия и сельского хозяйства, которое теперь контролировало производство, цены, каналы сбыта и внешнюю торговлю и направляло их в соответствии с целями, заданными курсом на войну. В итоге это привело к значительному росту производства, несмотря на непрекращающийся отток рабочей силы, хотя поставленная в начале войны задача «самообеспечения» так и не была выполнена.

В то же время около одной пятой крестьянских хозяйств получили особый статус. Принятый еще в сентябре 1933 года закон объявил около миллиона преимущественно средних хозяйств «наследственными хозяйствами». Они больше не могли быть проданы и должны были безраздельно передаваться по наследству первородному сыну. Эти поместья выдавались крестьянскому «роду» в качестве вечной вотчины и, таким образом, должны были быть полностью выведены из капиталистического рынка земли. Это вполне соответствовало аграрно-романтическим идеям критиков цивилизации предыдущих десятилетий, но было трудно совместить с целями аграрной политики режима, направленной на повышение эффективности сельского хозяйства и увеличение производства. Возникшие противоречия не были разрешены, но были частично преодолены после начала войны путем массового привлечения иностранных подневольных рабочих в сельское хозяйство Германии.

В долгосрочной перспективе, однако, согласно планам нацистских аграрных политиков, структура сельских территорий должна была быть полностью и систематически изменена: мелкие фермы подлежали ликвидации, отсталость сельскохозяйственного сектора по сравнению с промышленным должна была быть компенсирована механизацией и научным управлением экономикой, а избыточное сельское население следовало переселить в Восточную и Центральную Европу, за счет чего только и можно было уменьшить «недостаток пространства» в Германии. Еще в 1936 году такие планы казались безумными и оторванными от жизни, но потребовалось всего три года, чтобы предпринять первые шаги по их реализации[75].

Отношение буржуазии к национал-социализму также не было лишено противоречий. С одной стороны, нацисты преподносили себя как ярко выраженных борцов с буржуазией; постулаты народной общности и национал-социализма вызывали ужас в деловых кругах и в кругах буржуазии образования, причем плебейский дух коричневых ополченцев вызывал возмущенное неприятие у средних классов даже больше, чем их политические взгляды[76]. В то же время национал-социалисты во многом сами были продуктом буржуазной критики цивилизации, культивировавшейся с начала века в антиурбанистических фантазиях молодежного движения, а также в воинственных выступлениях военных клубов или в критическом радикализме интеллектуалов «Консервативной революции» по отношению к современности.

Если взять в качестве примера германскую профессуру, «основную корпорацию буржуазии образования» (Велер), то эти связи быстро становятся очевидными. Национал-социалисты раньше и легче заявили о себе в университетах, чем в обществе в целом. Это было связано, с одной стороны, с тем, что среди студентов было много приверженцев фёлькиш-радикализма, а с другой, с тем, что подавляющее большинство университетских профессоров питали резко национально-консервативные и антиреспубликанские настроения. Координаты их политического мировоззрения были легко узнаваемы: противостояние Веймару и Версалю, убежденность в необходимости пересмотра результатов Первой мировой войны, в том числе, если потребуется, военным путем, стремление к сильному, неподконтрольному парламенту правительству, критика культурной современности Запада и желание восстановить элитарные структуры вопреки нивелирующим тенденциям демократического государства всеобщего благосостояния. Ярый антисемитизм и мышление в биологических категориях также были широко распространены, но не универсальны.

Очевидны обширные совпадения с позициями радикальных фёлькиш-правых, среди которых были и национал-социалисты. Тем не менее профессура германских университетов держалась от нацистов на расстоянии, хотя бы потому, что многие профессора с большим сомнением относились к «грубой бездуховности» и крикливому поведению, резко противоречившим взгляду немецкой буржуазии образования на мир[77].

Именно педагог Эдуард Шпрангер, один из наиболее известных университетских профессоров, державшихся на расстоянии от нацистов, сформулировал 22 апреля 1933 года Вюрцбургскую декларацию Ассоциации немецких высших учебных заведений. В ней говорилось: «Возрождение немецкого народа и возвышение нового германского рейха означает для университетов нашей родины исполнение их чаяний и подтверждение их всегда горячих надежд. <…> После устранения прискорбных классовых противоречий снова настал час, когда университеты должны будут развить свой дух из глубокого единства немецкой национальной души и сознательно направить многостороннюю борьбу этой подавленной тяготами и засильем инородцев души на решение задач современности»[78].

«Горячие надежды», впрочем, могли означать что угодно. Многие смирились с политическими потрясениями, но в то же время подчеркивали автономию университета и науки. Широко распространено было убеждение, особенно среди ученых-гуманитариев, что культурный модерн окончательно подходит к концу, например через симбиоз христианства и фёлькиш-государства или через возвращение империи Бисмарка. Соответственно, многие академические работы стали основой для далеко идущей легитимации нацистского режима.

Однако предпосылкой для этой относительно бесконфликтной адаптации к новому режиму стало быстрое удаление евреев, а также оппозиционеров из числа преподавателей университета. В первые два года после захвата власти было уволено от 15 до 20 процентов преподавательского состава университетов; к 1938 году эта цифра выросла почти до 30 процентов, а среди полных профессоров – до одной пятой. Однако в отдельных университетах ситуация была совершенно иной, что указывает на прежнюю пропорцию республикански настроенных преподавателей и евреев. В университетах Берлина и Франкфурта-на-Майне были уволены более 32 процентов преподавателей, в Гейдельберге – 24 процента, в Бреслау, Фрайбурге, Гёттингене, Гамбурге, Кёльне – около 20 процентов. Для сравнения, в Ростоке их было всего 4 процента, а в Тюбингене – только 1,6 процента[79].

Эта огромная волна увольнений и высылок прошла без громких волнений и возражений. Это было связано с широко распространенным среди германских профессоров дистанцированием и неприятием коллег-евреев, и, возможно, еще больше с акционистским антисемитизмом студенчества, которое организовало кампании против профессоров-евреев во многих университетах. Кроме того, в 1931 году на 2000 штатных преподавателей университета приходилось около 3000 абилитированных профессоров без постоянного места работы, которые из‑за экономического кризиса практически не в состоянии были найти подходящую работу за пределами университетов. Среди них доля активных национал-социалистов была гораздо выше, чем среди профессоров. Поэтому НСДАП надеялась быстро усилить свое влияние в университетах за счет назначения молодых приват-доцентов. Отвечая в июле 1933 года на вопрос Отто Хана о том, не хотел ли бы он принять участие в собрании максимального числа коллег, чтобы выразить протест против такого обращения с коллегами-евреями, Макс Планк сказал: «Если сегодня 30 профессоров встанут и выступят против действий правительства, то завтра на их место придут 150 человек, которые заявят о своей солидарности с Гитлером, потому что они хотят заполучить эти рабочие места»[80].

Однако, почти безропотно согласившись с увольнением почти трети профессоров университета по политическим и расовым причинам, профессора сделались сообщниками режима, которому они уже не могли противостоять с позиции высшего морального авторитета и независимости. Правда, из писем мы знаем, что довольно много университетских профессоров с гневом и сожалением следили за судьбой своих коллег евреев, а также социалистов или пацифистов. Но на фоне всеобщего одобрения успехов национал-социалистов в экономической и внешней политике это имело второстепенное значение.

Тем не менее существовало много возможностей узнать, как дальше будет развиваться культурная политика национал-социалистов. Остракизм и изгнание немецкой интеллектуальной элиты – от Томаса и Генриха Маннов до Альфреда Дёблина и Бертольда Брехта, Курта Тухольского, Карла фон Осецкого, Германа Броха, Альфреда Керра, Анны Зегерс, Роберта Музиля, Франца Верфеля, Карла Цукмайера, Арнольда и Стефана Цвейгов, Эриха Марии Ремарка, Эриха Кестнера, Артура Шницлера, а также таких известных университетских преподавателей, как Карл Маннгейм, Герман Хеллер, Ганс Кельзен, Вильгельм Рёпке, Йозеф Шумпетер, Эрнст Кассирер, Макс Хоркхаймер, Карл Лёвит, Карл Поппер и Пауль Тиллих, начались уже в первые недели и месяцы прихода режима к власти и достигли первого пика жестокости с сожжением книг 10 мая 1933 года. 24 лауреата Нобелевской премии были вынуждены эмигрировать, в том числе Томас Манн, Альберт Эйнштейн, Макс Борн, Фриц Хабер, Пауль Герц, Джеймс Франк, Эрвин Шредингер и Отто Штерн.

Но многие остались и примирились с режимом, как, например, Герхарт Гауптман, который упивался своим образом князя немецких поэтов; Вернер Краус, Вильгельм Фуртвенглер, Рихард Штраус – они создали новому государству культурную репутацию, которая была так важна для его принятия среди образованных средних классов. Другие перешли на сторону национал-социалистов, например самый известный философ того времени Мартин Хайдеггер или один из ведущих экспрессионистов Готфрид Бенн, который теперь красноречиво заявил в своем обращении к «народу»: «Я лично заявляю о своей поддержке нового государства, потому что в нем мой народ прокладывает себе путь <…>. Большие города, индустриализм, интеллектуализм, все тени, которые эпоха набросила на мои мысли, все силы века, с которыми я столкнулся в своем творчестве: бывают моменты, когда вся эта мучительная жизнь уходит на второй план и остается только равнина, простор, времена года, земля, простые слова – народ»[81].

В выступлении против модернистской культуры, против авангардизма, экспрессионизма и формальных экспериментов, против социально критического и левого искусства, национал-социализм и буржуазная критика модерна нашли друг друга. «Отныне мы будем вести неустанную очистительную войну, – снова и снова заявлял Гитлер, – против последних элементов нашего культурного разложения» и против «тех „произведений искусства“, которые нельзя понять сами по себе, но которые сначала требуют пухлой инструкции, чтобы оправдать свое существование, чтобы в конце концов найти того запуганного человека, который терпеливо принимает такую глупую или наглую чепуху»[82]. Постулаты противопоставленного этому нового немецкого искусства нашли свое выражение как в литературе, так и в живописи и архитектуре. Наряду с народным натюрмортом и прославлением крестьянского труда, стилизованными воинами и идеальными матерями, героический пафос архитектуры встречал особое одобрение. В Доме искусства в Мюнхене, в новом здании рейхсканцелярии в Берлине и, прежде всего, в комплексе для проведения партийных съездов в Нюрнберге стилизация под античный классицизм, монументальность и устрашающая эстетика сочетались с помпезной сакральностью, так же как сочетание помпезных массовых шествий с литургическими и религиозными элементами стало одной из отличительных черт саморепрезентации режима в целом.

Однако ориентация на мифическое прошлое была лишь одной из культурных установок режима. Другая, более прагматичная, делала упор на преемственность и обращение к традициям. Культивировались проверенные стили, традиционный репертуар и классические формы искусства. Подавление авангардного модернизма создавало впечатление «очищения», но на самом деле формировало атмосферу скучной посредственности, не вызывающей вдохновения.

Однако в то же время, и не в последнюю очередь благодаря гонке вооружений, продолжала преобладать тенденция к принудительному расширению современной массовой культуры, против которой так яростно выступали с конца XIX века буржуазные поборники культурной критики: танцы и популярная музыка, оперетты и ревю находили отклик у публики, а не драма или бряцающая оружием батальная поэзия. Звуковое кино и радио все больше оказывались в центре внимания, американские фильмы привлекали массовую аудиторию, и в то же время под чутким руководством и контролем увлеченного кино министра пропаганды Геббельса снималось множество фильмов немецкого производства, в основном низкопробных развлекательных, но часто пользовавшихся большим успехом у публики[83].

Это в очередной раз выявило парадокс, который можно было наблюдать и в других областях политики нацистского режима: с одной стороны, проведение специфически национал-социалистических целей и норм, как в случае с законом о наследственных хозяйствах рейха или с фёлькиш-героическими художественными движениями. С другой стороны, продолжение тенденций индустриального модерна, еще более ускоренных экономической динамикой и принесших за собой развитие дифференцированного коммерческого культурного предложения для широких масс, что в какой-то мере полностью противоречило основной заботе критиковавших модерн фёлькиш-идеологов. Возникшая в результате напряженность все больше отличала политику и повседневную жизнь Третьего рейха, причем после начала войны даже в большей степени, чем до нее. Однако на практике можно было уживаться и с тем и с другим – в сфере культуры, например, с кроваво-почвенным романтизмом в сочетании с американскими новеллами, с впечатляющей архитектурой Шпеера по соседству с современным функционализмом промышленной архитектуры, с культом классики и поп-звездами, с фильмами о любви и шепотом рун. Решающим фактором оказалось то, что у людей сложилось впечатление, что после экстремального опыта предыдущих десятилетий они вернулись к «нормальности»: нормальности без левых, без художников-авангардистов, без классовой борьбы – и без евреев.

КУРС НА ВОЙНУ

Летом 1936 года Третий рейх пережил кульминацию своей саморепрезентации. Олимпийские игры в Берлине, как и зимние игры в Гармише до них, проводились с пышным великолепием и большими затратами. Антисемитские кампании были временно прекращены. Таблички с надписью «Евреям здесь не место» были сняты, как и витрины газеты «Штюрмер». Иностранных гостей обслуживали вежливо. Верхушка рейха устраивала пышные вечеринки: Геринг и Риббентроп на своих виллах, Геббельс на острове Пфауэнинзель для двух тысяч гостей, – что, безусловно, производило впечатление на иностранных гостей. «Боюсь, что нацисты преуспели в своей пропаганде, – отметил в своем дневнике американский журналист Уильям Ширер. – Во-первых, они организовали Игры с невиданным ранее размахом, что произвело большое впечатление на спортсменов. Во-вторых, нацисты выставили себя в очень выгодном свете перед широкой публикой, особенно крупными бизнесменами»[84]. После бурных первых лет, возможно, Гитлер и его режим все-таки поддались приручению? Означает ли космополитическое проведение Олимпийских игр возвращение возрождающейся Германии на международную арену? «Весь мир в восторге», – прокомментировал игры французский посол[85].

В действительности эта постановка служила, прежде всего, делу улучшения репутации нацистского режима за рубежом, сильно пострадавшей из‑за оккупации Рейнской области и сообщений о преследовании евреев. Но она была нацелена также и вовнутрь как празднование «народной общности» и уже достигнутых успехов, а также как компенсация за частенько все еще скудные и тяжелые условия жизни в рейхе. Экономические проблемы, возникшие в результате безудержной политики перевооружения, набирали силу и достигли кульминации осенью 1936 года. Американский журналист Уильям Ширер сообщал о «длинных очередях недовольных людей перед продуктовыми магазинами»: «Не хватает мяса и масла, фруктов и жира; взбитые сливки запрещены; мужская и женская одежда все больше делается из целлюлозы, бензин – из угля, резина – из угля и извести; рейхсмарка не подкреплена золотом или чем-то еще, даже для жизненно важного импорта»[86].

Тем временем положение германской экономики настолько обострилось из‑за экстремального курса на перевооружение, что летом 1936 года признаки кризиса стали очевидны, а в дискуссиях правительства режима о дальнейшем курсе наметились явные расхождения. Не хватало всего необходимого для продолжения или даже расширения политики вооружений: валютные резервы Рейхсбанка за это время были в основном израсходованы, а клиринговая система практически прекратила свое существование. Рейх пребывал в глубокой задолженности перед большинством стран, особенно перед Румынией, незаменимой как поставщик топлива в Германию. Кроме того, запасов сырья хватило бы еще лишь на несколько месяцев; каучук, железную руду, свинец и цинк приходилось буквально наскребать по сусекам. Помимо этого, промышленность отчаянно нуждалась в рабочих руках, а поскольку там платили гораздо лучшие деньги, чем в сельском хозяйстве, в период с 1933 по 1939 год 1,4 миллиона человек покинули свои рабочие места в сельском хозяйстве, что еще больше затруднило производство продовольствия. Сельское хозяйство Германии было как никогда далеко от самообеспечения в случае войны.

Не хватало прежде всего иностранной валюты для импорта сырья. Ее можно было получить только путем продажи германской продукции за границу, то есть за счет экспорта. Однако, если увеличить производство на экспорт, придется сократить производство вооружений. Министр экономики и глава Рейхсбанка Ялмар Шахт видел только один выход из этой сложной ситуации: девальвировать рейхсмарку, увеличить экспорт, снизить темпы перевооружения. Бургомистр Лейпцига Карл Герделер в своем меморандуме пошел еще дальше. Только девальвация и рост экспортной активности могли вернуть перегретую экономику в равновесие; однако это потребовало бы реинтеграции Германии в мировую экономику, для чего необходимо сближение с основными западными державами, прежде всего Великобританией и США. Эти предложения не предполагали ничего иного, кроме отказа от чрезмерных вооружений и изоляции от мировой экономики, то есть признания того, что экономическая политика национал-социалистов потерпела крах, поскольку динамика вооружений, которую она запустила, разрушила государственные финансы[87].

Гитлер вывел из той же исходной ситуации другие выводы. В меморандуме, написанном в августе 1936 года, то есть во время Олимпийских игр, он объяснил цели своего режима и вытекающие из них соображения относительно будущего курса экономической политики: отправной точкой была угроза, исходящая от большевизма, которая была настолько велика и опасна, что Германия должна была как можно быстрее подготовиться к войне, если она хотела выжить. Соответственно, дальнейшее перевооружение должно было проводиться «как можно быстрее и в больших масштабах». Все остальное должно было быть подчинено этой мере; поставки сырья должны были все больше переключаться на производство немецких заменителей невзирая на затраты; продовольственное снабжение населения также должно было быть обеспечено на случай войны, а иностранную валюту необходимо было экономить. Однако в нехватке иностранной валюты были виноваты евреи, поэтому их тоже нужно привлечь к ответственности. Гитлер отказался как от увеличения экспорта, так и от сокращения вооружений.

Поэтому альтернативой системе либеральной мировой экономики для Гитлера была не другая экономическая система, а война. Расходы на усиленное перевооружение больше не имели никакого значения: они, как и сырье, должны были быть возмещены в ходе самой войны. Пока же следует обходиться суррогатами и получать необходимую иностранную валюту за счет дальнейшего сокращения личного потребления и экспроприации у евреев. Заключения Гитлера: «1. Германская армия должна быть боеспособной через четыре года. 2. Германская экономика должна быть готова к войне за четыре года»[88].

Это решение так ускорило развитие последующих лет, что ответственные лица не могли полностью контролировать его. С появлением Управления по четырехлетнему плану был создан огромный орган, координирующий экономическую подготовку к войне. «Все меры должны приниматься так, как если бы мы находились в непосредственной военной опасности», – заявил Геринг, ставший главой Управления четырехлетнего плана и проводником экономической политики после ухода Шахта с поста министра экономики[89].

Но прежде всего необходимо было найти новые источники финансирования, поскольку денег на несусветную политику перевооружения почти не осталось. То же самое относится и к сырью, поскольку производство заменителей налаживалось медленно и могло быть не более чем временной мерой. Но для того чтобы эффективно улучшить исходную позицию Германии, необходимо было расширить территориальную базу собственной страны, по возможности, не доводя дело до войны. В то же время потенциальные военные противники, прежде всего Великобритания и Франция, сами начали наращивать свои вооружения; таким образом, преимущество в перевооружении, достигнутое Германией в 1936–1937 годах, вскоре будет наверстано. Кроме того, западные державы могли рассчитывать на поддержку со стороны США, из чего исходило также и правительство Германии. Но в таком случае Германия явно уступала Западу в долгосрочной перспективе по ресурсам и производственным мощностям.

Поэтому большая война должна начаться как можно скорее, сказал Гитлер своим генералам в ноябре 1937 года, – и не позднее 1943–1945 годов. После этого баланс сил сложится не в пользу Германии, и такая большая армия не может больше простаивать и финансироваться. В случае изменения внешнеполитических обстоятельств можно было бы нанести удар и раньше, тогда в первую очередь можно было бы завоевать Австрию и Чехословакию и таким образом заметно расширить экономическую базу Германии. «Германский вопрос можно решить только силой, и без риска тут не обойтись», – заявлял Гитлер – вопреки возражениям руководства вооруженных сил, подчеркивавшего неисчислимые риски и материальное превосходство Запада[90].

В соответствии с этой логикой в марте 1938 года Германия ввела войска в Австрию. В результате «аншлюса» Австрии Третий рейх получил 1,4 миллиарда рейхсмарок золотовалютных резервов, более 600 тысяч безработных рабочих, большие запасы сырья и, наконец, шесть полностью боеспособных дивизий австрийской армии. В то же время ухудшилось военно-стратегическое положение Чехословакии, последнего союзника Франции и единственной оставшейся демократической страны в этом регионе, а Юго-Восточная Европа, видевшаяся как военно-экономическое дополнение к рейху, теперь полностью входила в сферу влияния Германии. Помимо этих экономических и стратегических преимуществ, триумфальный въезд Гитлера в Австрию, энтузиазм более 500 тысяч венцев, приветствовавших «фюрера», и, наконец, результат референдума 10 апреля (с 99,7 процента голосов за) укрепили позиции гитлеровского режима в Германии – и его репутацию за рубежом. Спустя всего несколько дней аннексия Австрии рейхом была признана западными державами. Нацистское руководство восприняло это сообщение как сигнал о том, что сопротивления дальнейшей экспансии Германии пока ожидать не приходится. Это подтолкнуло их к дальнейшим действиям.

Однако среди немецкого населения, как и в случае с предыдущими внешнеполитическими переворотами Гитлера, тревога улеглась только после того, как стало ясно, что все снова прошло успешно и союзники не вмешались. Затем, однако, опасения переросли в сначала облегченное, а затем и восторженное восхищение. «Гитлер – гений!» – писали германские газеты. «У Гитлера все получается!» – с отчаянием писали авторы отчетов СДПГ в изгнании. Когда через десять дней фюрер праздновал свой 49‑й день рождения, Германия пережила пик поклонения Гитлеру. «Ликование по случаю дня рождения Гитлера по всему рейху было настолько огромным, – отмечал американский журнал „Тайм“ столь же раздраженно, сколь и саркастично, – что доктор Вильгельм Фрик, министр внутренних дел, счел необходимым сформулировать это так: „Адольф Гитлер – это Германия, а Германия – это Адольф Гитлер“». Подарки грузовиками везли в рейхсканцелярию, где проходила невоенная часть празднования дня рождения. Фюрер получил тонны цветов, сотни тортов, набор магнитофонных записей своих речей об аншлюсе, набор изданий «Майн кампф» на иностранных языках и живого львенка[91].

В Австрии же начался террор. То, на что в Германии ушли месяцы и годы, здесь произошло за недели и считанные дни. С марта члены рабочих партий повсеместно подвергались нападениям нацистских боевиков, их избивали и заключали в лагеря. Евреи пострадали еще больше: их публично унижали так, как это редко случалось даже в Германии. «Уже в тот же день антисемитская толпа почуяла, что ее время пришло, – сообщал один еврейский врач о событиях в Вене. – Евреев до крови избивали на улицах, оплевывали и оскорбляли. Евреи со сломанными ребрами, окровавленными черепами, выбитыми зубами массово поступали в отделение скорой помощи еврейской больницы. Приведу лишь один пример: однажды днем евреев любого пола и возраста собрали на главном проспекте и заставили прыгать, как лягушки, и кричать „Сдохни, Иуда!“ или „Я жидовская свинья“. Их прогоняли через строй и тому подобное. Унижение евреев было в порядке вещей. Пожилых женщин и мужчин, уважаемых раввинов, врачей, адвокатов заставляли убирать улицы или мыть машины»[92].

При легитимации территориальных расширений после вторжения в Рейнскую область ссылка на право народов на самоопределение была самым сильным и эффективным аргументом германской стороны. В Великобритании, в частности, были достаточно влиятельны силы, рассматривавшие обращение с немцами после Первой мировой войны как нарушение права на самоопределение и потому также с долей симпатии относившиеся к «аншлюсу» Австрии. Британскому населению было бы трудно, например, вести войну против какой-либо страны за то, что она с разрешения местных жителей вернула своих соотечественников «в лоно рейха». Умиротворение казалось западным державам лучшим способом предотвратить новую войну с Гитлером. В конце концов, ни Британия, ни Франция не были готовы к войне, перевооружение только началось, а если бы и пришлось вступить в новую войну с Германией, то это должно было произойти как можно позже.

Германская сторона, напротив, торопилась начать как можно скорее. Сразу же после чрезвычайно успешного австрийского переворота Гитлер отдал приказ начать подготовку к вторжению в Чехословакию. Однако военное решение было на данный момент лишь крайней мерой. В политическом плане сложное положение немцев в Чехословакии, которые составляли 28 процентов населения и были второй по численности национальной группой после чехов (46 процентов) и объединились в Судетскую немецкую партию, открывало подходящую возможность для изменения статус-кво. Немецкое меньшинство имело равные гражданские права, но страдало от недостатков в языковой политике, при назначении на государственные должности, а также в культурной сфере. С помощью этого рычага германская сторона начала оказывать такое сильное давление на Чехословакию, что 20 мая 1938 года пражское правительство, опасаясь вторжения, отдало приказ о мобилизации. Когда Лондон и Париж подтвердили свои обещания о поддержке, а Советский Союз также присоединился к ним, казалось, что Европа стоит на пороге большой войны. Германия смирилась, вероятно, не имея непосредственного намерения вторгнуться, но продолжала оказывать давление. «Непреложным решением» Гитлера, о котором он заявил руководству вооруженных сил 30 мая, было «сокрушить Чехословакию <…> военным путем», и не позднее 1 октября 1938 года[93].

По этому вопросу в германском руководстве разгорелся показательный спор о том, в каком направлении двигаться. «Военные не хотят выступать в поход, потому что они достаточно ясно видят последствия коалиционной войны против нас», – отмечал фон Вайцзеккер, статс-секретарь Министерства иностранных дел[94]. Министерство иностранных дел, большинство ведущих военных чинов, а также экономисты, такие как Шахт и фон Крозиг, отвергли вторжение в Чехословакию на этом этапе, поскольку это повлекло бы за собой риск большой войны против Франции и Великобритании. Рейх к такой войне не был готов ни экономически, ни финансово; генералы вермахта опасались, что война на данном этапе закончится для Германии провалом. Конфликт зашел так далеко, что начальник штаба сухопутных войск Бек вместе с другими многочисленными генералами вермахта временами подумывал о военном перевороте и в конце концов подал в отставку. Расхождения во мнениях не касались фундаментальных внешнеполитических целей империи. Необходимость территориальных завоеваний в Европе, даже военным путем, была неоспорима. Бек был совершенно убежден, «что Германии необходимо большее жизненное пространство, как в Европе, так и на колониальной территории. Первое может быть приобретено только военным путем»[95]. Не было разногласий и в том, что новая война с Францией, по-видимому, неизбежна. Однако критики, в число коих иногда входил и Геринг, который как глава Четырехлетнего плана слишком хорошо осознавал экономические проблемы Германии, не соглашались с тем, чтобы рисковать большой войной сейчас: Германия могла ее проиграть, поскольку ее экономическая и военная база еще не была достаточно стабильна.

Для Гитлера же стратегия игры ва-банк была в последнее время ключом к успеху. Благодаря своей готовности пойти на риск большой войны даже во второстепенных конфликтах, таких как ситуация в Судетской области, – войны, которая могла положить конец не только Третьему рейху, но и Германии, как выразился Вайцзеккер, в то время как его оппоненты в Париже, Лондоне и Праге сознательно уклонялись от этого, он снова оказался в стратегически выгодном положении[96].

Осенью, когда Гитлер в резких тонах обрушился на чешское правительство и открыто угрожал насилием, конфликт разгорелся с новой силой. Когда в Судетской области начались беспорядки, принявшие характер восстания, события пошли своим чередом: Чехословакия провела мобилизацию, Франция призвала резервистов, Англия привела свой флот в боевую готовность – Европа снова оказалась на грани войны. В этой ситуации Великобритания уступила настояниям немцев, которых поддерживала Италия, и согласилась на соглашение в Мюнхене 29 сентября 1938 года, согласно которому чехословацкие территории с немецким большинством должны были быть присоединены к Германскому рейху. 1 октября вермахт начал занимать территорию, освобожденную чехословацкими войсками.

Триумф Германии был безукоризнен. Безо всякого военного вмешательства рейх получил территорию площадью почти в 30 тысяч квадратных километров, более 3,5 миллиона населения, важные промышленные центры и значительные месторождения сырья – бурого угля, вольфрама, урановой руды. Материальная база планируемой войны снова была значительно расширена[97].

Мюнхенское соглашение стало для расстановки сил в Европе знаковым событием, за которым с тревогой следили политические обозреватели во всем мире. «Отрицательные последствия Мюнхенского соглашения уже вовсю разворачиваются, – говорилось во внутриполитическом анализе ситуации на Всемирном еврейском конгрессе в октябре 1938 года. – Чехословакия быстро превращается в антидемократическое государство, которое фактически должно стать вассалом Германии. Югославия, Болгария и Турция все больше и больше подпадают под экономическое, а значит, и политическое влияние Германии; Румынии также будет трудно избежать растущего давления Третьего рейха; Польша живет в паническом страхе перед Германией и будет <…> все больше и больше приспосабливаться к немецким желаниям; все малые государства Европы дрожат за свое существование и живут в панике перед немецкой гегемонией. Европу ожидает трудная и горькая зима»[98].

Последствия Мюнхенского соглашения можно суммировать в пяти пунктах. Во-первых, это был конец нового порядка, созданного Парижскими мирными договорами 1919 года, закреплявшими принцип национальных государств с гарантированными правами этнических меньшинств. В перспективе это означало возможную дезинтеграцию по большей части многоэтничных государств Центрально-Восточной Европы. Чехословакия в ходе ликвидации императорской и королевской монархии в конце Первой мировой войны уже лишилась наиболее важных в экономическом отношении регионов; ее дальнейшее существование было под вопросом.

Во-вторых, проводя политику умиротворения, западные державы также сделали себя ненадежными защитниками других государств, которым угрожала Германия. Слабость Великобритании стала очевидной и грозила подорвать репутацию страны как мировой державы. После возвращения из Мюнхена премьер-министра Чемберлена прославляли в Лондоне как провозвестника мира, предотвратившего возможную мировую войну. Однако дальнейших уступок больше не следовало ожидать, а из‑за ситуации внутри страны Великобритания уже даже и не в состоянии была на них пойти.

В-третьих, «Антикоминтерновский пакт» против Советского Союза, куда кроме Германии и Италии входила также Япония, уже обозначил места предстоящей конфронтации. При этом западные державы вели переговоры о Мюнхенском соглашении только с Германией и Италией: Чехословакия была лишь получателем приказов, а Советский Союз даже не был приглашен на конференцию. Из этого советское правительство сделало вывод, что в случае конфликта западные державы встанут на сторону гитлеровской Германии и выступят против Советского Союза. Как результат, Сталин рассматривал различные варианты союзов как с западными державами, так и с германским рейхом.

Однако внутри страны стало ясно, что нацистский режим не мог быть уверен в поддержке своей экспансионистской и рискованной политики среди населения Германии. Сообщения из партийных бюро и секретных служб свидетельствовали о тревожном и подавленном настроении и слухах о приближающейся войне, множившихся повсюду, даже внутри партии. В эти дни подтвердилось, сообщал один из руководителей баварского округа, «что многим членам партии по-прежнему недостает безоговорочного доверия к фюреру и что на них нельзя рассчитывать в чрезвычайных обстоятельствах»[99]. Правда, после мюнхенского триумфа снова можно было наблюдать характерный переход от тревожного напряжения к энтузиазму облегчения. Но в народе не было никаких признаков энтузиазма по поводу войны. В последующие годы недоверие режима к настроениям населения было постоянным поводом как для осторожности, так и для усиления политической слежки.

Наконец, в-пятых, Судетский кризис и Мюнхенское соглашение устранили прежнее отношение режима к протестам и сопротивлению как внутри страны, так и за ее пределами. Вопреки всем возражениям, рискованный курс Гитлера вновь восторжествовал и оказался успешным. Ни национал-консервативным дипломатам и экономическим политикам, ни скептикам внутри нацистского движения нечего было противопоставить этому ореолу успеха. После того как летом 1938 года военные Бека не смогли совершить переворот, они подчинились превосходящей по силе стратегии рискованных действий, которую Гитлер демонстрировал с такой виртуозностью, – и только шесть лет спустя, когда было уже слишком поздно, осмелились предпринять вторую попытку. Ход событий, казалось, опроверг правоту национал-консервативных групп в руководстве страны, и они теперь практически перестали сдерживать принудительную радикализацию. Точно так же и противники Гитлера за рубежом отступили в момент опасности. Больше не было необходимости задумываться о неблагоприятных внешнеполитических последствиях собственных действий – что еще могло испугать Гитлера после того, как он благополучно пережил два этапа мобилизации и достиг всех своих целей? По мере того как сопротивление ослабевало, темп насилия ускорялся.

ХРУСТАЛЬНАЯ НОЧЬ

Что касается антиеврейской политики, то и тут внешнеполитические успехи Гитлера заставляли его меньше задумываться о возможных международных последствиях или экономических трудностях. Нюрнбергские законы и «олимпийское перемирие» летом 1936 года привели к кратковременной передышке в антиеврейских мерах режима. Однако с 1937 года и особенно с начала 1938 года антисемитские кампании вновь усилились. Прежде всего, жестокое лишение прав и преследование евреев в Австрии способствовало тому, что, как заметил американский посол, «нынешняя антиеврейская кампания превосходит по своей основательности все, что происходило с начала 1933 года, и выходит за рамки простого летнего оживления партии, как в 1935 году»[100].

В центре внимания находилось «решение еврейского вопроса в экономике». Однако значительная часть еврейского населения Германии уже подъедала собственные запасы, а большинство еврейских компаний уже были «ариизированы» либо с помощью официальных мер, либо в форме «спонтанных» экспроприаций, когда еврейские компании принуждались к отказу от собственности в тесном сотрудничестве с банками и местными компаниями. Однако все еще звучали возражения, когда предпринимались попытки вырвать у еврейских владельцев оставшиеся предприятия, особенно крупные компании, которые ранее практически не трогали. Когда в июле 1938 года Министерство внутренних дел рейха предложило закон о немедленном, полном и принудительном исключении евреев из экономики, а также конфискацию их имущества, министр финансов рейха выразил протест, указав на ожидаемые налоговые потери, а Рейхсбанк – на угрозу рынку капитала. Кроме того, процветала коррупция и обогащение. В Австрии, критически заметил Геринг, «деевреизация экономики», очевидно, рассматривалась как отдельное поле деятельности партии и «как система снабжения для неумелых товарищей по партии».

Целью еврейской политики, как сформулировал ее глава полиции безопасности Гейдрих, должно было стать, во-первых, «создание возможностей для эмиграции, по максимуму избегая валютных расходов», а во-вторых, «обеспечение расходов на содержание оставшихся евреев за счет еврейских фондов внутри страны и за рубежом». Однако вскоре это оказалось невыполнимым. Ибо если эмиграция евреев была главной целью режима, он должен был оставить им средства, чтобы их приняли иностранные государства. Или же целью было отнять у евреев все, что только можно, – а это, как правило, и делалось в связи с тяжелым экономическим положением, – в этом случае мало было стран, готовых принять неимущих евреев. На практике делалось и то и другое: преследование и дискриминация евреев усиливались, чтобы побудить их к эмиграции. Участились случаи экспроприации, чтобы завладеть имуществом евреев. В результате эмиграция сошла на нет[101]. Положение евреев еще более осложнилось в результате международной конференции в Эвиане летом 1938 года, на которой готовность большинства стран принять еврейских беженцев из Германии оказалась весьма ограниченной. США, например, соблюдали квоту в 27 370 иммигрантов из Германии и Австрии, в то время как большинство стран и вовсе закрыли свои границы[102].

Тупиковая ситуация, возникшая в результате этих противоречий осенью 1938 года, сделала неопределенным и относительно открытым вопрос о том, в каком направлении будет развиваться антиеврейская политика режима: в сторону долгосрочного «исключения» евреев, особенно крупных еврейских фирм, из экономической жизни Германии на протяжении нескольких лет или в сторону быстрого и радикального их вытеснения из экономики, даже ценой ущемления национальных интересов.

В октябре 1938 года режим начал депортировать из Германии евреев польского происхождения. В течение двух дней 17 тысяч евреев с польским гражданством, большинство из которых были мужчинами, были арестованы, помещены в накопительные лагеря и отправлены на поезде к польской границе с целью депортации в Польшу. Однако польские пограничники не позволили евреям пересечь границу, так что депортированным пришлось провести несколько дней в импровизированных лагерях для интернированных на нейтральной полосе. В конце концов операция была отменена, и евреев пришлось вернуть домой. Эта неудача подтвердила бесперспективность планов по принудительному вывозу евреев. Однако она также усилила надежды властей и партии на то, что при первой же возможности против евреев будут приняты другие меры[103].

Такая возможность представилась всего через несколько дней. 7 ноября немецкий дипломат был застрелен в Париже молодым польским евреем, родители которого были в числе тех, кого привозили к польской границе. Когда на следующий день дипломат умер, Гитлер и Геббельс предписали руководителям отделений НСДАП на местах (гауляйтерам), собравшимся в Мюнхене на торжества по случаю 15‑й годовщины попытки гитлеровского путча, «предпринять против евреев действия самого широкого масштаба с полной свободой действий для каждого, которые должны закончиться соответствующим уничтожением еврейской собственности». Так писал об этом венский гауляйтер Глобочник[104].

Получив такие указания, вечером того же дня бойцы СА и партии собрались по всей стране и, поддержанные и подбадриваемые спешащими на помощь соратниками, детьми из гитлерюгенда и зеваками, начали грабить еврейские магазины, вытаскивать евреев из домов и издеваться над ними, разрушать еврейские учреждения и поджигать синагоги. Было убито более 100 человек. Грабежи происходили по всей стране, официально зарегистрировано более 800 случаев, в том числе с участием детей и юношей из гитлерюгенда. В Берлине был ограблен крупный ювелирный магазин «Маркграф» на Унтер-ден-Линден, украдено драгоценностей на 1,7 миллиона марок. Погромщики также грабили меховые магазины и магазины одежды. «Теперь народный гнев бушует, – удовлетворенно писал Геббельс в своем дневнике. – Когда я еду в отель, стекла в окнах дребезжат. Браво! Браво! <…> Весь народ поднялся»[105].

Эти срежиссированные погромы вызвали ужас и протесты по всему миру. Западные газеты подробно писали о масштабах варварства, США отозвали своего посла из Берлина, а французский поверенный в делах в Берлине предсказал, что «насилие и жестокость, присущие национал-социалистической этике, обрекают Германию на то, чтобы ее саму судили по закону меча, которым она стремится покорить своих противников»[106].

Реакция германского населения была аналогичной. Почти все местные отделения партии в Германии сообщали, что «акция» встретила непонимание и неприятие среди населения. Гестапо в Билефельде, например, получило исключительно отрицательные ответы на опрос, проведенный местными полицейскими участками: по их словам, «люди качали головой и погружались в ледяное молчание». «Население было серьезно и подавлено. Тут и там были явные признаки сострадания». «Большинство населения не поняло акции против евреев и осудило ее со словами, что в цивилизованном государстве таких вещей происходить не должно» – в этом единодушно сходились все респонденты[107].

При этом, однако, со стороны церквей, руководства вооруженных сил или немецких бизнесменов националистических взглядов критики не воспоследовало. Министр финансов фон Крозиг, один из представителей национал-консерваторов в правительстве, даже открыто одобрил радикальный курс Гейдриха и Геринга на совещании 12 ноября: «Решающим фактором всегда должно быть то, что мы не можем оставить здесь весь пролетариат. Удерживать их всегда будет непосильным бременем. <…> Следовательно, цель должна быть такой, как сказал Гейдрих: всех, кого только можно удалить, – удалить!»[108]

Во внутренней отчетности партийной организации, напротив, говорилось преимущественно о критике со стороны общественности, «нерегламентированных» действиях и, снова и снова, о «ненужном разрушении ценностей». Возможно, это была завуалированная критика. Но скорее, это было анонсом следующего этапа: отныне дома, мебель и магазины евреев больше не подлежали уничтожению, а забирались в целости и сохранности[109].

Несмотря на критику, правительство режима не было недовольно этой акцией. Ранее буксовавшая антиеврейская политика в последующие месяцы была расширена и усилена. В самый день погрома Гитлер приказал «проводить в жизнь и экономическое решение», и с этой целью Геринг созвал 12 ноября совещание, на котором присутствовали представители всех ведомств, органов власти и нацистских организаций, так или иначе связанных с политикой режима в отношении евреев, особенно в экономической сфере. В то время как Геринг сокрушался по поводу причиненного акциями многомиллионного ущерба и обсуждал вопросы экономической «деевреизации», Геббельс требовал превратить синагоги в «автостоянки» и запретить евреям посещать цирки, пользоваться спальными вагонами и пляжными купальнями, а также заходить в немецкий лес[110].

Но время чисто символического преследования евреев явно прошло, и мелкопакостные предложения Геббельса встретили мало одобрения; в будущем следовало действовать более масштабно. Теперь евреи должны были быть полностью лишены прав – и в то же время вынуждены уехать. В тот же день Геринг объявил о введении «контрибуции»: евреи должны были выплатить один миллиард марок в качестве «штрафа», а также возместить ущерб, нанесенный их собственному имуществу. Нацистские лидеры не скрывали, насколько желанными были деньги евреев, учитывая крайне плачевное экономическое положение рейха. «Господа, финансы выглядят очень критично, – объяснял Геринг Совету обороны рейха. – Миллиард, который должны заплатить евреи, принес некоторое облегчение». Однако это не решило всех финансовых проблем[111].

Политические последствия 9 ноября были далеко идущими. В международном сообществе погромы вызвали значительный переполох и устранили сомнения в жестоком характере нацистского режима даже у тех наблюдателей, что питали определенные симпатии к «новой Германии». Внутри страны также всем было продемонстрировано, чего следует ожидать от национал-социалистов: нападения, поджоги, грабежи, убийства происходили публично, и никто в стране отныне не мог утверждать, что не знал о преследовании евреев. Напротив, с тех пор требовалось особое усилие, чтобы не следить за судьбой евреев с тревожным вниманием.

После серьезной критики внутри страны антиеврейская политика режима теперь была отдана в ведение полиции безопасности и службы безопасности рейхсфюрера под руководством Гейдриха. Это создавало впечатление, что отныне репрессии против евреев осуществляются не пьяными ордами штурмовиков, а государственными властями, в форменной одежде, гладко и без привлечения внимания общественности. В то же время темпы ускорились, а радикальность подхода резко возросла.

В месяцы после 9 ноября 1938 года власти быстро приняли далеко идущие меры по «экономической ликвидации еврейства», такие как изъятие миллиарда рейхсмарок в качестве «контрибуции», «Постановление об исключении евреев из экономической жизни Германии», которое в течение короткого времени привело к «ариизации» даже крупных еврейских предприятий, и множество других отдельных мер, посредством которых немецкие евреи за несколько месяцев были полностью лишены средств к существованию[112]. С появлением Имперского центра по еврейской эмиграции была организована принудительная высылка евреев; Закон о договорах аренды с евреями подготовил почву для сосредоточения еврейских семей в «еврейских домах», а с созданием Имперской ассоциации евреев Германии в качестве обязательной организации вся еврейская культурная деятельность была поставлена под контроль полиции безопасности. Чтобы повысить «готовность евреев к эмиграции», гестапо отправило почти 30 тысяч преимущественно состоятельных евреев мужского пола в концентрационные лагеря: 11 тысяч в Дахау, 9800 в Бухенвальд и от 6 до 10 тысяч в Заксенхаузен. Чтобы заставить их эмигрировать, с этими заключенными обращались с особой жестокостью: только в Дахау за несколько недель погибло 185 человек. «Не хотел бы я быть евреем в Германии», – цинично заметил Геринг 12 ноября[113].

Даже сомневающимся среди немецких евреев власти дали понять, что под угрозой теперь не только их социальное положение, но и жизнь; и именно это вызвало резкий рост числа эмигрантов в последующие месяцы. Освобождение из лагерей было привязано к предъявлению документов об эмиграции и готовности «ариизировать» имущество. С декабря 1938 года до начала войны из Германии бежало около 80 тысяч евреев, большинство из которых были полностью лишены средств к существованию и находились в жалких условиях. Они пытались добраться до Палестины, Франции, Англии или Кубы, Нидерландов, Швейцарии или США и, наконец, даже до оккупированного японцами Шанхая. Однако многие не получали визы, не имели денег на выезд из страны или терпели неудачу из‑за бюрократических препон. Тем же, кто преодолел все препоны немецких и иностранных властей и добрался все же до места назначения, пришлось все бросить. Некоторые, как, например, беженцы с парохода «Сент-Луис», после нескольких недель путешествия туда и обратно между Кубой и Флоридой опять вернулись в Германию.

Доля молодых людей среди эмигрантов была выше среднего: в 1939 году 75 процентов оставшихся евреев были старше сорока лет. Большинство из них обнищали, были изгнаны со своих должностей, часто даже из своих домов, и размещены в «еврейских домах». Только 16 процентов из них были зарегистрированы как трудоустроенные. Обращение с этими все еще остававшимися в рейхе евреями теперь было в первую очередь проблемой полиции. Вскоре эти обнищавшие, изолированные, безработные люди действительно стали похожи на карикатурный образ антисемитской пропаганды – грязных, не желающих работать и преступных евреев, с которыми следовало поступать соответствующим образом. Изоляция и нищета, предсказывала газета СС «Дас шварце Кор» 24 ноября 1938 года, приведут евреев к жалкому существованию, в результате которого они «как один скатятся в криминал». «На этом этапе мы окажемся перед суровой необходимостью искоренить еврейский преступный мир тем же способом, каким мы в нашем правовом государстве искореняем преступников: огнем и мечом! Результатом будет фактический и окончательный конец еврейства в Германии, его полное уничтожение»[114].

Такие угрозы, предсказания и пророчества о падении и уничтожении евреев часто звучали в течение этих недель. После ноябрьских погромов Геринг, например, заявил: «Если в обозримом будущем Германский рейх вступит во внешнеполитический конфликт, то разумеется, что мы в Германии в первую очередь подумаем о том, чтобы рассчитаться с евреями по полной»[115]. Подобные высказывания означали переход красной линии: делая смысл высказывания одновременно очевидным для своего народа и двусмысленным для посторонних, они расширили пространство того, о чем вообще можно было думать и говорить. Более того, в свете таких перспектив возможные возражения против новой активизации антиеврейских действий, ранее считавшихся немыслимыми, теперь выглядели откровенно мелочными.

Эти риторические экзерсисы достигли своего апогея 30 января 1939 года, когда Гитлер объяснил в рейхстаге основы и цели антиеврейской политики своего режима. Он начал с оправдания экспроприации собственности евреев в пользу арийцев: «То, чем этот народ владеет сегодня, он приобрел за счет не столь хитроумного немецкого народа путем самых злостных манипуляций. Сегодня мы лишь воздаем за то, что этот народ навлек на себя сам». Однако если западные державы не готовы принять евреев, то еврейская проблема в Европе не может быть решена, поскольку «Европа не успокоится, пока не будет решен еврейский вопрос. <…> В мире достаточно места для расселения». Но если евреев не выдворить и не поселить где-нибудь подальше, «рано или поздно это приведет к катастрофе невообразимых масштабов». Затем Гитлер прямым текстом объяснил, в чем именно заключается угроза: «Если денежному международному еврейству в Европе и за ее пределами удастся ввергнуть народы в новую мировую войну, то результатом будет не большевизация земли и тем самым победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе».

Гитлеровское «пророчество», на которое он неоднократно ссылался в последующие годы, содержало три ключевые идеи. Во-первых, Гитлер объяснял упадок Германии, а также кризисные последствия политического и культурного модерна деятельностью евреев. Во-вторых, он подчеркивал деятельность евреев как причину войны, к которой Германия готовилась уже много лет. И в-третьих, заявления Гитлера открыли перед сторонниками нацистского режима перспективы антиеврейской политики. Не то чтобы они уже знали, как действовать дальше. Скорее, концепция «искоренения еврейской расы в Европе», будучи публично озвученной, приобрела собственную динамику. С тех пор ни один нацистский функционер, говоря о евреях, не мог этого не упомянуть[116].

КАНУН ВОЙНЫ

Сразу после вторжения в Судетскую область Гитлер отдал приказы о следующей экспансии. Они затрагивали три региона: Мемельский край – небольшую полоску земли на границе с Литвой, до 1918 года принадлежавшую Восточной Пруссии, а с 1924 года автономную[117]; Данцига, который после Версальского договора находился под защитой Лиги Наций в качестве «вольного города»; и, что, безусловно, наиболее важно, Чехословакии, или того, что от нее осталось после Мюнхенской конференции. Однако Чехословакия была хорошо вооруженным, промышленно развитым государством, и в отличие от Австрии и Судетской области, Германия не могла рассчитывать на то, что большинство населения будет приветствовать ее как освободителя. Вторжение, вероятно, привело бы к кровопролитной войне с Чехословакией, в которую не исключено вмешательство западных держав.

Поэтому Гитлер использовал внутриполитические противоречия между чехами и словаками как рычаг для разделения страны. Германское правительство поддерживало сепаратистское движение в Словакии и призывало судетских немцев провозгласить независимость, что они в итоге и сделали в марте 1939 года. Когда чехословацкое правительство послало туда войска, возникла ситуация, к которой стремился Гитлер. Правительство рейха вызвало президента Гаху в Берлин и оказало на него такое сильное политическое и физическое давление, что он в конце концов подписал документ о подчинении, «с доверием» передав судьбу Чехии «в руки фюрера Германского рейха»: формально это была просьба о помощи. Утром следующего дня, 15 марта 1939 года, германский вермахт вошел в Прагу; 16 марта Гитлер провозгласил в Праге Протекторат Богемии и Моравии.

В то время как Судеты, как и Австрия, были аннексированы Германским рейхом, а Словакия стала отдельным, но зависимым от Германии государством, чешскую часть бывшей Чехословакии немецкое правительство объявило германским «протекторатом». Тот факт, что эта территория сохранила свою собственную администрацию, как и автономный статус Словакии, должен был дать понять внешнему миру, что народы, входящие в сферу власти Германии, сохраняют определенную степень автономии. С другой стороны, само понятие протектората отсылало к колониальным традициям, сравнимым с положением Алжира в сфере власти Франции.

Благодаря присоединению Чехии рейх значительно увеличил свой экономический и военный потенциал. Запасов чешской армии было достаточно для вооружения двадцати дивизий; стоимость одного только найденного военного оборудования составляла 77 миллионов рейхсмарок. Высокоразвитая оружейная промышленность страны, которая ранее входила в десятку важнейших промышленных государств мира, а также обширные золотовалютные резервы дали полностью перегретой германской военной экономике огромный толчок – и без единого выстрела.

Март 1939 года был не просто очередным этапом в экспансионистской политике Германии. До вторжения в Прагу немецкая ревизионная и экспансионистская политика еще противостояла жесткой критике за счет того, что Рейнская область, Саар, Австрия и Судетская область были территориями с преимущественно немецким населением. Однако у вторжения во Вторую республику Чехо-Словакию (которую по-немецки называли «остатком Чехии») такого оправдания не было. Все видели, что это был акт чистого насилия, продиктованного исключительно военными, великодержавными политическими и экономическими соображениями. С этого момента германская сторона больше не оправдывала свои экспансионистские амбиции «репатриацией» соотечественников, а обосновывала их правом великой державы действовать в сфере своего влияния по своему усмотрению – ровно так же, как это делали британцы в Индии, французы в Северной Африке и американцы в Центральной и Южной Америке. По мнению берлинского правоведа Карла Шмитта, высказанному в одной из широко известных лекций, «международного права» как универсалистского принципа порядка, не зависящего от фактического соотношения сил, не существует; это всего лишь инструмент для поддержания статус-кво, то есть в интересах западных демократических держав. Американская доктрина Монро 1823 года показала, что американцы руководствовались в своем «макропространстве» (Großraum) исключительно собственными интересами. Германия не требовала для себя ничего другого в отношении Центрально-Восточной Европы[118].

Такое теоретическое обоснование стремления Германии к власти оказалось полезным для противодействия британской и американской критике. 20 апреля 1939 года Гитлер сослался на доктрину Монро в ответ на призыв президента США Рузвельта к Германии прекратить экспансионистскую политику; в конце концов, Германия тоже не вдавалась в то, какие цели преследует американская внешняя политика, «скажем, в отношении государств Центральной или Южной Америки»[119]. На самом деле, однако, немецкие идеи уже выходили далеко за рамки такой аналогии с доктриной Монро. «Следующая война будет чисто идейной, то есть осознанно народной и расовой», – подчеркнул тогда же Гитлер[120]. Что это означало, в эти месяцы стало предметом ожесточенных споров среди интеллектуалов нацистского государства. По словам юриста СС Вернера Беста, в рамках фёлькиш-мировоззрения не существовало такого понятия, как международное право, были только интересы собственного народа и никаких ограничений, кроме власти. «В своем поведении по отношению к другим народам ни одна нация не может позволить связать себя правилами, действительными независимо от ее целей в жизни». Поэтому только немцы должны были решать, принимать ли им другие народы в свое макропространство или «их участие будет расценено как нежелательное», и в задачу немцев ни в коем случае не входит «искусственное сохранение» других народов в своем макропространстве[121].

После вторжения в Прагу и одновременной оккупации Мемельского края даже у западных держав больше не было иллюзий относительно характера германской политики. Для них это был лишь вопрос выигрыша времени, чтобы как можно дальше продвинуться в подготовке к войне. Продолжение политики умиротворения больше не поддерживалось французской и британской общественностью.

Следующей целью Гитлера была Польша. Долгое время было неясно, какая роль отводится Польше в политике дальнейшего расширения: младшего партнера в действиях Германии против Советского Союза или объекта завоевания. Осенью 1938 года Польша не спешила соглашаться с присоединением к Германии, поскольку это означало бы выступление против СССР, а Варшава хотела избежать этого любой ценой из‑за своего исторического опыта общения с двумя властными соседями. Гораздо предпочтительнее было оказаться под защитой западных держав. И после немецкого вторжения в Прагу Великобритания пообещала полякам такую защиту, гарантировав территориальную целостность страны. Это решило вопрос для Гитлера, и 1 сентября он приказал руководству вермахта начать подготовку к войне против Польши. Однако в Берлине не ожидали, что вторжение обойдется без сопротивления, как это было в Праге. «Без драки не обойтись», – объявил Гитлер, хотя и надеялся, что ему удастся нанести еще один изолированный удар без вмешательства западных держав, которые по итогам Мюнхена и Праги он считал нерешительными и беззубыми[122].

Война была неизбежна, это становилось очевидным. Но оставались еще варианты дипломатического урегулирования. Наиболее важные связаны с Советским Союзом. Хотя отношения между Великобританией и Советским Союзом были крайне плохими, в связи с германской угрозой западная дипломатия прилагала большие усилия, чтобы объединить усилия со Сталиным – ведь это, по их расчетам, могло испугать немцев и заставить их отказаться от масштабной войны. Между тем после мюнхенского опыта советская сторона была убеждена, что западные державы при благоприятном стечении обстоятельств предпримут военные действия против Советского Союза совместно с гитлеровской Германией. По этой причине Сталин также рассматривал вариант союза с немцами, для которых, в свою очередь, союз с Советским Союзом предотвратил бы опасность войны на два фронта. Таким образом, месяцы с марта по конец августа 1939 года были отмечены «соперничеством за Москву», которое Гитлер в итоге выиграл, потому что смог предложить советской стороне больше, чем западные державы. Если бы Сталин принял решение в пользу союза с Западом и против Германии, то право Красной армии пройти через Польшу было бы решающим фактором для нападения на Германский рейх. Польское правительство не было готово предоставить такие гарантии без оговорок, поскольку опасалось за дальнейшее существование своей страны. Немцы же предложили Сталину разделить территорию, лежащую в промежутке между двумя странами: западная часть отошла бы к рейху, восточная часть и страны Балтии – к Советскому Союзу. Пакт о ненападении скрепил союз между Сталиным и Гитлером, но территориальные последствия этого пакта были закреплены в секретном приложении к нему[123].

Когда 23 августа было объявлено о союзе двух диктаторов, это вызвало удивление и ужас не только у западных держав, но и у сторонников обоих режимов. Ведь национал-социалисты в течение двадцати лет неоднократно называли борьбу с «еврейским большевизмом» и развал Советского Союза для получения жизненного пространства своими важнейшими политическими целями. Точно так же «германский фашизм» как наиболее радикальный вариант капитализма и империализма был для коммунистов главным политическим и идеологическим противником, союз с которым было трудно оправдать.

Но все это имело значение только на поверхности. С точки зрения политики власти советско-германский пакт отвечал интересам обоих государств. Сталин получил время на подготовку к неизбежному, по его мнению, нападению на Советский Союз, будь то со стороны Германии, западных держав или всех вместе. Кроме того, СССР вернул себе Восточную Польшу и Прибалтику – регионы, которые Россия потеряла в 1917 году и на которые она продолжала претендовать. С другой стороны, Германия не только смогла еще больше расширить сферу своего влияния в Европе и укрепить свое господство на континенте, но и избежать войны против трех великих держав на востоке и западе, которую она, вероятно, не могла выиграть в то время. Однако, прежде всего, пакт со Сталиным предоставил Гитлеру четкий путь для войны с Польшей.

Гитлер несколько раз давал понять внутри страны, что настоящая война против Советского Союза, война за жизненное пространство, таким образом была лишь отложена. Однако сначала Берлин надеялся посредством нового альянса вновь изолировать войну против Польши и удержать западные державы от вмешательства. Но на сей раз они ошиблись.

После 1914 года можно было десятилетиями спорить о том, почему и кем была развязана эта первая большая война. В 1939 году таких сомнений не было. С первого дня гитлеровский нацистский режим был настроен на насильственный пересмотр результатов Первой мировой войны, а также преследовал другие, гораздо более далеко идущие цели: господство Германии в континентальной Европе, приобретение экономически самодостаточной восточной и юго-восточной европейской глубинки, завоевание жизненного пространства на территории Советского Союза, утверждение Германии в качестве мировой державы. Нельзя не отметить, что эти цели во многом совпадали с политикой партии войны времен Первой мировой войны, которая стремилась к победе с обширными территориальными приобретениями как в Западной, так и в Восточной Европе, а также к радикальному отказу от культурных и политических тенденций индустриального модерна. После 1918–1919 годов правые оказались слишком слабыми для реализации подобных проектов. Лишь пятнадцать лет спустя им удалась вторая попытка свержения республики, которую в итоге все же поддержало около трети населения, и тогда они сразу же, с первого дня национальной диктатуры, начали планировать реваншистскую войну и преобразование внутриполитических условий.

Эти бросающиеся в глаза элементы преемственности необходимо подчеркнуть, если мы хотим объяснить также и изменения, характерные для событий после 1919 года: вопреки ожиданиям, возврата к старому элитарному правлению не произошло. Скорее сформировалась новая политическая формация, отличавшаяся тесной связью между движением масс и правлением лидеров и вскоре нейтрализовавшая или устранившая все сдерживающие и корректирующие элементы – партии и ассоциации, общественность, парламентаризм, независимость судебной власти, рабочее движение и церкви, национально-консервативные союзники, особое положение военных, наконец, учет общественного мнения за границей и отношение правительств великих держав. Таким образом, насильственная динамика, свойственная нацистскому движению, получила дополнительное ускорение как изнутри, так и извне. С началом войны стало ясно, что отпали все оставшиеся соображения и противодействующие силы.

8. РАЗРУШЕНИЕ ЕВРОПЫ

После нападения Германии на Польшу 1 сентября, объявления войны Францией и Великобританией 3 сентября и британскими доминионами – Индией, Новой Зеландией, Австралией и Канадой 6 сентября германо-польский пограничный конфликт превратился в большую войну, к которой Гитлер стремился долгие годы. Это была война диктатур против демократий. С одной стороны были Германия, достигшая соглашения с Советским Союзом, и Италия, объявившая себя нейтральной, но политически твердо стоявшая на стороне нацистского рейха. С другой стороны были европейские западные державы со своими колониями и доминионами, а также США, которые, хоть и держались в стороне от войны, не скрывали своих симпатий к западным державам.

Объявление войны Германии изначально не означало начала военных действий для Франции и Великобритании. Правительства двух западных держав считали положение Польши безнадежным ввиду военной мощи Германии и воздерживались от прямого вмешательства. Обе державы скорее стремились выиграть время, прежде всего из‑за отставания в подготовке вооружений. Во Франции это касалось, в частности, организации полевой армии, а в Великобритании – усиленного наращивания военно-воздушных сил. Таким образом, западные державы не вмешивались в схватку между Польшей и Германией, что позволило Гитлеру направить большую часть своих сил против Польши, оставив лишь небольшое количество войск на западной границе.

Поэтому германским войскам удалось полностью разгромить польскую армию в течение нескольких недель. При этом они действовали очень жестко; впервые систематически проводились воздушные налеты на крупные города, что привело к огромным жертвам среди гражданского населения. Но несмотря на столь быстрые успехи вермахта, это был не государственный переворот выходного дня, как в Рейнской области, в Австрии или в Судетах, а настоящая война: с польской стороны в конце было насчитано около 66 тысяч погибших, с германской – 10 тысяч.

17 сентября Советский Союз также выполнил свою часть секретных соглашений с Германией и оккупировал восточную часть Польши – практически те территории, которые Польша отторгла у Советского Союза в ходе войны 1921 года. 27 сентября Варшава капитулировала, 28 сентября Германия и СССР договорились о разделе добычи в «Договоре о дружбе и границах», а 6 октября военные действия закончились. Не было ни капитуляции, ни мирного договора. Польша была покорена и расчленена. К концу войны из 35 миллионов человек, проживавших в Польше в 1939 году, погибло около 5,5 миллиона – 17 процентов; это больше по отношению к численности населения, чем в любой другой стране во время Второй мировой войны.

Война, как вскоре выяснилось, была самой сутью национал-социализма. Теперь, наконец, речь шла уже не о трудоемком уравновешивании конфликтующих интересов и сложной организации многообразного модерного индустриального общества, а о победе или поражении, триумфе или падении. Все теперь казалось подчиненным одной цели – победе. Это все упростило и узаконило. Противоречия, возражения или оговорки были уже неактуальны, и в такой ситуации экзистенциальной угрозы обычно побеждало самое радикальное предложение. Даже до сих пор действовавшие соображения о писаных законах, международных обязательствах и неформальных нормах теперь отбрасывались, если это было в интересах Германии. Таким образом, основные решения, уже принятые правительством нацистского режима в первые шесть месяцев войны, во всех существенных моментах предопределили дальнейшее развитие в годы войны. Они касались германской оккупационной политики в Польше, преследования польских евреев, массового использования принудительного труда и начала уничтожения больных.

ОККУПАЦИОННАЯ ПОЛИТИКА

Военные цели Германии в отношении Польши носили совершенно иной характер, чем, например, при оккупации Чехии в марте того же года. О дальнейшем существовании Польши как государства не было и мысли. Здесь исходная ситуация перед Первой мировой войной задала стандарт, поскольку Польша была тогда разделена между своими более могущественными соседями. Также не предпринималось никаких усилий по взаимодействию с готовыми к коллаборационизму польскими силами, например в органах власти[1].

После 1919 года этническая борьба в новых западных областях Польши привела к радикализации проживающего там германского и польского населения; движущими мотивами стали месть и ненависть. После некоторого затишья, наступившего в начале 1930‑х годов, конфликты вновь обострились с начала 1939 года, чему способствовала, прежде всего, яростная антипольская пропаганда германского правительства, готовившая население Германии к приближающейся войне.

Безусловно, стратегический мотив нападения на Польшу заключался, прежде всего, в убеждении Гитлера, что перед планируемой войной против западных держав должна быть устранена польская угроза «с тыла». Но с самого начала это было связано с идеями превращения Польши во второстепенную страну с сельскохозяйственной структурой, колонию Германии с преимущественно крестьянским населением. Элементы гитлеровской концепции жизненного пространства, первоначально относившиеся к просторам Советского Союза, теперь были применены к Польше. Конфликт с Польшей не был связан с Данцигом, Гитлер уже подчеркнул в мае того же года: «Для нас речь идет об приобретении нового жизненного пространства на востоке»[2].

В то же время подобные идеи по-разному разрабатывались и обосновывались немецкими исследователями национальной идентичности. Например, кёнигсбергский историк Теодор Шидер в проекте меморандума требовал, чтобы немецкие и польские этнические группы в этом регионе были отделены друг от друга посредством «перемещения самой крупной группы населения». Чтобы освободить место для размещения немецких «переселенцев» из Восточной Европы, поляки должны были быть лишены имущества и переселены. В то же время «построение здорового национального порядка» требовало «деевреизации остальной Польши», «удаления евреев из польских городов», поскольку в противном случае «разложение польского национального организма могло бы стать источником новых опасных волнений»[3].

Немецкий подход стал более радикальным, когда столкновения между польским и германским населением на западных польских территориях достигли первого пика 3 и 4 сентября и около 450 немцев в Быдгоще и более 4500 по всей Польше стали жертвами убийств и самосудов польских вольных стрелков и войск, наводнивших Польшу[4]. 7 сентября Гитлер впервые заговорил о необходимости «народного передела земель» (völkische Flurbereinigung) в Польше. Что под этим имелось в виду, глава полиции безопасности и СД Гейдрих объяснил следующим образом: западные польские территории должны были быть включены в состав рейха и германизированы; «ведущая прослойка населения Польши должна быть максимально обезврежена. Оставшееся малочисленное население не получит особых школ, но будет каким-то образом оттеснено вниз». Польский рабочий класс должен был быть вовлечен в миграционные и сезонные работы и постепенно депортирован из западных районов на восток. Такие цели требовали совершенно иной формы оккупационной политики, чем до сих пор была известна. «Эти методы будут несопоставимы с другими нашими методами», – объявил Гитлер высшим руководителям партии и вермахта: «Низкий уровень жизни. Мы заинтересованы лишь в том, чтобы плотность населения обеспечивала нас дешевой рабочей силой». В итоге: неимоверно тяжелая, но сознательная межэтническая борьба (Volkstumskampf), не допускающая никаких правовых ограничений»[5]. Хотя в Первую мировую войну уже существовали идеи массового переселения, изгнания и эксплуатации, и не в последнюю очередь в европейских колониях, в контексте европейской истории подобные масштабы были доселе неизвестны.

Незадолго до начала войны из гестапо, уголовной полиции и службы охраны фюрера были сформированы специальные «оперативные группы», которые, следуя за частями вермахта, должны были реализовывать политические цели нацистского режима в Польше: «1) физическая ликвидация всех тех польских элементов, которые а) каким-либо образом проявили себя как лидеры поляков в прошлом или б) могли стать вожаками польского сопротивления в будущем; 2) высылка или переселение всех „коренных поляков“ и „конгрессовых поляков“ из Западной Пруссии; 3) пересадка ценных с расовой или еще какой-либо точки зрения поляков в центр Старого рейха»[6]. Первая мера была направлена против политической и интеллектуальной верхушки страны, особенно представителей дворянства, духовенства, учителей и профессоров, которых теперь повсеместно арестовывали и расстреливали как заложников. Поляки должны были остаться без предводителей, чтобы в будущем служить немцам в качестве источника рабочей силы. Второй и третий пункты описывают расово-политические цели: изгнание всех поляков с некогда западнопрусских территорий и начало расовых проверок с целью германизации «ценных» поляков в рейхе.

Помимо оперативных групп, в массовых убийствах гражданского населения участвовали и армейские подразделения, расстреливавшие в основном предполагаемых польских добровольцев. В то же время быстро созданные Силы немецкой самообороны, состоявшие в основном из политических активистов национального немецкого движения в западных польских областях, начали убивать «неугодных» поляков. В общей сложности за восемь недель военного правления было убито около двадцати тысяч польских гражданских лиц.

Отношение военной администрации к этому взрыву насилия было непоследовательным. С одной стороны, генералитет поддерживал радикальные действия против Польши. Соглашения о создании целевых групп были заключены генеральным квартирмейстером армии с начальником полиции безопасности Гейдрихом. В то же время, однако, у руководства вооруженных сил имелись явные сомнения относительно такой формы оккупационной политики. Например, майор Гельмут Штифф писал своей жене в ноябре 1939 года: «Самая воспаленная фантазия пропагандистов зверств не может сравниться с тем, что там творит организованная банда убийц, грабителей и мародеров, предположительно пользующихся высочайшей терпимостью». Главнокомандующий Восточным фронтом генерал-полковник Бласковиц даже открыто выразил свои возражения командованию вермахта: «Абсурдно убивать какие-то десять тысяч евреев и поляков, как это происходит в настоящее время; ведь с учетом массы населения это не уничтожит ни евреев, ни идею польской государственности». Бласковиц также отметил динамику, обусловленную соответствующими приказами руководства: «Когда высокопоставленные чиновники СС и полиции требуют актов насилия и жестокости и публично их восхваляют, то в течение очень непродолжительного времени во власти остаются только жестокие люди. Единомышленники и люди с больным характером удивительно быстро собираются вместе, чтобы дать волю своим животным и патологическим инстинктам, как это происходит в Польше. Сдержать их практически невозможно, потому что они справедливо считают, что власть дает им право на любую жестокость»[7].

Однако такие возражения касались только эксцессов со стороны полицейских подразделений, а не регулярных войск. Более того, протесты не были поддержаны руководством вермахта в лице Франца Гальдера, начальника Генерального штаба, и Вальтера фон Браухича, главнокомандующего сухопутными войсками, а потому остались практически без последствий. Напротив, чтобы иметь возможность продолжать варварскую этническую политику без возражений со стороны военных, считавшихся «слишком мягкотелыми» для «польской миссии», в конце октября польские территории были выведены из-под юрисдикции вермахта и переданы в ведение немецкой гражданской администрации[8].

Уже в конце сентября Гитлер объяснил свои представления о будущей структуре польских территорий: «Он хотел разделить определенную сейчас территорию на три полосы: 1. Между Вислой и Бугом: все еврейство (также вывезенное с территории рейха) и все почему-либо считающиеся ненадежными элементы. На Висле – неприступная восточная стена, еще более прочная, чем на западе. 2. На предыдущей границе – широкая полоса германизации и колонизации <…>. 3. Между ними – польское государство. Удастся ли спустя десятилетия продвинуть пояс поселений вперед, покажет только время»[9].

6 октября 1939 года Гитлер также объявил в рейхстаге о «новом порядке этнических отношений» на оккупированной немцами территории[10]. Вначале это касалось обмена населением между Германией и Советским Союзом, который был согласован с Советским Союзом в конце сентября. Немецкоязычные меньшинства из оккупированных к тому времени СССР восточных районов Польши должны были быть полностью переселены на запад. Для них должно было быть освобождено место на аннексированных Германией западных польских территориях путем переселения большей части проживавшего там польского населения на восток. Таким образом, в начале октября оккупированная Германией польская территория была разделена на две примерно равные части. Западные области с населением около десяти миллионов человек были присоединены к рейху в качестве рейхсгау Вартеланд и рейхсгау Данциг – Западная Пруссия; Восточная Верхняя Силезия была присоединена к провинции Силезия, а районы к северу от Варшавы – к провинции Восточная Пруссия.

Другая, восточная половина с населением около двенадцати миллионов человек была передана под управление Германии под названием «Генерал-губернаторство»; Варшава, таким образом, находилась всего в нескольких километрах от границы нового рейха. «Остаточное» Польское государство лишилось всех важных промышленных районов; будучи чисто аграрным государством, оно должно было поставлять рабочую силу для использования в рейхе и управлялось германским «правительством» во главе с юристом Гансом Франком, который никоим образом не стремился действовать в соответствии с общепринятыми стандартами оккупационной политики. «Решающим фактором для деятельности правительства в Генерал-губернаторстве, – объяснял он в самом начале, – была воля фюрера, чтобы эта область стала первой колониальной территорией немецкой нации. Генерал-губернаторство должно действовать исходя из интересов немецкой нации»[11].

Гиммлеру как «рейхскомиссару по консолидации немецкого народа» была поручена реализация планов реорганизации населения, и в конце октября 1939 года он представил первый такой план. Согласно ему, к февралю 1940 года с присоединенных территорий должен был быть переселен миллион человек, более половины из них – евреи. Но вскоре стало очевидно, что такие цифры нереальны. «Переселение» более 80 тысяч поляков всего лишь в Генерал-губернаторство, проведенное за несколько дней в начале декабря, вызвало такой невероятный хаос, что Гиммлер приказал его приостановить. Несмотря на ужасные условия, в которых находились депортируемые, и невзирая на технические проблемы, возникшие при переселении такого количества людей в товарных поездах, к середине марта еще 42 тысячи человек, почти все из которых были поляками нееврейского происхождения, были депортированы в Генерал-губернаторство. К концу 1940 года около 320 тысяч поляков на аннексированных территориях были таким образом лишены имущества и вывезены в Генерал-губернаторство; к концу войны, вероятно, около 750 тысяч.

Идеи Гиммлера о масштабном перемещении германских переселенцев из Советского Союза, а позднее также из Румынии, Южного Тироля и других регионов, тоже оказались неосуществимыми. На самом деле, к концу 1940 года в этих районах было поселено всего около 60 тысяч немцев. Однако скорое прибытие транспортов с «этническими немцами» (Volksdeutsche) всегда означало новый всплеск насилия и жестокости: поляков выгоняли из их домов и ферм, чтобы освободить место для новоприбывших.

Таким образом, выяснилось, что план заселения «отвоеванных восточных территорий», как это называлось официально, миллионами «этнических немцев» из других частей Европы или мира не осуществим даже в долгосрочной перспективе. Для германизации вошедших в состав Германского рейха польских территорий, на которых проживало более восьми миллионов поляков, польское население, как объявил Гейдрих, подлежало проверке на способность к германизации по расовым критериям, а немецкие переселенцы из СССР, прибывавшие на присоединенные территории, также подвергались расовой экспертизе. Для этого в оперативных группах полиции безопасности были созданы штабы Главного управления по расовым вопросам и расселению (RuSHA), которые начали свою работу весной 1940 года.

Основой для принятия решения о том, что делать с теми, кто был проверен таким образом, стало массовое обследование всех поляков в этом регионе по заранее определенной и относительно простой в обращении схеме, а также разбивка на людей с немецкой кровью, германской, смешанной и кровью низшей расы. Для поляков-христиан была создана отдельная система классификации в виде «Списка немецкого народа», которая служила для их скорейшей ликвидации или повторной германизации. В зависимости от языка, культурной и политической ориентации или «общего расового впечатления» польские жители этих районов были разделены на четыре различные категории. К первой группе относились «граждане рейха», которые сразу же получали все права, ко второй – «граждане государства», которые изначально получали условный правовой статус немцев. Третья группа имела еще более низкий правовой статус, но в перспективе также могла получить «гражданство рейха». Вместе эти три группы составляли около 3,5 миллиона человек. В четвертую группу вошли около шести миллионов поляков, которые считались «негодными для германизации» и теперь были названы «подопечными лицами». В будущем они должны были работать в рейхе в основном в качестве подневольных рабочих или быть депортированными в Генерал-губернаторство[12].

ПОЛЬСКИЕ ЕВРЕИ

В результате оккупации Польши в руки немцев попало более двух миллионов польских евреев – самая большая группа еврейского населения в Европе. Немецкие власти никак не были к этому готовы. Немецкие «исследователи проблем народности» неоднократно указывали на опасность, якобы исходившую от проживающих в Польше евреев, —например, глава Института экономики Восточной Европы Кёнигсбергского университета Теодор Оберлендер, призывавший к лишению прав и сегрегации 3,5 миллиона евреев – граждан Польши, или кёнигсбергский социальный историк Вернер Конце, указывавший на связь между иудаизмом и большевизмом и предлагавший «деевреизировать города и рыночные местечки»[13]. Тем не менее в начале войны не было конкретных планов, как поступить с евреями в Польше.

Фактически после 1 сентября 1939 года польские евреи пережили настоящий взрыв насилия. Особенно пострадали ортодоксальные евреи, чей внешний вид и язык казались чуждыми и которых немецкие солдаты часто описывали как «грязных», «запущенных», «коварных» и т. д. Айнзацгруппы, отряды самообороны фольксдойче, а также подразделения регулярной армии терроризировали и жестоко обращались с ними. Поэтому многие пытались спастись от преследований, бежав в оккупированную советскими войсками часть Польши. Это удалось примерно двумстам тысячам польских евреев, пока в середине октября 1939 года советские власти не перекрыли границы.

Уже в начале войны евреи в оккупированной немцами части Польши находились на особом положении. Они должны были носить специальный знак на одежде, в больших городах они должны были сформировать созданные немцами органы самоуправления – «еврейские советы» (Judenrat), их отправляли на принудительные работы, и их грабили. В первые недели войны это выражалось в нескоординированных, часто спонтанно организованных рейдах немецких ведомств и частных лиц. Начиная с ноября, экспроприации стали более систематизированными и во многом следовали схеме, установленной в рейхе, но были гораздо более быстрыми и жестокими. Кроме того, на евреев была наложена обязанность платить «контрибуцию», первоначально пускавшуюся на финансирование расходов немецких оккупантов. Уже в январе 1940 года польские евреи были в основном лишены имущества и полностью лишены прав[14].

В декабре 1939 года немецкие власти издали приказ о принудительных работах для всех евреев в возрасте от 14 до 60 лет. Однако это служило не только экономическим целям, но было также, как ранее принудительный труд в концентрационных лагерях рейха, инструментом унижения. «По-настоящему тяжелой физически и опасной работы, – говорилось в докладе НСДАП под названием „Еврей на восточной границе“, – евреи в Польше, как и повсюду в мире, не выполняли». Например, кадры «евреев, таскающих камни по разрушенным польским проселочным дорогам», показанные в кинохронике в Германии, вызвали много смеха, но они были «совершенно подлинными». Евреев – врачей и адвокатов также показывали таскающими камни, а ортодоксальных евреев – за уборкой свиного навоза в знак «истинно немецкого юмора»[15].

С институционализацией принудительного труда евреев возникли планы строительства огромных масштабных проектов, особенно в области дорожного строительства или пограничных укреплений, с использованием еврейских подневольных рабочих. На самом деле такие лагеря были созданы в Люблинском районе для строительства «Восточного вала», при котором использовалось более 20 тысяч еврейских подневольных рабочих.

Однако депортация евреев на аннексированных польских западных территориях была важнее таких зачастую спонтанных мер. Когда 21 сентября Рейнхард Гейдрих представил руководителям оперативных групп в Польше утвержденные Гитлером директивы по польской политике, он также определил будущий курс действий относительно польских евреев. В течение года немецкие власти должны были переселить всех евреев из западных территорий Польши в польское «остаточное государство», которое было теперь перенесено на восток, и сконцентрировать их там в городских гетто. В деталях было проведено различие между «конечной целью (которая требует более длительного времени) и этапами выполнения этой конечной цели». На данный момент евреи должны были быть как можно быстрее изгнаны из новоприсоединенных районов и до начала строго засекреченных «запланированных общих мер (то есть конечной цели)» сосредоточены в нескольких городах Генерал-губернаторства с хорошим транспортным сообщением в специальных оцепленных районах[16]. Чуть больше конкретики стало известно 13 декабря, когда «2‑й краткосрочный план» предписал «зарегистрировать всех без исключения евреев, независимо от возраста и пола, в принадлежащих Германии восточных гау и депортировать их в Генерал-губернаторство Польша». Это указание затронуло до 600 тысяч человек[17].

Эти депортации, особенно в Радом и Люблин, начались в январе 1940 года. Они проходили совершенно нерегламентированно, без учета погоды и питания, и вопрос размещения евреев в Генерал-губернаторстве также был совершенно не решен. В результате планы несколько раз пересматривались, а целевые показатели были снижены. Не удалось реализовать и запланированные депортации евреев из Германии. Чтобы освободить место для германских переселенцев с оккупированных территорий Советского Союза, в начале 1940 года тысяча евреев с территории рейха, из Штеттина и из Шнайдемюля, была вывезена в Люблинский район – что, поскольку это происходило почти публично, привлекло значительное внимание международной прессы. Генерал-губернатор Франк в Кракове также выступил против этих «переселений», заявив, что для этих людей не хватает места в Генерал-губернаторстве. Таким образом, транспортировка евреев из рейха была в марте 1940 года временно приостановлена[18].

Теперь рассуждения о том, куда девать евреев с аннексированных территорий, все больше сосредотачивались на проекте «еврейской резервации», которая должна была быть создана в окрестностях Люблина. Главное управление имперской безопасности уже с конца сентября 1939 года говорило о создании «имперского гетто» «за Варшавой и вокруг Люблина», куда будут помещены «все политические и еврейские элементы, подлежащие выселению из немецких гау». С этой идеей превращения по крайней мере восточной части Генерал-губернаторства в «еврейскую резервацию» поначалу согласился и Франк, высказавшийся о судьбе депортированных с наибольшей откровенностью: «Особых проблем с евреями не было. Очень приятно, что мы наконец-то можем физически расправиться с еврейской расой. Чем больше их погибнет, тем лучше; встреча с ним [евреем] – это победа для нашего рейха. Евреи должны почувствовать, что мы пришли. Мы хотим получить от ½ до ¾ всех евреев к востоку от Вислы»[19].

Затем в Главном управлении имперской безопасности в Берлине начальник отдела переселения Адольф Эйхман начал депортацию нескольких тысяч евреев из восточной части Верхней Силезии в лагерь в западном округе Люблина, недалеко от небольшого городка Ниско на реке Сан. Но после того, как руководство вермахта выступило против поселения евреев в приграничной с Советским Союзом зоне, этот план также был отменен. Отныне, объявил Гиммлер, не только Люблинский район, но и все Генерал-губернаторство должно рассматриваться «как место сбора тех, кто по расовому признаку не годится для Германии»[20].

Однако планы по депортации всех евреев из инкорпорированных районов в Генерал-губернаторство оказались невыполнимыми. Из примерно 600 тысяч евреев в этих регионах к концу 1940 года было депортировано 110 тысяч; из примерно 350 тысяч германских евреев, все еще проживавших на территории рейха, – около 20 тысяч; из примерно 30 тысяч немецких синти, подвергавшихся преследованиям со стороны германских властей и также подлежавших депортации, – около 2800.

Таким образом, не позднее марта 1940 года стало ясно, что депортация всех польских евреев – куда бы то ни было – неосуществима, по крайней мере в краткосрочной перспективе. После этого, как Гейдрих объявил уже в сентябре, немецкие власти начали постепенно создавать еврейские гетто – закрытые городские районы – во всех больших и многих малых городах присоединенных территорий и Генерал-губернаторства, где в течение нескольких следующих месяцев была сосредоточена значительная часть еврейского населения. Здесь условия вскоре стали плачевными – как и в Лодзи, куда свозили евреев не только из города, но и из дальних окрестностей, так что вскоре более 160 тысяч человек вынуждены были жить в районе площадью не более четырех квадратных километров.

Эта импровизированная «геттоизация», не рассчитанная на долгосрочную перспективу, была, таким образом, лишь промежуточным вариантом, пока не решат, куда в конечном итоге депортировать евреев и где их поселять. Наспех выделенные еврейские кварталы совершенно не подходили для размещения таких масс людей, и вскоре в каждом таком гетто стало не хватать всего – еды, жилья и работы, а также медицинского и гигиенического ухода для сотен тысяч человек. Начались голод и эпидемии, результатом стали черные рынки и контрабанда продовольствия. Это, в свою очередь, побудило немецкие власти принять дальнейшие, еще более жесткие меры против евреев – катастрофические условия в гетто, которые они сами и создали, только еще раз подтвердили им, что это евреи принесли с собой эпидемии, тайную торговлю и преступность, как и предсказывали эсэсовцы в ноябре 1938 года: повергнутые в несчастье, евреи обязательно стали бы преступниками, и тогда их можно было бы уничтожить как преступников[21].

Убежденность в том, что геттоизация была лишь временной мерой, за которой вскоре или, по крайней мере, в обозримом будущем последует окончательное решение о том, куда отправить польских евреев, оказалась фактором огромного значения. Для немецких хозяев польских провинций существовала циничная логика в создании этих гетто исключительно как промежуточного пункта, поскольку плохие, а вскоре и чудовищные условия жизни в «еврейских жилых районах» недвусмысленно указывали на крайнюю «неприемлемость этих условий», которые должны были закончиться в результате ожидаемой депортации евреев. Решение о переселении в «гетто» сотен тысяч людей без создания каких-либо условий для их размещения и питания нельзя понимать только как организационно не продуманное решение, которое затем привело к хаосу и, как реакция на него, ко все более радикальным предложениям властей. Напротив, создание «невыносимых» условий и безвыходных ситуаций, на которые силы безопасности должны были реагировать соответствующими «жесткими мерами», было не только результатом, но и целью этой политики[22].

ВОЕННАЯ ЭКОНОМИКА И ТРУДОЗАТРАТЫ

Третье фундаментальное решение соответствовало экономической стартовой позиции Германии в начале войны: военное производство Германии было в три с половиной раза больше, чем у Великобритании. Гитлер имел, безусловно, самую большую, лучше всего оснащенную и боеспособную армию в Европе, самые модерные и лучшие военно-воздушные силы и, в результате территориальных приобретений за счет Австрии и Чехии, также значительно расширенный потенциал вооружений. Этот потенциал мог быть даже увеличен за счет поставок сырья, обещанных Советским Союзом после заключения германо-российского пакта.

Однако в долгосрочной перспективе экономический потенциал и ресурсы западных держав явно превосходили потенциал немцев, а с учетом потенциала США, то и в разы превосходили. В производстве самолетов соотношение между Германией, с одной стороны, и Великобританией вместе с США, с другой, было 8:14, через год – 10:28; в производстве танков – 13:10 в 1939 году, 9:33 в 1942 году. Поэтому было легко подсчитать, когда Германия потеряет преимущество, достигнутое летом 1939 года, так как если здесь уже в то время на военные цели тратилось 23 процента национального дохода, то во Франции – только 17 процентов, в Великобритании – 12 процентов, а в США – только 2 процента.

Чем больше времени пройдет, тем сильнее будет влияние этого фактора. В этом отношении решение Гитлера начать войну против западных держав теперь подчинялось определенной воинственной логике. «Ибо какие улучшения могли бы произойти в наших вооружениях через два-три года? – писал он Муссолини весной 1940 года, оглядываясь назад. – Что касается германской военной мощи, то значительное изменение силы <…> в нашу пользу вряд ли было бы мыслимо»[23].

Германия, вероятно, не в состоянии была вести длительную войну: запасы сырья были для этого слишком малы, недостаток иностранной валюты слишком очевиден, структурная неполноценность слишком очевидна. Но война вполне могла оказаться короткой, если Германии опять удастся развернуть все свои силы сразу и снова поставить все на одну карту. Война должна была вестись, приказал Гитлер в марте 1940 года, «таким образом, чтобы к концу 1940 года она могла завершиться великой военной победой. С 1941 года и далее время будет работать против нас (потенциал США)»[24]. Для достижения этой цели необходимо было мобилизовать все резервы и приостановить все производство, не относящееся к вооружению.

Это было в значительной степени достигнуто – с января по июль 1940 года выпуск немецкого вооружения увеличился почти вдвое. Это стало возможным только благодаря энергичным изменениям в промышленной структуре и организационной перестройке управления вооружениями, начавшейся с весны 1940 года, но прежде всего благодаря закрытию предприятий, производящих потребительские товары, переводу производства на выпуск вооружений и масштабному перемещению рабочей силы. Однако такие преобразования также имели последствия для уровня жизни и условий проживания германского населения.

Немцы, однако, отреагировали на известие о начале войны скорее подавленно, чем с энтузиазмом. «В целом в начале войны был ужасный страх, – отметил наблюдатель СДПГ в изгнании с юго-запада Германии. – Люди представляли себе „модерную войну“ ужасной и очень боялись воздушных налетов». «Нигде нет настоящего энтузиазма, – гласил отчет из Западной Германии. – Однако много нервозности, хвастовства и громкого позерства, особенно среди нацистов». Даже критически настроенные умы «неуверенно оценивали шансы Германии на войну. До сих пор Гитлеру всегда сопутствовал успех, и невозможно было предугадать, как все сложится на этот раз».

Однако, как и в предыдущих военных авантюрах, уверенность росла по мере того, как множились сообщения о победе: «Теперь люди больше не боятся войны. Теперь все кажется гораздо менее ужасным <…> Может быть, мы все-таки победим. – На этот раз мы обязательно получим колонии».

Главной заботой немцев, помимо сообщений с фронта, был вопрос снабжения, поскольку еще свежи были воспоминания о голодных зимах Первой мировой войны. Примечательно, говорили они далее, что «люди гораздо больше говорят о продовольственных вопросах, чем о политике. Все подгоняет беспокойство: как я получу свой паек?» А другой репортер отразил саркастическое убеждение, «что эта война не продлится так долго, как предыдущая, потому что жрать уже нечего»[25].

Если к 1939 году правительству режима удалось хотя бы политически нейтрализовать германских рабочих и хотя бы частично интегрировать часть из них, то ответственные лица знали, что, помимо внешнеполитических успехов Гитлера, это произошло в основном благодаря национал-социалистическому «экономическому чуду». Поэтому вопрос о том, как в условиях войны и ожидаемых дополнительных нагрузок на население сохранить лояльность и доверие к правительству режима, был очень важен.

Уже в первые дни войны было объявлено о первых социальных сокращениях. В предвоенные годы уровень жизни в Германии уже был ниже, чем во Франции, Великобритании или даже США. Снабжение продовольствием, особенно для рабочего класса в Гамбурге и Дуйсбурге, было хуже, жизнь скуднее, чем в Бирмингеме или Лионе. Введенное в начале войны нормирование основных продуктов питания, а вскоре и текстиля и других потребительских товаров, не изменило жизнь немцев коренным образом. Однако она способствовала справедливости распределения – а именно это, наряду с низким пайком, было главным объектом критики во время Первой мировой войны. Более того, нацистским властям удалось не допустить существенного снижения уровня поставок в течение всех военных лет. Ввиду блокады, введенной англичанами в Северном море в начале войны, этого нельзя было достичь за счет сельскохозяйственных ресурсов Германии и союзных стран, а только за счет эксплуатации оккупированных территорий, жители которых вынуждены были терпеть большие лишения, чтобы обеспечить немцам продовольствие. Преимущественное снабжение «родины» продовольствием оставалось одной из главных целей нацистского режима до конца 1944 года, и изменения, даже сокращения пайков, регулярно приводили к росту недовольства, чутко регистрируемого правительством режима[26].

Наряду с нормированием продовольствия, в сентябре 1939 года правительство также объявило о сокращении заработной платы и заметном увеличении продолжительности рабочего дня. Кроме того, были отменены доплаты за сверхурочную работу, например в воскресенье и ночью, а также введена пошлина на алкоголь и табак. Однако надежда на то, что начало войны и призывы к патриотизму приглушат недовольство среди рабочей силы, оказалась ложной. Возросла заболеваемость, участились сообщения о «безделье» и растущем недовольстве среди работников, а также критика военных налогов, которая звучала прежде всего в партии и среди ее членов. «Фюрер и все мы вместе с ним, – писал Рудольф Гесс Герингу, – не для того два десятилетия боролись за доверие рабочих, чтобы в самый критический момент поставить его под угрозу из‑за более или менее теоретических размышлений». В результате «сентябрьские декреты» были в основном отменены в период с ноября 1939 года по весну 1940 года[27]. Связанная с этим цель уменьшения покупательной способности, чтобы иметь возможность сократить производство потребительских товаров, не была таким образом достигнута. Наоборот, несмотря на официальное замораживание заработной платы, реальные недельные заработки продолжали расти до 1942 года. Режим также воздержался от масштабного повышения налогов. Правда, с 4 сентября 1939 года взималась 50-процентная военная надбавка к налогам, но только с годового дохода свыше 2400 марок, что не касалось 60 процентов населения с более низким доходом. Но даже лица с более высокими доходами несли относительно низкое бремя по сравнению с другими странами: при доходе в 10 тысяч марок оно составляло 13,7 процента; в Великобритании налог был в два раза выше[28].

Покупательная способность, таким образом, оставалась; но в магазинах выбор товаров, которые можно было купить без талонов, становился все более ограниченным, а частное и государственное жилье также резко сокращалось. Поскольку покупать было почти нечего, а инвестировать не во что, сбережения немцев резко возросли: с января 1939 года по январь 1941 года их сберегательные вклады удвоились. Это, безусловно, было связано с надеждой немцев на лучшую жизнь после войны и, таким образом, свидетельствует об определенном оптимизме в отношении будущего. Однако, прежде всего, это позволило казне получить огромные суммы для финансирования войны: только в 1941 году более 14 миллиардов рейхсмарок[29].

Помимо недостатка иностранной валюты и нехватки сырья, дефицит рабочей силы был самой большой проблемой немецкой военной экономики. Уже с 1937 года ощущалась острая нехватка рабочих рук. Однако теперь, когда вооруженные силы призвали на службу около четырех миллионов человек, нехватка рабочей силы стала экзистенциальной проблемой. Эффективное повышение производительности, например за счет новых машин, современных заводов и более эффективного управления, было долгосрочным проектом, и именно к этому прилагал усилия новый министр вооружений и боеприпасов Фриц Тодт. Однако в краткосрочной перспективе это не давало никаких преимуществ. Военное производство все чаще укрепляли за счет перевода туда рабочих кадров из сферы производства потребительских товаров. В то же время более высокие заработки на оружейных заводах сильнее влияли на рабочих из других отраслей, особенно из сельского хозяйства. Уже в начале войны в сельском хозяйстве не хватало почти миллиона рабочих рук.

Одним из выходов из этой ситуации было более активное привлечение женщин для работы на заводах по производству вооружений. Доля женщин в рабочей силе в Германии уже была относительно высокой и составляла около трети (1939) по сравнению с 25 процентами в Великобритании. Однако наибольшая часть германских женщин, более шести миллионов, была занята в сельском хозяйстве. Значительное увеличение числа женщин, работающих в промышленности, было одним из вариантов, но это потребовало бы введения обязательной службы и для женщин тоже. Однако споры об обязательной службе германских женщин в Первой мировой войне все еще звучали в ушах германских властей. Даже после принятия закона о вспомогательной службе 1916 года, который драконовскими мерами принуждал к обязательной работе всех мужчин в возрасте от семнадцати до шестидесяти лет, верховное армейское командование не решалось призвать в армию миллионы не имевших доходного занятия женщин, опасаясь вызвать недовольство и волнения как дома, так и на фронте. И на этот раз власти уклонились от него. «Среди женской рабочей силы еще должны быть резервы, – заметил, например, министр труда Зельдте. – Тем не менее по разным соображениям следует проявлять осторожность, прибегая к женскому труду»[30].

Но поскольку в начале войны нехватка рабочих достигла угрожающих масштабов, единственным выходом было вновь прибегнуть к иностранной рабочей силе. Немецкие власти приобрели богатый опыт в этом деле во время Первой мировой войны, и, поскольку таких сдерживающих факторов, как парламентский контроль, общественная критика или иностранное вмешательство, больше можно было не опасаться, это был очевидный способ получения рабочей силы. Кроме того, летом 1939 года в Германии уже находилось около пятисот тысяч иностранных рабочих, в основном чехи из «Протектората» и поляки, традиционно занятые на сезонных работах по сбору урожая в поместьях к востоку от Эльбы. Кроме того, на крупных стройках заводов «Фольксваген» и «Зальцгиттер» было занято несколько тысяч итальянских рабочих, которых пропагандой заманили туда немецкие и итальянские рабочие организации.

Однако против массового размещения иностранных рабочих в Германии, особенно поляков, были серьезные возражения со стороны партии, которая видела в этом нарушение основных расовых принципов нацистского движения. Немецкую землю должны обрабатывать люди немецкого происхождения, говорилось в заявлениях руководителей гау и крестьянских вожаков, а опасность «смешения крови» упоминалась в угрожающих тонах. С другой стороны, не было реальных альтернатив в связи с безвыходной ситуацией на рынке труда. Однако очевидно, что с самого начала внедрение иностранцев в немецкую экономику было обусловлено не только экономическими, но и политическими соображениями. Говоря языком партийных идеологов, решение о привлечении иностранцев показывало, «насколько охотнее немцы готовы пойти на временный приток иностранцев в ряд профессий, чем на то, чтобы подвергнуть опасности биологическую силу немецкого народа за счет более интенсивного использования женского труда»[31].

Около 300 тысяч польских военнопленных, попавших в руки Германии, были очень быстро трудоустроены, в основном на сельскохозяйственных предприятиях. В то же время в оккупированной Польше, сначала на присоединенных территориях, а затем и в Генерал-губернаторстве, началась массовая кампания по найму польских рабочих, первоначально следовавшая давним традициям найма польских сельскохозяйственных рабочих в Германию. Вскоре, однако, стало ясно, что лишь немногие поляки соглашаются работать в Германии добровольно, поэтому с начала 1940 года германские власти начали принимать все более жесткие меры по вербовке и с помощью ежегодной обязательной службы, коллективных репрессий, облав, вокруг польских кинотеатров, школ и церквей они начали буквально отлавливать рабочих. К апрелю 1940 года в рейх таким образом было ввезено около полумиллиона польских рабочих, большинство из них – для работы в сельском хозяйстве.

Тем не менее так называемое «задействование поляков» по-прежнему рассматривалось национал-социалистами как преступление против националистических принципов их режима. «Было бы лучше, если бы у нас их не было – мы это знаем, – заявил Гиммлер в феврале 1940 года, – но они нам нужны». Поэтому возникающие «национал-политические угрозы» должны быть нейтрализованы соответствующими жесткими мерами. Они должны были жить в барачных лагерях (что, однако, как вскоре выяснилось, оказалось невозможным в сельской местности), платить дополнительный налог, им не разрешалось пользоваться общественными учреждениями (от скорых поездов до бань) и посещать немецкие церковные службы; они должны были работать дольше немцев и обязаны были носить на одежде значок «P» (Polen – Польша). Контакты с немцами вне работы были запрещены; сексуальные контакты с немецкими женщинами карались публичной казнью поляка. Для «защиты немецкой крови» было также предусмотрено, что по меньшей мере половина польских гражданских рабочих, подлежащих вербовке, должны быть женщинами. Этот перечень мер, во многих отношениях беспрецедентный, по своим масштабам и суровости напоминал формы принудительного труда в африканских колониях, о которых много говорили в Западной Европе в 1920‑х годах.

Однако для германских властей «задействование поляков» оказалось в целом успешным. В течение короткого времени большое количество польских рабочих – почти 700 тысяч человек за май 1940 года – было вывезено в Германию, в основном против воли, и в Германском рейхе было создано двухклассовое общество, иерархизированное по национальному, или «народному» (völkisch), признаку[32].

ЭВТАНАЗИЯ

Начало войны освободило нацистский режим от доселе существовавших сдержек и противовесов. Это касалось как ведения войны, так и оккупационной политики или использования рабочей силы. Казавшееся невозможным и даже немыслимым несколько лет или даже месяцев назад теперь реализовывалось на практике – действия оперативных групп, массовые изгнания поляков и евреев или использование в рейхе сотен тысяч подневольных иностранных работников. Тем более это относилось к такой области социальной и демографической политики национал-социалистов, как «расовая гигиена». Именно в этой области в начале войны было принято четвертое фундаментальное решение.

После принятия летом 1933 года «Закона о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями» и последующей стерилизации наследственных больных, страдающих «врожденным слабоумием», неоднократно предпринимались попытки предпринять дальнейшие и более комплексные шаги. Инициатива часто исходила от самих медиков. Глава службы здравоохранения рейха Вагнер уже в 1935 году обратился к Гитлеру за решением об «умерщвлении живых существ, недостойных жизни». Такое развитие событий было, так сказать, в тренде. В некоторых регионах уже давно велись активные дискуссии о том, «соответствует ли сегодняшняя забота о душевнобольных в приютах и домах престарелых национал-социалистическим принципам». Говорили также об «окончательном решении вопроса о подобных учреждениях»[33].

Однако Гитлер отрицательно отнесся к инициативе Вагнера, хотя и с показательным обоснованием: здесь «целесообразно проявить осторожность и выждать», решил он. В то же время он указал, «что если война будет, то она возьмет на себя и осуществит этот вопрос об эвтаназии». Потому что, «когда весь мир будет следить за ходом военных действий и ценность человеческой жизни упадет», «освобождение народа от бремени душевнобольных <…> будет проходить более гладко и легко»[34].

В некоторых учреждениях это уже предвидели. В 1936 году руководитель одного из прусских учреждений заявил, что он «больше не видит национал-социалистической задачи в обеспечении детей-идиотов», и участились случаи, когда нормы питания для умственно отсталых пациентов были сокращены, чтобы добиться «естественного сокращения» числа пациентов[35]. Медицинские доводы сочетались с экономическими. Ввиду скудости имеющихся ресурсов было неоправданно ухаживать за неизлечимо психически больными с огромными затратами без надежды на улучшение; эти ресурсы лучше было бы направить на излечимых пациентов. С другой стороны, и национал-социалисты, и врачи, отстаивавшие эту точку зрения, прекрасно понимали, что такой подход противоречит фундаментальным ценностям христианства и гуманизма и вызовет яростную критику со стороны населения и, в частности, церкви. Однако расчет был на то, что с началом войны ситуация изменится, и тогда станет возможным реализовать то, что раньше считалось утопией.

И снова инициатива исходила от медицинской организации – Рейхскомитета по научным исследованиям серьезных наследственных и врожденных заболеваний. Один из экспертов комитета рекомендовал родителям младенца-инвалида обратиться к Гитлеру с ходатайством о разрешении умертвить ребенка. Этот единичный случай вскоре повлек за собой колоссальные последствия, так как Гитлер очень заинтересовался этим делом, и уполномоченный им врач, Карл Брандт, в январе 1939 года после обследования умертвил ребенка. Вскоре это переросло в изначально не документировавшуюся практику «детской эвтаназии», которая инициировалась и организовывалась «канцелярией фюрера» и отделом здравоохранения Министерства внутренних дел исключительно на основании устных указаний Гитлера. В августе 1939 года был издан приказ об обязательной регистрации новорожденных детей-инвалидов; отчеты передавались в Рейхскомитет, члены которого изучали документы и направляли тех детей, которых считали недостойными жизни, в «специализированные детские отделения» для умерщвления.

Летом 1939 года испытанная здесь процедура была распространена на всех заключенных психиатрических учреждений, как детей, так и взрослых. Инициатива здесь, очевидно, исходила от самого Гитлера, который предоставил двум уполномоченным по «детской эвтаназии», Брандту и Булеру, собственноручно составленное им письмо с разрешением, которое должно было быть рассмотрено группой экспертов. Через несколько недель, в октябре 1939 года, Гитлер подписал секретный указ фюрера, который, чтобы подчеркнуть связь с войной, которую он упоминал в самом начале, был задним числом датирован 1 сентября и состоял всего из одного предложения: «Рейхсляйтеру Булеру и д-ру мед. наук Брандту поручено расширить полномочия поименованных врачей таким образом, чтобы, согласно здравому смыслу, смертельно больные могли получить право на милосердное убийство после критической оценки состояния их здоровья»[36].

Выполнение этого секретного приказа было поручено специально образованному особому органу, подчиненному канцелярии фюрера и возглавленному экономистом Виктором Браком. Названная «Операцией T4» по ее расположению на берлинской улице Тиргартенштрассе, 4, эта организация по аналогии с процедурой детской эвтаназии начала систематический поиск во всех учреждениях для умственно отсталых в рейхе пациентов, состояние которых теперь оценивалось значительно расширенным врачебным консилиумом. Если врачи приходили к отрицательному заключению, пациентов перевозили в одно из шести выбранных для этой цели заведений и убивали там в заранее возведенных газовых камерах. Затем у убитых выламывали золотые зубы, а тела сжигали в крематориях. В основном ничего не подозревающие родственники получали извещение о смерти близких и урну с прахом.

Это было знамением не только очередного этапа эскалации насилия, но и пересечением красной линии: национал-социалистическое государство начало убивать тысячи своих граждан – беспрецедентный случай в истории, не считая гражданских войн.

Для того чтобы стандартизировать отбор подлежащих уничтожению, департамент здравоохранения МВД разработал критерии. Согласно им, на учет в соответствующих учреждениях должны были ставиться в основном пациенты с диагнозами шизофрения, эпилепсия, деменция, паралич, сифилис, слабоумие и энцефалит – при условии, что они не были пригодны к работе. Также регистрации подлежали пациенты, прожившие в лечебнице не менее пяти лет, равно как и содержавшиеся там «невменяемые преступники». Эта связь между наследственностью, неизлечимостью, неспособностью к труду и «асоциальностью» иллюстрирует тесную связь между расовой гигиеной и экономическими аспектами, характерную для расовой политики национал-социалистов в целом, но присутствовавшую уже в дискуссиях об эвтаназии после Первой мировой войны.

Одна группа пациентов, однако, не подвергалась подобным критериям отбора: пациенты-евреи, если только они не были иностранными гражданами, почти без исключения включались в программу эвтаназии.

К августу 1941 года в рамках «Операции Т4» было убито в общей сложности 70 273 инвалида. Учитывая такие объемы, было неизбежно, что судьба пациентов, отправленных «на перевозку», станет известна как в самих лечебницах, так и общественности, несмотря на секретность и уловки официальных властей. Например, епископ Лимбургский Хильфрих писал в Министерство юстиции о слухах, ходивших вокруг учреждения в соседнем Хадамаре: «Чаще всего в течение недели в Хадамар прибывают автобусы с большим количеством таких жертв. Местные школьники знают эти автобусы и говорят: „Вон снова едет душегубка“. После прибытия таких фургонов жители Хадамара наблюдают за дымом, поднимающимся из трубы, а затем содрогаются от постоянной мысли о несчастных жертвах, особенно когда, в зависимости от направления ветра, их донимают отвратительные запахи. <…> От пожилых людей можно услышать: „Ни в коем случае не в государственную больницу: после слабоумных очередь на звание бесполезных едоков – за стариками“»[37].

Многие из жертв также поддерживали связь со своими родственниками, которые теперь наводили справки о местонахождении своих близких и обращались за советом к мэру или священнику. Это вскоре вызвало заметные волнения, которые усилились открытым протестом представителей обеих церквей – епископа Вюртембергского Вурма, директора приютов в Бетеле пастора фон Бодельшвинга и, наконец, в эффектной форме епископа Мюнстерского фон Галена, который 3 августа 1941 года с кафедры пригрозил обвинениями в убийстве.

Так же неофициально, как он инициировал акцию, Гитлер затем отдал устный приказ остановить «Операцию Т4». Так стало очевидно, что при определенных обстоятельствах общественная оппозиция, протесты церквей или других влиятельных групп могут оказать влияние на решения нацистского правительства и, в частности, Гитлера. Возможно, свою роль сыграла и только что начавшаяся война против Советского Союза и связанное с ней особо чуткое наблюдение за настроениями среди германского населения. Но решающим фактором было то, что массовые убийства больных происходили в Германии и с немцами. Жертвы не были, как это чуть позже случилось с евреями, полностью изолированы и маргинализированы, и их убийство не было связано с военными действиями на далеком Восточном фронте. Гитлер ошибся в расчете на то, что убийство душевнобольных будет легче осуществить во время войны, поскольку внимание общества будет сосредоточено на военных действиях «и ценность человеческой жизни в любом случае будет иметь меньший вес».

Однако это не положило конец убийству инвалидов государством, а скорее отсрочило его. Педиатрическая эвтаназия продолжалась, и взрослых пациентов продолжали убивать в санаториях и домах престарелых, но теперь в основном путем лекарственной передозировки и систематического недоедания. Кроме того, 1 апреля 1941 года началась «Операция 14f13», заключавшаяся в отборе и уничтожении около 20 тысяч заключенных концентрационных лагерей, непригодных для работы. И наконец, с конца 1943 года полномочному представителю по вопросам санитарии и здравоохранения Брандту было предписано закрывать санатории и дома престарелых для умственно отсталых, переводить и умерщвлять пациентов, чтобы освободить место для раненых солдат[38].

Убийство душевнобольных, «асоциалов», неспособных к труду и потому «бесполезных» немцев, к которому нацистский расовый теоретик Гросс призывал в 1934 году как к восстановлению «жестокого и беспощадного, но в глубочайшем смысле справедливого, если угодно, божественного порядка естественного хода вещей», оставалось одной из главных характеристик этого режима до конца его правления[39]. Экономические и медицинские аспекты были неразрывно связаны с расовой идеологией. Всегда подчеркиваемая «полезность» таких действий, например организация военных госпиталей для раненых немецких солдат в помещениях бывших домов престарелых, обитатели которых ранее были перемещены и убиты, – уже предполагала определение высших и низших прав на жизнь.

Кампании по эвтаназии также были напрямую связаны с начавшимся в 1941 году массовым уничтожением европейских евреев как в плане методов, так и в плане персонала. Опыт «Операции T4» по массовому убийству с помощью ядовитого газа послужил технической основой для строительства газовых камер, а руководители убийства больных чуть позже стали организаторами убийства евреев – такие, как Ирмфрид Эберль, Франц Штангль и Кристиан Вирт, впоследствии заведовавшие лагерями уничтожения Треблинка, Собибор и Белжец. Но способы последующего принятия решений можно также увидеть в том, как Гитлер отдавал приказы: сначала поступала инициатива снизу, от круга экспертов, непосредственно занимающихся этим вопросом. За ней следовало решение Гитлера, в данном случае как указание доверенным лицам, а не как приказ по официальным каналам через министерства и ведомства. Затем создавалось специальное учреждение, отвечающее за операции по убийству, с тщательной, хотя на практике и невыполнимой, секретностью. Наконец, после протестов места убийств были перенесены в специальные зоны, недоступные для германской общественности.

Таким образом, становится ясно, что с «Операцией Т4» больше не существовало границы между отдельными актами убийства, за которые до этого момента нес ответственность режим, и систематическим массовым убийством. В последующие годы принимались решения о все более масштабных операциях по убийству со все большим числом жертв. Однако этот поворот к принципу массового убийства мирных жителей как части социальной политики национал-социалистов был начат и осуществлен уже в первые месяцы войны. Он был обусловлен особыми обстоятельствами войны, но военными событиями вызван не был.

Четыре основополагающих решения первых месяцев войны, о которых говорилось в самом начале: оккупационная политика, действия против евреев, использование принудительного труда и умерщвление больных, – были приняты в одно и то же время, в течение нескольких дней и недель, одним и тем же, очень ограниченным кругом людей из ближайшего окружения Гитлера. Они были напрямую связаны друг с другом и привели в движение взрыв насилия беспрецедентного масштаба.

И немецкое общество, и военное командование выдвигали против этого возражения и протесты. Убийство инвалидов касалось немцев и тем самым так явственно нарушало пропагандируемую и всегда ощутимую границу между своими и чужими, что после протестов Гитлер в основном прекратил эту кампанию в той мере, в какой она касалась граждан рейха. Возражения некоторых военных офицеров против действий Германии в Польше, напротив, не нашли столь широкой поддержки, поскольку жертвами были поляки, а не немцы. Ни вермахт, ни гражданские власти практически не протестовали против депортации и заключения в гетто польских евреев, связанных с этим убийств, а также правовой и экономической изоляции еврейского населения. Даже дальнейшее усиление преследования евреев в рейхе не вызвало заметных волнений или критики. Годы антисемитской пропаганды среди немецкого населения, а также последовательное привыкание к антиеврейскому террору привели к тому, что и до войны действия против евреев не вызывали ни особого внимания, ни критики. Более того, с началом войны режим также ужесточил внутриполитический контроль и репрессии, чтобы в зародыше подавить любое возникающее недовольство.

С другой стороны, отмена сентябрьских указов и сохранение относительно высокого уровня снабжения свидетельствовали о том, что руководство Германии готово тщательно учитывать интересы германского населения даже во время войны. В результате после сильного волнения и беспокойства в начале войны не позднее Рождества 1939 года в Германии вновь наступило некоторое затишье и возвращение к нормальной жизни и стали распространяться слухи о том, что Англия и Франция, возможно, все-таки захотят примириться с Германией и не будут развязывать войну.

Этот разрыв между стремлением к относительно «мирному» продолжению жизни в Германии даже в условиях военного времени и взрывом насилия на оккупированных территориях на Восточном фронте и против групп маргиналов в их собственной стране отныне стал одной из существенных характеристик развития событий во время войны, тем более что одно обуславливало и обеспечивало другое.

ГЕГЕМОНИЯ

Война не закончилась победой над Польшей, хотя поначалу так могло показаться. Некоторые в нацистском правительстве надеялись, что Англия и Франция все-таки уступят после того, как им не удалось вторгнуться мощными силами в Западную Германию в сентябре 1939 года. Но жестокие действия немцев в Польше еще больше укрепили волю к сопротивлению, особенно среди британцев[40].

Тем не менее до начала войны на западе прошло почти девять месяцев. Для западных держав это было определенным преимуществом, поскольку это означало, что они могли продолжать восполнять дефицит вооружений. Для немецкой стороны, однако, время имело решающее значение, поскольку после президентских выборов в Америке, которые должны были состояться не позднее осени 1940 года, следовало ожидать, что США значительно укрепят западные державы, увеличив поставки оружия. «Мы должны добиться победы в этом году, – заявил Гитлер Геббельсу. – Иначе материальное превосходство противной стороны будет слишком велико. Длительная война была бы также психологически труднопереносимой»[41]. Однако на самом деле Гитлер снова и снова откладывал дату нападения на Запад. С одной стороны, он продолжал надеяться на сигнал о мире из Лондона, который позволил бы германскому рейху сохранить гегемонию на европейском континенте, а Великобритании – заокеанскую империю. С другой стороны, Германия была совершенно не готова к затяжной войне. У нее не было четкой стратегии, да и программа перевооружения не была завершена. В военно-воздушных силах достигнуть готовности к началу войны планировалось в 1942 году, а на флоте – в 1943‑м.

В соответствии с традициями имперской армии руководство вооруженных сил Германии планировало для войны на западе модифицированную версию плана Шлиффена, который потерпел столь грандиозный провал в 1914 году, то есть вторжение во Францию через Бельгию и Нидерланды, окружение на севере Франции и затем взятие Парижа. Однако, поскольку было известно, что союзники также были готовы именно к этому плану, все указывало на возобновление позиционной войны и ее затяжной характер. Поэтому Гитлер выбрал значительно более рискованный вариант, который, однако, обещал избежать затяжной войны в случае успеха. В соответствии с этим планом основная масса германских войск должна была быть проведена через узкие долины Арденн в тыл противника. Таким образом, французские части должны были быть застигнуты врасплох и быстро разгромлены. Целью такого подхода было быстро достичь побережья Ла-Манша, чтобы получить благоприятную отправную точку для войны против Великобритании.

Однако на деле война против западных держав началась в Северной Европе. Германские войска вошли в Данию и Норвегию, чтобы обеспечить безопасность поставок в Германию шведской руды, большая часть которой отправлялась через норвежский порт Нарвик. В Дании это удалось сделать без сопротивления, но в Норвегии германские части встретили сильное сопротивление норвежских, британских и французских войск. Правда, после немецкого наступления во Франции из Норвегии были выведены части двух крупных держав, так что вермахт смог быстро установить контроль над Норвегией. Однако немецкий флот понес большие потери и в результате был надолго ослаблен.

10 мая началось германское наступление на западе, и выбранная стратегия действительно принесла ожидаемый успех. Переход через Арденны остался незамеченным, французские части были быстро окружены и разбиты. Уже 15 мая капитулировали Нидерланды; вечером 20 мая германские войска достигли побережья Ла-Манша; 28 мая капитулировала Бельгия; 14 июня германские войска вошли в Париж; 22 июня, через шесть недель после начала кампании, было заключено перемирие – в Компьене, в том самом железнодорожном вагоне, в котором было подписано перемирие после поражения Германии 11 ноября 1918 года. «Позор теперь стерт. Чувствуешь себя заново родившимся», – записал в тот день Геббельс в своем дневнике[42].

Победа Германии была ошеломляющей. Французская армия, некогда сильнейшая в Европе, была разбита. Со стороны союзников пало 90 тысяч солдат (со стороны Германии – чуть менее 30 тысяч), а 1,9 миллиона стали военнопленными или пропали без вести. Франция, Бельгия, Нидерланды и крохотный Люксембург были в руках Германии, также как Дания и Норвегия. Немецкие войска господствовали в Европе от Атлантики до Буга и от Биаррица до Нарвика.

Ликование и облегчение в Германии были безграничны. Когда весть о капитуляции Франции достигла Берлина, «движение на улицах замерло». Женщины целовались и плакали. Незнакомые люди обнимали друг друга. По радио снова и снова передавали «Германия, Германия превыше всего»[43]. Травма поражения в 1918 году была преодолена, уверенность германского народа в силе и гениальности своего лидера безгранично выросла. «Под впечатлением великих политических событий и под влиянием военных успехов среди всего немецкого народа возникло небывалое внутреннее единство и тесные связи от фронта до дома», – сообщала полиция безопасности. «Все с благодарностью и доверием взирают на фюрера и его вермахт, который спешит от победы к победе». Сообщения о настроениях в провинциях не отличались: «Можно с уверенностью сказать, что весь народ сейчас преисполнен такого искреннего доверия к фюреру, какого, пожалуй, еще никогда не было, – говорилось там. – Перед этим величием умолкает всякое угрюмое недовольство»[44].

Руководство вооруженных сил также было преисполнено восхищением перед стратегическими способностями Гитлера, а слова Кейтеля о «величайшем генерале всех времен» были не просто лестью придворного, а свидетельством полной преданности «фюреру» даже офицерского корпуса, где уже не шутили о ефрейторе-дилетанте.

Энтузиазм охватил и историков, таких как мюнхенский ординарный профессор Карл Александр фон Мюллер, который в журнале «Хисторише цайтшрифт» восхвалял гениальную стратегию Гитлера, согласно которой немецкие войска «с захватывающей дух смелостью, быстротой и точностью» завоевали Норвегию, Голландию, Бельгию и, наконец, вошли в Париж. «Франция повержена на землю и вырвана из союза с Англией. В полном одиночестве противостоит германской атаке британский остров»[45]. Даже Фридрих Майнеке, один из немногих немецких профессоров, критически относившихся к Гитлеру и национал-социализму, с энтузиазмом писал 4 июля: «Радость, восхищение и гордость за эту армию не могут не овладеть и мной. А возвращение Страсбурга! Как могло сердце не забиться быстрее? Это поразительное и, вероятно, самое значительное положительное достижение Третьего рейха – за четыре года восстановить такую миллионную армию и дать ей возможность совершить такие подвиги»[46].

Однако уверенность в том, что война скоро закончится, была омрачена страхом перед еще предстоявшим столкновением с Англией, поскольку англичанам удалось вывезти свою уже разбитую экспедиционную армию в безопасное место через Ла-Манш. Это позволило Великобритании продолжить борьбу с Германией, и к триумфальному настроению немцев вскоре добавились опасения, что война закончится не так быстро, как казалось сначала. Поскольку Великобритания не уступила, а мирное предложение Гитлера не возымело никакого эффекта, германское правительство не знало, как действовать дальше: вторжение на Британские острова было чрезвычайно дорогостоящей затеей, военный исход которой был весьма сомнителен, поэтому Гитлер все время откладывал запланированную десантную операцию и в конце концов отказался от нее совсем. Вместо этого германская сторона теперь пыталась сломить моральный дух британского населения и настолько ослабить страну мощными бомбардировками с воздуха, чтобы либо вторжение выглядело многообещающим, либо британское правительство в конечном итоге было вынуждено пойти на соглашение с немцами и признать их гегемонию на континенте.

Однако «Битва за Британию», сопровождавшаяся огромной пропагандистской шумихой, закончилась для немцев катастрофой. Действительно, германские атаки на крупные британские города, особенно Лондон, нанесли серьезный ущерб и в течение нескольких месяцев держали население подвергшихся бомбардировкам городов в страхе и ужасе. Но ни моральный дух, ни производство вооружений британцев не были значительно снижены. Вместо этого, после первых неудач, королевские ВВС одержали верх и начали воздушные налеты на германские города – первый налет на Берлин состоялся 25 августа 1940 года. В то время как германские самолеты совершили 783 воздушных налета на Великобританию в октябре 1940 года (333 только на Лондон), королевские ВВС атаковали германскую территорию 601 раз, и чем дальше, тем больше. С августа по октябрь в ходе Битвы за Британию было сбито 1733 немецких и 915 британских самолетов: цель немцев поставить Британию на колени не была достигнута.

Но это поставило германское правительство в крайне сложное стратегическое положение. Было три варианта: первое – ждать. Считалось, что благодаря союзу с Советским Союзом и растущему значению советских поставок сырья и вооружений, превосходство Германии вскоре станет подавляющим и победа над Великобританией через некоторое время не составит труда. Но у немцев не было времени, учитывая ожидаемое вступление США в войну примерно через год, а кроме того, Германии грозила опасность попасть во все большую зависимость от Советского Союза. Второй вариант заключался в продолжении войны против Великобритании на периферии: в результате нападения на британские базы и владения в Средиземноморье, Северной Африке, Суэцком канале и на Ближнем Востоке британцы должны были потерпеть поражение, а США – удержаться от вступления в войну. Но даже такая битва за Средиземноморье заняла бы много времени, участие Испании и Турции не было гарантировано, а исход такой битвы был неопределенным. Тем не менее этот вариант серьезно рассматривался, и еще поздней осенью 1940 года военно-морское руководство по-прежнему считало его наиболее перспективным.

Третьим вариантом была война против Советского Союза – с одной стороны, это было очевидно, поскольку с начала 1920‑х годов Гитлер постоянно неутомимо ратовал за войну за жизненное пространство на Восточном фронте, разрушение Советского Союза и прекращение тамошнего «господства евреев» как ядро своих внешнеполитических целей. С другой стороны, нападение на Советский Союз до окончательной победы над Англией означало войну на два фронта. В Первой мировой войне одновременная борьба на восточном фронте и на западном, а также последующее вступление в войну США уже стали важнейшими причинами поражения Германии; уже одно это заставляло проявлять осторожность. Однако расчет Гитлера был иным. Он предположил, что Великобритания возлагает свои надежды на вступление в войну США и на то, что Советский Союз переметнется на их сторону. Действительно, британское правительство активизировало свои усилия с целью добиться изменения советской политики в пользу Запада. Советский Союз, опасался Гитлер, может однажды уступить этим настояниям и тем самым значительно ухудшить положение Германии. «Сталин заигрывает с Англией, чтобы удержать Англию в борьбе и связать нам руки, чтобы успеть заполучить то, что он хочет взять и что уже нельзя будет взять, когда наступит мир», – заявил он своим генералам. Поэтому 21 июля, через два дня после отклонения Великобританией мирного предложения Германии, Гитлер впервые подготовил своих главнокомандующих к возможности войны против Советского Союза: «Занимайтесь русской проблемой. Проведите соответствующую подготовку». А через десять дней он уточнил свои планы: «Но если Россия будет разбита, то последняя надежда Англии угаснет. Тогда хозяином Европы и Балкан станет Германия. Решение: в ходе этого противостояния Россия должна быть уничтожена. Весной 1941 года <…> Пять месяцев на реализацию»[47].

Решение Гитлера не стало неожиданностью для руководства вооруженных сил Германии, которое уже провело первоначальную подготовку в этом направлении. Вместо заведомо дорогостоящей высадки в Великобритании, которая, вероятно, привела бы к потерям, предполагалось, что таким образом можно лишить британское правительство надежд на дальнейшее продолжение войны и отвратить США от вступления в войну. Этот расчет Гитлера и его генералов, однако, был основан на чрезвычайной недооценке сил Советского Союза и переоценке собственных возможностей. Но после грандиозной победы над Францией Гитлер, а вместе с ним и весь режим возомнили себя непобедимыми. Ни один план не был слишком большим, ни одна цель слишком фантастической, ни один противник слишком сильным. И как никогда ранее Гитлер был убежден, что ему все удастся.

Поэтому первые планы также характеризовались чрезмерным оптимизмом. Война против Советского Союза должна была продлиться не более нескольких месяцев, как и кампании против Польши и Франции. Однако немцы разделяли это презрение к боевой мощи Красной армии со многими международными наблюдателями. После кровавых чисток, проведенных Сталиным в офицерском составе, и особенно после потерь Красной армии в Зимней войне против крошечной Финляндии, победа немецких войск, за несколько недель разгромивших британскую и французскую армии и оккупировавших семь европейских стран, казалась предрешенным фактом. Но тогда Германию вряд ли можно было бы победить на континенте, а в экономическом плане она стала бы мировой державой благодаря доступу к ресурсам почти всего континента. В этой ситуации можно было бы поставить Великобританию на колени, а также изолировать США.

Однако окончательное решение еще не было принято. Попытки Гитлера собрать всемирный альянс против Великобритании были не очень успешными. Ни новый глава Франции Петен, ни диктатор Испании Франко не желали вступать в союз с нацистским рейхом. Только с Италией и Японией было достигнуто соглашение – Тройственный пакт, направленный в первую очередь против США. Советский Союз, с другой стороны, продолжал оставаться надежным поставщиком сырья для Германии, но не был готов ни присоединиться к пакту трех держав, ни отказаться от своих стратегических интересов в отношении Финляндии, Турции и, прежде всего, Балкан, как показал осенний визит советского министра иностранных дел Молотова в Берлин.

В стратегическом плане Балканы имели особое значение для Германии, с одной стороны, из‑за британских интересов там, а с другой – из‑за румынских нефтяных месторождений, которые были необходимы для продолжения войны. Тесные связи с Румынией, которые стали еще крепче после прихода к власти генерала Антонеску в сентябре 1940 года, обеспечили рейху фактическую монополию на поставки румынской нефти. Румыния и Венгрия, за которыми вскоре последовала Словакия, также присоединились к Тройственному пакту – но поначалу не Югославия и Болгария, которые тем не менее продолжали тесно сотрудничать с Германией.

Германия теперь распространила свое господство на юго-восток континента и имела явные стратегические преимущества перед британцами, чей флот господствовал на восточном Средиземноморьем, но не на материке. Войска Муссолини, сильно переоценившего свои силы, вторглись туда в конце октября 1940 года, чтобы расширить сферу влияния Италии и добиться господства в Средиземноморском регионе, а также, вероятно, укрепить позиции Италии по отношению к ее почти непреодолимому союзнику – Германии. Однако итальянцы столкнулись с ожесточенным сопротивлением греческой армии при поддержке британцев. Это заставило немецкое руководство подготовиться к возможной интервенции в Грецию, прежде всего для защиты румынских нефтяных районов от британских воздушных атак. В результате германо-британская война неуклонно расширялась на периферии, не приводя ни к чему конкретному даже в Северной Африке, где немецкие войска поддержали итальянские части и в дальнейшем с переменным успехом сражались с британскими экспедиционными силами. Гитлер и руководство вермахта были убеждены, что решение в борьбе с Великобританией в пользу Германии возможно только посредством победы Германии над Россией.

Не позднее середины ноября 1940 года, когда стратегические разногласия между Германией и Советским Союзом были выявлены во время визита в Берлин советского министра иностранных дел Молотова, Гитлер окончательно решился на войну против Советского Союза. 18 декабря он издал «Директиву № 21 по „плану Барбаросса“»: «Германские вооруженные силы должны быть готовы, еще до окончания войны с Англией, нанести стремительный удар по Советской России (План Барбаросса). <…> Если понадобится, я отдам приказ о развертывании войск против Советского Союза за восемь недель до намеченной даты операции. Подготовкой, требующей более длительного времени, необходимо заняться уже сейчас, если она еще не была проведена»[48].

Гитлер назначил дату нападения на середину мая 1941 года самое раннее. Фактическое начало войны было отложено на пять недель отчасти из‑за драматических событий на Балканах. В марте в Белграде прогерманское правительство Югославии под давлением Германии заявило о своем присоединении к Тройственному пакту. Однако всего через несколько часов оно было свергнуто в результате переворота сербских офицеров и заменено правительством, дружественным Великобритании и, что было еще более важно на тот момент, Советскому Союзу. Это побудило Гитлера немедленно отреагировать, объединив уже запланированное вторжение в Грецию для поддержки бывших в опасности итальянских войск с одновременным нападением на Югославию. 6 апреля германские войска вторглись в обе страны и быстро одержали победу. 17 апреля капитулировала югославская армия, 21 апреля – греческая. 344 тысячи югославских, 223 тысячи греческих и 22 тысячи британских солдат были взяты в плен.

Гитлер провел очередную, но и последнюю «молниеносную войну» (Blitzkrieg). Германия была владычицей континента и теперь казалась почти непобедимой. Расчет на опосредованное, но сокрушительное поражение англичан, так сказать, путем быстрой победы над Советским Союзом и, таким образом, победоносное завершение войны в течение ближайших нескольких месяцев, казалось, сработал блестяще, несмотря на то что «балканская кампания» не только стоила значительных людских и материальных потерь, но и потребовала привлечения дополнительных частей вермахта для оккупации обеих стран. Кроме того, вермахт в Югославии подвергался нападениям быстро растущего партизанского движения, которое вскоре добилось первых успехов в непроходимой, горной стране. Тем не менее весной 1941 года национал-социалистическая Германия находилась на пике могущества и уверенности в себе.

ПЛАНИРОВАНИЕ ВОЙНЫ

В течение 1940 года исходные условия войны практически изменились на противоположные. Если раньше Гитлер рассматривал победу над Великобританией как необходимое условие для начала также идеологически мотивированной войны против Советского Союза, о которой он заявлял уже двадцать с лишком лет назад, то теперь нападение на Советский Союз должно было стать средством победы над Великобританией. С учетом альтернатив решение Гитлера в пользу «русской кампании» было понятным, по крайней мере для генералов вермахта, которые в конце концов поддержали и разработали этот план. Однако это снова был самый рискованный из всех возможных вариантов, который еще больше усугублял и без того сильную нехватку времени на подготовку у немецкой стороны.

Поэтому вермахт готовился к короткой «молниеносной кампании» продолжительностью всего три месяца; Советский Союз должен был быть разгромлен к концу 1941 года. Дополнительных резервов личного состава не было набрано, а вооружение было полностью сосредоточено на восточной кампании. Скорее, уже в июле 1941 года акцент был смещен с производства армейского оружия на подготовку к войне против Великобритании. Однако если бы война затянулась, то весь карточный домик, который германское правительство выстроило для себя после победы над Францией, рухнул бы. Эта угрожающая перспектива, прежде всего, заставила планировать войну, которая рассчитывала на быструю победу любыми средствами – без какого-либо учета интересов гражданского населения или соглашений в рамках международного права.

Это сочеталось с политическими и идеологическими целями войны. В случае с Советским Союзом нужно было не только победить крупную европейскую державу, но и уничтожить вражескую политическую систему вместе с поддерживающими ее социальными группами – в политической идеологии национал-социализма это означало не только политические, но и расовые категории людей. Поскольку господство коммунизма рассматривалось как политическое выражение господства еврейства, лозунг «уничтожение большевизма» всегда включал требование «уничтожения еврейства», даже если последствия этого уравнения становились очевидными лишь постепенно. Немецкая сторона была убеждена, что уничтожения тонкой большевистской правящей прослойки, в которой преобладали евреи, будет достаточным для того, чтобы «колосс на глиняных ногах» рухнул.

В перспективе германские военные действия были направлены на установление колониального господства Германии в Восточной Европе. Ссылки на европейский колониализм в Азии, Америке и Африке были очевидны всем, хотя скорее в немецком восприятии, чем на практике. Во всяком случае, Гитлер не уставал ссылаться на британское правление в Индии или завоевание Соединенными Штатами американского Запада. На востоке, по его словам, он планировал «провести германизацию, принимая немцев как своих и рассматривая туземцев как индейцев»[49]. Принижение значения населения Советского Союза, чья расовая классификация как неполноценных по сравнению с немцами славян означала, что с ними нужно было обращаться не как с европейским гражданским населением, а как с коренными колониальными народами, и их судьба зависела исключительно от соображений пользы, а не от законов войны и международного права.

Этим стратегическим, политическим и идеологическим перспективам соответствовали далеко идущие экономические цели, которые все больше выходили на первый план в ходе подготовки к войне в период с января по июнь 1941 года. Завоеванные территории Советского Союза должны были функционировать как тылы империи, поставляя сельскохозяйственную продукцию, сырье и рабочую силу и в то же время предоставляя место для германских поселенцев в больших масштабах. Именно здесь наиболее ярко проявились колониальные взгляды немецкого руководства.

Разработка таких долгосрочных концепций заселения территорий, которые должны были быть завоеваны в Советском Союзе, была задачей Гиммлера как рейхскомиссара по вопросам консолидации германского народа, который уже довольно давно поручил группе высокопоставленных ученых разработать такие долгосрочные планы. Руководителем этой группы был профессор Конрад Мейер из Берлина, родившийся в 1901 году, признанный специалист в области территориального планирования и сельскохозяйственных наук. С 1939 года он также руководил отделом Рейхскомитета по консолидации под названием «Планирование и почва», который отвечал за планирование переселения. Он собрал вокруг себя команду ученых различных дисциплин, включая важного географа и планировщика территорий Вальтера Кристаллера, региональных планировщиков Эрхарда Мединга и Франца Доубека, финансистов Феликса Бёслера и Макса Рольфеса или конституционного юриста Райнхарда Хёна. Теперь эта группа занялась разработкой программы реорганизации земель после завоевания восточного региона. «Генеральный план Ост», представленный в начале июня 1942 года после нескольких подготовительных исследований, был проектом модернизации и цивилизации, предусматривавшим рационализацию сельского хозяйства, перестройку структуры поселений и масштабное строительство дорог и каналов в течение 25 лет. Современная система крупных и средних городов с дорогами, каналами, электричеством, больницами, земледелием и животноводством, основанными на новейших агрономических методах, должна была сменить грязные, неэффективные индивидуальные фермы, грязные проселочные дороги и обедневших мелких фермеров.

Однако возникающие здесь противоречия также были очевидны. С одной стороны, существовали планы радикальной модернизации сельского хозяйства Восточной Европы с большими площадями обрабатываемых земель, широкой механизацией и новыми поселениями для более чем трех миллионов германских и этнических германских семей мелких крестьян, которые должны были быть принудительно переселены в Восточную Европу из мест своего происхождения. С другой стороны, были широко распространены идеи восстановления традиционного, привязанного к земле германского крестьянства как кровного источника нации, что нашло отражение в законе о наследственных хозяйствах (Reichserbhofgesetz).

Однако детально разработанные учеными планы поселений, реабилитации, распределения земель зиждились на соблюдении одного тщательно обоснованного разработчиками условия, а именно наличия в Восточной Европе «безлюдных пространств». Однако это условие необходимо было сначала создать. Разработанные учеными с этой целью планы предусматривали масштабные переселения и изгнания коренного населения Восточной Европы. 80 процентов поляков, две трети украинцев, три четверти белорусов должны были покинуть свои родные места: это были мегаломанские идеи беспрецедентного перемещения населения. Но на фоне размаха и завораживающей силы этого проекта масштабной модернизации и этнической реорганизации всей Восточной Европы вплоть до Урала судьба коренного населения выглядела второстепенным и незначительным фактором.

Евреи, проживавшие в этих регионах, больше не фигурировали в этих планах. Напротив, ученые уже тогда исходили из того, что на начало реализации этой концепции евреев в этих регионах больше не будет[50].

Основные направления планирования войны против Советского Союза были определены примерно к концу февраля 1941 года. 30 марта Гитлер проинформировал генералов вооруженных сил о характере и цели предстоящей войны: «Борьба двух мировоззрений друг против друга», – отметил начальник штаба генерал Гальдер во время двух с половиной часовой речи. «Смертный приговор большевизму, который приравнивается к антиобщественной преступности. Коммунизм представляет огромную опасность для будущего. Мы должны отказаться от концепции солдатского товарищества. Коммунист – не товарищ ни до, ни после. Это борьба на уничтожение <…>. Мы ведем войну не для того, чтобы сохранить врага. <…> Уничтожение большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции <…> Борьба должна вестись против яда разложения. Это не военный трибунал. Командиры войск должны знать, что поставлено на карту. Они должны вести борьбу. Войска должны защищаться теми средствами, которыми они атакованы. Комиссары и сотрудники ГПУ – преступники, и с ними надо обращаться соответственно. Эта война будет сильно отличаться от борьбы на западе. На востоке жесткость сейчас – это мягкость в будущем»[51]. Даже по его собственным меркам речь Гитлера отличалась исключительной жестокостью: планировалась война на уничтожение, никто из его слушателей не мог в этом сомневаться. Но возражений, как это было до «французской кампании» или даже во время войны против Польши, не было. Генералы поддерживали такое направление войны.

Еще в середине марта верховное командование вооруженных сил объявило, что Гиммлеру как рейхсфюреру СС будут даны «особые задания фюрера по подготовке политического управления», «которое возникнет в результате последней битвы между двумя противоборствующими политическими системами»[52]. Таким образом, айнзацгруппы Главного управления имперской безопасности Германии были выведены из-под юрисдикции вермахта после того, как во время войны против Польши возникли значительные трения по этому вопросу. Однако сейчас таких проблем не возникло. Скорее, призывы и распоряжения отдельных военачальников превосходили по жесткости заявления самого Гитлера.

Поэтому в последующие недели объявленная Гитлером процедура была последовательно, пункт за пунктом реализована в приказах и директивах для служб и подразделений; например, 13 мая в виде «Указа о военном судопроизводстве», который изымал коренное население на оккупированных территориях Советского Союза из ведения вооруженных сил. Подозрительных или просто неприятных людей не судили, а сразу же расстреливали солдаты. Коллективные расстрелы заложников были разрешены прямым текстом. Кроме того, – что придавало декрету характер неограниченного разрешения на убийство, – немецкие солдаты, действовавшие против гражданского населения, освобождались от уголовного преследования[53].

Немецкое руководство рано согласилось с тем, что и в Советском Союзе «носители идей сопротивления противника» должны быть уничтожены, а это означало: убиты. Годом ранее в Польше эта стратегия была направлена в первую очередь против политиков, интеллектуалов, ученых и высших духовных лиц с целью искоренения польского национализма. Однако в Советском Союзе ликвидации подлежали прежде всего большевистские функционеры, по словам Гитлера, «еврейско-большевистская интеллигенция». И наконец, 6 июня войскам был отдан приказ, согласно которому политкомиссары подлежали либо немедленному расстрелу, либо отделению после захвата и последующему «разбирательству». К лету 1943 года на основании этого так называемого «комиссарского приказа» около десяти тысяч человек были убиты как «большевистские комиссары» непосредственно вермахтом и, предположительно, примерно столько же – оперативными группами СС[54].

Однако в экономической сфере планы немецкого руководства по уничтожению принимали самые ужасные формы. Основных целей было две: во-первых, Советский Союз как зависимая колония должен был поставлять германскому рейху сырье и сельскохозяйственные товары в таком количестве, чтобы повторение блокады Первой мировой войны стало невозможным. С русским зерном и нефтью Германия станет экономически неуязвимой: таков был расчет. Однако это предполагало, что производство продовольствия и сырья на оккупированных советских территориях будет полностью использовано в немецких целях. Во-вторых, масштабы войны против Советского Союза в географическом плане также были совершенно иными, чем в предыдущих войнах. Если, как планировалось, немецкое наступление должно было дойти до Москвы и Ленинграда и до Черного моря на юге, то немецкие фронты растянулись бы почти на 3000 километров и находились бы на расстоянии до 1500 километров от восточной границы Германии, что создавало значительные проблемы со снабжением, особенно с продовольственным обеспечением войск. Отсюда вытекало требование, чтобы части вермахта питались преимущественно за счет местных ресурсов.

Однако советское население стояло на пути как экономической эксплуатации, так и снабжения войск за счет оккупированных территорий. Исходя из этой ситуации, немецкое руководство выдвинуло сначала осторожное, а затем все более настоятельное требование в значительной мере отказаться от снабжения советского гражданского населения продовольствием. Эти соображения были кратко изложены на встрече Геринга с важнейшими представителями министерств и военных ведомств, участвовавших в экономическом планировании войны, 2 мая 1941 года: «1. Война может быть продолжена только в том случае, если на третьем году войны весь вермахт будет питаться за счет России. 2. Десятки миллионов людей, вероятно, умрут от голода, если мы вывезем из страны все необходимое для нас. 3. Самое главное – спасти и вывезти масличные семена, жмыхи, и только потом зерно. Имеющиеся жир и мясо, несомненно, будут потребляться войсками. 4. Возобновление трудовой деятельности в промышленности возможно только в тех областях, где ощущается нехватка рабочих мест»[55].

Эти лаконичные предложения были доработаны три недели спустя, 23 мая 1941 года, в «Руководящих принципах экономической политики для экономической организации востока, группа Сельское хозяйство». Отправной точкой послужило наблюдение, что Россия ранее создавала значительные излишки сельскохозяйственной продукции и экспортировала их в Европу. Однако теперь, в результате значительного прироста населения и советской политики индустриализации, внутреннее потребление, особенно в городах, стало настолько высоким, что профицита экспорта больше нет. Поскольку Германия «нуждается в профиците при любых обстоятельствах, потребление должно быть соответственным образом сокращено». Наиболее целесообразным способом достижения этой цели было бы прекращение поставок продовольствия с аграрного юга в дотационные сельскохозяйственные районы на севере и расположенные там города, что привело бы к следующим последствиям: «Население этих районов, особенно в городах, должно будет столкнуться с сильнейшим голодом». Даже если бы немецкая сторона попыталась сдержать голод, ничего бы не изменилось: «Многие десятки миллионов людей в этом районе станут лишними и должны будут умереть или эмигрировать в Сибирь». Попытки спасти население от голодной смерти путем ввоза излишков из черноземной зоны могут быть предприняты только за счет снабжения Европы. Они мешают Германии продержаться в войне, они мешают Германии и Европе в блокаде. В этом вопросе должна быть абсолютная ясность»[56].

Таким образом, территории Советского Союза должны были после завоевания Германией быть возвращены в то состояние, в котором они находились примерно в 1860 году – без промышленности и с населением примерно на 30 миллионов человек меньше, чем сейчас. Упоминаемые здесь порядки величин – «десятки миллионов», «много миллионов людей» – ясно показывали, что весьма неточные представления об экономическом будущем страны сочетались здесь с раскованной и, как правило, безграничной готовностью к разрушению. В большинстве случаев предположения этих планов были весьма неточными. Во-первых, не было четкого географического разграничения между районами СССР с недостаточным и избыточным сельским хозяйством; во-вторых, городское население проживало не только на севере; в-третьих, цель полной деиндустриализации Советского Союза оказалась совершенно нереальной уже на ранней стадии; в-четвертых, было совершенно непонятно, насколько вообще можно было ввозить в Германию сельскохозяйственные товары из Советского Союза, если вермахт уже кормился из этой страны. «Чем более сомнительным становилось наличие излишков, тем более жестоко в глазах немецкого руководства их нужно было вывозить из страны», – так обобщает историк Кристиан Герлах нелепые расчеты немецких специалистов по планированию военной экономики.

«План голода» был жестоким следствием войны, которая полностью истощила ресурсы Германии, и представлялся ответственным лицам как необходимость, даже как необходимая самозащита. В этом смысле возникшая из этого готовность к истреблению не была выражением абстрактной расистской доктрины; скорее, ввиду очевидной нехватки ресурсов, ранжирование вариантов выживания проводилось в соответствии с расистскими критериями. Наиболее очевидные последствия планирования голода проявились в обращении с группами, находившимися в самом низу этой иерархии: евреями, советскими военнопленными и жителями «великорусских» городов, как в блокадном Ленинграде. Здесь концепции планировщиков военной экономики превратились в ужасную практику, когда миллионы людей фактически не получали питания и умирали с голоду[57].

ОПЕРАЦИЯ «БАРБАРОССА»

Известие о начале войны против Советского Союза застало большинство немцев врасплох. Как и в сентябре 1939 года и во время других «кампаний», они реагировали с тревогой и страхом; но теперь к ним примешивался страх, что эта война может продлиться очень долго. «Мы все очень расстроены. Гитлер безумец! Что теперь будет?» – писал один из них в своем дневнике. «Вторжение в Россию, безусловно, что-то значило бы: продление войны на многие годы и, возможно, непредсказуемое увеличение числа жертв», – писал другой. Очень популярными были исторические сравнения с поражением Наполеона в России, выражающие опасение, что история повторится. И в отличие от предыдущих войн, тревожное настроение не спало даже тогда, когда стало известно о первых больших победах[58].

Немецкая стратегия заключалась в том, чтобы контингентом в три миллиона солдат быстро захватить застигнутого врасплох противника, окружить и уничтожить его в крупномасштабных кровопролитных сражениях. Разделившись на три группы, северная часть армии наступала из Восточной Пруссии через Ригу на Таллин и Ленинград, центральная группа – из Генерал-губернаторства через Минск на Смоленск с целью захвата Москвы, а южная группа – через Киев на Ростов. В течение первых пяти недель немецкие войска почти безостановочным триумфальным маршем продвигались на восток, добившись огромных территориальных успехов, взяв сотни тысяч пленных и захватив огромное количество военной техники.

Советское руководство в окружении Сталина также было удивлено нападением Германии. Оно не провело необходимых военных приготовлений и не подготовило население к надвигающейся опасности. В Красной армии быстро появились первые признаки дезинтеграции. Неорганизованные отступления и большое количество дезертиров свидетельствовали о хаосе и дезориентации среди солдат. Прошло несколько недель, прежде чем советское руководство вновь обрело способность действовать. Тем не менее после крупных поражений в Белостоке и Минске 9 июля и Смоленске 5 августа, в ходе которых сотни тысяч красноармейцев попали в плен, им удалось заполнить бреши, замедлить продвижение германских войск и нанести немцам первые потери.

С начала августа немецкое наступление стало ослабевать, и вермахт уже не мог продолжать наступление на всех трех фронтах одновременно, несмотря на значительные успехи на местности. Для германского правительства стойкость Красной армии стала шоком. «Мы недооценили российского исполина, – признавал Гальдер. – <…>. В начале войны мы рассчитывали на примерно 200 вражеских дивизий. Сейчас мы уже насчитали 360 <…> И если дюжина из них будет уничтожена, то русские выставят еще одну»[59]. Если всего за несколько дней до этого они твердо рассчитывали на победу в течение нескольких недель и уже планировали перебросить лишние дивизии на запад для нападения на Великобританию, то теперь им пришлось считаться с провалом стратегии молниеносной войны.

Поэтому в начале сентября 1941 года Гитлер решил сначала наступать группой армий «Юг» в направлении Украины, чтобы взять Киев, захватить промышленный район в бассейне Донца и заручиться сельскохозяйственными ресурсами Украины, а также кавказскими нефтяными месторождениями. Эта директива, исходящая прежде всего из соображений военной экономии, встретила сопротивление генералитета, выступавшего за немедленное наступление на Москву силами группы армий «Центр» с целью уничтожения основных сил Красной армии и захвата советской столицы. Наступление на Украину оказалось чрезвычайно успешным для вермахта. 19 сентября был взят Киев, вскоре после этого Харьков, а 21 октября Ростов-на-Дону, и более 600 тысяч советских солдат было взято в плен – одна из величайших немецких побед за всю войну. Германский рейх теперь господствовал почти надо всей Украиной и мог использовать ее промышленный потенциал, а также сельскохозяйственное производство. Теперь, провозглашала германская пропаганда, война на Восточном фронте должна была закончиться. И Гитлер заявил своим товарищам по партии в Мюнхене 9 ноября 1941 года: «Никогда еще гигантская империя не была разбита и раздавлена за меньшее время, чем сейчас – Советская Россия»[60].

В то же время немецкие потери также сильно возросли: к середине сентября 400 тысяч человек были убиты или ранены, и только половина из них могла быть заменена свежими силами. Советская сторона, напротив, начала формировать новые дивизии и перебрасывать на Западный фронт значительные резервы с Дальнего Востока. Кроме того, с огромными усилиями удалось демонтировать крупные промышленные предприятия на западе страны до подхода немцев и восстановить их восточнее Украины.

Предпринятая с большими усилиями в начале октября попытка вермахта взять Москву и довести войну до победного конца также не увенчалась успехом. Немцам все же удалось прорвать советские позиции и к 20 октября взять в плен почти 700 тысяч красноармейцев. Но истощение, нехватка припасов, огромные потери и, наконец, непостоянство погоды после начала осенних дождей и зимних холодов привели к тому, что немецкое продвижение застопорилось. 5 декабря атаки были прекращены. К концу 1941 года вермахт насчитал почти миллион убитыми, ранеными и пропавшими без вести – около трети от первоначальной численности армии. Военная техника, особенно танки и самолеты, была сильно истощена. Вместо этого 5 декабря Красная армия начала первое контрнаступление и отбросила вермахт примерно на 150 километров к западу. Германский план поставить Красную армию на колени до конца 1941 года провалился[61].

Неделей позже, 11 декабря, в войну вступили США; европейская война превратилась в мировую. Теперь немцам угрожала та самая война на два фронта, на Восточном фронте и на Западном, которой они после опыта Первой мировой войны хотели избежать любой ценой. Гитлеровскому хождению ва-банк пришел конец.

То обстоятельство, что война в Советском Союзе должна вестись по иным стандартам, чем, например, война против Франции или Норвегии, было доведено до сведения солдат вермахта еще до начала войны и с тех пор регулярно упоминалось в ежедневных приказах командующих армиями. Так, главнокомандующий 17‑й армией генерал-полковник Хот напомнил солдатам, что война – это борьба двух мировоззрений: «Это немецкое чувство чести и расы, многовековое немецкое военное искусство против азиатского типа мышления и свойственных ему примитивных инстинктов, разжигаемых небольшим числом интеллектуалов, в основном евреев: боязнь кнута, пренебрежение моральными ценностями, равнение на низы, ощущение никчемности собственной жизни. Как никогда ранее, мы несем в себе веру в новую эру, в которой немецкому народу, в силу превосходства его расы и его достижений, доверено руководство Европой. Мы ясно осознаем свою миссию – спасти европейскую культуру от наступления азиатского варварства. <…> Сострадание и мягкость по отношению к населению совершенно неуместны. <…> Борьба с возникающими продовольственными трудностями должна быть возложена на самоуправление вражеского населения. Малейшие признаки активного или пассивного сопротивления, любые махинации большевистско-еврейских агитаторов подлежат немедленному беспощадному искоренению. Необходимость суровых мер против чуждых народу и обществу элементов должна быть понята в первую очередь солдатами»[62]. Такие приказы были частыми, они не были исключениями.

Среди солдат, однако, эта война была, насколько нам известно, не более популярна, чем среди германского населения в целом. Страх перед затяжной, тяжелой войной с большим количеством жертв смешивался с оптимизмом и самонадеянностью. Вторгшаяся в Советский Союз немецкая армия примерно наполовину состояла из мужчин, которых приход Гитлера к власти застал уже взрослыми. Из них по крайней мере половина не была приверженцами национал-социалистов в конце Веймарского периода. Тем не менее неприязнь к Советскому Союзу и большевизму была чрезвычайно распространена среди солдат. Первые впечатления солдат после вторжения в Советский Союз подтвердили и укрепили эти предубеждения. «Мы находимся глубоко в России, в так называемом раю – писал один солдат своей семье в первые дни после начала войны. – Россия предлагает солдатам дезертировать в этот рай. Здесь царит великое несчастье, людей десятилетиями держат под таким давлением, которое трудно себе представить. Мы все предпочли бы умереть, чем пройти через такие страдания и мучения, через которые прошел этот народ». «Здесь, в России, – писал один унтер-офицер 17 июля, – преобладает коммунистическая система. Человек сам по себе почти ничем не владеет. Корова, небольшая делянка для выращивания овощей, и горе тому, кто захотел бы дополнительно обогатиться, то есть попытался бы увеличить свое достояние. Изгнание, принудительные работы и штрафы. Можешь себе представить, что эти страдальцы в большинстве своем приветствовали наше прибытие».

Безграничная нищета сельского населения повсюду, простые и неказистые жилища, запустение и упадок резко контрастировали с провозглашенной утопией коммунистического общества и произвели глубокое впечатление на солдат, особенно когда они сравнивали их с условиями у себя на родине. Население Советского Союза часто описывалось как безвольное, серое, грязное, примитивное и тупое, и особенно это касалось пленных красноармейцев: «Часто пленные идут к нам – поодиночке или массами, тупые, похожие на зверей и оборванные – и все же часто коварные», – отметил унтер-офицер 6‑й пехотной дивизии 15 октября. А один солдат, боец строительного батальона, написал: «Вот теперь наглядно видно, что случилось бы с нашими женщинами и детьми, если бы эти русские орды, находящиеся сейчас в плену, сумели вторгнуться на нашу родину. Здесь у меня есть возможность посмотреть и понаблюдать за этими некультурными, расово разношерстными людьми». Культура и цивилизация с одной стороны, – варварство и дикость с другой: таковы были категории колониальной войны, с помощью которых немецкие солдаты пытались осознать этот странный и жуткий мир. «Эта примитивность превосходит все понятия. Нет мерила для сравнения, – отметил один лейтенант 25 октября. – Очень странно слышать по радио танцевальную музыку. <…> Это напоминает, боже ж ты мой, что существуют еще музыка, танцы, театр, а здесь <…> только грязь и разложение – вот он, советский рай». Между тем выводы, сделанные из так остро ощущаемой цивилизационной разницы, тоже отличались друг от друга. «Это народ, которому потребуется длительное хорошее обучение, чтобы стать человеком. Характер и природа русских относятся скорее к Средневековью, чем к эпохе модерна», – говорится в письме полевой почты от 1 августа. Подобные свидетельства продолжения традиции цивилизаторской миссии можно найти в письмах с Восточного фронта, равно как и дикие призывы к истреблению, часть которых буквально перекликаются с политической пропагандой: «Это уже не люди, а дикие орды и звери, которых так расплодил большевизм за последние 20 лет. К этим людям нельзя испытывать никакого сочувствия».

Расизм, боязнь большевизма, колониальное высокомерие и антисемитизм характеризовали представление германских солдат о стране, в которую они вторглись: «Ни одна газета не может описать то, что мы видели. Это граничит с невероятным, даже Средневековье не может угнаться за тем, что здесь происходит. И если вы читаете „Штюрмер“ в Германии и видите фотографии, то это лишь очень малая часть того, что мы видим здесь и что здесь делают евреи»[63]. С другой стороны, мечты о собственном будущем высказывались пусть не всеми, но неоднократно: «Эта местность с прекрасным климатом, сравнимым с итальянским, представляет собой великую ценность как колония, – писал один солдат своей жене в декабре 1941 года. – Там, на берегу Черного моря, где в почти тропическом климате цветут пальмы, должно быть просто чудесно. Крепкая ферма, достойная программа по разведению лошадей, красивый дом, работа, немного усилий – и успех будет тебе обеспечен»[64].

Уже в первые дни после начала войны германские подразделения начали убивать мужчин-евреев и коммунистических функционеров, обычно не делая различий между этими двумя группами. Вооруженные силы тесно сотрудничали с полицией и подразделениями СС. Насилие возросло еще больше, когда после вторжения германские войска обнаружили тысячи трупов почти во всех крупных городах приграничных районов. Советская секретная служба НКВД перед отступлением не только провела масштабные эвакуации в восточной Польше, странах Балтии и Украине, но и убила почти всех политических заключенных, отбывавших срок в местах лишения свободы. Среди них были многочисленные сторонники антикоммунистических, особенно националистических движений, что после германского вторжения привело к ужасным актам мести со стороны теперь уже открыто националистических объединений против коммунистов и особенно против евреев.

С самого начала германские войска на оккупированных территориях питались за счет местных ресурсов. Немецкий подход к делу сопровождался реквизициями, расквартированием и грабежами в огромных масштабах. «Повсюду наши люди отбирают у крестьян лошадей в поисках припасов, – отмечал немецкий генерал на второй же день наступления. – В деревнях стоит сильный вой и плач. Так происходит „освобождение“ населения»[65]. Поэтому неудивительно, что сопротивление немецким завоевателям быстро возрастало. Уже 3 июля Сталин приказал сформировать партизанские отряды; с середины августа стали поступать сообщения о первых акциях сопротивления на обширных территориях в тыловых районах, которые после стремительного продвижения немецких войсковых частей могли быть защищены лишь в недостаточной степени. Хотя эти партизанские отряды изначально были малочисленны и плохо оснащены, они застали немецкие части врасплох. Это, в свою очередь, привело к массовой и все более жесткой реакции со стороны вермахта. Особое значение приобрели захваты заложников и расстрелы. В качестве защиты от нападений на немецкие части военные власти арестовывали множество гражданских лиц. В случае успешного нападения на оккупационные войска на каждого убитого немца приходилось 100 заложников – эта практика в эти месяцы распространилась почти на всей оккупированной немцами территории Европы и привела к многочисленным жертвам, в частности в Сербии и Франции.

С октября 1941 года борьба с партизанами стала поводом для все более широкомасштабных репрессий. Только к концу декабря в ходе антипартизанских акций было убито, вероятно, более 60 тысяч человек. Чем более жестокими становились германские оккупационные войска, тем больше людей присоединялось к группам сопротивления, особенно из тех, кому угрожала особая опасность, таким как евреи и разбежавшиеся солдаты Красной армии. Более того, по мере усиления политики кровавых репрессий немецкие войска теряли всякую поддержку среди местного населения, которое раньше часто встречало их дружелюбно, иногда с энтузиазмом, особенно в Прибалтике и на Украине: они были счастливы, что избежали большевистского террора. Тем не менее немцам удалось использовать в своих целях большое количество советских коллаборационистов – более миллиона человек на конец войны. Многие из них были принуждены к сотрудничеству. Готовность других сотрудничать с немцами, как правило, мотивировалась лучшим снабжением и лучшей защитой от репрессий. Большинство этих коллаборационистов, в основном прикомандированных к конкретным подразделениям вермахта, не пережили войну[66].

Однако наибольшее количество смертей среди советского населения вне боевых действий было вызвано немецкой политикой голода. Разрушение и опустошение крупных городов было одной из важнейших целей германской войны. Бегство жителей из разбомбленных городов в глубинку систематически поощрялось на многих участках фронта: «Хаос в России будет тем сильнее, чем больше население советско-российских городов будет перемещаться вглубь России», – говорится в приказе по группе армий «Юг» от 20 октября 1941 года. Поэтому города перед взятием должны быть измотаны артиллерийским огнем, а их население обращено в бегство.

Однако, по словам Гитлера, Ленинград и Москва должны были быть не взяты, а «сровнены с землей, чтобы в них не осталось людей, которых нам пришлось бы кормить зимой. Города должны были быть уничтожены военно-воздушными силами». И Гальдер дословно записал замечание Гитлера о предполагаемых последствиях этой меры: «Национальная катастрофа, в результате которой уничтожению должны были подвергнуться не только большевизм, но и москвичи, и „великорусское“ население»[67].

В результате этой стратегии Ленинград был не захвачен, а окружен с целью оставить население города без снабжения в течение всей зимы; после ожидаемой капитуляции выжившие должны были быть изгнаны, а город полностью разрушен. Однако в реальности полное окружение не удалось, советские власти смогли продолжить снабжение города через замерзшее озеро Ладога, по крайней мере частично, и он не капитулировал. Германская блокада города продолжалась до января 1944 года, за это время более 700 тысяч жителей Ленинграда умерли от голода, более 600 тысяч из них – в течение первого года. В «Сводках событий СССР» полиции безопасности от 18 февраля 1942 года сообщалось: «В течение января началась откровенно массовая гибель гражданского населения. <…> Уже в начале января называлось число в 2–3 тысячи ежедневных смертей от голода и холода. В конце января в Ленинграде прошел слух, что ежедневно умирает 15 тысяч человек и что за последние три месяца от голода умерло 200 тысяч человек. Даже эта цифра не слишком высока по отношению к общей численности населения»[68].

Однако по мере продвижения вермахта на восток, а затем на юго-восток, маршруты снабжения становились все длиннее и длиннее и встал вопрос о питании войск и местного населения. Для поддержания продовольственного снабжения Германской империи на необходимом высоком уровне и обеспечения поставок для армии был установлен «распорядок срочности поставок продовольствия на оккупированных восточных территориях»: продовольствие поставлялось «a) вермахту, б) на родину в Германию, в) гражданскому населению оккупированных восточных территорий, г) военнопленным». Однако «соответствующими запасами продовольствия должны снабжаться только те, кто работает на нас здесь, – распорядился Геринг еще в середине сентября. – Даже если бы мы и захотели накормить всех оставшихся жителей, мы не смогли бы сделать это на недавно захваченных восточных территориях». Тогда продовольственные пайки были установлены настолько низкими, что «неработающие люди», а также «дети и евреи» оказались за порогом голода – и даже эти пайки на практике часто не распределялись[69].

Следствием этих приказов, как и рассчитывали германские специалисты по экономическому планированию войны, стал катастрофический голод. В крупных городах на востоке Европы массовая гибель людей началась в октябре и продолжалась всю зиму, особенно в тех районах, которые были определены как «неплодородные» и полностью разграблены частями вермахта. Например, в Харькове, городе с более чем полумиллионным населением, запасы продовольствия были либо уже израсходованы, либо вывезены Красной армией. Вермахт обеспечивал провизией лишь небольшую часть жителей, но в то же время не давал людям возможности добывать еду в близлежащих деревнях. Голод начался уже через несколько дней после немецкой оккупации. К концу 1944 года в Харькове от голода умерло, вероятно, около 30 тысяч человек.

Общее число погибших от голода среди гражданского населения на оккупированной территории трудно определить точно; оценки варьируются от нескольких сотен тысяч до миллионов, особенно если учитывать косвенные последствия голода[70].

Политика голода, проводимая германским правительством, имела самые катастрофические последствия для советских военнопленных. Жизнь военнопленного мало что значила для обеих сторон в этой беспощадно-жестокой битве. Обе стороны часто просто расстреливали пленных после сражений; известия или слухи об этом только еще больше усиливали эту практику. С советской стороны, однако, насколько можно судить, за этим не стояло никакого умышленного зверства, а сказывалась главным образом нехватка продовольствия, поскольку их собственные люди также страдали от голода. Немецкая сторона, напротив, рассчитывала на гибель советских пленных, о чем свидетельствуют постоянные предупреждения специалистов по планированию военной экономики о том, что для огромных масс пленных не хватит продовольствия, поскольку приоритет имели потребности армии, немецкого населения и работающего на немцев гражданского населения. Более того, еще до начала войны Гитлер прямо запретил ввозить советских пленных в рейх в качестве подневольных рабочих и использовать их для работы там. Ввиду ожидаемого скорого окончания войны в этом не было необходимости; кроме того, присутствие пленных красноармейцев на территории рейха представляло собой как политическую, так и расовую угрозу. Соответственно, для сохранения сил военнопленных не существовало приоритетных экономических мотивов военного времени. «Неработающие военнопленные в лагерях для военнопленных должны голодать», – заявил 13 ноября генерал-квартирмейстер Вагнер. Но даже среди заключенных, направленных на работу, по данным Восточного экономического штаба, создавалось впечатление, «что многие эту зиму не переживут»[71].

Помимо голода, прежде всего условия транспортировки и проживания и отсутствие медицинской помощи привели к массовой смертности военнопленных с конца сентября и далее, которая превысила все доселе известные прецеденты и, наряду с убийством евреев, должна рассматриваться как самое большое и ужасное преступление, совершенное немцами во время Второй мировой войны. В Псковском лагере к весне 1942 года умерло более 50 тысяч заключенных, в Рославле – около 20 тысяч, столько же в Смоленске, в Вязьме и Бобруйске, в Гомеле, Могилеве, Орсе и Витебске; в Киеве, Кировограде, Житомире, Хороле, Харькове – и во многих других местах. В каждом из этих лагерей погибло примерно столько же людей, сколько в крупных концентрационных лагерях на территории рейха. В полевом письме товарищу в конце октября 1941 года немецкий ефрейтор описал свои ежедневные переживания: «Мы вывезли с фронта более 100 тысяч пленных. Каждый день у нас около тысячи погибших, а 18 и 19 октября – более 1700. Представляешь, каково это. Некоторых из них расстреливают, а остальные и так умирают»[72].

Уже в конце октября 1941 года сообщалось, что в руках немцев погибло около 600 тысяч советских военнопленных. В середине декабря Геббельс предполагал, что к тому времени уже были мертвы около 900 тысяч пленных. В феврале 1942 года германская служба занятости подсчитала, что из около трех миллионов советских пленных примерно два были мертвы или уже не пригодны к работе. На деле, к концу войны из 5,7 миллиона пленных красноармейцев погибло 2,7 миллиона человек[73].

ПЕРЕОРИЕНТАЦИЯ НА ДОЛГУЮ ВОЙНУ

Несмотря на неудачу под Москвой осенью 1941 года и значительное преимущество в вооружениях у союзников, к которым теперь присоединились США, национал-социалистической Германии удалось продолжать войну почти три с половиной года – это один из особенно удивительных аспектов Второй мировой войны, который требует объяснения. Решающими для этого были, прежде всего, три фактора: реструктуризация экономики вооружений при Шпеере, финансирование войны и эксплуатация оккупированных территорий.

Подготовка вооружений Германии к войне против Советского Союза достигла своего пика уже в июне 1941 года. Поскольку считалось, что война продлится максимум пять месяцев, в это время уже началась подготовка к воздушной и морской войне против Англии, вооружение армии больше не наращивалось. Однако после фиаско под Москвой прошло несколько недель, прежде чем немецкое руководство осознало, что для ведения затяжной войны на истощение вместо запланированного блицкрига необходима полная реорганизация немецкой экономики и массированное увеличение производства вооружений. Фриц Тодт, занимавший с весны 1941 года пост «рейхсминистра вооружения и боеприпасов», уже осенью попытался начать реструктуризацию громоздкого и нескоординированного аппарата военной экономики. Но именно шок от поражения создал условия для радикальных перемен. В начале года был взят курс на длительную сухопутную войну. Все планирование на послевоенный период должно было быть приостановлено, все силы сосредоточены на увеличении производства вооружений[74].

Тот факт, что Альберт Шпеер, ставший преемником Тодта после его смерти, действительно сумел достичь этих целей за относительно короткое время, стал неожиданностью, поскольку до этого Шпеер лишь в незначительной степени был связан с управлением вооружениями и промышленным производством. Но он обладал огромным организаторским талантом и, что было очень важно для его положения в правительственном аппарате, пользовался доверием Гитлера. Шпеер сосредоточился, прежде всего, на рационализации и стандартизации и настаивал на расширении серийного и массового производства, следуя модели США, где производство оружия, танков и самолетов было сведено к нескольким типам, производившимся в огромных количествах на нескольких крупных заводах. С этой целью он еще больше расширил самоуправление оружейной промышленности, впервые создав «Центральное планирование» как единый руководящий орган для всего оружейного сектора, в массовом порядке закрыл мелкие предприятия и таким образом добился трехкратного увеличения производства вооружений в Германии в период с 1942 по 1944 год. Уже в 1942 году в Германии было произведено 15 тысяч самолетов – почти на 50 процентов больше, чем в предыдущем году. Однако с учетом огромных объемов вооружений, производимых союзниками, даже такое колоссальное увеличение было недостаточным, поскольку в том же году в Советском Союзе уже было построено 27 тысяч самолетов, в Британской империи 23 тысячи, а в США – 48 тысяч[75].

Своими комплексными рационализаторскими мерами Шпеер положил начало глубокой модернизации германской промышленности, которая продолжала действовать и после 1945 года и изменила как методы производства, так и управления. Это заметно контрастировало с социально-политическими заявлениями режима, который, в конце концов, пропагандировал частного предпринимателя как фюрера предприятия и вечно полемизировал против бездушного капитализма западных демократий. Увеличив фактическое рабочее время, перейдя на конвейерное производство, до этого времени не бывшее в Германии повсеместным, и переведя производство на двухсменную систему, Шпеер и его соратники хотели компенсировать явный дефицит производительности германской промышленности по сравнению с британской и американской. Однако это удалось лишь частично, поскольку времени на дальнейшее повышение квалификации рабочих не хватило.

Чтобы иметь возможность финансировать войну, режим должен был получить средства от своих граждан – либо через повышение налогов, либо через заем, например в виде государственных облигаций. Против обоих вариантов существовали политические возражения. По мнению руководства страны, повышение налогов вызвало бы недовольство, а Гитлер, как всегда, старался избежать столь явного обременения населения Германии. Опыт Первой мировой войны свидетельствовал против государственных облигаций, так как население до сих пор помнило, что все деньги, отданные за государственные облигации, были потеряны в конце войны. Поэтому национал-социалистическое государство применило иной подход к финансированию войны: частные домохозяйства имели в своем распоряжении относительно большую сумму денег, поскольку налоги были низкими, а реальная заработная плата – высокой, не в последнюю очередь благодаря увеличению продолжительности рабочего дня. В то же время частное потребление было сильно ограничено, в первую очередь за счет нормирования почти всех продуктов питания, взимания дополнительных налогов на путешествия, пиво, табак, посещение кино и театров, а также широкого ограничения частной строительной деятельности. В результате возможности потратить заработанные деньги были весьма ограничены: в 1941 году уровень потребления в Германии был на 18 процентов ниже, чем в 1938 году, а в 1938 году он еще не превышал уровня 1932 года, то есть времени Великой депрессии. В результате объем сбережений немцев значительно увеличился – с 1938 по 1941 год он удвоился, и только в 1941 году приток новых вкладов составил более миллиарда рейхсмарок в месяц, в то время как изъятия оставались неизменными и даже сократились. Поскольку частная инвестиционная активность резко сократилась, эти средства теперь шли в основном государству в виде займов – 12,8 миллиарда рейхсмарок только в 1941 году – и таким образом стали одной из основ финансирования войны.

Такая форма «тихого финансирования войны» оказалась чрезвычайно выгодной для режима. Не пришлось увеличивать прямые расходы, и вопрос о финансировании войны не стал общественным делом, как это было во время Первой мировой войны, когда призыв подписываться на облигации империи сопровождался большими пропагандистскими усилиями. Хотя сберегательные кассы с 1941 года все больше рекламировали «железные сбережения», лишь очень немногие немцы, вероятно, знали, что их собственные сберегательные вклады напрямую использовались для финансирования войны, тем более что у них мало было других вариантов, кроме как положить деньги в банк, учитывая ограничения и нормирование в повседневной жизни. С другой стороны, постоянный рост сбережений сулил перспективу лучшей жизни после войны – разумеется, после того, как война будет выиграна, и в этом интересы народа и правительства страны совпадали. В конце войны Германский рейх задолжал 451,7 миллиарда рейхсмарок, и платить по этим долгам пришлось гражданам: в ходе валютной реформы 1948 года частные сбережения были обесценены на 90 процентов, что позволило ликвидировать долги государства, накопленные за счет финансирования войны[76].

Однако обращение к сбережениям граждан оказалось недостаточным для финансирования войны. С начала войны разрыв между доходами и расходами рейха становился все больше. Если в 1939 году 30 процентов от общей суммы расходов в 89,58 миллиарда рейхсмарок все еще покрывались за счет обычных доходов, то в 1943/44 году эта доля сократилась до 15,3 процента, а в последний год войны – до менее 10 процентов. Помимо государственного долга, для финансирования войны использовались ресурсы оккупированных и союзных стран. «Экономическая мощь протектората и территорий, которые будут завоеваны в ходе кампании, должна быть использована для покрытия дополнительных потребностей вермахта», – таково было категоричное заявление еще до начала войны[77].

Использование оккупированных территорий в своих целях принимало различные формы: от захвата военной техники побежденного государства до использования имеющегося там сырья и эксплуатации местной промышленности для производства собственного вооружения. Здесь также стоит упомянуть о поглощении или приобретении контрольного пакета акций экономических предприятий германскими компаниями – либо путем консенсуального участия, которое было особенно выгодным для германской стороны из‑за условий войны, либо путем насильственного поглощения.

При этом сотрудничество между немецкими оккупационными властями и странами Западной и Северной Европы оказалось в целом более выгодным, чем колониальные формы эксплуатации на Восточном фронте. Франция, в частности, стала предпочтительным объектом германских экономических интересов. Вермахт конфисковал большое количество сырья, такого как медь, олово, никель и нефть, а также большинство локомотивов и вагонов французских, бельгийских и голландских железнодорожных компаний.

Кроме того, оккупированные страны, а также некоторые дружественные страны должны были оплачивать «оккупационные расходы». К концу 1943 года только Франция выплатила рейху почти 25 миллиардов рейхсмарок. Общий доход Германии от этих областей за весь период войны составил около 90 миллиардов рейхсмарок. Наибольшие доли пришлись на Францию (31,6 миллиарда рейхсмарок), Италию (12 миллиардов), Нидерланды (10,1 миллиарда), Бельгию (5,3 миллиарда), Грецию (3,8 миллиарда), а также Норвегию (6,9 миллиарда) и Данию (2,4 миллиарда). В целом доля стран Западной и Северной Европы в этих доходах среди всех оккупированных территорий составила около 65 процентов.

Свою роль сыграли и оккупационные рейхсмарки (Reichskreditkassenscheine), которые немецкие солдаты могли использовать для покупок на оккупированной территории. Это было очень привлекательно для германских солдат. В Париже, как сообщалось, они скупили буквально все в магазинах высокой моды, а в Бельгии «длинные процессии солдат, согнувшихся под тяжестью своих бесчисленных покупок, были обычным зрелищем»[78]. Соответствующий национальный банк должен был обменять выпущенные оккупационные рейхсмарки на национальную валюту. Таким образом, удалось избежать прямых конфискаций или реквизиций, но экономика оккупированных стран все равно была обременена.

Помимо непосредственных долгов, существовали и косвенные, которые в основном были связаны с клиринговой системой. Импорт и экспорт двух стран взаимозасчитывались, а любой дефицит оставался в качестве долга. По сути, это привело к постоянно растущему долгу рейха перед оккупированными и дружественными странами, который к 1944 году превысил 20 миллиардов рейхсмарок, из них 8,5 миллиарда рейхсмарок составлял долг перед Францией, 4,9 миллиарда рейхсмарок – Бельгией и 1,4 миллиарда рейхсмарок – Данией[79].

Тот факт, что эксплуатация восточных территорий в целом оказалась менее выгодной, объяснялся главным образом тем, что по политическим соображениям экономика в Польше лишь частично, а на оккупированных территориях Советского Союза лишь в некоторых случаях систематически приводилась в движение и использовалась в интересах Германии. После германского вторжения национальный доход Польши упал на 40 процентов, а многие предприятия были разграблены или закрыты. Однако начиная с 1941 года экономические власти военного времени более систематически направляли польское промышленное производство в сторону германских интересов в области вооружения, особенно в сферах добычи угля и нефти и производства вооружений, причем значительная часть продукции поступала непосредственно в вермахт и в рейх не экспортировалась.

Генерал-губернаторство также должно было платить дань в казну рейха, которая здесь называлась «взносом Генерал-губернаторства на свою военную защиту» и в 1941–1943 годах увеличилась в двадцать раз. В общей сложности за весь период войны Генерал-губернаторство выплатило около 5,5 миллиарда рейхсмарок, часть из них натурой. Кроме того, все польское государственное имущество было передано в казну рейха, поскольку Польша больше не должна была существовать как государство[80].

В Советском Союзе завышенные ожидания специалистов по планированию военной экономики не оправдались. В 1941 году немецкие экономические штабы захватили меньше, чем Советский Союз обещал поставить Германскому рейху в начале 1941 года, и едва ли больше, чем императорская армия захватила на оккупированных восточных территориях в 1917–1918 годах. Это было связано с советской политикой выжженной земли, когда Красная армия стремилась оставить завоевателям как можно меньше полезных материалов при отступлении летом 1941 года. Но это также было связано с военно-экономической концепцией немцев, которая изначально не предусматривала долгосрочного использования промышленных мощностей Советского Союза. Однако под давлением военных событий ситуация вскоре изменилась, и концерн Германа Геринга «Рейхсверке», например, начал захватывать сталелитейные и оружейные заводы и в оккупированном Советском Союзе. 58 процентов советского производства стали и 64 процента добычи угля перешли в руки немцев[81].

Однако наибольшие надежды возлагались на вывоз продовольствия с оккупированных советских территорий. На самом деле, однако, продовольствие, конфискованное у местного населения, шло почти исключительно на нужды вооруженных сил. Экспортировать большое количество сельскохозяйственной продукции из Советского Союза в рейх, как того хотелось и планировалось, не удалось. В Генерал-губернаторстве дело обстояло иначе: хотя и здесь долгое время превалировала немецкая политика грабежа и мародерства, урожайность начала расти уже в 1940 году, а после двух хороших урожаев немцы смогли экспортировать в рейх значительное количество зерна – 383 тысячи тонн в 1940–1941 годах, более миллиона тонн в 1942–1943 годах, – что в значительной степени способствовало смягчению продовольственного кризиса в Германии весной 1942 года, в ходе которого даже продовольственные пайки пришлось сократить.

Вследствие этого кризиса Геринг в августе 1942 года потребовал от собравшихся руководителей различных оккупационных властей дальнейшего сокращения пайка: «На каждой из оккупированных территорий я вижу, что люди сыты, а среди нашего собственного народа царит голод. Видит Бог, вы были посланы туда не для того, чтобы работать на благо и горе вверенных вам народов, а чтобы извлечь максимум возможного для того, чтобы германский народ мог жить. <…> У меня здесь рапорты о том, что вы намерены доставить. Это вообще ничто, если посмотреть на ваши страны. Мне все равно, что вы говорите, что ваш народ умирает с голоду. Пусть – лишь бы от голода не умер ни один немец»[82].

Однако такие краткосрочные стратегии эксплуатации противоречили активизации усилий, особенно в оккупированных странах Запада, по созданию своего рода европейской кооперации национальных экономик для поддержания германской военной машины в рабочем состоянии. Только в Нидерландах германский центральный пункт приема заказов контролировал более 20 тысяч голландских компаний, выпускавших продукцию для немецких заказчиков практически без сбоев. Французские и бельгийские предприниматели также часто сообщали о тесном сотрудничестве с немецкими деловыми партнерами, по словам бельгийского банкира барона де Лонуа: «Рурский бассейн, южная Голландия, Бельгия, Люксембург, Лотарингия и север Франции представляют собой естественную экономическую общность с точки зрения угля и стали. Мы, деловые люди, должны преодолеть национальные границы и научиться сотрудничать»; а один французский чиновник подчеркнул, что интерес немецких предпринимателей к такому экономическому сотрудничеству – это не всегда «стремление к гегемонии или господству, а, напротив, желание защитить себя от любого исхода событий. На самом деле некоторые из них не уверены в победе Германии и продолжительности существования нацистского режима или действуют как буржуа, ищущие союза с другими буржуа, чтобы повлиять на социальную ситуацию в своей стране»[83].

Немецкая оккупационная политика убийства заложников, депортации евреев и преследования политических оппонентов привела к тому, что во время войны такие совместные предприятия не слишком процветали. Почти четырех лет немецкой оккупации также было недостаточно для достижения действительно устойчивых результатов в европейской внутренней экономике, но были и признаки того, что элиты оккупированных стран Западной Европы, безусловно, рассматривали возможности и преимущества более тесной интеграции европейской экономики, включая немецкую, – на иных, более справедливых условиях, чем во время немецкой оккупации, но все же как перспективу на будущее.

В целом нацистскому режиму удалось в течение 1942 года, за относительно короткое время и в поразительной степени, переключить военную экономику и финансирование войны на затяжную войну и мобилизовать необходимые для нее ресурсы. В этом процессе решающее значение имела усиленная эксплуатация завоеванных стран Европы, будь то через захват сельскохозяйственного и промышленного производства или посредством жесткой фискальной политики. Несомненно, что и в этом году соотношение сил в военной экономике продолжало меняться не в пользу немецкой стороны, но увеличение разрыва было ограниченным. Выиграть войну таким образом немцы, конечно, уже не могли, но затянуть ее было вполне возможно.

9. ГЕРМАНИЯ В 1942 ГОДУ: ГЕНОЦИД И НАРОДНАЯ ОБЩНОСТЬ

ХЕЛЕНЕ ХОЛЬЦМАН

Хелене Хольцман, в девичестве Чапски, родилась в 1891 году в Йене. Она выросла в мелкобуржуазной семье и стала художницей, была ученицей Макса Бекмана. Вместе с мужем-книготорговцем в 1920‑х годах она переехала в литовский Каунас, где Макс Хольцман во время Первой мировой войны был солдатом в составе германских оккупационных войск. Там у них был книжный магазин. У супругов было двое детей, Мари и Грете. Макс Хольцман был евреем, Хелене Хольцман в нацистской терминологии считалась полуеврейкой[1].

Летом 1940 года Красная армия оккупировала Литву. Книжный магазин Хольцманов в Каунасе был закрыт и экспроприирован советскими властями. Тысячи литовцев были отправлены в Сибирь как «буржуи»; среди них было много представителей еврейской буржуазии. Хольцманы также были в списках НКВД на депортацию, но их пощадили. Год спустя, в июне 1941 года, немцы вошли в Литву и нашли среди литовских националистов добровольных помощников. Сразу же после вторжения вермахта началась варварская кровавая расправа над еврейским населением. Сотни евреев были выслежены литовскими националистами и забиты до смерти на улицах. Через несколько дней Командир немецкой айнзацкоманды Карл Егер приказал расстрелять три тысячи евреев в одном из укреплений города, Седьмом форте: среди них, предположительно, был и Макс Хольцман. К концу октября германские оккупационные власти убили таким образом более трети из 45 тысяч евреев, проживавших в Каунасе.

Хелене Хольцман написала об этом в своих записках, сделанных сразу после освобождения: «Они силой врывались в квартиры евреев и выгоняли всех жителей из домов на рыночную площадь или в синагогу. Больных и младенцев несли на руках. Им сказали, что они нужны для работы в другом месте и будут временно переселены, а также велели взять с собой необходимую одежду. На улицах, площадях [и в] синагогах уже разыгрывались ужаснейшие сцены. Евреев избивали дубинками и прикладами, у них отбирали вещи, детей разлучали с матерями, над ними издевались и насмехались. Затем их всех вместе изгнали из города.

Во многих местах евреев-инженеров и их помощников привозили за несколько дней до этого и под предлогом рытья колодцев заставляли рыть широкие ямы в лесу или на открытой местности. После того как они выполняли работу, их расстреливали на месте. Евреев вели к этим ямам. Они должны были сложить свои пожитки в кучу и снять верхнюю одежду. Потом их полуголыми партиями загоняли на край ям и расстреливали из пулеметов. Сначала больных, стариков, затем детей и женщин и, наконец, мужчин. Раненых зарезали или забивали до смерти. Во многих местах бойня продолжалась весь день. Пока до них не дошла очередь, несчастные были свидетелями расправы над остальными. Когда ямы, в которых тела лежали друг на друге в несколько слоев, заполнялись, евреев заставляли засыпать их – после того как трупы посыпали хлоратом кальция из „гигиенических соображений“. Маленьких детей бросали в ямы живыми и закапывали. Некоторые мужчины сопротивлялись, бросались на шею экзекуторам и тащили их за собой в страшную братскую могилу.

Исполнителями повсеместно были литовские партизаны-„добровольцы“. Немецкая полиция и армия руководили и контролировали исполнение. Когда литовцы запинались, их взбадривали алкоголем. Во многих местах происходящее снимали германские кинодеятели. Во время съемок следили за тем, чтобы в запись попали только литовские исполнители. Впоследствии немцы пытались представить дело так, будто резня была организована по инициативе литовцев в праведном народном гневе против еврейских эксплуататоров. Все происходило среди бела дня»[2].

Старшая дочь Мари Хольцман также была арестована – она посещала германских солдат в военных госпиталях и пыталась убедить их в необходимости мира. Через три месяца ее расстреляли.

Осенью 1941 года масштабные операции по массовому уничтожению были временно прекращены, поскольку евреи были нужны для работы, особенно для восстановления аэродрома в Каунасе. Поскольку советские военнопленные, первоначально предназначенные для этой работы, в количестве более десяти тысяч человек, умерли от голода в августе и сентябре, аэродром теперь должны были восстанавливать евреи.

Теперь Хелене Хольцман пыталась сделать все возможное, чтобы спасти жизнь хотя бы своей младшей дочери Грете. В уязвимом положении «полуеврейки» и жены еврея она сама находилась в наибольшей опасности. После ареста Мари она вместе с младшей дочерью оставила ставшую небезопасной квартиру и поселилась у двух русских женщин, которые помогали многим преследуемым и тем, кому грозила смерть в городе. Риск был огромен: любого, кто прятал евреев, немцы расстреливали, повсюду были доносчики. Тем не менее несколько друзей, некоторые из них были абсолютными незнакомцами, постепенно сформировали тайную сеть помощи – две русские женщины, врач, писательница, немецкая студентка из Фрайбурга, Хелене Хольцман и ее дочь. Они контрабандой доставляли продукты в сформированное и изолированное за это время гетто, предоставляли убежище отдельным людям, снабжали их продовольственными карточками и документами, которые один из друзей, скрипач Воцелка, по-видимому, умел очень хорошо изготавливать.

Им даже удалось вытащить из гетто и приютить друзей Хольцманов, композитора Эдвина Гейста и его жену Лиду. Но тщетно. Через несколько недель Эдвина Гейста забрали и убили. Когда гестапо пришло и за Лидой, она покончила жизнь самоубийством.

Жизнь на полулегальном положении становилась все труднее и опаснее. Хелене Хольцман всегда носила с собой яд, чтобы не попасть живой в руки немецких и литовских убийц. После поражения немцев в Сталинграде, однако, вновь забрезжила надежда, потому что выход, выживание опять показались возможными. Однако весной 1944 года немцы снова начали массовые убийства. В конце марта 1944 года они собрали всех детей и стариков в гетто и расстреляли их, 1300 человек. «Затем началось ужасающее действо, – пишет об этом Хелене Хольцман. – Детей забирали. Дом за домом обходили немецкие полицейские в сопровождении украинцев. <…> Всех детей до двенадцати лет хватали и грузили на грузовики. Они заставляли матерей самих отнести самых малышей к машинам. Большие полицейские собаки обнюхивали квартиры, полы, сараи. Они были обучены притаскивать детей с собой. Женщин, которые отказывались отдавать своих детей, толпились вокруг грузовиков и пытались вытащить их [детей] обратно, избивали, некоторых расстреливали. Многие родители хотели умереть вместе со своими детьми: „Вы, свиньи, все равно должны работать. Прочь отсюда“. Детей вытаскивали из кроватей и полностью раздевали. Их так грубо бросали в машины, что многие были серьезно ранены. Они жалобно кричали, а те, кто постарше, пытались убежать. В разгар этого неописуемого бедствия из машин доносилась громкая, шумная музыка по радио. Мир еще никогда не видел такого вероломного цинизма <…>»[3].

В начале июля 1944 года Красная армия подошла ближе. И снова немцы наводят ужас на город: гетто в Каунасе, которое к этому времени эсэсовцы превратили в концентрационный лагерь, было ликвидировано. Оставшиеся жители были перевезены в Дахау и Штутхоф. 1 августа Красная армия вошла в город. В Каунасе война была закончена. Хелене Хольцман и ее дочь выжили. Из 200 тысяч евреев Литвы только около 9 тысяч дожили до конца войны.

КАРАТЕЛЬНЫЕ АКЦИИ

Германская оккупационная политика сильно отличалась в разных странах Европы в зависимости от того, управлялась ли страна германским военным командованием, как в Бельгии и северной Франции, или гражданской администрацией, во главе которой стояла партия, как в отдельных регионах Советского Союза, в Генерал-губернаторстве или даже в Нидерландах. Комплексной системы оккупационной администрации не существовало, решения принимались от случая к случаю и во многом спонтанно. Различия между Западом и Востоком были очевидны: оккупационная практика была более жесткой или мягкой в зависимости от расовой политической классификации и культурной оценки населения. Однако стремление подвергнуть на соответствующей территории как можно большее число евреев гонениям и тем или иным, не оговоренным поначалу способом заставить их исчезнуть имело одинаково высокий приоритет во всех оккупированных странах.

Германская оккупация преследовала три отчасти противоречившие друг другу цели: во-первых, военная и полицейская охрана страны или района с минимальными затратами сил, в большинстве стран с помощью местной администрации, которая перенимала большую часть административных задач. Во-вторых, максимальная экономическая эксплуатация территории во благо рейха. В-третьих, выявление и экспроприация, а в конечном счете депортация и уничтожение евреев соответствующей страны. Это не обязательно подразумевало передачу власти движению или партии, связанной с национал-социализмом. Гитлер, как и многие другие ведущие германские оккупационные чиновники и офицеры, четко понимал, что власть Германии основана только на силе, а коллаборационисты в оккупированных странах были в меньшинстве. В случае отступления Германии они подвергнутся гневу своих соотечественников, что заставляло их быть послушными. В Дании, например, Гитлер заявил, что необходимо создать «марионеточное правительство», которое должно постоянно помнить, что его «повесят на ближайшем фонарном столбе, если немецкие войска уйдут»[4].

В Польше и Советском Союзе почти полностью отказались от коллаборационистской администрации на уровне выше муниципального. Здесь, в отличие от остальной Европы, интерес Германии был направлен в первую очередь на создание колониального тыла, из которого можно было бы изгнать большинство коренного населения и поселить в нем германские семьи. Даже в тех регионах Советского Союза, где, по крайней мере в начале войны, наблюдалась определенная готовность к сотрудничеству как среди населения, так и среди элиты, например в странах Балтии или в некоторых районах Украины, германские власти отвергали местное политическое самоуправление. Даже на будущее создание российского или украинского правительства также не предусматривалось.

В отличие от войны на Восточном фронте, генералы вермахта считали ведение Германией войны на Западе «справедливым» и соответствующим нормам военного права. В этих категориях осмыслялась и германская оккупационная политика, тем более что численность войск, размещенных в странах Западной и Северной Европы, вскоре была сокращена и состояла в основном из пожилых солдат. Среди военнослужащих вермахта считалось чистой удачей попасть на службу в Нидерланды, Данию, Норвегию или, превыше всего, во Францию. Мало того что жизнь здесь долгое время была почти «мирной» – театры и кинотеатры были открыты и активно посещались, продукты питания и даже предметы роскоши были доступны в больших количествах и, благодаря системе продовольственных карточек, по карману даже простым солдатам, – так еще и воздушные налеты, которые все больше портили жизнь в Германии, здесь были редки или вовсе неизвестны.

Франция после победы летом 1940 года была разделена. В северной половине и на побережье правил германский «военачальник во Франции». На юге страны было создано французское правительство во главе с героем Первой мировой войны маршалом Петеном, базировавшееся в Виши и сотрудничавшее с немцами. Военачальником с октября 1940 года был генерал Отто фон Штюльпнагель – типичный представитель прусского военного сословия, консервативный и корректный в узких рамках своего мировоззрения. В Париже только около 200, а во всей оккупационной зоне менее 1000 немецких офицеров и военных чиновников контролировали французскую администрацию, управлявшую страной под германским надзором[5].

Для большинства офицеров и чиновников германской военной администрации, расквартированных в парижском отеле «Мажестик», победа Германии над Францией была чем-то вроде завершения недавней германской истории. Их политическое мировоззрение характеризовалось установкой на социальное превосходство армии, яростным национализмом и ориентацией на авторитарную модель государства и общества. Во внешней политике доминировала перспектива гегемонии в Европе и стремление к реваншу за поражение Германии в Первой мировой войне. Восстановление военной мощи Германии после 1933 года и, прежде всего, быстрые победы Германии после 1939 года прочно связали их с Гитлером. В то же время, однако, они стояли на почтительном расстоянии от так называемых «партийцев».

Однако с началом войны против СССР летом 1941 года во Франции также усилилось вооруженное сопротивление немцам, перешедшее в покушения на убийства и подрывные действия. Германская военная администрация сначала отреагировала на это усилением слежки, выслеживанием групп сопротивления и их уничтожением. 4 августа 1941 года фон Штюльпнагель приказал ввести смертную казнь за «коммунистическую деятельность» и поручил французской полиции провести масштабную операцию по арестам, в ходе которой было арестовано более четырех тысяч человек. Облава была направлена против сторонников коммунистов. Однако под тем же предлогом были арестованы и французы еврейской национальности, в том числе двести представителей интеллигенции и видных деятелей. Немецкие военные власти поначалу воздерживались от дальнейших мер, чтобы не ставить под угрозу прежнее спокойное сотрудничество с французской администрацией и населением. Военная администрация неоднократно подчеркивала, что хотела бы по возможности избежать создания во Франции обстановки, похожей на польскую. Тем не менее после очередного нападения 21 августа 1941 года все французы, находившиеся под стражей у немецких властей, впервые были объявлены заложниками. Когда 3 сентября произошло еще одно нападение, военный комендант приказал расстрелять трех задержанных коммунистов в качестве заложников.

Теперь, однако, Кейтель и Гитлер вмешались в разбирательство и приказали провести не менее ста расстрелов за каждого немца, убитого во время следующего нападения – на том основании, что «политические отношения между Германией и соответствующей страной <…> не определяли поведение военных оккупационных властей»[6]. С другой стороны, для немецких офицеров в Париже политические отношения с отдельными оккупированными странами, а точнее, их собственная политико-культурная оценка этих стран была мерилом их поведения на оккупированных территориях. То, что ровно в тот же период было привычно и общепринято в среде германских оккупационных властей в Сербии и России, встретило протест со стороны офицеров во Франции. Когда чуть позже произошли новые покушения, 98 заложников были фактически казнены по приказу штаб-квартиры фюрера, что вызвало большой резонанс и ужас как во Франции, так и за рубежом.

Чтобы избежать подобных расстрелов заложников в будущем, военная администрация предложила в случае новых убийств принимать меры против евреев. Во Франции за «еврейскую политику» отвечал административный штаб военачальника, который уже в августе 1940 года установил жесткие принципы в этом отношении. Вскоре по согласованию с французскими властями были приняты декреты о регистрации, дискриминации и ограблении евреев. Ведущие офицеры парижской военной администрации обычно не считали себя радикальными антисемитами. Скорее, им было вполне достаточно различных степеней традиционного консервативного антисемитизма.

Уже первые массовые аресты после нападений 4 августа 1941 года в подавляющем большинстве коснулись евреев. Для большинства чиновников военной администрации связь между коммунизмом, покушениями на оккупантов и евреями была совершенно неоспоримой, тем более что некоторые из убийц, задержанных первыми, на деле были французами еврейского происхождения[7].

Поэтому сотрудники административного штаба предложили в будущем не расстреливать французов, объявленных заложниками, а депортировать большее число людей «на восток для принудительного труда»; это касалось, помимо коммунистов, прежде всего евреев, особенно иностранных, которые иммигрировали во Францию после 1918 года и, предположительно, не слишком могли рассчитывать на солидарность со стороны коренного французского населения.

Когда 28 ноября поступило сообщение о новом покушении, жертвами которого стали три немецких солдата, военная администрация впервые попыталась применить эту новую концепцию. Вместо казни трехсот французских заложников, которую требовал Гитлер, было предложено казнить «50 евреев и коммунистов», «наложить штраф в размере 1 миллиард франков на евреев Парижа», а также «интернировать и депортировать на восток евреев, уличенных в преступной или антигерманской деятельности». Первоначально предусматривалось вывезти до тысячи человек[8].

Всего через несколько дней были совершены новые покушения – со смертельным исходом. В результате 12 декабря 1941 года 743 еврея, в основном состоятельные мужчины, большинство французские граждане, были арестованы и под надзором немцев доставлены в лагерь Компьень, откуда их должны были переправить «на восток». Чтобы довести число заключенных до тысячи, к ним добавили триста заключенных из лагеря Дранси, также в основном евреев.

Однако эта попытка использовать депортацию евреев «на восток», чтобы избежать требуемых массовых расстрелов французских заложников, провалилась. Гитлер и Кейтель действительно согласились на предложение о депортации тысячи евреев, но не вместо расстрела заложников в соотношении 100:1, а в дополнение к нему. После этого фон Штюльпнагель подал в отставку с поста командующего войсками во Франции. Возмущение административного персонала действиями Гитлера в кризисе с заложниками было необычным – в нем офицерская честь, юридические проблемы и моральные принципы сочетались с политическими и идеологическими соображениями о будущем Европы, культурном и «расовом» статусе французов и дальнейшем развитии франко-германских отношений. Оглядываясь назад, можно увидеть, что приказ о массовых расстрелах французских заложников способствовал дистанцированию многих офицеров от нацистского режима и подготовил почву для участия многих офицеров военного командования в попытке восстания 20 июля.

Тем не менее предложение начать массовые депортации французских евреев «на восток» вместо расстрела заложников быстро превратилось в обычную практику. 23 марта 1942 года из Компьеня отправился первый транспорт в Аушвиц – это стало началом массовой депортации французских евреев в лагеря смерти.

Офицеры в штабах военной администрации явно были готовы вступить в конфликт с руководством режима, включая лично Гитлера, когда приказы из Берлина касались вещей, ущемлявших их самооценку и солдатскую честь, и в то же время противоречили их политическим представлениям, например о правильной форме оккупационного управления Парижем. В отличие от этого, немецкие военные не возражали против соответствующего подхода в странах Восточной и Юго-Восточной Европы. Очевидно, здесь решающую роль сыграло культурное почитание Франции и французов, а также связанная с этим установка на иное, более цивилизованное поведение по отношению к народам, считавшимся ровней немцам в культурном и гражданском отношении, в отличие от народов или групп, воспринимавшихся как неполноценные. Таким образом, между берлинским руководством и парижской военной администрацией не было принципиальных расхождений по поводу действий против евреев или мер, принимаемых против коммунистов. Здесь военные даже заняли особенно активную позицию. Коммунисты считались врагами Германии и агентами Советского Союза и как таковые подлежали преследованию. Обращение с французскими евреями было в глазах военных скорее второстепенным вопросом: раз уж необходимо было продемонстрировать «суровость», то желательно по отношению к группе, которую все равно недолюбливали, которую не причисляли к французам, которая уже подвергалась массовой дискриминации и не имела защитников и в которой подозревали организаторов терактов, если не ядро антигерманской оппозиции в целом. Последний фактор был, очевидно, решающим; он вывел инициативу по депортации евреев из чисто идеологического контекста и придал ей якобы объективное и целенаправленное обоснование.

В Советском Союзе, с другой стороны, не было таких культурно мотивированных соображений или запретов. До взятия столицы Украины Киева германской 6‑й армией в середине сентября 1941 года Красная армия во время отступления заминировала значительные части города или оснастила их бомбами замедленного действия. 24 сентября 1941 года произошли сильные взрывы, за которыми в последующие дни последовали новые. В результате большая часть города загорелась и множество, возможно, сотни, германских солдат были убиты. В связи с этим офицеры 6‑й армии автоматически начали принимать ответные меры. Но здесь применялись иные стандарты, чем во Франции. 6‑я армия уже предпринимала подобные действия во время своего продвижения в предыдущие недели. В ходе этого процесса со временем сложилось разделение труда между частями 6‑й армии и сопровождающей их зондеркомандой 4а, состоявшей из примерно шестидесяти полицейских и эсэсовцев. Отдельных диверсантов или саботажников расстреливали сами подразделения вермахта. В случае коллективных мер подразделения вермахта передавали подлежащих казни зондеркомандам. Во время таких убийств подразделения вермахта выполняли в основном охранные задачи. Добровольное участие солдат вооруженных сил Германии в казнях зондеркоманд, как это часто бывало, было запрещено во избежание «одичания войск».

Уже с июля и августа 1941 года евреев расстреливали в первую очередь в рамках таких коллективных мер, причем не позднее августа зондеркоманда начала истреблять не только мужчин, но и все еврейское население целых поселений. Командование 6‑й армии указало солдатам, что это были «необходимые казни преступных, большевистских, в основном еврейских элементов»[9]. Тем не менее на эти действия по-прежнему распространялась легитимизирующая оговорка о недопустимости участия в них солдат вермахта, даже если эта рационализирующая конструкция уже давно уступила место реальности.

После разрушительных взрывов в Киеве коллаборационистские слои украинского населения, как обычно, возложили вину за теракты на евреев. В результате некоторые командиры 6‑й армии договорились о широкомасштабном «возмездии» киевскому еврейству. Пропагандистская рота 6‑й армии напечатала две тысячи настенных плакатов с призывом ко всем евреям города собраться на одной из площадей города утром 29 сентября[10].

О последующих событиях рассказывал один из выживших: «Многие думали, что их собираются переселить в провинциальные города. Семьи пекли хлеб на дорогу, шили рюкзаки, нанимали телеги и повозки. Поддерживая друг друга, шли вперед старики и старухи. Толпа двигалась непрерывной процессией по Львовской улице, а на тротуарах стояли немецкие патрули. Город погрузился в безмолвие. Львовская улица переходит в улицу Мельника, после чего начинается бесплодная местность с голыми холмами, крутыми склонами оврагов – Бабий Яр. Под открытым небом стояли столы. Из каждой толпы забирали от тридцати до сорока человек и под охраной вели на „регистрацию“. У них сразу же отбирали документы и ценные вещи. Затем немцы заставили всех без исключения полностью раздеться. Одежда была собрана и аккуратно сложена. Они срывали кольца с пальцев раздетых людей. Затем палачи выстраивали приговоренных группами на краю глубокого обрыва и стреляли в них сзади. Тела падали вниз по крутому склону»[11].

29 и 30 сентября 1941 года члены особой команды убили таким образом 33 771 еврея. После окончания «акции» инженерная дивизия вермахта взорвала края братских могил в овраге, чтобы тела были погребены падающими массами земли. Ужасная сенсация, которую представляло собой такое событие, распространилась как лесной пожар. Через несколько дней о Бабьем Яре уже говорили в офицерских столовых в Париже. И даже изолированный и преследуемый еврейский профессор романистики Виктор Клемперер в Дрездене отмечал в своих дневниках весной 1942 года циркулирующие слухи о массовых убийствах в Киеве[12].

Путь 6‑й армии, окончательно завершившийся в Сталинграде, показывает в своем развитии с лета до осени 1941 года, как за короткое время военный расчет, враждебное отношение к евреям, растущая беспощадность перед лицом непредвиденных трудностей и стремление отомстить за покушения и акты сопротивления слились воедино и в конце концов вылились в убийство десятков тысяч евреев всех возрастов. Вооруженные силы Германии, так гордившиеся своей честью и независимостью во Франции и даже проявлявшие готовность вступить в конфликт с Гитлером в случае нарушения военного устава, здесь, в Советском Союзе, в значительной степени объединились с режимом. Однако это ни в коем случае не означало, что все эти офицеры теперь считали себя национал-социалистами. Частичное несогласие с руководством режима в одних областях и одобрение в других можно рассматривать как отличительную черту немецкой элиты времен Третьего рейха. Во многих случаях даже офицеры, пропагандировавшие истребительные меры, а также некоторые организаторы массовых убийств на оккупационных территориях Восточной Европы не считали себя «национал-социалистами», поскольку, например, не соглашались с церковной политикой правительства или презирали партию за ее плебейский облик.

Наблюдаемый здесь процесс варваризации, огрубления и растормаживания ускорился с начала войны против Советского Союза. Решающими факторами здесь были нехватка времени, вызванная военными неудачами, проблематичная ситуация со снабжением, угроза советского сопротивления, противостояние евреев и коммунистов – и отсюда постоянно обновлявшаяся убежденность в том, что справиться с этими угрозами можно только путем полной беспощадности, путем еще более жестких действий, путем отрешения от всех тормозящих и смягчающих убеждений и практикуемых взглядов. Это послужило легитимацией и в Бабьем Яру, если она еще была нужна после всего, что уже произошло в первые месяцы войны с Советским Союзом.

«ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ ЕВРЕЙСКОГО ВОПРОСА»

Оглядываясь назад, на почти бесконечную череду притеснений и лишений прав, экспроприаций, преследований и насилия, которые пришлось пережить евреям сначала в Германии и Австрии, затем в Польше и, наконец, на всей территории германского владычества в Европе, начало систематических массовых убийств осенью 1941 года кажется почти логичным шагом, который был запланирован уже давно. Поэтому долгое время историки на основании чудовищных коллективных расправ делали вывод о том, что национал-социалисты намеревались уничтожить всех евреев на ранней стадии. Однако при этом не учитывается, что масштабы такого гигантского геноцида были немыслимы для немецкого руководства в 1933, 1937 и даже 1939 году, так же как летом 1939 года они не смели даже представить себе, что всего через год три четверти континента окажутся под властью Германии и что почти четыре миллиона евреев окажутся в немецкой сфере влияния. Лишь взрыв насилия во время войны создал постоянно растущий климат безжалостности и жестокости, который постепенно уничтожил все существующие запреты, например на систематическое умерщвление женщин и детей, и сделал все более радикальные решения мыслимыми, а затем и осуществимыми.

Постепенное расширение и усиление мер против евреев тем не менее основывалось на твердом убеждении большинства ответственных лиц, что евреи представляют собой противоположность национал-социалистической Германии как представители или агенты либерального, универсалистского Запада и большевистского, интернационалистского Востока и что необходимо найти способы вытеснить их из германской сферы влияния.

Уже с середины 1930‑х годов правительство Германии размышляло над тем, как избавиться от германских евреев. Стремление заставить их эмигрировать было одной целью, интерес к приобретению их активов – другой, и две эти цели в принципе противоречили друг другу. С началом войны активизировались поиски «решения еврейского вопроса», который вскоре затронул всех евреев в Европе, контролируемой Германией. И даже когда немецкие власти были вынуждены несколько раз создавать временные пункты краткосрочного размещения, все равно велись разговоры об «окончательном решении еврейского вопроса», которое вскоре сделает такое временное размещение ненужным. Эти поиски продолжались примерно до октября 1941 года и были противоречивыми и ни в коем случае не линейными. Мотивы и обоснования менялись, а на решения оказывали сильнейшее влияние события на фронтах. Убийство евреев не было чем-то обособленным от других военных, политических и экономических событий, а было напрямую связано с ними. Его нельзя свести только к идеологическим соображениям. Полезно понимать «идеологию» не как закрытую доктрину, прямо предполагающую определенные действия, а как мировоззрение, помогающее интерпретировать события и опыт и выстраивать приоритеты и цели.

Общий процесс «окончательного решения» проходил во время войны в несколько этапов и отдельных стадий, в виде эскалации действий и частичных отступлений и, кроме того, не во всех регионах оккупированной Германией Европы в одно и то же время и с одинаковыми последствиями. Тем не менее вырисовывается четкая картина отдельных шагов и кардинальных решений[13].

В Польше антиеврейская политика немцев быстро усилилась и стала планомерной уже в первые месяцы оккупации: за жестоким обращением и дискриминацией евреев последовал их призыв на принудительные работы, массовая депортация и заключение в гетто. После побед на Западе преследование евреев началось и в странах Западной и Северной Европы, оккупированных вермахтом в начале лета 1940 года. За исключением Дании, оно следовало аналогичной схеме и повторяло развитие событий в Германии после 1933 года, но только в ускоренном темпе. За выявлением и регистрацией следовала череда действий по усилению дискриминации и преследования евреев с целью их изоляции. Особенно страдали от преследований иностранные евреи, в том числе многочисленные беженцы из Германии и Австрии, тем более что они не пользовались защитой местных властей или, по крайней мере, пользовались ею в меньшей степени, чем евреи, давно натурализованные. В то же время усилились экономические притеснения и, наконец, экспроприация еврейской собственности и имущества, пока евреи не оказались изолированы в определенных жилых районах и лагерях, в основном организованных путем принуждения заключенных к труду. Существовавшая в большинстве стран неприязнь к евреям в целом и к иностранным евреям в частности играла все большую роль.

Для евреев, все еще живших в Германском рейхе, среди которых было очень много стариков, эмиграция после начала войны стала еще более трудной. Только около двадцати тысяч из них смогли эмигрировать. К тем, кто остался, постоянно применялись все более строгие правила: многие были призваны на принудительные работы, будь то на оружейных заводах или в отрядах по уборке снега. Многие были вынуждены покинуть свои дома и были помещены в «еврейские дома». В Вене около ста тысяч проживавших там евреев были сосредоточены в определенных районах.

Между тем германскому правительству было неясно, что дальше должно происходить с евреями в рейхе, в Западной Европе и в Польше. Общая проблема наличия «примерно 3¼ миллиона евреев в германских владениях», писал глава полиции безопасности и СД Гейдрих министру иностранных дел фон Риббентропу уже через два дня после победы над Францией, теперь «больше не может быть решена путем эмиграции». Скорее, теперь нужно искать «территориальное окончательное решение»[14].

После победы над Францией возникло впечатление, что такая территория нашлась: это был африканский остров Мадагаскар, который, будучи французской колонией, теперь, казалось, находился в руках Германии. В предвкушении скорой победы над Францией Гиммлер уже 25 мая 1940 года заявлял, что надеется на полное искоренение «понятия еврей» за счет «возможности широкомасштабной миграции всех евреев в Африку или другую колонию»[15]. Эта идея быстро распространилась и впервые обрела конкретные очертания несколько недель спустя, когда в начале июля 1940 года Министерство иностранных дел представило предварительный план и уже рассчитало технические детали этой массовой депортации, такие как количество евреев, подлежащих переселению в год, или необходимый для этого тоннаж судов[16]. Однако, поскольку переселение многих миллионов людей на кораблях было немыслимо до тех пор, пока не было преодолено британское военно-морское превосходство, с осени 1940 года этот вариант не рассматривался. Однако в ходе обсуждения мадагаскарского плана сам масштаб планирования расширился до размеров всей Европы.

В оккупированной Польше застой в переселенческой политике наступил летом 1940 года после в основном неудачных попыток переселить этнических немцев на присоединенные территории и взамен депортировать поляков и евреев в больших масштабах в Генерал-губернаторство. В то же время немецкие власти в оккупированных странах и регионах соревновались в том, чтобы как можно быстрее и в больших количествах депортировать «своих» евреев. Но Ганс Франк, германский генерал-губернатор Польши, также всеми силами противился дальнейшим депортациям в Генерал-губернаторство. «Невыносимые условия» в еврейских жилых районах в крупных городах – перенаселенность, нехватка продовольствия, эпидемии и черный рынок – были его лучшими аргументами. Чем острее становились проблемы в гетто, тем громче звучал призыв к их решению.

Решение Гитлера готовиться к войне против Советского Союза придало новый импульс политике переселения и депортации. Предположительно, уже в декабре 1940 года Гейдрих получил от Гитлера приказ подготовить «комплексное решение» еврейского вопроса. При этом предполагалось, что в «европейской экономической зоне» проживало 5,8 миллиона евреев. После победы над Советским Союзом эти евреи должны были быть расселены либо на припятских болотах к востоку от Генерал-губернаторства, либо в советских трудовых лагерях в Заполярье. В обоих случаях уже весной 1941 года предполагалось, что, как и на Мадагаскаре, значительная часть евреев погибнет там в обозримый период времени. Поэтому дальнейшие депортации в Генерал-губернаторство были прекращены, и уже в мае 1941 года германским службам в Западной Европе также было сказано, что «дальнейшая эмиграция евреев должна быть предотвращена ввиду несомненно грядущего окончательного решения»[17]. Казалось, что скоро ожидаемая победа на Восточном фронте решит все проблемы депортационных властей и расовых политиков, им оставалось только подождать еще несколько месяцев. Тем временем ситуация в польских гетто становилась все более драматичной, особенно ухудшилось снабжение продовольствием, и число погибших стремительно росло – в Варшаве от 898 умерших в январе до 5550 в июле 1941 года.

Во время вторжения в Советский Союз летом 1941 года еще 2,4 миллиона евреев попало в руки немцев. Чуть менее миллиона евреев успели бежать на восток до вторжения немцев. Айнзацгруппы СС получили от Гейдриха приказ ликвидировать большевистское руководство сразу после вторжения. Согласно национал-социалистическим представлениям, это касалось в первую очередь евреев. Поэтому уже в первые дни войны отряды начали истреблять еврейское население мужского пола военного возраста везде, где бы они ни находились[18]. Особенно в странах Балтии они нашли поддержку среди местных националистических и радикальных антисемитских групп, жестоко мстивших евреям, которых они считали ответственными за злодеяния советской тайной полиции и в некоторых случаях забивали до смерти дубинками прямо на улице. О массовых убийствах теперь сообщалось ежедневно, и они становились все более масштабными. 7 июля полицейский батальон из Любека убил 3000 еврейских мужчин в Белостоке. В украинском Каменце-Подольском, недалеко от венгерской границы, венгерские власти начали переселять евреев из своего региона на украинскую территорию. В результате несколько подразделений СС и полиции вошли в город и в течение трех дней расстреляли 23 600 евреев. Красноармейцы-евреи, попавшие в руки вермахта, были убиты почти без исключения – вероятно, в общей сложности более 50 тысяч человек.

В то же время ситуация в польских гетто продолжала ухудшаться. Поскольку оперативные группы и другие подразделения полиции и СС в Советском Союзе в эти дни уже расстреливали десятки тысяч евреев, немецкие власти в Польше теперь тоже начали обдумывать и более радикальные предложения. Шеф СД в Познани Хёппнер написал Эйхману 16 июля, что в связи с условиями в гетто Лицманштадта (Лодзи) ведомство рейхспрезидента Грейзера изыскивает новые решения, такие как создание лагеря на 300 тысяч евреев. Но даже этого в конечном итоге оказалось недостаточно: «Этой зимой существует опасность, что евреев уже не удастся прокормить. Необходимо серьезно подумать, не будет ли самым гуманным решением покончить с евреями, если они не пригодны к труду, каким-нибудь быстродействующим способом. В любом случае это было бы куда приятнее, чем позволить им умереть с голоду. <…> Кстати, было предложено стерилизовать всех еврейских женщин детородного возраста в этом лагере, так чтобы в этом поколении окончательно решить еврейский вопрос»[19].

Такие заявления уже указывали на перспективы, о которых думали в эти недели ответственные лица в оккупационных властях и штабах переселения, хотя они все еще предполагали, что евреи вскоре будут депортированы в Советский Союз для использования в качестве подневольных работников. Теперь Франк даже получил от Гитлера обещание, что Генерал-губернаторство будет функционировать только как транзитный лагерь для евреев, а не как постоянное место их жительства. В основе этого убеждения лежала крайне оптимистичная оценка военной ситуации, и, вероятно, «разрешение» Гейдриха, переданное Герингом 31 июля 1941 года, «найти, исходя из текущих обстоятельств, наиболее благоприятное решение еврейского вопроса в форме эмиграции или эвакуации» все еще относилось к той фазе, когда предполагалось, что евреи будут депортированы в Советский Союз после неминуемой победы[20].

В Советском Союзе истребительная деятельность немцев первоначально была направлена главным образом против еврейских мужчин, пригодных к военной службе. Предполагаемая связь между иудаизмом и большевизмом была на первом плане. В Сербии в эти недели также были убиты почти все мужчины-евреи, но не оперативными группами полиции безопасности и СД, а частями вермахта[21]. После визита Гиммлера на Восточный фронт в конце июля 1941 года программа убийств в Советском Союзе была расширена, теперь убивали также женщин и детей. «Четкий приказ от рейхсфюрера СС. Все евреи должны быть расстреляны. Загнать еврейских женщин в болота», – подразделение СС подтвердило этот приказ по телеграфу[22]. Главным оправданием убийств теперь была не только политика; скорее, теперь сильнее подчеркивались нехватка продовольствия и неспособность работать. «Бесполезных едоков» не кормили, неспособных к труду не вытягивали. Этим были нарушены все границы. Впервые было полностью уничтожено еврейское население целых регионов: либо по конкретной причине, как в Бабьем Яру, либо без такой причины. В общей сложности оперативные группы, СС, полиция и подразделения вермахта убили на оккупированных территориях Советского Союза в период с июня 1941 года по март 1942 года более шестисот тысяч евреев.

Более жесткие меры теперь принимались и против евреев, все еще проживавших в Германии. С 1 сентября 1941 года они должны были носить желтую звезду Давида, прикрепленную к одежде. Они были размещены в определенных домах и должны были там дожидаться решения, что с ними будет дальше. В середине сентября 1941 года Гитлер решил, что вопреки первоначальному плану немецкие евреи должны быть депортированы на восток уже во время войны. Решающим фактором здесь, возможно, стало вмешательство бургомистра Гамбурга Кауфмана, который попросил «эвакуировать евреев, чтобы дать возможность хотя бы части пострадавших от бомбежек людей получить новое жилье»[23].

Здесь, как и во многих других местах, стало ясно, что действия против евреев немецкие власти связывали с какой-либо общей проблемой, актуальной на данный момент: сначала с борьбой против еврейского большевизма, затем с нехваткой продовольствия, с использованием рабочей силы, также с борьбой против эпидемий, против незаконной торговли, против партизан или, особенно в случае с властями рейха, с нехваткой жилья. В каждом случае это становилось аргументом, согласно которому выживание евреев ставилось ниже, чем соответствующая цель – сохранение продовольствия, получение рабочей силы для немецких нужд, борьба с эпидемиями и нелегальной торговлей, освобождение жилья для немцев или местных жителей.

Но было бы заблуждением считать, что необходимость освободить жилье для немцев была причиной депортации и последующего убийства германских евреев. Нехватка продовольствия или распространение эпидемий на Восточном фронте также не были причиной начала убийства евреев. Скорее, национал-социалистический антисемитизм нашел свое специфическое выражение в том, что преследование евреев оправдывалось политическими, военными, полицейскими, демографическими, медицинскими или продовольственно-снабженческими целями, так что «еврей» рассматривался как шпион, бездельник, разносчик заразы, партизан или коммунист, что, казалось, эмпирически подтверждало правильность и необходимость преследования евреев.

Однако с середины октября 1941 года стало ясно, что на победу Германии над Красной армией в течение этого года рассчитывать уже не приходится. Это означало, что запланированное переселение польских или даже всех европейских евреев на север России больше не было реальной перспективой. Есть явные признаки того, что в эти дни и недели произошла переориентация в правительстве Германии и особенно у самого Гитлера. До этого времени евреи Западной Европы все еще могли эмигрировать. Теперь это было запрещено.

В Восточной Галиции, которая до 1941 года принадлежала Советскому Союзу, а теперь стала частью Генерал-губернаторства, в октябре начались систематические массовые расстрелы евреев – например, в Станиславе, у венгерской границы. Там должно было быть создано гетто. Однако, поскольку выделенный для этого район был слишком мал для проживавших в городе евреев, городское управление полиции безопасности решило сократить число евреев с помощью расстрела, и между 6 и 12 октября 1941 года на окраинах Станислава было расстреляно от 11 до 12 тысяч евреев[24].

В этот момент уже не было речи о заполярных лагерях в России; скорее, началась подготовка к созданию в Генерал-губернаторстве мест, где за короткое время можно было умертвить очень большое количество людей. Строительство первых таких станций уничтожения людей началось в начале ноября 1941 года в Белжеце под Люблином. Для этой цели в Люблин с сентября уже прибыли специалисты по «Операции T-4», которые теперь, после прекращения программы «эвтаназии», освободились для «восточной миссии». После массовых расстрелов в Советском Союзе и Польше неоднократно высказывалась критика по поводу сильного нервного напряжения членов расстрельных команд, и с этого момента в Белжеце, а также на станции уничтожения Хелмно/Кульмхоф близ Лодзи стали убивать людей газом[25].

В эти дни участились и заявления Гитлера о грядущей расплате с еврейством, в основном со ссылкой на его «пророчество» в январе 1939 года. 25 октября, например, он сказал Гейдриху и Гиммлеру: «На совести этой преступной расы – два миллиона погибших в мировой войне, теперь снова сто тысяч. Пусть не говорят мне: „Мы же не можем отправить их в болото!“ А о наших людях кто беспокоится? Это хорошо, что впереди нас идет страх, что мы истребляем еврейство»[26].

В течение этих недель в октябре и ноябре 1941 года оперативные группы уже расстреляли сотни тысяч советских евреев. Одновременно в основных и транзитных лагерях вермахта вследствие политики голода погибали сотни тысяч советских военнопленных. В Ленинграде и многих других регионах на востоке Европы гражданское население умирало от голода, причем число погибших исчислялось шестизначными цифрами. В Польше и Вартегау число погибших в гетто росло каждую неделю. В общей сложности за шесть месяцев с июня по декабрь 1941 года более 1,5 миллиона человек в Польше и Советском Союзе были умерщвлены немцами вне боевых действий или погибли от голода.

Учитывая эту ситуацию, а также быстро растущие потери на Восточном фронте, имевшие особое значение для немецкого руководства, очевидно, было уже не столь принципиально, депортировать ли евреев с территории Германии в сибирские лагеря для уничтожения там, как предполагалось ранее, или уничтожать их сразу на территории Генерал-губернаторства в созданных с ноября лагерях смерти.

Не позднее начала декабря это решение было принято. 11 декабря Германия объявила войну США. В глазах Гитлера это было повторением сценария Первой мировой войны, когда США вступили в войну против Германии по наущению евреев. И как он часто делал это раньше, Гитлер ответил яростными угрозами смерти в адрес международного еврейства. В обращении к руководителям рейха и гау НСДАП 12 декабря следующего года он, как отметили несколько слушателей, был необычайно откровенен. Геббельс сделал пометку: «Что касается еврейского вопроса, фюрер намерен прояснить ситуацию. Он пообещал евреям, что, если они вызовут еще одну мировую войну, их ждет уничтожение. Это были не пустые слова. Мировая война уже идет, уничтожение еврейства должно быть необходимым следствием. Этот вопрос следует рассматривать безо всякой сентиментальности. Мы здесь не для того, чтобы жалеть евреев, а только для того, чтобы пожалеть наш германский народ. Если сейчас немецкий народ снова принес в жертву около 160 тысяч погибших в Восточной кампании, то зачинщикам этого кровавого конфликта придется заплатить за это своей жизнью»[27].

После возвращения из Берлина Ганс Франк доложил своим правительственным чиновникам в Кракове в максимально откровенной форме об этой речи Гитлера и выводах, которые из нее следует сделать: «С евреями – я хочу сказать вам это совершенно открыто – так или иначе нужно покончить. Как старый национал-социалист, я должен сказать, что если еврейская община в Европе переживет войну, то эта война будет лишь частичным успехом. Поэтому я буду иметь дело с евреями только в расчете на то, что они исчезнут. От них надо избавиться. В любом случае начнется великое еврейское переселение. Но что будет с евреями? Вы думаете, их поселят на востоке? В Берлине мне сказали: зачем вы создаете нам все эти проблемы? Мы ничего не можем с ними сделать ни на востоке, ни в рейхе, ликвидируйте их сами! Кроме того, евреи для нас – необычайно вредоносные едоки. Мы не можем расстрелять эти 3,5 миллиона евреев, мы не можем их отравить, но мы сможем провести мероприятия, которые так или иначе приведут к успешному истреблению, в связи с мерами, которые будут обсуждаться в рейхе»[28].

Не совсем ясно, можно ли интерпретировать эту речь от 12 декабря, бывшую лишь одной из целого ряда подобных речей за эти недели, в которых Гитлер угрожал евреям уничтожением, как «фундаментальное политическое решение убить всех евреев Европы». Он не сказал ничего, кроме того, что уже неоднократно повторял с лета того года, хотя фраза, отмеченная Геббельсом: «Мировая война уже идет, уничтожение еврейства должно стать необходимым следствием» означала дальнейшее усиление и обновление. Но в описанном контексте этих дней речь, по крайней мере, была понята присутствовавшими функционерами режима как окончательное подтверждение того, что уже давно считалось неизбежным в Главном управлении имперской безопасности, среди экспертов по переселению и германских оккупационных властей: умерщвление по крайней мере всех тех евреев в германской сфере власти, которые были не в состоянии работать[29].

Ванзейская конференция, первоначально созванная Гейдрихом на 8 декабря, а затем перенесенная на 20 января, преследовала три основные цели. Прежде всего, новая стратегия должна была быть доведена до сведения соответствующих ведомств и должны были быть скоординированы последующие шаги: депортация польских и западноевропейских евреев не только после войны, а немедленно, и уже не в северную Россию, а в лагеря смерти в Генерал-губернаторстве. Во-вторых, Главное управление имперской безопасности хотело убедить другие органы власти рейха в том, что именно оно отвечает за этот вопрос. И в-третьих, эта встреча также должна была прояснить вопрос о «полукровках» и немецких евреях, живущих в смешанных браках, который уже некоторое время был предметом споров.

Программа депортации, представленная на вилле в Ванзе, касалась всех европейских евреев, в том числе находившихся в странах, не оккупированных Германией. Важным элементом было разграничение между работоспособными и негодными к работе: «В ходе окончательного решения евреи должны быть поставлены на работу на Восточном фронте соответствующим образом под соответствующим руководством. Большими трудовыми колоннами, разделенными согласно половой принадлежности, трудоспособные евреи будут направляться в эти районы для строительства дорог, при этом значительная часть, несомненно, будет отсеиваться в результате естественного сокращения. С оставшимися, поскольку они, несомненно, являются наиболее жизнеспособной частью группы, необходимо обращаться соответствующим образом, поскольку они представляют собой результат естественного отбора и могут рассматриваться как ядро новой еврейской организации после освобождения». Таким образом, трудовая повинность и здесь определялась просто как временная отсрочка от смерти[30].

В период с января по июль 1942 года немецкие власти начали подготовку к депортации евреев на всех оккупированных территориях. В частности, были созданы новые пункты уничтожения; за Белжецом и Кульмхофом весной последовали Аушвиц под Краковом, Собибор на юго-востоке Польши и, наконец, летом Треблинка к северо-востоку от Варшавы. В западноевропейских странах евреи все чаще попадали в транзитные лагеря – Дранси во Франции, Вестерборк в Нидерландах и Мехельн в Бельгии, – где им предстояло дожидаться депортации на восток. Уже в октябре 1941 года Гитлер отдал приказ о первых депортациях из рейха и гау. 19 тысяч евреев с территории Германии и из Праги были доставлены в Лодзь, а 5 ноября первый транспорт отправился в Минск. Чтобы освободить место для германских евреев, там ранее были убиты польские евреи. Некоторые транспорты также направлялись в страны Балтии. В конце ноября германских евреев расстреливали там сразу же по прибытии, например 29 ноября в литовском Каунасе и через день – в Риге.

В Западной Европе систематические депортации начались летом 1942 года. В июне 1942 года руководители полиции безопасности и СД Франции, Бельгии и Нидерландов договорились с Эйхманом о начале депортации евреев из стран Западной Европы: 15 тысяч евреев должны были быть депортированы на Восток из Нидерландов, 10 тысяч из Бельгии и в общей сложности 100 тысяч из Франции. Четырьмя днями позже это считавшееся нереальным число было урезано до 40 тысяч евреев, которых должны были вывезти на восток в течение трех месяцев.

После этого начали курсировать регулярные транспортные поезда. 22 июня 1942 года из лагеря под Парижем на восток ушел поезд с тысячей еврейских мужчин и женщин; 25 июня 1942 года – еще один. В Нидерландах первый поезд с 1135 голландскими евреями покинул Вестерборк 15 июля 1942 года; в Бельгии первый транспорт с 998 евреями отправился на восток 4 августа 1942 года из Мехельна. Большинство евреев, депортированных из Западной Европы, были доставлены в Аушвиц, где к пункту уничтожения был пристроен большой концентрационный лагерь. Еще на перроне станции прибывших евреев проверяли на пригодность к работе. Годных – таких оказывалось обычно менее трети – отправляли в лагерь и определяли на принудительные работы. Остальных – как правило, стариков, женщин и детей – сразу же отправляли в газовые камеры и убивали.

В Польше власти Генерал-губернаторства уже в середине марта 1942 года начали зачищать первые гетто. Для этого была разработана система регистрации проживавших там евреев – с классификацией по степени важности для войны, трудоспособности, нетрудоспособности. Созданные немцами еврейские советы были вынуждены сами отбирать подлежащих депортации. Их отвозили на ближайший пункт уничтожения и там убивали. Эта волна депортаций с середины марта до середины июля 1942 года стоила жизни примерно 110 тысячам человек, в основном тем, кто был классифицирован как «непригодный к работе».

Затем, в середине июля 1942 года, было принято решение об уничтожении всех польских евреев, независимо от того, пригодны они для работы или нет. 19 июля 1942 года Гиммлер издал соответствующий приказ, согласно которому «переселение всего еврейского населения Генерал-губернаторства должно быть проведено и завершено к 31 декабря 1942 года»[31]. После этого началось систематическое убийство всех польских евреев, которое в СС назвали «Операцией Рейнхард» в память о Рейнхарде Гейдрихе, погибшем в Праге 4 июня 1942 года после атаки бойцов Сопротивления. С июля по конец ноября 1942 года массовые убийства достигли своего апогея. Гетто за гетто опустошалось, жителей собирали и поездами доставляли на ближайший пункт уничтожения, где их в тот же день убивали в газовых камерах. Число тех, кому была предоставлена отсрочка от депортации, поскольку они были заняты на важных для войны заводах, становилось все меньше. На начало 1943 года в Генерал-губернаторстве все еще проживало всего около 300 тысяч евреев, в основном в трудовых лагерях при заводах, важных для производства вооружений. Наконец, и эти лагеря также были ликвидированы; 3 и 4 ноября 1943 года были закрыты и лагеря в Люблинском районе. Во время зачистки последних трудовых лагерей, названной «Операцией „Праздник урожая“», полиция и подразделения СС расстреляли около 43 тысяч человек.

Таким образом германские власти «окончательно решили еврейский вопрос» в Польше. Из более чем трех миллионов польских евреев до конца войны дожили менее 100 тысяч.

Из польских евреев к марту 1943 года было убито около 3 миллионов, в основном в лагерях Белжец, Собибор и Треблинка. Для евреев из других частей Европы пунктом уничтожения был назначен Аушвиц. Первоначально это был лагерь для советских военнопленных, но с конца 1941 года он был расширен и оснащен большими газовыми камерами, в которых проводились массовые убийства с помощью ядовитого газа «Циклон Б». Весной 1942 года прибыли первые транспорты с евреями из восточной части Верхней Силезии, Словакии, Франции, Бельгии и Нидерландов. Летом начались перевозки из Германии, Румынии, Норвегии и Хорватии; позже – из Болгарии, Венгрии, Греции и южной Франции. К концу 1943 года здесь было убито около 840 тысяч евреев.

Евреи были самой многочисленной, но не единственной группой, ставшей жертвой национал-социалистической политики уничтожения. В этом отношении судьба синти и рома во многом схожа с судьбой евреев. До 1938 года «цыган» преследовали как одну группу из многих под рубрикой «преступники» или «асоциальные личности». Однако с тех пор применялось особое «урегулирование цыганского вопроса исходя из расовых принципов». «Цыган» следовало преследовать независимо от их поведения, исключительно на основании их расовой «предрасположенности»[32].

Как ни в одной другой группе преследуемых людей, в случае с синти и рома проявляется взаимосвязь традиции стигматизации и преследования, биологизации социальных отклонений и модерного расизма. Стереотип «цыгана – асоциального типа и шпиона», выступал как практическое подтверждение наследственной предрасположенности, диагностированной расовой доктриной. Используя расистскую парадигму для диагностики девиантного поведения всегда презиравшегося и гонимого меньшинства как проявления неизменных, унаследованных от прошлого характеристик, национал-социалисты смогли создать народную общность, свободную от подобных элементов. Осенью 1941 года, когда началась систематическая депортация германских евреев, 5000 бургенландских цыган также были депортированы в Лодзинское гетто и помещены в отдельный сектор. Причины депортации здесь были особенно разнообразны – о них говорили, что они «профессиональные воры», «бездельники, не желающие работать, лодыри и преступники» и носители «цыганской безнравственности», особенно опасной для германского народа[33]. Некоторые из бургенландских цыган погибли в гетто; остальные были с начала 1942 года отравлены газом, как евреи в Хелмно/Кульмхофе. После начала войны против Советского Союза как подразделения вермахта, так и оперативные группы уничтожали найденных «цыган» в большом количестве. И снова в качестве основных причин назывались асоциальность, воровство и шпионаж. Однако, в отличие от евреев, оперативные группы не занимались систематическим поиском «цыган», а убивали их там, где встречали во время охоты на евреев. В общей сложности немецкие подразделения в Советском Союзе и Генерал-губернаторстве расстреляли, вероятно, больше «цыган», чем было убито в концентрационных лагерях.

Наконец, 16 декабря 1942 года Гиммлер приказал депортировать всех синти и рома как «цыган» в концентрационный лагерь Аушвиц, где был создан отдельный «цыганский лагерь». Затем их свозили в Аушвиц из Германии, Австрии, Протектората Богемия и Моравия, Нидерландов, Бельгии и северной Франции. К лету 1944 года, когда цыганский лагерь Биркенау был закрыт, из 22 600 заключенных погибло 19 300. В общей сложности в подвластных Германии землях до 1945 года были жестоко убиты около 200 тысяч синти и рома[34].

К концу 1943 года германским властям удалось собрать, депортировать и убить евреев почти во всех оккупированных или союзных странах. Насколько высоким был уровень уничтожения евреев в отдельных странах, зависело от ряда факторов: эффективности и силы германских оккупационных и полицейских властей, топографических условий, степени интеграции евреев в отдельные общества, а также готовности местных администраций к коллаборационизму. В Нидерландах, например, немцами были убиты почти 70 процентов живших там евреев, в то время как во Франции – 20 процентов. В Румынии евреев убивали в основном местные силы, в Болгарии власти защищали от преследований некоторых давно живущих там евреев. В Дании антигерманскому Сопротивлению удалось в ходе драматической спасательной операции спасти почти всех примерно пять тысяч проживавших в стране евреев от захвата немцами и переправить их на лодках в Швецию. Но это были исключения. В целом германские власти действовали крайне последовательно и жестоко по отношению к евреям в зоне своей власти.

В начале 1944 года только одна большая еврейская община оставалась практически нетронутой, а именно – евреи Венгрии. Чтобы предотвратить выход Венгрии из союза с Германией, как это сделала ранее Италия, германские войска вошли в страну 19 марта 1944 года, и Адольф Эйхман с соратниками сразу же начали подготовку к депортации венгерских евреев. Через два месяца, 14 мая 1944 года, первый поезд отправился в Аушвиц. В последующие недели ежедневно туда депортировалось около 12 тысяч евреев, в общей сложности 438 тысяч к середине июля, 320 тысяч из которых были убиты газом сразу по прибытии[35].

Число жертв среди евреев чудовищно. Согласно новым подсчетам, число евреев, погибших насильственной смертью во время войны, составляет около 5,7 миллиона человек. Распространенное представление о «промышленных» массовых убийствах верно лишь отчасти. Менее половины убитых евреев погибли в газовых камерах. Остальные были убиты вполне традиционными способами: их расстреливали, забивали до смерти, они умирали от эпидемий, голода или истощения. До сих пор невозможно с достаточной точностью подвести итоги немецкой политики истребления во Второй мировой войне. Помимо 5,7 миллиона евреев и около 200 тысяч синти и рома, было еще около миллиона нееврейских гражданских лиц в Польше, около 2,8 миллиона советских военнопленных, около трех-четырех миллионов советских гражданских лиц и около полумиллиона гражданских лиц нееврейского происхождения в других оккупированных Германией странах и в самой Германии. Таким образом, можно предположить, что в общей сложности от 12 до 14 миллионов гражданских лиц погибли вне рамок боевых действий в сфере германского влияния[36].

Что о массовых убийствах знали немцы? Уже с осени 1941 года насильственные депортации евреев из германских городов проводились публично, как и аукционы по продаже имущества депортированных. Повсюду были расклеены плакаты с надписью: «Евреи – наша беда. Они желали этой войны, чтобы уничтожить Германию. Немцы, товарищи, никогда не забывайте об этом!»[37] Некоторые немцы приветствовали депортации и даже ликовали, например, когда евреев гнали колоннами по улицам на станцию, часто в сопровождении улюлюкающих детей и молодежи. Один из депортированных после войны рассказывал о марше на вокзал во Франкфурте: «Всю дорогу глумящаяся толпа осыпала нас ругательствами и насмешками. „Да забейте их до смерти: зачем тратить дорогой уголь и везти их на поезде?“»[38] Это было, несомненно, меньшинство, но очень громкое.

Подавляющее большинство населения вело себя осторожно и на депортации никак не реагировало – очевидно отличие от того пристального внимания, которое привлекала информация об умерщвлении инвалидов. Тем не менее молчание нельзя безоговорочно трактовать как одобрение, тем более что публично выраженное сочувствие к евреям преследовалось полицией. Публичная критика все же имела место, хотя и редко. СД из Миндена, например, сообщала о критических высказываниях: «Можно было ожидать, что очень многие евреи не переживут транспортировку. Было отмечено, что все эвакуируемые евреи – это люди, которые жили в этом районе на протяжении многих лет. Есть мнение, что это решение было слишком тяжелым для многих евреев»[39]. Но пока о судьбе депортированных было мало или совсем ничего не известно, подобные голоса оставались исключениями.

Однако с конца 1941 года поток информации о происходящем в Восточной Европе расширился, особенно благодаря сообщениям отпускников с Восточного фронта. Наиболее точными знаниями о массовых убийствах, несомненно, обладали те, кто работал в германских гражданских и военных оккупационных администрациях в Восточной Европе, особенно в Польше и Советском Союзе, и наблюдал за условиями в гетто, массовыми расстрелами, перевозками на пункты уничтожения или непосредственно принимал в этом участие. Их число составляет несколько десятков тысяч, а если добавить к ним немцев в оккупированных странах Северной, Западной и Южной Европы, которые занимались регистрацией и депортацией евреев, а также ответственных лиц в Берлине и региональных штабах гестапо, то получится, что точной информацией о массовом убийстве евреев обладало значительно более двухсот тысяч немцев.

Уровень знаний немецких солдат на Восточном фронте и в распределительных центрах в тылу, безусловно, сильно различался. Но с учетом скорости распространения слухов о массовых казнях, таких как в Бабьем Яру, требовались определенные усилия, чтобы полностью оградиться от подобной информации и слухов. С другой стороны, военнослужащие на Восточном фронте были более осведомлены о политике насилия в отношении советского гражданского населения и гибели миллионов советских военнопленных, но политика голода и уничтожения целых районов в борьбе с партизанами рассматривалась скорее как часть ведения войны. Однако истребление тысяч и десятков тысяч евреев, преимущественно детей, женщин и стариков, уже во время войны окружала аура чего-то зловещего и ужасного, о чем лучше было молчать.

К сообщениям отпускников с фронта присоединились средства массовой информации. 16 ноября 1941 года, именно в дни принятия окончательного решения, Йозеф Геббельс опубликовал в еженедельной газете «Дас Райх» редакционную статью под заголовком «Виноваты евреи!». Эту статью передавали также по радио и распространяли большим тиражом в виде спецвыпуска. В ней Геббельс сослался на «пророчество» Гитлера, произнесенное в рейхстаге 30 января 1939 года, согласно которому новая мировая война приведет к «уничтожению еврейской расы в Европе», и заявил: «Мы являемся свидетелями исполнения этого пророчества, и вместе с ним предначертанной судьбы еврейства – суровой, но более чем заслуженной. <…> Мировое еврейство переживает сейчас постепенный процесс истребления, который оно приуготовляло для нас»[40]. Кроме того, начиная с осени 1942 года радиостанция Би-би-си все чаще сообщала о массовых убийствах евреев в Польше в своих передачах на немецком языке, причем со все большей точностью.

Насколько плотной была информация об уничтожении евреев среди германского населения, можно понять из записок одного немецкого инженера, жившего в Целле. В течение 1942 года он собирал многочисленные свидетельства об убийстве германскими частями на Восточном фронте десятков тысяч евреев: об этом ему рассказывали отпускники с фронта, попадались намеки в немецких газетах и в сообщениях Би-би-си. «Еврей истребляется» – так называлась статья в ежедневной газете Нижней Саксонии о выступлении Гитлера 25 февраля 1942 года. Солдаты рассказывали, как «прошлой осенью в Польше евреев расстреливали тысячами: сначала они должны были копать могилы для других, а потом в какой-то момент рыли могилу себе самим и получали сзади пулю». Бывший сотрудник сообщил о своем опыте службы солдатом в Вильнюсе: «Евреев привозили в Польшу из Франции и других стран и там частично расстреливали, частично травили газом»[41].

Однако для того, чтобы собрать такие отдельные фрагменты информации и сложить их в общую картину, требовался особый интерес, потребность узнать о них больше. Те, кто это делал, могли получить достаточно точные сведения о том, что происходило в Восточной Европе с осени 1942 года, а также догадаться о масштабах массовых убийств. Но мало кто это делал, хотя бы потому, что слухи об этом были настолько ужасны, что проще было их подавить или счесть неправдоподобными, чем следить за ними. Однако, прежде всего, немцы были настолько заняты собой и беспокойством о своих родственниках из‑за сводок с фронта и регулярных воздушных налетов, что легко игнорировали слухи о массовых убийствах евреев в Восточной Европе.

Таким образом, отвечая на вопрос, что немцы знали о массовых убийствах и как они на них реагировали, можно, пожалуй, выделить три группы. Ярые антисемиты из национал-социалистов, а их было немало, форсировали убийства там, где могли; они пытались увеличить число депортаций, усилить давление на евреев, еще больше ухудшить условия жизни в гетто. Кроме того, многие немцы наживались на преследованиях, депортации и убийствах евреев, завладевая предприятиями, квартирами, мебелью или даже вакантными рабочими местами. Другие, но все же лишь немногие, пытались как-то облегчить страдания евреев и помогали тем, кого знали лично.

Большинство немцев, с другой стороны, практически не общалось с евреями еще до начала войны. Евреи, особенно из восточных земель, были для немцев странной, часто зловещей группой людей, о которых ходило много слухов и распространялась нацистская пропаганда. Верить в это было не обязательно, но и присматриваться к ним было явно незачем. Иногда создается впечатление, что даже сообщения об их насильственной смерти, просочившиеся во время войны, только поддерживали связанную с евреями ауру необычного и странного.

Такое отношение, очевидно, распространялось и на немцев, которые вовсе не считали себя национал-социалистами. Это можно проиллюстрировать на примере[42]. Франц Йозеф Шёнинг, родившийся в 1902 году, изучал экономическую историю, затем стал одним из сотрудников и, наконец, главным редактором католического интеллектуального журнала «Хохланд». Он считался явным противником национал-социалистов даже после 1933 года; по этой причине американские оккупационные офицеры назначили его после войны одним из трех редакторов-основателей газеты «Зюддойче цайтунг». Он использовал связи, чтобы избежать военной службы и чтобы в 1941 году занять должность заместителя начальника округа, сравнимую с районным администратором, в Галицком округе Генерал-губернаторства. Первоначально его назначили в город Самбор, расположенный недалеко от старой польской границы. Здесь он отвечал за «население и социальное обеспечение», включая, как он писал своей жене, «деликатное переселение евреев». С марта 1942 года он как заместитель начальника округа переехал в город Тарнополь, где также отвечал за «население и социальное обеспечение», но при этом поддерживал связь с немецкими полицейскими властями. Он также руководил украинской вспомогательной полицией, занимавшейся блокированием дорог, по которым гнали евреев, и рытьем ям во время расстрелов. За время пребывания Шёнинга в Тарнополе к июню 1943 года из Тарнопольского гетто в лагерь уничтожения Белжец было депортировано около 12 тысяч евреев. 23 марта 1942 года 630 евреев, включая детей из местного детского дома, были убиты эсэсовцами перед разрушенной синагогой в центре города.

Шёнинг по долгу службы участвовал в этих событиях: составлял списки подлежащих депортации, оцеплял транспортные пути с помощью полиции, распределял или отказывал в работе или жилых помещениях. Но он явно замалчивал свое участие в этих событиях, а также свою ответственность за них, даже когда они происходили. Шёнинг жил в Галиции жизнью привилегированного колониального чиновника. Его официальную резиденцию щедро снабжали едой, алкоголем и предметами обстановки; он ездил на охоту всегда и везде, где только мог. В поместье Мысковице, расположенном недалеко от Тарнополя, служащие канцелярии регулярно устраивали шумные вечеринки. Шёнинг не скрывал своего презрительного отношения к национал-социалистам, но поскольку администрация, которой он помогал управлять, работала, очевидно, лучше, чем в большинстве других регионов, он не испытывал никаких неудобств. Конец войны он пережил в своем охотничьем домике в Баварии, с гордостью осознавая, что никогда не воевал за Гитлера и национал-социалистов в качестве солдата.

Насколько нам известно, Шёнинг не считал себя антисемитом, наоборот: он явно помог двум знакомым евреям в Галиции, выдав им фальшивые документы, что спасло им жизнь. Ни до, ни после 1945 года он практически не высказывался о так называемых «еврейских операциях» (Judenaktionen), свидетелем которых он был ежедневно, но, очевидно, был убежден, что в силу своей внутренней дистанции от национал-социализма он следит за этими событиями как пассивный наблюдатель, даже если сам в них вовлечен. Однажды в июле 1942 года, увидев проходящих мимо его офиса евреев, которых возглавляемое им ведомство определило для отправки в лагерь смерти, он написал жене скорее случайно, чем по какой-либо еще причине: «Когда сегодня мимо меня проходили фигуры, когда я видел эти фигуры, я думал, что нахожусь во сне»[43].

Как многие немцы, Шёнинг руководствовался прежде всего желанием пережить войну целым и невредимым и либо игнорировать, либо принять неизбежные и неприятные побочные эффекты войны. Он также понимал преследование евреев как такой побочный эффект. Но, поскольку он воспринимал евреев как безвозвратно потерянных, обреченных на смерть, его собственное поведение, казалось, уже никак не могло повлиять на их судьбу. Решающим фактором здесь было то, что, как и большинство немцев, он воспринимал евреев как чужаков, не своих, и что только его собственное привилегированное положение немца защищало его от такой участи.

ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ТРУД

Одним из факторов, позволивших Германии в экономическом отношении продолжать войну в течение нескольких лет после рубежа 1941–1942 годов, было использование труда иностранных рабочих. После того как часть французских и все бельгийские и голландские пленные были отпущены на свободу, весной 1940 года нацисты рекрутировали рабочую силу в Польше, а летом в Германию для принудительных работ были доставлены около миллиона французских военнопленных. Летом 1941 года в Германии работало около трех миллионов иностранцев, в основном в сельском хозяйстве и строительстве.

Однако с разворотом военной экономики зимой 1941/42 года потребность в рабочей силе у германской промышленности значительно выросла. Только с декабря 1941 года по март 1942 года в вермахт было призвано дополнительно более миллиона немцев, хотя уже в октябре германская военная промышленность заявила о нехватке 800 тысяч рабочих. До этого доля промышленных рабочих, призванных на военную службу, едва достигала 17 процентов, а в горнодобывающей промышленности даже всего 11 процентов; теперь она выросла до более чем 25 процентов, достигнув пика в 40 процентов в 1944 году[44].

Только теперь привлечение к работам советских военнопленных, которое ранее было категорически запрещено приказом фюрера, потребовалось на более широком фронте. Хотя привлечение к работам военнопленных в рейхе было разрешено с начала ноября 1941 года, на деле не удалось привлечь к работе большую их часть. Чиновник министерства, отвечавший за «трудоустройство» военнопленных, докладывал в феврале 1942 года: «Нынешние трудности в использовании рабочей силы не возникли бы, если бы было своевременно принято решение о привлечении к работам советских военнопленных. – В нашем распоряжении было 3,9 миллиона русских, из которых осталось только 1,1 миллиона. Только с ноября 1941 по январь 1942 года погибло 500 тысяч русских. Число советских военнопленных, занятых на работах в настоящее время (400 тысяч), вряд ли можно увеличить»[45].

После назначения гауляйтера Заукеля, который, как считалось, обладал большим политическим влиянием, генеральным уполномоченным по трудовому найму и распределению рабочей силы «трудовая мобилизация иностранцев» была реорганизована. Привлечение как можно большего количества иностранных работников в кратчайшие сроки стало политическим приоритетом. Это стало началом настоящей охоты на мирных жителей оккупированных территорий Советского Союза, которых теперь в огромных количествах привозили в Германию в качестве рабочей силы – около 1,4 миллиона только с апреля по конец ноября 1942 года. Прежде всего, военным заводам и горнодобывающей промышленности срочно требовались рабочие руки для обеспечения поставок вооружений в необходимых на тот момент объемах.

Как и «задействование поляков», привлечение советских подневольных работников в рейхе также регулировалось системой всеобъемлющих репрессивных и дискриминационных мер, которые, однако, по степени своей радикальности значительно превосходили те, которыми регламентировался труд поляков. Работники из Советского Союза, которых стали называть остарбайтерами (рабочими с востока), должны были носить специальную нашивку с надписью «Ost» (восток), жили в лагерях, огороженных колючей проволокой и охраняемых, и были особенно подвержены произволу гестапо и охранных подразделений.

Тем временем в рейхе сформировался настоящий лагерный космос. Лагеря для иностранных рабочих были на каждом углу в больших городах и в сельской местности. Только в одном Берлине их было несколько сотен, всего же в рейхе их было, возможно, 30 тысяч, и около 400–500 тысяч немцев были непосредственно задействованы на различных должностях – от директора лагеря до «ответственного за иностранцев» на заводе – в распределении иностранной рабочей силы.

Условия жизни отдельных групп иностранцев были подчинены строгой национальной иерархии, регламентированной до мельчайших деталей. Рабочие из оккупированных западных территорий и из так называемых дружественных стран хоть и должны были жить преимущественно в лагерях, но получали примерно те же продовольственные пайки, что и немцы на сопоставимых должностях, и условия труда у них были похожими. Рабочие же с востока, особенно «русские», находились в значительно худшем положении. Однако положение иностранных подневольных работников сильно различалось от завода к заводу, от лагеря к лагерю. Иностранные работники, занятые в сельском хозяйстве, обычно жили гораздо лучше, чем занятые в промышленном производстве, но даже там различия между разными предприятиями в отношении к иностранным рабочим и к их обеспечению продовольствием были разительными, особенно с конца 1942 года. Это говорит о том, сколько пространства для маневра и свободы действий было у отдельно взятой компании.

Существовала также дифференцированная по многим параметрам система оплаты труда. Гражданские рабочие из всех стран, кроме бывших польских и советских территорий, получали такую же зарплату, что и немецкие рабочие на сопоставимых должностях – по крайней мере, номинально. Польские рабочие также должны были получать такую же зарплату, но они должны были платить специальный 15-процентный налог, «польский сбор», введенный немецкими трудовыми ведомствами с замечательным обоснованием, что это должно было компенсировать тот факт, что поляки не призываются на военную службу, как немцы. Советские же рабочие получали фиксированную зарплату на 40 процентов ниже, чем немецкие рабочие. Однако на многих предприятиях, по сообщениям трудовых ведомств, вообще не платили зарплату советским гражданским работникам, поскольку считали их «гражданскими военнопленными» и обращались с ними соответствующим образом. Однако труд иностранных подневольных работников использовался не только крупными предприятиями, но и во всех отраслях экономики – от небольших крестьянских хозяйств и слесарных мастерских с шестью рабочими до рейхсбана, коммунальных служб и крупных оружейных заводов.

В сентябре 1944 года в рейхе насчитывалось около 7,6 миллиона иностранных рабочих: 5,7 миллиона гражданских рабочих и почти 2 миллиона военнопленных. Всего за время войны в Германию на работу были привезены, предположительно, около 11 миллионов иностранцев из почти двадцати европейских стран. Осенью 1944 года среди них было 2,8 миллиона человек из Советского Союза, 1,7 миллиона поляков, 1,3 миллиона французов. Более половины польских и советских гражданских работников составляли женщины, в среднем моложе 20 лет. В сентябре 1942 года около 15 процентов, через два года около 24 процентов всех занятых в рейхе были иностранными гражданскими работниками или военнопленными. В отраслях, связанных с производством оружия, эта доля была еще выше, в некоторых случаях превышала 40 и 50 процентов, а в отраслях с особо тяжелым физическим трудом – 70 и 80 процентов.

Однако развитие использования труда узников концлагерей показало, что расчет на военную промышленность не был единственной целью нацистского режима. В начале войны возможности концентрационных лагерей были значительно расширены. Число заключенных быстро росло и за короткое время удвоилось. Однако с этого момента большинство узников концлагерей составляли уже не немцы, а жители оккупированных Германией стран, в первую очередь поляки, французы, чехи, югославы, голландцы и бельгийцы. Уже начиная с 1940 года немецких заключенных в концлагерях было меньшинство. Кроме того, повсюду в оккупированных вермахтом странах германской полицией безопасности были созданы лагеря и центры содержания под стражей всех видов, и скоро в этих лагерях содержалось больше заключенных, чем в концентрационных лагерях на территории рейха. Начиная с 1942 года среди иностранных заключенных самыми многочисленными группами были заключенные из Советского Союза и Польши. Более половины из них ранее были привезены в рейх в качестве гражданских работников или военнопленных для выполнения принудительных работ и затем были отправлены гестапо в концентрационные лагеря за реальные или предполагаемые преступления. В последний год войны число заключенных в концентрационных лагерях выросло до 524 тысяч человек, из которых более 90 процентов были не немцами[46].

Уже до начала войны значение труда заключенных продолжало расти. В концентрационных лагерях СС продолжала собственное производство, в основном строительных материалов для запланированного национал-социалистами городского строительства. С другой стороны, производство вооружения в концентрационных лагерях на этом этапе практически не осуществлялось. Производительность труда также оставалась крайне низкой. Число погибших в этот период достигло огромных значений: в концентрационном лагере Дахау в 1938 году умерло 4 процента заключенных, а в 1942 году уже 36 процентов. В Бухенвальде этот показатель вырос с 10 до 19 процентов в период с 1938 по 1941 год; в Маутхаузене, худшем из всех лагерей, расположенных на территории рейха, – с 24 процентов (1939) до 76 процентов (1940)[47].

С реорганизацией германской военной промышленности с конца 1941 года усилия СС также были направлены на то, чтобы сделать производство вооружения главной задачей в концентрационных лагерях. На самом деле, однако, концентрационные лагеря не были готовы к такому быстрому преобразованию, и компетентность недавно созданного Главного административно-хозяйственного управления СС (WVHA) в вопросах экономики не была достаточной для запуска производства вооружений в больших масштабах[48].

Весной 1942 года СС начала в большей степени привлекать заключенных концентрационных лагерей для работ, связанных с военным производством, особенно при строительстве завода «ИГ Фарбен» рядом с Аушвицем. Однако в практике концентрационных лагерей вопрос об использовании труда заключенных не был первоочередным – в том числе и потому, что начавшаяся в это время массовая отправка в Германию рабочей силы с оккупированных территорий Советского Союза привела к тому, что привлекать заключенных концлагерей для работ на военном производстве не было особой необходимости. Во второй половине 1942 года из 95 тысяч зарегистрированных узников концлагерей умерло 57 503 человека, то есть более 60 процентов.

В сентябре 1942 года Гитлер окончательно решил, что отныне СС должна отправлять узников концлагерей на какое-то время для работ на промышленных предприятиях, а те, в свою очередь, должны интегрировать труд заключенных в существующий производственный процесс. Это установило принцип предоставления заключенных концлагерей для временной работы на частных промышленных предприятиях, которым отныне определялось использование заключенных концлагерей на принудительных работах.

Для того чтобы обеспечить потребности военной промышленности в рабочей силе, Главное административно-хозяйственное управление СС поставило себе целью увеличение числа заключенных в кратчайшие сроки. Число заключенных во всех концентрационных лагерях выросло со 110 тысяч в сентябре 1942 года до 203 тысяч в апреле 1943 года. В августе 1944 года число заключенных уже превысило 500 тысяч, а к началу 1945 года их было уже более 700 тысяч. Однако ежемесячная смертность заключенных все еще была чрезвычайно высокой и начала снижаться только весной 1943 года – с 10 процентов в декабре 1942 года до 2,8 процента в апреле 1943 года. Чтобы удовлетворить возросший спрос частной промышленности и подконтрольных СС предприятий на рабочую силу, количество заключенных в концлагерях было значительно увеличено, но условия труда и жизни заключенных в лагерях не изменились.

С начала 1939 года на территории рейха стали систематически привлекать к принудительным работам евреев, сначала в «закрытых группах» в качестве чернорабочих, в основном на дорожно-строительных работах, а с 1940 года – преимущественно в промышленности. Однако с весны 1941 года использование труда немецких евреев на военных предприятиях на территории рейха стало противоречить цели германских властей депортировать всех евреев из Германии. Даже для 50 тысяч еврейских подневольных рабочих, которые были заняты на военных заводах летом 1941 года и многие из которых были определены как «важные для военной промышленности», работа не гарантировала защиты от депортации, а только означала отсрочку в зависимости от степени их «важности». Наконец, летом 1943 года последние евреи, работавшие на особо важных военных заводах в Берлине, были депортированы в Аушвиц[49].

Необходимость использования труда заключенных и геноцид находились в прямой конкуренции друг с другом и в «восточных» концлагерях. Из евреев, депортированных в Аушвиц из Европы, около двух третей по прибытии были сразу же определены как непригодные для работы и немедленно убиты. Оставшиеся евреи были зарегистрированы как узники концлагерей и сначала привлекались в основном к строительным работам, а позже также к работам на военных заводах. Выживаемость еврейских узников концентрационных лагерей оставалась очень низкой. Как только они «были отработаны», их убивали, обычно это происходило через несколько месяцев.

Обращение с узниками концлагерей и евреями показало, что даже в сложной военной и экономической ситуации после неудач на Восточном фронте в отношении политических и расовых врагов режим руководствовался не интересами военной промышленности, а действовал согласно своим идеологическими целям. Ни депортация берлинских «евреев-оружейников», ни закрытие заводов и мастерских в польских гетто, ни обращение с заключенными в концлагерях не были связаны с ошибками планирования, управленческой неразберихой или с серьезными проблемами с обеспечением продовольствием, а были следствием целенаправленной идейной политики нацистского режима.

ФОЛЬКСГЕМАЙНШАФТ В ГОДЫ ВОЙНЫ

Понятие «Фольксгемайншафт» («народная общность», Volksgemeinschaft) возводилось национал-социалистами в ранг социально-политического идеала. В этом понятии заключались отрицание социальных конфликтов интересов и интегративная социальная политика, пропагандистское постулирование равенства и исключение «расовых и этнических чужаков». С началом войны эта концепция сообщества против мира внешних врагов обрела новую основу, которая быстро укрепилась в эпоху военных успехов. Однако после неудач на Восточном фронте в конце лета 1941 года, а тем более после начала бомбардировок союзниками немецких городов и поражения под Сталинградом внутренняя сплоченность пошатнулась. После почти десятилетия неизменных успехов и побед Гитлера как внутри страны, так и за ее пределами, немцы впервые столкнулись с поражением и ухудшением собственного положения. Поэтому для поддержания сплоченности и лояльности режиму требовались другие интеграционные механизмы[50].

В восприятии значительной части населения Германии после долгих десятилетий непрекращающихся кризисов с приходом к власти национал-социалистов наступило нечто похожее на спокойствие. Даже те, кто не поддерживал политику нацистов, могли оценить и извлечь пользу из экономического подъема, быстрого сокращения безработицы и прекращения внутренних беспорядков, даже если они знали, какими способами это спокойствие было достигнуто. Поэтому неудивительно, что даже после начала войны усилия властей в первую очередь были направлены на то, чтобы как можно дольше сохранять эту «нормальность» и связанную с ней перспективу стабильности.

Однако эти усилия постоянно контрастировали с непрекращающимися крупными событиями и постоянно возобновляющейся динамикой, исходящей от режима, для которого чрезвычайное положение было жизненным эликсиром. Это создавало постоянное противоречие между стремлением к нормальной жизни, с одной стороны, и постоянной мобилизацией – с другой. Это было заметно еще в предвоенные годы, но с началом войны стало отличительной чертой жизни немцев: посещение концертов и сирена воздушной тревоги, семейная сплоченность и эвакуация детей из городов в сельскую местность, уроки латыни и собрания гитлерюгенда, отпуск на родине и отправка на Восточный фронт.

Для руководства режима было крайне важно сохранить на как можно более высоком уровне «настроение» населения и максимально снизить нагрузку на него. Этой цели служила, в частности, уже упомянутая налоговая политика военного времени, благодаря которой повышенная налоговая нагрузка – по международным стандартам, кстати, довольно мягкая – ложилась исключительно на плечи людей с высокими доходами, в то время как около двух третей населения это вообще никак не касалось. Это также включало щедрое обеспечение семей военнослужащих, которое достигало около 70 процентов от последнего дохода мирного времени и, таким образом, было значительно выше, чем в Великобритании (38 процентов) и США (36 процентов), хотя реальная заработная плата в Германии была значительно ниже. Война, по расчетам руководства режима осенью 1939 года, должна была как можно меньше ощущаться населением[51].

Тем более тревожной была реакция на ограничения, связанные с поворотными событиями в войне в конце 1941 года. За происходящим на фронте теперь следили еще более пристально, и беспокойство за родственников, сражающихся на Восточном фронте, было теперь главным настроением. Особенное внимание привлекали санитарные поезда, прибывающие с Восточного фронта. «Вид раненых вызвал чувство еще более глубокого сострадания», – говорилось в некоторых сообщениях. «Часто писали о том, что солдаты ужасно истощены и их форма настолько изорвана, что в них с трудом можно узнать немецких солдат. Именно такие сообщения о положении дел в санитарных поездах в значительной степени способствовали усилению беспокойства за солдат на Восточном фронте»[52]. Число убитых и раненых быстро росло. В войне больше не было ничего «нереального».

На настроение населения Германии сильнее всего влияло состояние дел с продовольственным снабжением, о чем не в последнюю очередь свидетельствуют обеспокоенные отчеты СД о реакции на временное сокращение рациона весной 1942 года. «Объявление о сокращении продовольственных пайков, – говорится в них, – оказало прямо-таки „сокрушительное“ воздействие на большую часть населения, причем в такой степени, как едва ли какое-либо другое событие во время войны. Прежде всего среди рабочих отсутствовало всякое „понимание необходимости новых мер“. Настроение в этих кругах населения достигло „такого низкого уровня, как никогда в ходе войны“. Новости с фронта в последние несколько дней были полностью отодвинуты на второй план объявлением о сокращении продовольственных пайков»[53]. Осенью 1942 года сокращение пайков было отменено, и Геринг в речи, в которой он объявил об отмене сокращений, заявил, что улучшение продовольственного снабжения в Германии стало возможным только потому, что немецкие войска захватили огромные территории на востоке, «и это действительно самые плодородные земли, которые мы только знаем в Европе». В другой раз он, имея в виду германскую политику по вывозу продовольствия с оккупированных территорий Советского Союза, в результате которой от голода должны были погибнуть десятки миллионов людей, завил, что в Германии не будет сокращения продовольственных пайков: «В деле борьбы с голодом и обеспечения питанием на первом месте стоит немецкий народ. Если же в результате действий противника трудности с продовольствием возникут, то пусть знают все: если где и будет голод, то ни в коем случае не в Германии!» Таким образом, связь между «Планом голода» в Советском Союзе и ситуацией со снабжением в рейхе здесь провозглашалась довольно прямо. Одновременно с этим Геринг объявил о дополнительных продовольственных пособиях для определенных групп населения: дополнительные 50 граммов мяса для жителей районов, находящихся под угрозой бомбардировок, паек с «мясом, мукой и другими приятными вещами» на Рождество для всех и – «по личному указанию фюрера» – посылка для каждого немецкого солдата, отправляющегося домой в отпуск, содержащая муку, горох, сахар, масло и «большую копченую колбасу»[54].

Такие специальные продовольственные добавки с помпой подавались нацистской пропагандой как подарок фюрера своему народу, как выражение его бескорыстных усилий помочь особо нуждающимся, хотя на самом деле они лишь свидетельствовали о том, что такие добавки полагались лишь ограниченным группам населения. Многие компании также пытались обеспечить своих «верных работников» дополнительным питанием, часто «товарами из мирного времени», не в последнюю очередь для того, чтобы удержать их от перехода к другому работодателю в условиях растущей конкуренции. Хотя официально это не было разрешено, это становилось все более распространенной практикой, и, несмотря на все запреты, отдельные фирмы проводили настоящие кампании по переманиванию работников с помощью надбавок к зарплате и специальных пособий. Подобная «закулисная борьба» становилась все более распространенной практикой. Отдельные лица, компании, городские советы, целые подразделения вермахта пытались заполучить дополнительные товары тем или иным, часто полулегальным или нелегальным способом, чему способствовали, в частности, «связи» на оккупированных территориях.

Несмотря на усилия режима дать народу возможность немедленно воспользоваться плодами победы, жизнь в Германии оставалась скудной. «Люди на улицах, в магазинах и на транспорте выглядели плохо, – писал швейцарский журналист Конрад Варнер о ситуации в Берлине во время войны. – Они были уставшими, но постоянно куда-то спешили. Они стояли в очереди, чтобы получить немного овощей или картофеля, чтобы получить талоны на сигареты или продуктовые карточки. Они стояли в очереди у кинотеатров, чтобы занять место, в магазинах, чтобы купить бутылку вина. Иногда они занимали очередь, не зная, что есть в наличии. Они надеялись на что-то, и если добытая ими вещь была им самим не нужна, то, возможно, ее можно было на что-то обменять»[55].

На фоне такой удручающей картины сообщения солдат из оккупированной Франции или Дании, которые рассказывали о полных полках и свободно продаваемых товарах, казались новостями из другого мира. По мере того как воздушные налеты на немецкие города становились все более частыми, начиная с лета 1942 года упорно держаться за достигнутый уровень безопасности и «нормальности» становилось все труднее.

Особенно страдали в условиях войны дети, как заметил Конрад Варнер: «Они должны были помогать с покупками, вести домашнее хозяйство, школа и домашние задания отнимали много времени, и вдобавок ко всему их перегружали заданиями молодежные организации. Им приходилось собирать бумагу, бутылки, утиль, участвовать в учениях и маршах, курсы и собрания втягивали их в „обучение“, а события на фронте, их влияние на семью и семейный быт, бомбардировки и смерть соседей, отцов и братьев все больше занимали их мысли. Они стали зрелыми, серьезными, даже брутальными в поразительно раннем возрасте, и, наблюдая за ними, я понимал, что слово „молодость“ потеряло свое обнадеживающее звучание».

Положение детей и молодежи во время войны было противоречивым и не могло быть сведено к общему знаменателю. С одной стороны, они, как никакое другое поколение, были под пристальным вниманием национал-социалистов и выросли в мировоззрении Третьего рейха. Влияние учителей, не бывших национал-социалистами, в школах никогда не было полностью подавлено, но оно было значительно уменьшено. Преподавание было пропитано национал-социалистической идеологией и военизировано, особенно в начальной школе. В марте 1939 года членство в гитлерюгенде стало обязательным для всех подростков от четырнадцати до восемнадцати лет, а годом позже – и для подростков от десяти до четырнадцати лет. В то время как школьные занятия становились все короче и короче, объем работ для режима увеличивался все больше и больше. Во время уборки урожая, в сельских лагерях для девочек, в последние годы войны на полувоенной службе в качестве помощников ПВО во время воздушных тревог молодежь была в значительной степени оторвана от традиционных источников воспитания, в первую очередь от родительского влияния, и от родителей требовалась очень сильная политическая и мировоззренческая позиция, чтобы они смогли уравновесить это влияние.

С другой стороны, национал-социалистические организации, различные «лагеря» и «поездки», а также эвакуации детей в сельскую местность не обязательно приводили к политически желаемым установкам и поведению детей и молодежи. Напротив, участились жалобы на растущую непочтительность, независимость и необузданность молодежи, как со стороны нацистских организаций, так и среди консервативных родителей. В результате связи молодых людей со своей средой ослабевали, моральные устои расшатывались, и особенно в буржуазных, католических и социал-демократических родительских домах росло беспокойство по поводу жизненной позиции и образа жизни дочерей и сыновей во время их отсутствия дома, которое часто длилось неделями или месяцами.

Однако эта ранняя независимость молодых людей в военное время могла выражаться по-разному – как неприятие любого вида опеки и авторитетов, как в пролетарских «диких кликах» или буржуазных «свингующих парнях», но также и в виде крайнего фанатизма, как в некоторых подразделениях гитлерюгенда, которые, особенно на последнем этапе войны, сражались буквально до последнего патрона, следуя примеру СС. Для большинства из них, однако, опыт, когда они с ранних пор были предоставлены сами себе, очевидно, привел к концентрации на выживании и трудностях повседневной военной жизни, а также к заметному отсутствию интереса к политике[56].

Чем больше ухудшалась ситуация со снабжением, тем большее значение приобретала «вторая» экономика: поездки в сельскую местность для обмена промышленных товаров на продукты питания, незаконный убой скота, черный рынок начиная с середины войны приобретали все большее значение. Подобного следовало ожидать и, учитывая состояние рынка, такое развитие было почти закономерным. «Умение доставать – вот козырная карта сегодня, – заметил швейцарец Рене Шиндлер во время одного из своих визитов в рейх. – Вы должны „доставать“ все, что вам срочно необходимо для жизни… Табак пользуется наибольшей популярностью, особенно среди сельского населения, в распоряжении которого больше всего так называемой „крестьянской валюты“. Если, например, фунт „черного“ масла в настоящее время стоит около 150 марок, то его можно обменять всего на 20 иностранных сигарет, полученных от военнопленных, или на 35 немецких сигарет»[57].

Черный рынок не был выражением недоверия населения к нацистскому режиму. Но с учетом дарвиновских законов черного рынка впечатление борьбы всех против всех усиливалось – особенно для рабочих, которые были в значительной степени отрезаны от дополнительных возможностей «второй» экономики, потому что у большинства из них не было ничего, что бы они могли предложить для обмена.

Чем скуднее становилась жизнь, тем больше режим старался выполнить постулат равенства фольксгемайншафт, по крайней мере пропагандистски. Долгое время мечты о просторах Востока, надежды на жизнь в изобилии после победы в войне сглаживали различия между богатыми и бедными и были способны примирить население Германии с некоторыми тяготами и несправедливостями настоящего. Однако теперь, когда война затянулась, а ее исход казался все более неопределенным, вопросы о социальной справедливости звучали все громче, как с тревогой отмечали в СД. Режим ответил такими мерами, как улучшение защиты работников от увольнения и продолжение выплаты заработной платы в случае болезни, а также требованием равенства между рабочими и госслужащими в пенсионном страховании. Все эти меры встретили положительный отклик у населения.

Тем не менее критика действительных и мнимых привилегий «лучших классов» усиливалась по ходу войны. В то время как население промышленных городов страдало от сокращения продовольственного снабжения и бомбардировок, «люди из высшего общества» занимались зимними видами спорта, – сообщала СД, с насмешкой отзываясь о молодых женщинах на зимних курортах, которые «в своих лыжных костюмах и с загорелыми лицами практически провоцировали своих работающих фольксгеноссен („товарищей по нации“)». «Озлобленность» рабочего класса по поводу того, что «значительная часть так называемых более обеспеченных кругов закупает любые дефицитные товары в дополнение к продуктам питания, которые им положены благодаря их связям и „толстому кошельку“», также отмечалась с постоянной регулярностью начиная с весны 1942 года. Сама ссылка на то, что даже богатые имели право на еду, как и все остальные, ясно показывает, что сохранение социальных различий все больше воспринималось как оскорбление[58]. Это не означало, что условия жизни между богатыми и бедными были действительно уравнены. Скорее, гнев нарастал из‑за того, что режим пропагандировал равенство «товарищей по нации», но неравенство продолжало существовать.

С ходом войны НСДАП приобретала все большее значение. В начале войны почти две трети населения были так или иначе связаны с партией или одним из ее постоянно расширяющихся подразделений, причем наибольшую долю составляли такие массовые организации, как Германский трудовой фронт, гитлерюгенд, Национал-социалистическая женская организация или Национал-социалистическая народная благотворительность. Эти партийные объединения, характерно называемые «партийными службами», встали между государственными органами и населением и действовали частично вместе с государственными органами, частично наряду с ними, часто вместо них. Таким образом, была создана сеть принадлежности и снабжения, дисциплины и контроля. Она способствовала как сохранению «нормальной жизни», например оказывая помощь после бомбардировок, так и мобилизации общества для военных нужд. И последнее, но не менее важное: партия обеспечивала привилегии во всех сферах жизни. Без одобрения партии молодой человек не получал места в учебном заведении, разбомбленная семья не получала новую квартиру, партийное руководство должно было участвовать в назначении, продвижении и увольнении всех высших чиновников. Партия давала политические оценки, могла назначать или отменять государственные социальные пособия. И она могла предоставить «статус незаменимого», что означало, что человек объявлялся «незаменимым» на каком-либо предприятии и освобождался от призыва на военную службу. Эта система с начала войны против Советского Союза была самым эффективным инструментом контроля и распределения привилегий.

В ходе этого процесса партия создала огромную армию функционеров, которые преданно служили режиму и его лидеру и взамен получали практически неограниченные полномочия, даже если они не выполняли никакой административной функции. Например, только руководителей местных групп насчитывалось более 28 тысяч человек, которые работали на общественных началах, но часто имели большое влияние. Не менее важным было символическое осуществление власти: им разрешалось носить табельное оружие, и у них была униформа. Последнее также относилось к югендфюрерам – 16–17-летним юношам, которые действовали как «дружины гитлерюгенда», своего рода молодежная полиция; или к женщинам-функционерам Национал-социалистической народной благотворительности, которые помогали своим соседкам, но также могли наставлять их в расово-осознанном образе жизни и контролировать их политические взгляды. Немецкое общество во время войны – общество привилегированных носителей униформы, в котором это принятие на себя «официальных» полномочий и обладание возможностью отдавать приказы было, очевидно, одним из наиболее привлекательных аспектов режима для многих – и не только молодых – немцев и, по крайней мере, частично компенсировало сохранение реальных социальных различий. Однако, прежде всего, такие «служебные функции» обещали привилегии. Можно было быстрее получить дефицитные товары, определять составление «служебного плана» гитлерюгенда, предотвратить или ускорить собственную эвакуацию. Те, кто занимал определенную «должность» и имел «связи», были в лучшем положении, чем остальные. Коррумпированность партийных функционеров была общеизвестна; ничто в такой степени не противоречило лозунгам о фольксгемайншафт, как появление «золотых фазанов», как их обычно называли. Но громкая ругань в адрес «коричневых» функционеров также отвлекала внимание от того факта, что поиск привилегий, всевозможных преференций и льгот характеризовал жизнь немцев во время войны в целом – стремление к отличиям и привилегиям как неизбежная оборотная сторона требования равенства[59].

Многие немцы ощущали свою повышенную социальную значимость и благодаря присутствию миллионов бесправных иностранцев. Это уже было заметно и на городских улицах, например когда колонны военнопленных под охраной разбирали завалы после бомбардировок или задействовались на строительных объектах. На заводах немецкие рабочие повсеместно считались начальниками рабочих из Восточной Европы; особенно на крупных заводах с высокой долей иностранцев, немцы обычно выступали исключительно в роли мастеров-инструкторов и контролеров. Хотя давление на немецкую рабочую силу также возросло, иностранцы в гораздо большей степени, чем немцы, страдали от все более суровых штрафных мер за «уклонение от работы» и «нарушение рабочего контракта».

Однако между немцами и иностранцами на заводах также существовал потенциал для общих интересов, и зарегистрированных случаев проявления доброжелательности по отношению к иностранным рабочим немало. В целом, однако, отношение немцев к иностранцам не отличалось ни готовностью помочь, ни плохим отношением, а скорее незаинтересованностью и какой-то безразличной безучастностью. И отношение это становилось тем более заметным, чем дольше продолжалась война и чем серьезнее становились их собственные заботы. Таким образом, вскоре сформировалось отношение к иностранцам, которое заведомо предполагало неравенство и уже не воспринимало расистскую политику по превращению человека в рабочий инструмент как нечто особенное.

В 1942 году все крупные города в Германии подвергались массированным бомбардировкам. В конце марта подвергся бомбардировкам Любек, и половина города была стерта с лица земли. 30 мая был нанесен удар по Кёльну – в результате первой атаки более тысячи бомбардировщиков погибли почти 500 человек, около 5 тысяч получили ранения и 45 тысяч остались без крова[60]. В мае 1940 года, во время вторжения Германии во Францию, британские самолеты нанесли первые массированные удары по Гамбургу и Рурской области, и с тех пор ночные сигналы воздушной тревоги и падающие бомбы стали для населения городов постоянными спутниками войны. Поскольку союзники еще не могли вести наземную войну на территории Германии, британская стратегия, кроме операций в Средиземноморье, строилась на воздушной войне против Германии – также в отместку за немецкие бомбардировки английских городов, которые к середине 1942 года унесли жизни 24 тысяч человек.

Стратегическая воздушная война преследовала две цели: во-первых, должны были быть разрушены промышленные предприятия, транспортная сеть и инфраструктура, а во-вторых, бомбардировки должны были подорвать моральный дух немецкого населения. Поскольку воздушные налеты днем были слишком рискованными из‑за немецкой зенитной обороны, большинство бомбардировок совершалось ночью. К концу 1942 года в распоряжении королевских ВВС было около 2 тысяч тяжелых бомбардировщиков, а год спустя – уже 13 тысяч[61]. Правда, немецкая сторона за относительно короткое время создала эффективную систему противовоздушной обороны, с помощью которой только в 1941 году было сбито более тысячи британских бомбардировщиков. Но противовоздушная оборона также связывала почти треть немецких истребителей на территории Германии, а зенитные батареи, которые теперь располагались на всей территории рейха, также требовали больших затрат людских ресурсов.

С каждым месяцем и годом интенсивность бомбардировок возрастала, и когда в январе 1943 года англичане и американцы договорились в Касабланке о скоординированном подходе к воздушным налетам, согласно которому британцы будут атаковать ночью, а американцы – днем с больших высот, город за городом систематически подвергался бомбардировкам и разрушался. Воздушные налеты достигли ужасной кульминации летом 1943 года, когда Гамбург подвергался бомбардировкам в течение двух дней и ночей и был серьезно разрушен в результате сильного пожара. Более 300 тысяч человек были убиты и около 125 тысяч ранены. Всего в результате бомбардировок погибло около 600 тысяч человек (в том числе около 40 тысяч иностранных рабочих и военнопленных), почти миллион получили ранения.

Экономические последствия воздушных налетов были значительными. С лета 1942 года союзникам удавалось все больше нарушать производство вооружений, а с 1944 года частично парализовать его, атакуя предприятия авиационной промышленности, заводы по гидрогенизации угля, шарикоподшипниковые заводы и железнодорожные узлы. Однако наиболее далеко идущие последствия бомбардировок выразились в почти полном разрушении центров немецких городов и уничтожении средств к существованию значительной части населения Германии. Около 30 процентов жилого фонда в Германии было повреждено или разрушено в результате бомбардировок; около двух третей в Кёльне, Дортмунде, Дуйсбурге и Касселе и более 90 процентов в Дюрене и Падерборне.

«За границей люди, как правило, не имеют представления о чисто организационных проблемах, вызванных воздушными налетами, – отмечал Арвид Фредборг, шведский журналист, работавший в Берлине. – Бомбардировки уничтожают запасы продовольствия, которые приходится восполнять. Одежда, предметы домашнего обихода и мебель приходят в негодность. Усугубляется нехватка жилья. Сотни тысяч людей приходится эвакуировать. Должны быть предоставлены необходимые средства передвижения. Административные документы теряются, и восстановить их довольно проблематично. Важные книги сгорают в огне. Десятки тысяч оконных стекол разбиты. Электрические линии оборваны, телефонные столбы падают, газовые трубы пробиваются, а канализационная система приходит в негодность. Транспортная система рушится, железнодорожные вагоны, трамваи и автобусы уничтожаются бомбами, рельсы вырываются с корнем»[62].

Нагрузки, возникавшие в связи с этим, были огромными: жители немецких городов были охвачены страхом перед ночными бомбардировками, страхом умереть, быть раненым или погребенным под руинами домов, тем более что до 1941 года строительством бомбоубежищ пренебрегали. Усталость и разбитое состояние, вызванные ночевками в бомбоубежищах, делали людей нервными и раздражительными, и на тот факт, что евреям и восточным рабочим было запрещено укрываться в бомбоубежищах, уже почти никто не обращал внимания в сложившейся ситуации. Разрушение квартир и домов вынудило людей переселиться, часто во временные убежища. С осени 1940 года власти начали эвакуировать часть населения городов, подвергавшихся особой опасности с воздуха, в сельские районы Центральной и Восточной Германии. Целые школы, включая учеников и преподавательский состав, были эвакуированы в «безопасные с точки зрения бомбардировок» районы, что в некоторых случаях вызвало бурные протесты со стороны родителей, которые не без оснований опасались, что их дети потеряют связь с домом. На предприятиях изменились рабочие часы. На многих заводах работникам приходилось работать днем и дежурить по ночам во время воздушных тревог.

Помимо безнадежности и страха, бомбардировки также вызывали гнев и озлобленность по отношению к превосходящему противнику, и есть некоторые свидетельства того, что в результате бомбардировок солидарность немцев с нацистским режимом возросла. Однако для значительной части населения страх перед поражением Германии, особенно от Советского Союза, стал определяющим моментом и важнейшим направлением для нацистской пропаганды во второй половине войны. «Многие люди реагируют на происходящее с глубоким негодованием, что делает их еще более несгибаемыми, – писал Фредборг о союзнических бомбардировках. – Других, напротив, охватывает чувство безнадежности… Однако, если на бомбардировки наложатся плохие политические или снабженческие новости, положение дел вполне может измениться»[63].

НАРОДНЫЕ НАСТРОЕНИЯ И МАССОВАЯ КУЛЬТУРА

В связи с возросшими с начала войны жизненными нагрузками руководство режима уделяло еще большее внимание настроениям среди населения. «Поддержание хорошего настроения нашего народа также важно с военной точки зрения», – отметил Геббельс в феврале 1942 года. И этому должно было способствовать не только хорошее материальное обеспечение, но и широкий спектр культурных предложений. Изначально это относилось к классическому искусству. Более четверти государственных субсидий на культуру шло только на театр. В 1940 году в Германии насчитывалось 220 государственных и около 120 частных театров с более чем 250 тысячами мест и 40 тысячами сотрудников. Никогда прежде в театры не ходило так много людей: в 1938–1940 годах число зрителей выросло на треть и достигло 40 миллионов. Такие режиссеры, как Хильперт, Грюндгенс, Георге или Клопфер, были звездами культурной сцены и наслаждались восторгом зрителей, как и поддержкой нацистских лидеров. Немецкий народ, по словам Геббельса, нашел в театре «духовное и художественное выражение своего бытия и народности»: «Народ и театр – это теперь два понятия, которые снова дополняют и обуславливают друг друга». Произведения Шиллера, Гёте, Клейста, а также Герхарта Гауптмана стояли чаще всего в театральной программе, в то время как пьесы близких к национал-социализму драматургов, таких как Дитрих Эккарт или Ганс Йост, исполнялись довольно редко[64].

То же самое было и с классической музыкой: во время войны в Германии на постоянной основе выступал 181 оркестр с более чем 8900 музыкантами. Подобно великим руководителям театров, дирижеры, такие как Ойген Йохум, Герберт фон Караян, Карл Бём и, в первую очередь, Вильгельм Фуртвенглер, были ведущими деятелями на немецкой культурной сцене, которыми восхищалась публика и которые выступали перед распроданными залами почти ежедневно. Особое внимание было уделено Вагнеру и Байройту. В 1940 году Гитлер распорядился продолжить проведение фестиваля во время войны – но теперь на Зеленом холме собирались не зрители из буржуазных кругов в праздничных нарядах, теперь сюда за государственный счет привозили рабочих и солдат. «Великолепная попытка познакомить простых сограждан с величайшими, а иногда и сложнейшими произведениями германского искусства, – так оценивалась эта инициатива в восторженном отчете СД. – Культурное деяние высшего порядка»[65]. Здесь национальная общность была инсценирована путем символического открытия Байройта, воплощения германской буржуазной высокой культуры, для народных масс с тем, чтобы обострить их восприятие высших ценностей. Для буржуазии этот акцент на классической культуре давал возможность погрузиться в мир искусства и высших духовных ценностей и на время отвлечься от действительности военных будней. Сделав это возможным, нацистское государство создало связь и иллюзию нормальности.

Однако после начала войны главной заботой большинства немцев стало продвижение по службе и стремление сохранить «нормальную» жизнь, которой они наконец-то добились после долгих лет лишений, с работой, постоянным доходом и определенной уверенностью, и не дать разрушить себя обстоятельствам, связанным с войной. Стремление наслаждаться жизнью и получать о нее удовольствие и склонность к нехитрым развлечениям наблюдались повсюду, и не в последнюю очередь со стороны возмущенных товарищей по партии. После начала войны число поездок на отдых продолжало расти, высокие темпы роста числа отдыхающих отмечались в санаториях и на морских курортах. Рестораны и бары были переполнены, на танцевальных вечеринках и театральных ревю были полные аншлаги. Война отодвигалась на задний план настолько, насколько это было возможно. Даже на больших классических сценах все большую популярность приобретали оперетты, комедии и бульварные постановки. В мюнхенском театре «Каммершпиле» в военные годы две трети программы составляли развлекательные постановки. Зрители требовали легких вещей, развлечений и юмора – и они их получали. Произведения «пессимистического или депрессивного характера» были исключены из репертуара[66].

Кино и радио, а не театр и филармония, стали предметом интереса большой аудитории. В 1942 году был продан миллиард билетов в семи тысячах кинотеатров; количество кинозрителей увеличилось в пять раз с 1933 года. Кроме того, появилось большое количество передвижных кинотеатров для сельской местности и, все чаще, для показа кино на фронте. Количество фильмов, выпускаемых немецкой киностудией «УФА», возросло до более чем 60 в год; в основном это были легкие развлекательные фильмы, преимущественно комедии: «Все для Глории», «Женщины все же лучшие дипломаты», «Главное, чтобы повезло», «Беспошлинная любовь», «Таинственная графиня», «Семь лет счастья», «Мы делаем музыку» – так назывались эти фильмы в сезоне 1941/42 года, которые пользовались восторженным спросом у зрителей. Даже больше, чем фильмы студии «УФА», массового зрителя до весны 1941 года привлекала американская кинопродукция: очень популярными были мультфильмы про Микки Мауса и фильмы с участием комиков Лорела и Харди; Кларк Гейбл, Эррол Флинн и Оливия де Хэвилленд были большими звездами и в Германии. В то же время политические фильмы, снятые по заказу Министерства пропаганды, такие как «Дядюшка Крюгер», «Еврей Зюсс» или позднее «Кольберг», которые должны были донести до людей конкретные национал-социалистические послания, не остались без резонанса, но были довольно редкими явлениями по сравнению со все более распространенными фильмами о любви и музыке.

То же самое относится и к радио. Как и пресса, оно полностью находилось под контролем Геббельса, который сделал радиопередачи – наряду с киножурналом «Вохеншау» («Немецкое еженедельное обозрение») в кинотеатрах – самым важным инструментом пропаганды во время войны. Новости, специальные репортажи, речи Гитлера и, прежде всего, сводки вермахта и оповещения о воздушной тревоге доносились из радиоточек до огромного количества людей, ни одно другое средство массовой информации ни могло сравниться с радио в охвате аудитории. Но и здесь политика не была в центре внимания: из 190 часов вещания в неделю 126 отводилось на трансляцию развлекательных программ и эстрадных песен, при этом предпочтения солдат, слушавших радио на фронте, должны были учитываться вещателями в первую очередь. В программе преобладали сентиментальные песни о любви, настоящие хиты, такие как «Лили Марлен» или «От этого мир не исчезнет». Даже свинг, против которого нацисты выступали в течение многих лет, теперь звучал по радио и становился все более популярным, хотя и в смягченном немецком варианте под рубрикой «Задорные мелодии». Летом 1942 года СД с возмущением сообщала, что молодые слушатели «так явно бойкотируют приличную легкую музыку, соответствующую германскому вкусу, и, с другой стороны, требуют джазовой музыки, иногда с такой настойчивостью, что оркестры „постепенно сдаются“, поддаются этому желанию и получают тем больше безудержных аплодисментов от молодежи, чем более дикой, джазовой и растлевающей становится предлагаемая музыка»[67]. Режим действительно время от времени принимал меры против таких «эксцессов», но, очевидно, больше для того, чтобы успокоить своих сторонников.

Короче говоря, все, что служило удовлетворению немцев, допускалось в определенных границах, даже если это противоречило собственным идеологическим принципам – к большому огорчению образованных кругов, которые были лишены возможности определять культуру в результате бума массовых развлечений. «То, к чему мы скатились, – это часть „заката Европы“», – писал во время войны учитель Мартин Х. своему коллеге, который всегда слышал по радио только «музыку, созданную для слишком многих». «Всегда одно и то же: либо эта отвратительная джазовая дуделка, либо слащавая сентиментальность, – возмущался он. – А какой кладезь хорошей музыки был у нашего народа в народных песнях всего несколько десятилетий назад!» Таким образом, гегемония популярной культуры распространилась в Германии даже в военные годы, одновременно с Британией и Францией и на несколько лет позже, чем в США. Радио, кино и, в меньшей степени, пластинки и иллюстрированные журналы стали ведущими средствами массовой информации – и уже по всей стране, а не только в нескольких крупных городах, как это было в 1920‑х годах[68].

Несмотря на интенсивные усилия режима, настроение населения Германии с конца 1942 года, особенно в крупных городах, которым угрожали бомбардировки, постепенно сменилось оцепенением и апатией. Ограничение социального восприятия вопросами собственного существования, растущая незаинтересованность во всех социальных событиях были выражением этого развития. Люди были сосредоточены на собственной жизни и выживании, их уже мало интересовали общественные проблемы. Это сопровождалось серьезной деполитизацией, которая сказалась и на послевоенном развитии страны. «Отношение значительной части населения, – резюмировала СД в третью годовщину начала войны осенью 1942 года, – часто характеризовалось определенной разочарованностью, в которой в некоторых случаях в большей степени просматривалась усталость от войны. Усиливающиеся проблемы со снабжением, три года ограничений во всех сферах повседневной жизни, постоянно увеличивающаяся интенсивность и масштаб вражеских воздушных налетов, беспокойство за жизнь родственников на фронте были факторами, которые все больше приводили к желанию того, чтобы война закончилась как можно скорее»[69].

Эта растущая усталость от войны, однако, могла быть связана с сохраняющимися надеждами на «возмездие» и «окончательную победу». Кроме того, критические замечания в адрес нацистского режима и его функционеров, которые теперь звучали все чаще, не обязательно противоречили элементам сохраняющейся лояльности. Несмотря на все разочарования, большую роль сыграла сохраняющаяся преданность фюреру, потому что Гитлеру после его успехов по-прежнему доверяли практически все. Страх перед Красной армией также еще сильнее привязывал многих людей к режиму и заставлял их надеяться на победоносное окончание войны. Однако в отчетах партийных отделов и СД также на удивление часто встречались высказывания населения, согласно которым «террористические атаки были следствием мер, которые принимались против евреев» и «если бы мы не относились к евреям так плохо, нам не пришлось бы так страдать от террористических атак». Такие примеры указывают на еще один источник лояльности: знание или хотя бы смутное подозрение о том, что происходило «на Восточном фронте», страх быть привлеченным к ответственности за это – но также и убежденность в том, что евреи каким-то образом стоят за военными противниками Германии[70].

Таким образом, у немцев усталость от войны и растущая деполитизация, с одной стороны, «сила через страх» и доверие к фюреру – с другой, проявлялись одинаково и одновременно. Утрата четких ориентиров и оценок, понимания того, что правильно, а что неправильно, где добро, а где зло, в этом отношении может быть понята как процесс растущего морального безразличия, как выражение продолжающейся переоценки ценностей, которые насаждались и проповедовались режимом с 1933 года. В более отдаленной перспективе это также было результатом непрекращающегося катастрофического опыта и экстремизации после Первой мировой войны, которые пошатнули уверенность в социальных связях и установках.

Но были заметны и противоположные изменения. Число тех, кто не верил ни в фюрера, ни в окончательную победу, казалось, снова росло, и во многих местах люди все чаще стали обращаться к тем, кто не поддерживал нацистов и чей авторитет теперь рос. Это также сопровождалось ростом авторитета церкви. Все больше людей стали посещать церковные службы, что с беспокойством отмечали наблюдатели от национал-социалистов. Ввиду сохраняющейся опасности для жизни от воздушных налетов и страха перед последствиями надвигающегося военного поражения люди снова обратились к церкви. Связующая сила нацистского движения и его идеологии явно ослабевала, но власти были достаточно сильны, чтобы предотвратить превращение таких преимущественно частных настроений в общественные.

В то же время установки и поведение населения во время войны все больше теряли связь с социальной, политической и отчасти региональной принадлежностью. Это было вызвано многими причинами: продолжающимся разрушением жилых кварталов в городах, изменениями в рабочих коллективах в результате военного призыва и привлечения иностранцев, многолетним участием мужчин в военных действиях в составе частей вермахта, состоявших из людей разного социального положения, призывом на военную службу и эвакуацией женщин, а также нормированием дефицитных товаров. В результате реальный жизненный опыт отдельных людей стал расходиться с их социальными предрасположенностями. Также важное значение приобрели и другие факторы. Человеческие судьбы и жизненный опыт каждого человека определялись тем, был ли человек призван в армию или освобожден от воинской обязанности, попал ли он на Западный или на Восточный фронт, был ли он ранен или нет, погибли ли муж и отец на войне или нет. Жила ли семья в маленьком городке или в промышленном районе, на окраине или в подвергавшихся бомбежкам центральных кварталах, попали ли они под бомбежку или нет, были ли эвакуированы дети, приходилось ли принимать у себя пострадавших от бомбежек людей или беженцев или самим жить у чужих людей. Имел ли человек связи или не знал никого, кто мог бы «достать» продукты или поспособствовать получению льгот, был ли он удачливым спекулянтом или нет. Связь с социальной средой, к которой принадлежал человек, не потеряла своего значения полностью, но она становилась все менее важной. Вместо этого формировались сообщества людей со схожими судьбами, которые зависели от географических, военных и политических факторов и не в последнюю очередь от случая.

10. КРАХ

ОТСТУПЛЕНИЕ

Между поворотными событиями зимы 1941/42 года и окончанием войны в мае 1945 года состоялись сотни сражений и тысячи боев с миллионами жертв. Более половины солдат, погибших во время Второй мировой войны, пали в течение последних 18 месяцев войны. Оглядываясь назад, кажется, что победа союзников была предсказуема с конца 1941 года, учитывая соотношение сил и потенциал вооружений. Однако на самом деле до конца лета 1942 года вермахт казался практически непобедимым. С осени 1942 года по осень 1943 года произошел переломный момент в войне, и правила игры теперь устанавливали союзники. С тех пор вермахт отступал, но для падения нацистского Германского рейха потребовалось еще полтора года[1].

Месяцы с конца зимы 1941 года до конца лета 1942 года были отмечены вторым наступлением немецких войск на Восточном фронте, которое имело поразительные параллели с наступлением годом ранее. Согласно приказу Гитлера, это наступление должно было «окончательно уничтожить живую военную силу, которая еще оставалась у Советов»[2]. Основной удар должен был быть нанесен на юге, в направлении Сталинграда, крупнейшего военно-промышленного центра на Волге, и на Кавказ, с целью захвата нефтяных месторождений Майкопа. Германское военное командование понимало, что вермахт уже не сможет провести третью операцию такого масштаба с учетом имеющихся резервов. И снова все было поставлено на одну карту. Однако исходные позиции предыдущего года были заняты только в июне, так что и это наступление началось слишком поздно. Но и в этот раз вермахт добился выдающихся успехов. Немецкие войска продвинулись в своем наступлении более чем на тысячу километров; был взят Ростов, а также восточное побережье Черного моря.

21 августа 1942 года солдаты вермахта подняли немецкий флаг на вершине Эльбруса, самой высокой горы на Кавказе. В те дни Германия достигла наибольших пределов своего господства – от Нормандских островов до Крыма, от Пиренеев до Ленинграда, от Нордкапа до Египта. Но к этому времени уже стали очевидными предпосылки к конечному поражению. У вермахта практически не осталось резервов, войска устали и были сильно истощены. Как фронты, так и пути снабжения были чрезмерно растянуты; только Южный фронт растянулся более чем на две тысячи километров. К этому добавился хаос в германском руководстве, где Гитлер менял генералов после каждой крупной неудачи, строго запрещал любые формы отступления для спасения собственных частей, и в итоге сам решал тактические вопросы или военно-технические детали. Прежде всего, немецким частям не удалось взять стратегически важный Сталинград, где шла ожесточенная борьба за каждую улицу, продолжавшаяся несколько месяцев. В конце августа 1942 года немецкое продвижение повсеместно остановилось. Даже второе наступление вермахта не принесло победы над Красной армией.

Тем самым стратегическая инициатива перешла к союзникам. В Африке немецкие части были вынуждены отступать в результате наступления британских войск, начавшегося 23 октября 1942 года. В начале ноября британские и американские войска высадились в Марокко и Алжире, а 19 ноября началось советское наступление против 6‑й армии вермахта, сражавшейся в Сталинграде. В итоге немецкие части были окружены и уничтожены – 91 тысяча человек попали в плен, около 40 тысяч раненых были эвакуированы на самолетах, около 100 тысяч человек пали в бою или погибли из‑за непогоды и отсутствия снабжения. В мае 1943 года немецкие и итальянские части в Северной Африке также были вынуждены капитулировать, при этом около 250 тысяч человек отправились в плен. И также в мае битва за линии снабжения союзников была проиграна, когда немецкий подводный флот прекратил так называемую «Битву за Атлантику». Однако немецким войскам на Восточном фронте после поражения в Сталинграде удалось закрепиться и замедлить отступление.

Благодаря массированным воздушным атакам на Рурскую область, сердце германской военной промышленности, британским ВВС удалось значительно замедлить постоянный рост производства германского вооружения, наблюдавшийся с момента вступления Шпеера в должность – «поворотный момент в истории германской военной экономики»[3]. Капитуляция немецкой и итальянской армий в Северной Африке открыла путь союзникам в Южную Европу. 10 июля 1943 года американцы и британцы высадились на Сицилии – но не во Франции, как того требовал Советский Союз, который надеялся, что открытие «второго фронта» на Западе принесет столь необходимое облегчение на Восточном фронте. Американские и британские военные были еще не готовы к подобной операции, требующей многократного увеличения военной мощи. Однако здесь уже играли роль соображения о времени после победы над Германией, особенно со стороны Великобритании, и военное присутствие западных союзников в Южной и Юго-Восточной Европе могло бы тогда сдержать ожидаемое советское влияние в этом регионе. После смещения Муссолини и капитуляции Италии 3 сентября 1943 года западным союзникам удалось продвинуться далеко вглубь территории, которую немцы называли «Крепость Европа». Союзнические войска высадились на Аппенинском полуострове и в начале осени 1943 года продвинулись на север до Неаполя. Здесь, однако, фронты остановились на три четверти года.

Вермахт разоружил итальянскую армию и отправил примерно 600 тысяч итальянских солдат, которые не хотели продолжать воевать на стороне немцев, в Германию в качестве «военных интернированных», где их использовали на принудительных работах в условиях, аналогичных тем, в каких содержались советские военнопленные.

На Восточном фронте в июле 1943 года немцы попытались разгромить Красную армию в ходе нового – третьего по счету – летнего наступления. Однако немецкие части были разбиты в битве на Курской дуге, крупнейшем танковом сражении в истории, и с началом советского наступления 17 июля 1943 года начали отступление, которое продолжалось почти два года – с перерывами и значительными потерями – вплоть до битвы за Берлин в апреле 1945 года. Тем временем силы вермахта сократились почти наполовину, но командование – в конечном счете Гитлер – неоднократно заставляло их любой ценой удерживать «оборонительные пункты» или «укрепрайоны», что задерживало советское продвижение в некоторых местах, но не замедляло его в целом и приводило к росту немецких потерь.

При отступлении немецкие войска действовали по принципу «выжженной земли»; они не только уничтожили всю инфраструктуру и тысячи населенных пунктов, но и насильно увели с собой часть местного населения, вероятно, более двух миллионов человек. Преследовавшая их Красная армия должна была найти разрушенную и опустошенную страну. Действия немецких войск определялись соображениями военной целесообразности, идеологически мотивированной волей к уничтожению и индивидуальной жаждой разрушения. Перед немецкими войсками, как заявлял Гиммлер в апреле 1943 года, стоял только один вопрос: «Как нам забрать у русских наибольшее количество людей – живых или мертвых?» Его ответ: «Мы делаем это, убивая их или беря их в плен и действительно заставляя их работать, прилагая усилия, чтобы по возможности полностью овладеть территорией, которую мы захватываем, а территорию, которую мы отдаем врагу, оставить совершенно безлюдной». К марту 1944 года немецкие войска были отброшены к восточной довоенной границе Польши[4].

Этап с апреля по декабрь 1944 года характеризовался наступлением союзников и отступлением немцев к границам Третьего рейха. 6 июня союзнические войска высадились в Нормандии, а 15 августа 1944 года американцы взяли Сен-Тропе. Во всем мире это было воспринято как начало конца германского господства в Западной Европе. К концу июня англичане и американцы уже ввели во Францию 1,5 миллиона человек. За пять месяцев они освободили Францию, Бельгию и Люксембург, а также Италию вплоть до Флоренции. К северу от нее медленно отступающие немецкие войска держались до конца войны на территории «Республики Салó» свергнутого диктатора Муссолини, который был освобожден немцами из-под ареста и поставлен во главе марионеточного правительства.

Одновременно с этим 22 июня 1944 года, в третью годовщину нападения Германии на СССР, советские войска также начали летнее наступление («Багратион»), в ходе которого немецкая группа армий «Центр» в Белоруссии была разгромлена – безусловно, это было самым тяжелым поражением Германии за всю войну. Именно здесь, а не во время вторжения западных союзников в Нормандию, была решена судьба войны, поскольку основные силы немецких вооруженных сил были разбиты. В последующие недели советские войска быстрыми темпами продвигались на запад, достигнув границы Германии уже в октябре 1944 года.

В ходе этого процесса стало очевидно, что и Советский Союз, и западные державы все больше задумывались о том, какая сложится ситуация после окончания войны. В то время как США, ведущие с большими потерями войну против Японии на Тихом океане, были заинтересованы в скорейшем и как можно более полном разгроме Германии, Красная армия остановилась в предместьях Варшавы и отказалась поддержать восстание, начатое в то же время в Варшаве Армией Крайовой против немецких оккупантов, которое затем было кроваво подавлено немцами. Советский Союз не был заинтересован в возрождении национал-консервативной Польши межвоенного периода, поскольку у него был свой союзник в лице немногочисленной Польской рабочей партии, которую он хотел привести к власти. Здесь уже была предрешена политическая ситуация послевоенных лет[5].

Однако контрнаступления в Восточной Пруссии в октябре и в районе Люксембурга на западе («Арденнская операция») в декабре 1944 года еще раз доказали боевую мощь вермахта. До достижения согласованных целей союзников – завоевания всей Германии, полного уничтожения вермахта и безоговорочной капитуляции Германского рейха было еще далеко.

ТЕРРОР И ТОТАЛЬНАЯ ВОЙНА

После сокрушительного поражения Германии в Сталинградской битве всем стало очевидно, что Германия может проиграть эту войну. Нацистский режим отреагировал на эту угрожающую ситуацию, во-первых, мобилизацией последних резервов и дальнейшим наращиванием военного производства, во-вторых, кампанией за «тотализацию» и «европеизацию» войны, и в-третьих, заметным ужесточением политики репрессий внутри страны.

Потери вермахта в начале 1943 года составляли 150 тысяч человек в месяц. Общая потребность в дополнительных солдатах была не менее двух миллионов человек. Поэтому новые массовые мобилизации были неизбежны. В то же время, однако, немецкой военной экономике не хватало 5 миллионов рабочих летом 1943 года для дальнейшего увеличения военного производства и продолжения «оружейного чуда» Шпеера[6]. Для того чтобы достичь таких масштабов даже приблизительно, необходимо было найти новых рабочих для военной промышленности. Самым простым способом было набрать больше иностранных рабочих; здесь особенно важную роль сыграли итальянские военные интернированные.

Более сложным оказалось привлечение к работе на предприятиях немецких женщин и замораживание не связанных с войной секторов экономики с целью перевода занятых в них рабочих рук на военное производство. Уровень занятости женщин в 1942 году все еще был ниже довоенного уровня. Она должна была быть значительно увеличена за счет ужесточения правил регистрации и обязательной работы. В 1943 году, по словам Заукеля, 3,6 миллиона женщин были проверены на предмет трудоспособности, из них 1,6 миллиона должны были быть трудоустроены. И тот факт, что полмиллиона женщин были снова уволены после получения медицинских заключений, а 0,7 миллиона были заняты лишь неполный рабочий день, означал, что эффект был незначительным[7].

Однако фундаментальный вопрос о том, следует ли привлекать немецких женщин к работе в военной промышленности в гораздо большей степени, продолжал вызывать споры в нацистском руководстве. В то время как Геббельс, например, утверждал, что теперь нужно, как в сталинском Советском Союзе, «железной рукой добиться того, чтобы бездельничающее бабьё было, наконец, привлечено к важной военной работе», Гитлер резко отвергал подобные идеи, поскольку «наших длинноногих, стройных немецких женщин нельзя сравнивать с примитивными и здоровыми русскими „коротышками“». А Геринг даже заявлял, что женщины из низших классов привыкли работать, а остальные должны просто рожать детей: «Если породистую лошадь запрячь в плуг, она быстрее выработается, чем рабочая лошадь, следовательно, нельзя доводить дело до обязательной женской трудовой повинности»[8].

Поскольку режим не пришел к четкому решению, число работающих женщин с 1941 по 1943 год увеличилось лишь примерно на 400 тысяч до 14,8 миллиона; среди них по-прежнему было около 1,3 миллиона горничных. Но все же режиму удалось перевести большее число женщин, уже работавших некоторое время в административном секторе и в потребительской промышленности, в военный сектор. Кроме того, власти теперь в большом количестве привлекали женщин и девушек на все виды работ. Родившихся в 1927 году в 1944 году обязали выполнять трудовую повинность; молодые женщины привлекались в качестве медсестер Красного Креста, в информационные службы, в службу оповещения о воздушных налетах и, наконец, даже в качестве помощниц в зенитные батареи. В конце войны насчитывалось около 500 тысяч женщин-помощниц вермахта.

Однако такие жесткие меры могли быть реализованы без потери политической лояльности населения только в том случае, если было ясно, что они затрагивают всех в равной степени, особенно «привилегированные круги». От обязательных работ уклонялись прежде всего женщины и девушки из буржуазных семей, сообщала Национал-социалистическая женская организация. «Это люди, которые живут по старому эгоистическому принципу: мы заработали это, теперь мы можем заняться и устройством своей жизни, через несколько лет мы сможем завести ребенка, а потом, возможно, еще одного… Кухонный шкаф связан для них со вторым ребенком, а трюмо или радиоприемник – с третьим. Таких людей трудно заставить поступать, руководствуясь бескорыстной идеей на благо общества»[9]. Хотя привлечение к обязательным работам таких «женщин в брюках с индейской раскраской», как они назывались в отчетах СД[10], с экономической точки зрения было малоэффективно, курс на тотальную войну должен был иметь под собой идею социального равенства, чтобы быть политически осуществимым. Поэтому увеличение нагрузки на население в виде обязательной трудовой повинности, закрытий предприятий, «прочесываний» тылов для выявления всех пригодных к военной службе и увеличения рабочего дня компенсировалось пропагандой «немецкого военного социализма» и кампаниями против «привилегированных». «Психология войны играет решающую роль в сегодняшней народной войне, – говорил Геббельс. – Поэтому видимый образ нашей гражданской жизни не должен представлять собой разительный контраст с реальной войной»[11].

В начале 1943 года Министерство вооружений и военного производства начало повсеместно закрывать предприятия, особенно в сфере производства товаров народного потребления. На практике это коснулось в основном небольших компаний, сотрудники которых затем направлялись на заводы в качестве рабочих-оружейников. Эффективные, современные крупные компании были лучше приспособлены для быстрого наращивания военного производства. Десятки тысяч мелких предприятий, напротив, были закрыты. Временно, как утверждалось, но на самом деле в большинстве своем навсегда.

Однако доступ к мелким предприятиям, частникам, занятым в торговле, коммерции и промышленности, оказался весьма проблематичным с политической точки зрения. Представители среднего класса, как докладывали нацистскому руководству, опасались, «что национал-социализм на практике все больше приближается к большевистским методам»; многие предрекали «гибель среднего класса в пользу государственно-капиталистической централизованной экономики, от которой выиграет лишь небольшой правящий класс». Подобные опасения не могли не тревожить нацистское руководство, ведь они исходили и от его собственных сторонников. По мере того как перспектива победы Германии становилась все более нереальной, среди населения все чаще возникали вопросы о том, «как сложится их жизнь, если они выйдут из этой войны, по словам фюрера, „выжившими“»[12].

На ухудшение настроений среди населения после массивных бомбардировок Гамбурга и выхода Италии из Оси летом 1943 года режим отреагировал очередной волной насилия, отличительной чертой которой стало назначение Генриха Гиммлера на должность главы Министерства внутренних дел. С 1943 года резко возросло число наказаний «пораженцев» и «критиканов», чаще стали наказывать за прослушивание иностранных радиостанций – как правило, в результате доносов, которые теперь практически приобрели характер эпидемии.

Число смертных приговоров увеличилось в разы – с 926 в 1941 году до 5336 в 1943 году. В 1943 году Народная судебная палата впервые вынесла больше смертных приговоров, чем приговоров к тюремному заключению. В январе 1943 года юрисдикция этого чрезвычайного судебного органа Германии была расширена за счет дел «о подрыве обороноспособности рейха», включавших критические высказывания в адрес режима или скептические заявления о ходе войны. Только за последний год войны около половины обвиняемых по таким делам были приговорены к смертной казни. Правда, более трех четвертей всех мероприятий гестапо по-прежнему было направлено против иностранных рабочих, которые рассматривались как наибольшая угроза внутренней безопасности. Но не позднее середины 1943 года террор режима вновь стал очень отчетливо ощущаться населением Германии[13].

Усилия по интенсификации военно-промышленного производства сочетались с комплексной кампанией по пропаганде тотальной войны, в центре которой стоял растущий страх перед поражением от Советского Союза. По мнению министра пропаганды Геббельса, для достижения желаемого эффекта страха перед большевизмом первоначально не требовалось ничего другого, как достаточно реалистично изображать обстановку на Восточном фронте: Красная армия выиграла важное сражение в Сталинграде, и все должны понять, что, «как бы ни относились отдельные немцы к национал-социализму, если мы потерпим поражение, то каждому будет перерезано горло»[14]. Но если бы каждый мужчина и каждая женщина в Германии сразу же посвятили себя делу служения войне, независимо от социального статуса человека, то быстрая победа была бы возможна – такова была основная идея пропагандистской кампании, которую Геббельс довел до кульминации в своей речи о тотальной войне, произнесенной им во Дворце спорта 18 февраля 1943 года[15].

Однако эта кампания была связана и с заметной переориентацией пропагандируемых целей войны. Если раньше война на востоке преподносилась прежде всего как возможность расширения территорий, то теперь она представлялась как оборонительная борьба культурной Европы против господства большевизма. Отныне главный лозунг войны на востоке звучал так: «Европа против большевизма». «Что стало бы с немецким народом и Европой, если бы 22 июня 1941 года новый германский вермахт не закрыл своим щитом весь континент?!» – заявил Гитлер в своей речи по случаю десятой годовщины прихода к власти 30 января 1943 года. Защита от большевизма стала возможной только потому, что «с 1941 года большая часть Европы сплотилась вокруг Германии в борьбе с опасностью, исходящей с востока»[16]. В связи с угрозой с востока, – говорилось на следующий день в сообщении Министерства пропаганды, – «европейские народы должны забыть обо всем, что их разделяет, должны отложить свои семейные споры до окончания войны, и теперь речь идет о том, чтобы не подпустить пламя пожара к нашему общему дому»[17]. Выражение «семейные споры» в свете военной политики Германии последних десяти лет звучало более чем абсурдно. Однако, несмотря на ежедневное разрушение немецких городов и промышленных центров английскими и американскими бомбардировщиками, оно нашло отзыв в Германии, поскольку переориентация на культурную общность стран (Западной) Европы, казалось, обещала нечто вроде позитивной перспективы на будущее, если война не закончится для Германии желаемым образом, что становилось все более вероятным. Германия как ведущая держава объединенной Европы против большевистской угрозы с востока – такова была политическая надежда на послевоенный порядок после Сталинграда. В свете немецкой оккупационной политики в захваченных странах Европы подобные представления были не более чем пропагандистскими иллюзиями. Но и после окончания войны ходили слухи о том, что западные державы теперь хотят вместе с вермахтом выступить против Советского Союза, и многие немцы охотно к ним прислушивались.

ПЕРСПЕКТИВЫ СОПРОТИВЛЕНИЯ

Однако еще до войны с Советским Союзом было ясно, что Германия не сможет рассчитывать на поддержку стран Западной и Северной Европы в деле переустройства Европы под своим руководством – о восточных центральноевропейских странах речи не шло. Германская оккупационная политика так и не вышла за рамки меморандумов и была слишком противоречивой, чтобы считаться германской внешней и европейской политикой, предлагавшей хотя бы полуреалистическую перспективу, выходящую за рамки завоевания стран и насилия. Согласно воле Гитлера, немецкая оккупационная политика на Западе должна была быть сосредоточена на двух целях: усмирении с помощью военной силы и экономической эксплуатации. В отличие от этого, более далекоидущие политические цели, которые часто с определенной амбициозностью преследовались немецкими оккупационными администрациями, были мало связаны с реальностью. «Только господин Абец занимается коллаборационизмом», – заметил Геринг в августе 1942 года по поводу германского посла во Франции, который считался франкофилом. «Я не занимаюсь коллаборационизмом. Я вижу коллаборационизм со стороны французских господ только в следующем: если они будут поставлять нам продовольствие до тех пор, пока не смогут больше этого делать, если они делают это добровольно, тогда я скажу, что я сотрудничаю. Если же они будут съедать все сами, то это не сотрудничество»[18].

В оккупированных Германией странах Западной Европы в отношении населения и элиты, включая различные политические партии, к оккупационной власти долгое время не было единства. Поскольку с немцами, учитывая их силу, нужно было по любому считаться в будущем, в первой половине войны преобладала готовность к кооперации: от откровенной выжидательной позиции до благожелательного, порой восторженного сотрудничества. Во многих странах у части буржуазии сравнительно позитивное отношение к Германии, олицетворявшей «идею порядка» и промышленного прогресса, сочеталось с резко негативным отношением к левым в своей стране и к организациям рабочего движения как таковым. Тем не менее различия были значительными. В Нидерландах коллаборационизм на административном уровне функционировал относительно беспроблемно, но и население, и политические партии, и социальная элита, и королевский дом, без сомнения, относились к немецкой оккупационной власти с резкой неприязнью. Так было и в Дании, и в Норвегии. И когда немецкая оккупационная власть раскрыла истинные цели своей оккупационной политики в виде репрессий, депортации еврейского населения и отправки мужчин на работу в Германию, это неприятие стало еще более жестким. По мере того как постепенно исчезал ореол непобедимости германского вермахта, это неприятие переходило в патриотически мотивированное сопротивление, которое редко открыто поддерживалось широкими слоями населения, но тем не менее встречало все большее сочувствие[19].

Однако, помимо коллаборационистских организаций и Сопротивления, в большинстве случаев существовал третий фактор, влиявший на расстановку политических сил и выходивший на первый план по мере приближения окончания войны, а также ставивший вопрос о политической легитимности и направлении развития нового политического порядка: правительства в изгнании. Между этими тремя силами и оккупационной властью в отдельных странах складывались напряженные и очень разные отношения, которые в конечном итоге определили послевоенное развитие событий.

Отношение между Сопротивлением и коллаборацией становится особенно очевидным на примере Франции. Во Франции сопротивление немцам было в основном явлением второй половины войны, когда стало ясно, что поражение Германии не за горами. Оно также ограничивалось двумя группами: с одной стороны, организациями, боровшимися против немцев по политическим и идеологическим причинам – левыми и, в частности, голлистскими националистами, – с другой стороны, теми, кто сопротивлялся прямому угнетению или репрессиям – например, рабочими, уходившими в партизанские отряды маки, чтобы избежать отправки на принудительные работы в Германию, и, наконец, евреями. Традиционная элита Франции и большинство населения, напротив, стали сотрудничать с немцами после их вторжения летом 1940 года, причем не только в Вишистской Франции, но и в оккупированной зоне. Определенная, не поддающаяся точному подсчету часть буржуазных правых, в частности, также была готова сотрудничать с немцами по политическим причинам. Однако некоторые идейные сходства с целями национал-социализма, такие как широко распространенный антисемитизм и резкое неприятие политики левых социалистов, вступали в противоречие с традиционным французским национализмом. Современные административные, экономические, а возможно, и военные методы руководства, привнесенные из Германии, казались более привлекательными, чем идеологические националистические представления. Однако даже простая ориентация на прибыль необязательно была связана с четкими политическими ценностями, а могла идти рука об руку как с надеждой на скорое поражение немцев, так и с активным сопротивлением[20].

Методы и формы сопротивления оккупантам определялись прежде всего самой оккупационной властью. Более того, как во Франции, так и в Нидерландах, как в Дании, так и в Италии, для большинства людей желание не ввязываться, желание остаться в стороне было очевидным и предпочтительным способом поведения и часто единственной альтернативой сотрудничеству с оккупантами или переходу в роль преследуемых.

Напротив, в оккупированных странах Западной Европы пронацистские марионеточные режимы и соответствующие нацистские партии играли сравнительно незначительную роль. Практически во всех странах существовало определенное число сторонников национал-социалистов. Но даже в тот период, когда Германия казалась практически непобедимой, они нигде не добились значительной поддержки населения, в отличие от таких союзных с Германией стран, как Италия, Румыния, Венгрия и даже Хорватия. Это полностью соответствовало представлениям немецкого руководства: сам Гитлер никогда не сомневался в том, что господство Германии в этих странах основывается исключительно на ее военной мощи и что режимы, установленные местными нацистскими партиями, не представляют для немцев никакой ценности. Напротив, существовало опасение, что слишком сильные позиции таких правительств приведут к тому, что они будут выдвигать определенные требования в послевоенный период. В результате в центре внимания немецких оккупационных властей оказались представители традиционных элит, прежде всего административных и деловых, которые были необходимы для того, чтобы расходы на немецкую оккупацию были как можно ниже[21].

Гитлер также не хотел, чтобы в борьбе с развивающимся Сопротивлением в западных странах учитывались более долгосрочные политические цели, возможно, выходящие за рамки войны. Как заявил Кейтель в сентябре 1941 года, сопротивление немецкой оккупационной власти представляло собой «централизованно управляемое массовое движение», а именно коммунистическое восстание во всех оккупированных областях. Мерилом здесь были не политические или культурные отношения между Германией и отдельными странами, а перспектива борьбы с международным коммунизмом. Поэтому по указанию фюрера действовать нужно было одинаково как на востоке, так и на западе, чтобы «самыми жесткими средствами» в кратчайшие сроки подавить движение Сопротивления. «Политические отношения между Германией и соответствующей страной не имеют решающего значения для поведения военных оккупационных властей»[22]. Немецкая полиция безопасности боролась с группами Сопротивления с помощью террора и репрессий, что усиливало гнев и ожесточение среди населения. Хотя освободительные движения в этих странах не смогли создать серьезных трудностей для немецкой оккупационной власти, им удалось поставить под угрозу ее безопасность и оттянуть на себя значительные ресурсы[23].

Движения Сопротивления в отдельных странах были политически весьма неоднородны, но обычно можно выделить три основные тенденции: буржуазно-националистическое направление, объединявшее патриотические, в основном явно антикоммунистические течения; прозападное демократическое направление, опирающееся не в последнюю очередь на леволиберальные и социал-демократические традиции, и коммунистические группы, которые в большинстве стран сначала были относительно малочисленны, но затем быстро набирали силу благодаря активности их сторонников и поддержке Советского Союза. Такой состав национальных движений Сопротивления отражал не только политические традиции отдельных стран, но и широту антигитлеровской коалиции держав. Пока немцы были практически непобедимым главным противником, политические и идеологические противоречия внутри этого альянса отходили на второй план. С ослаблением власти немцев и первыми размышлениями о послевоенном устройстве после разгрома гитлеровского рейха возросло и значение разногласий внутри движений Сопротивления.

В военном отношении серьезными факторами были только партизанские движения в Советском Союзе, Югославии и, начиная с осени 1943 года, в Италии. В остальных странах значение национальных движений Сопротивления лежало, прежде всего, в других областях. Здесь (в ожесточенном противостоянии с административными элитами, сотрудничавшими с оккупантами, или же иногда в своеобразном молчаливом разделении с ними выполняемых работ) они создавали условия для того, чтобы после победы над немцами их собственная страна могла заявить, что она принадлежит к числу победителей, а не к числу пособников побежденных. Это было особенно важно для стран, которые были союзниками немцев, таких как Италия, или правительство которых сотрудничало с немцами, хотя и постоянно дистанцируясь от них, как, например, Дания.

В большинстве стран коммунисты составляли значительную, а зачастую и самую весомую часть активистов движений Сопротивления. И больше всего коммунистов погибло в ходе этой борьбы. Это объяснялось различными причинами. Традиционные противники коммунистов в своих странах – элиты и буржуазия – были в немалой степени скомпрометированы близостью к немецким оккупантам, и эта констелляция укрепляла коммунистов в их убеждениях и настрое. Это придало противостоянию «германскому фашизму» окраску интернационалистской классовой борьбы, что повысило привлекательность коммунистического антифашизма как для молодежи и интеллигенции, так и для рабочего класса. Наконец, что не менее важно, в борьбе с немецкими оккупантами коммунисты смогли вновь обрести свою идентичность революционных борцов за справедливость и свободу, которую они утратили, будучи помощниками сталинского Советского Союза. Борьба с самой жестокой в истории диктатурой правого толка придала коммунистам гораздо большую моральную легитимность, чем попытки переворотов против демократически избранных правительств в Западной Европе или чистки против предполагаемых инакомыслящих в их собственных рядах, как это было в Советском Союзе или во время гражданской войны в Испании.

Если попытаться определить момент, когда конфликты между различными группами движения Сопротивления стали выходить за региональные рамки, то следует назвать Варшавское восстание в августе 1944 года[24]. Демонстративное нежелание Красной армии, остановившейся к востоку от Вислы, вмешиваться в ход событий при подавлении восстания польской Армии Крайовой корпусной группой под командованием обергруппенфюрера СС Эриха фон дем Бах-Зелевски ознаменовало собой раскол в европейском движении Сопротивления. Стало очевидно, что советская сторона не станет поддерживать антикоммунистические группы Сопротивления и даже будет бороться с ними. В других странах, в частности в Греции и Югославии, давно копившиеся противоречия между националистическими и прокоммунистическими группами Сопротивления обострились и переросли в вооруженный конфликт еще до окончания войны. Во многих европейских странах в ходе войны возникли два фронта борьбы: против поддержки национал-социализма и сотрудничества с немцами, с одной стороны, и против притязаний на власть коммунистов, руководимых Советским Союзом, – с другой.

Важнейшим элементом европейских движений Сопротивления был, по словам Эрика Хобсбаума, их миф: «За исключением Германии, все послевоенные режимы и правительства, по сути, легитимировали себя через историю своего Сопротивления»[25]. В этом заключалось их политическое значение на десятилетия после войны, которое выходило далеко за рамки ослабления немецкой оккупационной власти. В Германии же сопротивление рабочего движения было полностью подавлено органами безопасности нацистского режима не позднее 1936 года. Те активисты и сторонники коммунистов, социал-демократов, профсоюзных и, в меньшей степени, христианских групп, которые не находились в тюрьмах, концлагерях или эмиграции, пытались выжить, оставаясь в тени. С лета 1941 года, а тем более после поражения Германии под Сталинградом, число выявленных гестапо левых противников режима вновь стало расти. Гестапо удавалось постоянно контролировать их вплоть до весны 1945 года. Однако затем вновь начали формироваться политические связи, устанавливаться и возобновляться личные контакты, что позволило социал-демократам, коммунистам, христианским противникам Гитлера, либералам и профсоюзным деятелям в первые дни и недели после окончания войны сравнительно быстро вновь появиться на публике и начать политическую активность.

Однако наиболее мощные формы оппозиции и сопротивления возникли не в стане декларируемых противников национал-социалистов, а в рядах элит, партийных сторонников и партнеров национал-социализма по коалиции. Это были прежде всего офицеры, высшие государственные служащие, профессора, некоторые священнослужители и многочисленные аристократы, которые собирались в различные группы и кружки, частью связанные между собой, частью действовавшие самостоятельно, и которые тем больше выступали против политики режима, чем дольше длилась война. Можно условно выделить четыре группы: группа вокруг Карла Фридриха Гёрделера и Людвига Бека, кружок в Крейзау вокруг Гельмута графа фон Мольтке и Петера графа Йорка фон Вартенбурга, офицеры группы армий «Центр» вокруг Хеннинга фон Трескова и военные вокруг Клауса Шенка графа фон Штауффенберга. Хотя собирательный термин «национал-консерваторы» не совсем точен, он все же в значительной степени корректен для описания этого оппозиционного движения, которое состояло из небольшого числа, возможно нескольких сотен, активных участников и было в значительной степени изолировано даже в профессиональной и социальной среде протагонистов. Однако, поскольку гестапо меньше всего ожидало нападения с этого направления, а положение офицеров-аристократов, высших государственных служащих или буржуазных профессоров давало определенную защиту от доносов, этим группам удалось в течение нескольких лет не только дискутировать в закрытых кругах о целях и принципах другой Германии, но и разработать конкретные планы переворота. В конечном итоге это привело не только к неудачному покушению на Гитлера 20 июля 1944 года, но и к гибели почти всех участников оппозиционных групп.

Если бы Гитлер был убит, это, скорее всего, привело бы к гражданской войне между антиправительственными и проправительственными формированиями, что могло бы сократить сроки войны и спасти жизни миллионов людей. В этом отношении подготовка переворота и убийство были не просто символической акцией. Однако для заговорщиков на столь позднем этапе это уже не было решающим фактором. На национальном уровне, как они считали, их главной целью было донести до потомков, что существовала Германия, отличная от гитлеровской[26].

Большинство представителей национал-консервативных оппозиционных кругов изначально были сторонниками национал-социализма, приветствуя его как залог освобождения и надежды на будущее. Понимание этого формировалось под влиянием глубокого недовольства современным массовым обществом, урбанизацией, партийной демократией, парламентаризмом и «аппаратизацией», которые уже стали главными принципами для значительной части среднего класса и консервативной элиты, тем более после Первой мировой войны. Эти надежды материализовались в переходе на сторону Третьего рейха. Такие явления, как подрыв законности или гонения на церковь со стороны нацистов, критикуемые национал-консерваторами, рассматривались как неизбежные побочные эффекты «новой эры» в связи с успехами Гитлера, особенно после начала войны.

Однако после побед в начале лета 1940 года критика гитлеровского рискованного военного курса в отношении Франции и Великобритании поутихла, и как военное руководство, так и министерская бюрократия поддержали войну против СССР, действия против гражданского населения и военнопленных, а также преследование евреев. Однако после того как военные успехи прекратились и над рейхом, вермахтом и народом нависла угроза поражения, критика и недовольство национал-консерваторов вновь усилились. Национал-социализм рассматривался уже не как политическая альтернатива либерализму, а как выражение «эпохи масс» и материализма, которые необходимо отвергнуть, а в более широкой перспективе – как конечная точка длительного процесса распада христианского Запада, берущего начало в XVI веке. Партийное правление и массовая агитация, эгалитарная пропаганда и массовая культура, получившие все большее распространение в период нацистского режима, олицетворяли собой тенденции современного индустриального общества, которым когда-то противостояли.

С другой стороны, среди национал-консерваторов росло недовольство немецкими военными действиями и неприятие национал-социалистической оккупационной политики «выжженной земли», так что даже бывшие сторонники режима переходили в еще более резкую оппозицию нацистской системе. «Обращение с оккупированными странами было ключевым фактором общей плохой ситуации, – писал фон Штауффенберг. – Началом конца военного строительства стала русская кампания, начавшаяся с приказа об уничтожении всех комиссаров и продолжившаяся смертями от голода военнопленных и организацией охоты на людей с целью вербовки гражданских рабочих». Убийства евреев и партизан Штауффенберг не упоминал, но антиеврейская политика национал-социалистов явно усиливала критическое отношение к режиму многих представителей национал-консервативного Сопротивления. Большинство офицеров сами были антисемитами и, хотя в планы действий после успешного путча входило прекращение убийств, они не всегда предполагали прекращение дискриминации евреев. Тем не менее возмущение «планомерным истреблением людей», о котором заговорщики были осведомлены, как правило, лучше, чем население, было, несомненно, важным фактором, хотя и не это стало причиной заговора. Для консервативных противников нацистов решающим фактором было неизбежное поражение вермахта и связанное с ним падение Германии: «При сохранении нынешнего курса поражение и уничтожение связанной кровным родством субстанции неизбежны, – отмечал фон Штауффенберг. – Надвигающуюся гибель можно предотвратить только путем устранения нынешнего руководства… После смены режима важнейшая цель будет заключаться в том, чтобы Германия по-прежнему оставалась эффективным фактором в игре держав и, в частности, чтобы вермахт оставался пригодным инструментом в руках ее руководителей»[27].

Что касается внутренней политики, то часть заговорщиков, особенно из Крейзауского кружка, ставили во главу угла возвращение к правовому государству и идею создания союза государств Европы. С другой стороны, большинство новых концепций государственного и общественного устройства, обсуждавшихся в кругах заговорщиков, уже существовали раньше. Прежде всего, это были идеи, знакомые по концепциям Немецкой национальной народной партии и младоконсерваторов 1920‑х годов, о правлении сословно организованной элиты без парламентаризма, партий и общественных движений – без эксцессов капитализма, без современной культуры, но с гармоничной фольксгемайншафт, которая позволит преодолеть классовую борьбу и конфессиональное разделение: эта общность будет не капиталистической и не коммунистической, а немецкой. Многое здесь перекликалось с концепцией «реформы рейха», разработанной кабинетом министров при Папене и фон Шлейхере: «персональный внутренний социализм», обновление общества на христианских ценностях, сочетание народного движения и авторитарного руководства без свободных и равных выборов.

Возвращение к условиям Веймарской республики, с другой стороны, было совершенно немыслимо для большинства участников заговора, за исключением нескольких представителей социал-демократии и профсоюзов, таких как Юлиус Лебер и Карло Мирендорф, которые не обладали каким-либо значимым влиянием в движении. Правда, было достаточно и сторонников либеральных экономических идей, например Гёрделер. Однако идея демократического будущего в понимании западных демократий здесь если и прослеживалась, то в очень малой степени. Она была дискредитирована даже в рабочем движении.

Новые определяющие будущее устройство страны идеи не были разработаны в контексте 20 июля. Поскольку рабочее движение в нацистском государстве было подавлено и в значительной степени парализовано, новые проекты программ почти исключительно разрабатывались в эмиграции, например в Москве, где остатки руководства КПГ готовились к установлению коммунистической диктатуры после победы Красной армии. Основание в Советском Союзе пленными солдатами и офицерами вермахта Национального комитета «Свободная Германия» заставило немцев задуматься о возможности коммунистической альтернативы в Германии, несмотря на пропаганду Геббельса.

С другой стороны, группы эмигрантов, близких СДПГ, в основном собирались в западных странах, прежде всего в Великобритании, Скандинавии и США, и пытались сделать выводы из болезненного поражения 1933 года. В отличие от своих товарищей по партии, оставшихся в Германии, они смогли извлечь пользу из дебатов и социальных событий в демократических и плюралистических обществах принимающих их стран. Отказ от социально-революционной перспективы для Германии после национал-социалистов, категорическое выступление против сталинизма и советского коммунизма и идея создания межклассовой социал-демократической народной партии, которая объединит не только промышленных рабочих, были существенными элементами этой новой концепции развития. В плане внешней политики сближение со странами Западной Европы и с США стояло в одном ряду с концепцией нейтралитета. Необходимость плюралистической демократии и единого профсоюза во многом не подвергалась сомнению[28].

Таким образом, импульсы для перестройки Германии после Гитлера поступали извне: от победоносных армий союзников, которые принесли с собой свои политические системы и концепции порядка, и от немецких эмигрантов, которые в изгнании приобрели новые опыт и понимание. В давящей атмосфере закрытой Германии люди были сосредоточены на войне и выживании, и они были не в состоянии думать о том, каким должно быть будущее, пока не было уверенности в том, будет ли оно вообще.

Национал-социалисты, однако, скорее ожидали сопротивления с другой стороны: со стороны миллионов иностранцев в Германии. Каждый важный указ по этому вопросу начинался со ссылки на опасность «большевистского мятежа» среди иностранцев, а с весны 1943 года стали приниматься превентивные меры военной полиции и полиции безопасности в отношении возможных мятежей иностранцев. Когда заговорщики 20 июля 1944 года начали летом 1943 года планировать приготовления к захвату власти после успешного покушения на Гитлера, они разработали сценарий мобилизации всех военных сил рейха, с помощью которых они намеревались лишить власти национал-социалистическую партию и СС. Главным для них было обеспечить передислокацию войск и соответствующую логистическую подготовку так, чтобы у руководства режима и полиции безопасности не возникло никаких подозрений. Их расчет строился на предположении руководства рейха о возможных внутренних беспорядках в стране, которые могут быть вызваны восстанием примерно шести миллионов иностранных рабочих и военнопленных, находившихся в Германии в то время. Предпринимаемые меры предосторожности на случай подобного развития событий получили название операция «Валькирия». И они настолько соответствовали ожиданиям политического и военного руководства режима, что подготовка к государственному перевороту могла быть организована относительно безопасно под этим кодовым названием[29].

С другой стороны, среди населения Германии после 20 июля не было никаких признаков волнений или даже готовности к свержению существующей власти. Сообщения о настроениях скорее свидетельствовали о чувстве облегчения и радости среди населения из‑за того, что Гитлер пережил покушение почти невредимым. «Почти везде без исключения связь народа с фюрером укрепилась, как и доверие к руководству рейха», – гласили отчеты из регионов. Против убийства Гитлера выступали и не национал-социалисты, «потому что они были убеждены, что только фюрер может справиться со сложившейся ситуацией и что его смерть привела бы к хаосу и гражданской войне»[30]. Миф о фюрере явно поблек в результате развития событий на фронте и массированных бомбардировок, но все равно продолжал существовать.

ВОЙНА В ГЕРМАНИИ

Приказ Гитлера начать внезапное наступление на западе против британских и американских войск в декабре 1944 года стал предвестником последнего акта войны в Европе. На самом деле немецким частям удалось в течение нескольких дней прорвать оборону западных союзников и продвинуться почти до Динана, расположенного в 120 километрах к западу от границы Германии. Целью было быстро достичь Антверпена, отрезать войска союзников от их баз снабжения и, добившись тем самым их значительного ослабления, впоследствии также разгромить Красную армию, перебросив дополнительные силы на Восточный фронт. Фактически же в ходе Арденнского наступления немцы потеряли более 90 тысяч человек убитыми и ранеными и огромное количество техники.

Однако таким образом продвижение западных союзников в глубь территории рейха было задержано примерно на четыре недели. Это имело для них фатальные последствия. Ведь начавшаяся гонка союзников за возможность завладеть как можно большей территорией рейха имела целью подкрепить их позиции на переговорах «большой тройки» о разделе Германии, которые были назначены на 4 февраля в Ялте. Благодаря немецкому наступлению на Западном фронте, советская сторона получила значительное преимущество[31].

12 января 1945 года началось зимнее наступление советских войск. 570 тысячам человек с немецкой стороны противостояли примерно полтора миллиона солдат Красной армии, а на некоторых участках фронта соотношение сил составляло 1:20. У немецкого руководства не было никакой сколько-нибудь вразумительной стратегии на случай продвижения советских войск на немецкой территории. Попытки создавать отдельные укрепрайоны и удерживать их любой ценой приводили лишь к увеличению потерь с немецкой стороны, в то время как Красная армия просто обходила такие места стороной. Всего за две недели она стремительно продвинулась на 300 километров на запад. Уже 17 января она захватила Варшаву; 21 января она вошла на территорию рейха в Восточной Пруссии; 29 января дошла до Кёнигсберга. Только на Одере советские части были остановлены на несколько недель и возвели первые плацдармы у Кюстрина.

В этот момент, в феврале, западные союзники также начали запоздалое наступление на рейх и 6 марта захватили Кёльн. Теперь британские войска повернули на север, а американские – на восток и юг. Французские войска под верховным командованием генерала де Голля наступали на юго-западе, 4 апреля захватили Карлсруэ и продвинулись к швейцарской границе. 20 апреля американские войска взяли Нюрнберг, а через десять дней – Мюнхен, где группа немецкого Сопротивления тщетно пыталась добиться сдачи города без боя.

Финальная битва за Берлин началась 16 апреля и в итоге вылилась в двухнедельные уличные бои, в ходе которых было убито больше немецких гражданских лиц, чем во время всех воздушных налетов на город во время войны. Гитлер, укрывшийся в бункере рейхсканцелярии в Берлине с несколькими верными последователями, в итоге командовал лишь несколькими подразделениями в городе. Чтобы избежать участи Муссолини, который двумя днями ранее был казнен бойцами Сопротивления на озере Комо и тело которого было публично повешено за ноги в Милане, диктатор застрелился 30 апреля. Через неделю вермахт капитулировал.

На заключительном этапе войны насилие, которое Германия обрушила на страны континента, в беспрецедентных масштабах было направлено и против самого населения рейха – как со стороны нацистов, так и со стороны вражеских войск, которые теперь шаг за шагом завоевывали страну. До самого конца немецкие города подвергались разрушительным бомбардировкам союзников. Эта участь постигла и Дрезден, который до сих пор был пощажен. 13 и 14 февраля город пережил крупнейшую за все время войны бомбардировку зажигательными бомбами. Британские эскадрильи бомбардировщиков, которые больше не встречали отпор немецкой противовоздушной обороны, подожгли город во время первой ночной атаки и помешали тушению пожара во время второй.

На следующий день американские самолеты вновь атаковали город. Дрезден был полностью разрушен на протяжении пяти километров в длину и семи километров в ширину; в аду погибло от 25 тысяч до 30 тысяч человек. Большинство из них сгорели заживо[32].

На востоке немецкое гражданское население стало жертвой всесокрушающей яростной мести советских войск, которые почти два года шли на запад на протяжении более 1500 километров по западным территориям Советского Союза, ранее оккупированным вермахтом и в значительной степени опустошенным в ходе отступления, а теперь, перейдя границу Германии в Восточной Пруссии, вступили в неразрушенную, процветающую страну. В октябре 1944 года, когда советские войска ненадолго достигли восточной оконечности региона в районе Гумбиннена, они, прежде чем уйти из города, расстреляли около двадцати мирных жителей Неммерсдорфа. Это преступление, широко используемое нацистской пропагандой, усилило всеобщий страх перед русскими, и уже осенью 1944 года начались первые перемещения немецкого населения на запад, хотя и замаскированные, поскольку нацистские власти не готовили эвакуацию в соответствии со стратегией «народной войны».

После вступления Красной армии на территорию Германии в январе 1945 года население пережило период кровавых бесчинств, грабежей, мародерства и массовых изнасилований. Немецкий офицер Генрих фон Эйнзидель, один из активистов Национального комитета «Свободная Германия», был вместе с частями Красной армии и описал то, что пережил он и другие представители Национального комитета: «Они видели, как русские солдаты сжигали города и деревни. Они видели, как они расстреливали пленных и мирных жителей, насиловали женщин и забивали прикладами до смерти раненых в лазаретах… Столь неуемную жажду уничтожения, свидетелями которой они стали, не приходилось переживать ни одной цивилизованной стране». Число погибших немцев трудно определить. Точно установлено, что погибло более 24 тысяч человек; всего же в ходе этих бесчинств, вероятно, погибло более 90 тысяч человек. Число изнасилованных женщин только в Берлине составило более 100 тысяч; всего по всему рейху было изнасиловано до миллиона женщин[33].

Но не сообщения о бесчинствах советских солдат и многолетняя антибольшевистская пропаганда наводили ужас на жителей восточных регионов. Даже после сообщений о массовом убийстве мирных жителей в Неммерсдорфе, как сообщала СД, среди населения раздавались критические голоса, согласно которым «каждый мыслящий человек, видя эти кровавые жертвы, сразу же вспоминает о тех зверствах, которые мы совершали на вражеской территории, даже в Германии. Разве мы не уничтожали евреев тысячами?.. Тем самым мы показали нашим врагам, что они могут сделать с нами, если победят»[34].

Повсюду в Европе, где Красная армия продвигалась вперед, сотни тысяч немцев бежали на территорию рейха – из Словакии, Хорватии, Югославии, Румынии, но в первую очередь из восточных областей Германии. В период с января по май 1945 года более семи миллионов немцев бежали на запад из Восточной и Западной Пруссии, из Данцига, из Западной Померании, Восточного Бранденбурга и Силезии. При этом происходило нечто страшное: люди замерзали, попадали под обстрел вражеских самолетов или становились жертвами советских войск, когда те их настигали. В Восточной Пруссии беглецы пытались добраться до портовых городов в надежде, что их на кораблях вывезут на запад. В Данциге сотни тысяч солдат и беженцев оказались в ловушке и несколько дней ждали отправки, только в небольшом городке Пиллау их было 200 тысяч человек. Всего на военных кораблях удалось эвакуировать около 1,5 миллиона человек, однако немецкие корабли постоянно подвергались торпедированию советскими подводными лодками, например круизное судно «Вильгельм Густлофф» – тогда погибло 5300 человек; в результате потопления эвакуационных судов погибло около 20 тысяч беженцев.

После прибытия на запад для беженцев зачастую не находилось ни жилья, ни пропитания. Значительная часть бежавших, более миллиона человек, пытались весной вернуться в свои дома, но в основном безуспешно. Тем временем решения, принятые в Тегеране и Ялте, были подтверждены и расширены на консультациях держав-победителей в Потсдаме в июле 1945 года. Советский Союз настаивал на том, чтобы границы с Польшей были отодвинуты на запад до линии, установленной после Первой мировой войны. В результате новая Польша лишалась территории площадью около 180 тысяч квадратных километров. В качестве компенсации Польша должна была получить части Восточной и Западной Пруссии, Померании и Силезии площадью около 100 тысяч квадратных километров, в которых проживали почти исключительно немцы. Подобно тому как польское население должно было быть «переселено» на запад из восточной части Польши, вошедшей в состав Советского Союза, державы-победители договорились о «перемещении на территорию Германии немецкого населения или его частей, оставшихся в Польше, Чехословакии и Венгрии», добавив, что «любое такое перемещение должно осуществляться упорядоченным и гуманным образом»[35].

Однако на практике все происходило совсем иначе. Хотя «большая тройка» в Потсдаме планировала начать систематическое «переселение» немцев только в ноябре, новые администрации в Польше и Чехословакии фактически начали регистрировать немецкое население сразу после своего создания и депортировать его в кратчайшие сроки.

Часто это происходило с необычайной жестокостью, о чем свидетельствуют многочисленные воспоминания: «Невзирая на усталость стариков от бессонной ночи, нас гнали дальше по дороге. Нам почти не давали короткого перерыва на еду. С криками: „Немецкие свиньи, вперед!“ стреляли у нас за спинами, и в Райгерн мы прибыли в полдень, в палящий зной. Здесь наши рюкзаки снова перерыли и отобрали все, что хоть как-то могло быть полезным. После этого мы продолжили движение в сторону Порлица. Многие дети и больные не могли идти дальше, и их заставляли пинками и прикладами продолжать путь, пока они не падали без сил в придорожную канаву. Пощады не было и там… С нами обращались с предельной жестокостью. Наши ряды становились все реже и реже. На знойной жаре нам не давали даже попить воды. Даже грудных детей не давали кормить матери. Поэтому так много детей умерло в пути»[36].

Прежде всего в Чехословакии немцам предстояло испытать на себе те же формы дискриминации и репрессий, которые на протяжении многих лет применяла сама немецкая оккупационная власть: они должны были носить желтую нарукавную повязку с буквой «N» (Nemec – «немец»), им выдавался тот же продовольственный паек, который на протяжении многих лет немецкая оккупационная власть предоставляла евреям. Способ депортации также подчеркивал эту параллель: немцы должны были в течение нескольких часов явиться на вокзал с поклажей, которую они могли унести, и оттуда в товарных вагонах их отправляли на запад – но на свободу, а не на смерть.

Так начался исход немцев, который продолжался месяцами, а иногда и годами. Число беженцев и перемещенных лиц, стекавшихся во вновь образованные оккупационные зоны Германии, составило около 12 миллионов человек. Число погибших трудно определить, и уже сразу после начала войны оно вызывало политические споры. Точно можно установить гибель около 500 тысяч немцев, бежавших или изгнанных из стран Центральной и Юго-Восточной Европы, судьба еще 1,5 миллиона человек остается невыясненной. В это число входят около 600 тысяч гражданских лиц из числа немцев, депортированных Красной армией в Советский Союз для принудительных работ. Об их судьбе почти ничего не известно; предположительно, около половины из них погибли в заключении.

Политическое обоснование высылки было обусловлено дискуссиями на мирных переговорах в Париже после Первой мировой войны, когда, как уже говорилось выше, создание новых этнически однородных национальных государств по образцу Западной Европы превратило более 25 миллионов человек в Европе в «меньшинства». Турецко-греческий обмен населением, в ходе которого было изгнано и переселено более двух миллионов человек, явился предвестником нового способа решения проблемы меньшинств в Европе: создание этнически чистых национальных государств путем массового и насильственного изгнания национальных меньшинств. Гитлер взял этот принцип на вооружение в своей политике «этнических чисток» и радикализировал его до крайности, начиная с переселения поляков и привоза этнических немецких поселенцев и заканчивая депортацией европейских евреев, для которых в конечном счете больше не осталось мест для расселения.

Идея о том, что конфликты между этническими группами могут быть прекращены путем этнического разделения и масштабного обмена населением, доминировала и в дискуссиях союзников о предстоящем изгнании немцев с восточных территорий. Президент Рузвельт, например, подчеркивал, что будет предпринята попытка «удалить пруссаков из Восточной Пруссии, подобно тому как греки были переселены из Турции после последней войны». При этом, по мнению британского лейбориста Эттли, немцы «не имеют права апеллировать к моральным законам, которые они сами игнорировали». Переселения, несомненно, будут «очень, очень болезненными, но, возможно, они гораздо лучше, чем вечный очаг волнений среди людей, которые их ненавидят»[37].

На самом деле изгнание людей и отделение восточных территорий преследовали прежде всего цель морального и материального возмездия за бесконечную череду преступлений Германии в течение шести лет. Но, несомненно, в Центральной Европе существовали и традиции националистических споров, которые имели гораздо более давнее происхождение, чем 1939 или 1914 год, особенно по вопросу о существовании или несуществовании польского государства между Россией и Пруссией (Германией). И идея устранения постоянного источника смуты путем изгнания немцев из Центральной Европы с целью создания этнически стабильных и однородных государств была, конечно, очевидной в то время. Но сотни тысяч, а возможно, и миллионы смертей в результате изгнания немцев даже после окончания военных действий, не могли быть оправданы.

КОНЕЦ

В соответствии с идеей «народной войны» в сентябре 1944 года в Германии были спешно сформированы – партией, не вермахтом – состоявшие из молодых и пожилых мужчин отряды фольксштурма (народного ополчения), которые были брошены против войск союзников. Отряды фольксштурма были плохо вооружены, едва обучены и в большинстве своем не имели униформы. В то время как на Западном фронте такие подразделения часто разбегались после первого же контакта с противником, на востоке такие подразделения, к которым в некоторых случаях присоединялись отряды гитлерюгенда, вели ожесточенную борьбу с Красной армией – с соответствующим высоким числом потерь. Из 3,2 миллиона немецких солдат, погибших во время войны, более половины погибло в ее последний год: только c января по май 1945 года более 800 тысяч человек[38].

Распад государства фюрера сопровождался распадом бюрократических иерархий и военно-командных структур. Связанная с этим децентрализация полномочий по принятию решений привела к еще большему росту произвола. Любой, кто пытался уклониться от участия в боевых действиях в качестве солдата вермахта или фольксштурма, подвергался жестокому наказанию. В последние месяцы и недели войны повсеместно создавались военно-полевые суды, по приговору которых без особых доказательств публично вешали солдат, заподозренных в дезертирстве[39]. Насилие стало повсеместным и, главное, практически непредсказуемым для человека. Это касалось как солдат, так и гражданских лиц и уже не ограничивалось кругом «асоциальных элементов» или политических оппонентов, как это было несколько месяцев назад; равно как и резко возросло число тех, кто чувствовал себя вправе осуществлять тотальный террор.

В начале апреля 1945 года Гиммлер, теперь уже командующий Армией резерва, отдал приказ расстреливать всех мужчин в домах, где появлялся белый флаг, а это означало, что и военнослужащие вермахта теперь имели право убивать мирных жителей Германии без согласования с начальством. В качестве обвинителей или исполнителей выступали партийные функционеры, руководители органов власти и, наконец, даже ответственные за противовоздушную оборону – эдакая смесь из «погашения неоплаченных счетов, жажды власти и крайней агрессии», – так описал их мотивы историк Клаус-Дитмар Хенке. Гражданских лиц, требовавших сдачи города при приближении войск противника, например, или просто выражавших сомнения в окончательной победе, казнили – с картонной табличкой на шее: «Приговорен к смертной казни за трусость»[40].

Однако власть национал-социалистов уже не была безграничной. Например, в районе Харбург на окраине Гамбурга после очередного массированного воздушного налета один человек публично раскритиковал партийного функционера в форме: «Вы, коричневые партийные псы, вы все сжираете сами, у вас есть свои безопасные бункеры, где с вами ничего не может случиться». Человека предупредили, но больше с ним ничего не сделали. Авторитет властей здесь был исчерпан, а ожесточение людей было настолько глубоким, что они больше не опасались последствий за свои высказывания[41].

В Регенсбурге, напротив, после акции протеста против запланированной на 23 апреля эвакуации города крайсляйтер распорядился арестовать многих протестующих. Троих из них расстреляли, включая соборного проповедника. Здесь у представителей партии и вермахта еще оставалось пространство для маневра, и они пользовались своей неограниченной властью буквально до последней секунды. Затем они переоделись в гражданскую одежду и скрылись. Через четыре дня американцы заняли город[42].

Иностранные рабочие особенно пострадали от этого террора в последние недели войны. Если миллионы рабочих-иностранцев с самого начала войны рассматривались властями как угроза безопасности Германии, то на заключительном этапе войны страх перед ними превратился в настоящий психоз. Условия жизни иностранцев становились все хуже и хуже, особенно в промышленно развитых городах, подвергавшихся воздушным налетам. От бомбардировок страдали и лагеря иностранцев, расположенные в основном рядом с заводами; власти старались обеспечить всем необходимым пострадавшее немецкое население, но, как правило, не иностранцев. В результате резко возросло число иностранных рабочих, скитавшихся по городам без еды и крова и пытавшихся найти способ добраться до менее опасных сельских районов. В крупных городах гестапо уже не могло контролировать ситуацию с воровством продовольствия и нелегальными образованиями. В начале ноября 1944 года РСХА разрешило подчиненным управлениям без согласования приводить в исполнение смертные приговоры в отношении иностранцев, что привело к быстрому ужесточению мер преследования, в которых участвовали не только полицейские, но и солдаты, партийные функционеры и простые фольксгеноссен. В течение нескольких недель, начиная примерно с февраля 1945 года, это превратилось в настоящую войну гестапо против «банд иностранцев» в некоторых городах, например в Кёльне или в Рурской области, где десятки тысяч иностранцев пытались бежать на восток.

В марте – апреле по всей Германии совершались массовые убийства иностранцев. Нередко перед тем как переодеться в гражданское сотрудники гестапо или полиции порядка расстреливали группы иностранцев, ожидавших на окраине города, в лесу или в разбомбленных домах прихода союзных войск. Мотивы у них были самые разные: наказание за реальные или предполагаемые грабежи и диверсии, «защита населения» от яростной мести иностранных, особенно советских, рабочих после прихода союзных войск, «месть» за бомбардировки немецких городов; но часто причиной таких действий были апокалиптические настроения: если ты сам уже на краю гибели, то хочешь перед своим концом убить как можно больше врагов, даже если это беззащитные восточные рабочие. Британские, американские и советские войска находили по всей Германии свежие братские могилы, в которых иногда лежали сотни иностранных рабочих, убитых в последний момент. Общее число подневольных рабочих, убитых в ходе массовых расправ на заключительном этапе войны, неизвестно; по разным оценкам, оно составляет от десяти до тридцати тысяч человек[43].

Но больше всего пострадали узники концлагерей. К концу войны размах лагерей СС приобрел огромные масштабы: в январе 1945 года в них содержалось более 700 тысяч заключенных. Число евреев среди них можно оценить лишь примерно, но, по разным оценкам, оно составляло около 250 тысяч. Начиная с лета 1944 года немецкие власти приняли решение не убивать часть евреев сразу, а переправлять их в рейх для работы на военных предприятиях, в том числе около 100 тысяч венгерских евреев, доставленных в Аушвиц. Большинство заключенных было распределено по более чем 600 лагерям-спутникам основного концентрационного лагеря. Осенью 1944 года в Аушвице и его лагерях-спутниках все еще находилось около 150 тысяч заключенных, большинство из которых составляли евреи, а также русские и поляки.

Согласно приказу Гиммлера от июня 1944 года, лагеря должны были эвакуироваться при приближении противника, а заключенные – отправляться в концентрационные лагеря в тылу. Если лагерю грозила опасность быть захваченным врагом и эвакуация уже не представлялась возможной, всех заключенных следовало убить[44]. С приближением Красной армии на востоке, а затем западных союзников в Западной и Южной Германии этот приказ выполнялся. Как правило, это делалось в большой спешке и с беспрецедентным организационным хаосом. Командование переходило к нижним чинам СС, перед которыми теперь стояла задача переправить десятки тысяч пленных, в основном пешком, в глубь рейха. Это нужно было сделать как можно быстрее, чтобы не попасть в руки противника. В некоторых случаях неспособных к пешему переходу больных узников оставляли, но в большинстве случаев их убивали. Тех из заключенных, кто не выдерживал тяжелых маршей, длившихся днями, а иногда и неделями, расстреливали или забивали до смерти. Более половины эвакуированных заключенных погибли: они либо были убиты, либо умерли от истощения и болезней.

В Берген-Бельзене (Нижняя Саксония) эсэсовцы создали концентрационный лагерь, в который теперь со всех концов свозили выживших после эвакуации узников концлагерей. В быстро переполнившемся лагере молниеносно распространился тиф, и за последние четыре с половиной месяца войны здесь умерло более 35 тысяч заключенных. В лагере Дора-Миттельбау в Тюрингии, куда в последние недели войны были доставлены тысячи эвакуированных заключенных, царил ад насилия и смерти. Прибывших заключенных запихнули в туннели, созданные для производства ракет ФАУ-1 и ФАУ-2; больше не было ни еды, ни убежища. Наконец, оставшиеся в живых заключенные были эвакуированы и перевезены в Берген-Бельзен, где большое количество из них умерли от тифа. Меньшее количество заключенных из Доры было эвакуировано в город Гарделеген. Там местный крайсляйтер заявил, что пленные представляют опасность для немецкого населения. С помощью служащих вермахта и Имперской службы труда он отделил от остальных около тысячи заключенных, и их отвели в сарай. Сарай подожгли, и заключенные сгорели заживо.

Из более чем 700 тысяч узников концлагерей, зарегистрированных в январе 1945 года, до конца войны умерло около 300 тысяч. Многих еще убивали немецкие охранники концлагерей, когда освободители были уже в нескольких километрах от ворот лагеря. Только с приходом союзных войск выжившие узники концлагерей оказались в безопасности. Перед американскими, русскими или британскими солдатами предстала ужасная картина: горы трупов, истощенные и больные узники. Эти кадры вскоре обошли весь мир и дали представление о реальности национал-социалистического правления. Однако многим заключенным требовалось время, чтобы привыкнуть к жизни на свободе после освобождения. Примо Леви, бывший узником Аушвица, писал так: «Свобода. Брешь в колючей проволоке дала нам конкретное представление о том, что это такое. Это означало, что больше никаких немцев, никакой селекции, никакой работы, никаких побоев, никаких перекличек, а позже, возможно, и возвращение домой. Но чтобы убедить себя в этом, требовались усилия, и ни у кого не было времени, чтобы насладиться этим. Вокруг были лишь разрушение и смерть»[45].

ПОСЛЕ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА

Третий рейх поставил перед собой цель реализовать радикальную альтернативу буржуазно-либеральному обществу, которое после мировой войны и мирового экономического кризиса почти во всей Европе считалось несостоятельным. В Германии больше, чем в других странах, с одной стороны, потому что здесь внедрение современного индустриального общества происходило особенно быстро и решительно, а с другой стороны, потому что национальные и социальные противоречия чрезвычайно обострились в результате проигранной Первой мировой войны.

При этом национал-социализм пришел к власти не в результате выборов, а на поздней стадии Веймарской республики благодаря концентрированным усилиям части традиционной элиты, которая, пытаясь сохранить свою власть и сферы влияния в борьбе с демократической республикой и государством всеобщего благосостояния, вступила в союз с радикально-националистическим, воинственным сплоченным движением правых. Этот союз позволил им сохранить власть ценой собственной интеграции в нацистскую систему власти. В результате, однако, не нацистский режим стал зависеть от элит, а элиты от нацистского режима. В этом контексте террор первых лет был функциональным, поскольку он уничтожил силовые базы политических противников, ликвидировал политические структуры республики и запугал потенциальных инакомыслящих.

В новом государстве желаемое единство воли должно было быть установлено через «государство фюрера» (Führerstaat), социальное единство – через фольксгемайншафт, национальное величие – через перевооружение и военный реванш. В этом процессе государство фюрера заменило разделение властей, баланс интересов и компромисс единой волей, направляемой сверху вниз. Против гражданского принципа плюрализма и баланса интересов стоял военный принцип командования и послушания, который казался более подходящим для вызовов современного индустриального общества, чем сложное уравновешивание интересов и взвешивание возможностей в либеральной демократии.

Концепция фольксгемайншафт, уже широко распространенная в политических лагерях с начала века, включала в себя неприятие современного общества с его социальными и конфессиональными контрастами, критику партийного государства и современной культуры, а также видение гармоничного национального сообщества. Это не было германской особенностью; можно говорить о гегемонии идеи национального сообщества в 1930‑х годах: политико-идеологическое противодействие росту идеи классовой борьбы в годы до и после Первой мировой войны почти во всей Европе. Национал-социалисты взяли эту идею на вооружение, выдвинув постулаты равенства и всеобщего благосостояния, обеспеченного государственными льготами, но равенство это должно было основываться на расовой сегрегации и преследовании политических инакомыслящих. Вследствие иерархизации общества не по социальным, а по этническим или расовым критериям, большой круг привилегированных фольксгеноссен противопоставлялся небольшой части тех, кто подлежал исключению, на кого возлагалась ответственность за проблемы современной эпохи: «асоциальных личностей», инвалидов и, прежде всего, евреев.

Главной целью национал-социалистов, помимо расово иерархизированного фольксгемайншафт, было восстановление национального величия в результате военного реванша. В этом цели Гитлера отличались от целей его национал-консервативных союзников. Его желание расширить жизненное пространство для немцев за счет захвата территорий на востоке, не находило у них поддержки. Быстрая и полная переориентация экономики и финансов на подготовку к войне привела к бурному возрождению германской экономики, но так же быстро и к безнадежному перенапряжению ресурсов, в результате завоевательная война была уже не возможным развитием событий, а стала необходимостью. В то же время значительные успехи германской ревизионистской политики были основаны на неограниченной готовности диктатора идти на риск; поэтому ее конец был предсказуем на ранней стадии. Но благодаря ей режим завоевал большой авторитет среди населения и, наряду с экономическим подъемом, эта политика легла в основу распространяющегося мифа о фюрере.

Для немцев самым важным опытом нацистской эпохи оказалась экономическая стабилизация после двадцати пяти лет непрерывных кризисов. Национал-социалистическое «экономическое чудо» и связанное с ним улучшение условий жизни, а также прекращение уличных столкновений помогли привязать к режиму все большие слои населения, и даже те, кто продолжал находиться в оппозиции к Гитлеру и знал, какими путями были достигнуты эти успехи, извлекли из них пользу. Ничто так не укрепляло политическую лояльность по отношению к национал-социалистам, как экономическая стабилизация страны.

С этим связан и опыт продвижения по службе, полученный, прежде всего, во время войны. Это касалось не только военных и партийного аппарата, но и руководителей небольших подразделений, например в молодежных организациях гитлерюгенда. Таким образом, война ускорила смену поколений и обретение социального и культурного опыта в контакте с чужеродными реалиями. Такие переживания, как военная служба, плен, эвакуация или депортация, отрывают людей от ранее очень крепких связей с социальными, политическими, конфессиональными и, отчасти, региональными привязанностями и, несмотря на их общность, в первую очередь означают персонализацию судьбы каждого человека.

С началом войны постулаты о социальном равенстве отошли на второй план; вместо этого, несмотря на все обещания, нацистское общество было построено на привилегиях для определенных кругов и на коррупции. Поскольку формальные структуры были разрушены, сложилась идеальная обстановка для расцвета произвола и криминального мздоимства, которые все больше определяли жизнь в Германии. И это нашло свое максимальное выражение в безграничном произволе немцев на оккупированных восточных территориях. Не опыт равенства, а опыт получения преимуществ в результате неравенства по расовому признаку стал причиной выживания идеи «фольксгемайншафт».

Основным элементом нацистского государства было насилие, и с началом войны все еще сдерживающие его контрсилы отпали. Однако нацистский режим ни политически, ни идеологически не был способен построить реалистичную перспективу объединенной под его руководством Европы, хотя в оккупированных странах также были силы, готовые пойти на соглашение с гитлеровским рейхом – террор был слишком жестоким, экономическая эксплуатация слишком безудержной. Десятки тысяч убитых инвалидов в Германии с самого начала показали готовность режима к государственному массовому убийству. Политика переселения в Польшу, преследование евреев по всей Европе, колониальная политика истребления и голода в Советском Союзе и, наконец, начало геноцида против европейских евреев обозначают этапы политики убийства, размах которой вышел за все известные ранее рамки. В ходе этого процесса между нацистским руководством и частью населения Германии возникло своеобразное сообщничество, и связь эта не была разорвана до самого конца. В итоге Германия погрузилась в ад насилия, которое теперь обернулось и против самих немцев.

Масштабы разрушений, количество убитых и павших на фронте, искалеченных и раненых, бездомных, беженцев, сирот в конце войны не имели исторических аналогов. Европа была опустошена в значительной степени от Атлантики до Крыма. Яростные бомбардировки, развал фронтов, разгул насилия в последние месяцы войны лишили немцев иллюзий относительно исхода войны.

От национал-социалистического контрпроекта либерально-капиталистической системы ничего не осталось. Германского государства больше не существовало, и будущее немцев было совершенно неопределенным.

Примечания

1

Под «модерном» здесь и далее понимается не архитектурный стиль, а вся общественная, политическая, экономическая и культурная эпоха между Промышленной революцией и переходом к постиндустриальному обществу, называемая в немецком языке словом die Moderne. Этому существительному соответствует прилагательное modern, которое здесь переводится как «модерный» (Примеч. пер.).

1

В соответствии с мировой практикой, здесь и далее в переводе используется немецкое название Аушвиц для этого концентрационного лагеря и лагеря смерти, поскольку он, в отличие от польского городка Освенцима, являлся немецким учреждением. Словом «депортация» (а также иногда «эвакуация») в нацистской Германии, в отличие от СССР, обозначалась насильственная транспортировка людей в концентрационный лагерь или лагерь уничтожения (Примеч. пер.).

2

Имеется в виду первое немецкое издание книги, вышедшее в 2014 году (Примеч. пер.).

1

Helfferich, Deutschlands Volkswohlstand 1888–1913. S. 6, 123–125. В 1915 году Гельферих как статс-секретарь в Имперском казначействе отвечал за финансирование войны; в 1916 году, при канцлере Бетман-Гольвеге, он в качестве министра внутренних дел и вице-канцлера ведал всей экономической стороной войны. После Версальского мира он отошел от позиций либерализма и, состоя в Немецкой национальной народной партии, решительно выступал против Веймарской республики; о нем см. также Williamson, Karl Helfferich.

2

Conrad, Globalisierung. S. 27–52; David Blackbourn: Das Kaiserreich transnational. Eine Skizze // Conrad/Osterhammel (Hg.) Das Kaiserreich transnational. S. 302–324; Torp, Die Herausforderung der Globalisierung. S. 27–50.

3

Ко всему абзацу – см.: Fisch, Europa. S. 237 ff.; Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 3. S. 547–699; Wolfram Fischer: Wirtschaft und Gesellschaft Europas 1850–1914 // idem. (Hg.) Europäische Wirtschafts- und Sozialgeschichte. S. 1–207.

4

Hohorst/Kocka/Ritter (Hg.) Materialien. S. 66–68.

5

Max Rolfes: Landwirtschaft 1850–1914 // Aubin/Zorn (Hg.) Handbuch. Bd. 2. S. 495–526; Hohorst/Kocka/Ritter (Hg.) Materialien. S. 42–44; Henning, Landwirtschaft. Bd. 2. S. 113–174.

6

Wolfram Fischer: Bergbau, Industrie und Handwerk 1850–1914 // Aubin/Zorn (Hg.) Handbuch. Bd. 2. S. 527–562, здесь S. 543–550.

7

Hobsbawm, Das imperiale Zeitalter. S. 305–328; Tannenbaum, Neunzehnhundert. S. 12–52; Romein, The Watershed of Two Eras. P. 324–339; Wilhelm Treue: Die Technik in Wirtschaft und Gesellschaft 1800–1970 // Aubin/Zorn (Hg.) Handbuch. Bd. 2. S. 51–121, здесь S. 51–105; Wetzel, Naturwissenschaften und chemische Industrie; König/Weber, Netzwerke, Stahl und Strom. S. 314–392; Sandgruber, Strom der Zeit.

8

Mann (Hg.) Medizin, Naturwissenschaft, Technik. S. 52–68; Woller, Aufbruch ins Heute. S. 118–159.

9

Ben-David, The Scientist’s Role in Society. P. 188 f.

10

McClelland, State, Society and University. P. 233–340; Konrad Jarausch: Universität und Hochschule // Berg (Hg.) Handbuch der deutschen Bildungsgeschichte. Bd. 4. S. 313–345.

11

Siegrist/Kaelble/Kocka (Hg.) Europäische Konsumgeschichte. S. 245–266; Moser, Geschichte des Autos. S. 67–86; Thomas, Telefonieren in Deutschland. S. 55–138; Elsaesser, Filmgeschichte. S. 94–124.

12

Marschalck, Bevölkerungsgeschichte. S. 27–52; Brüggemeier, Leben vor Ort; Bade, Vom Auswanderungsland zum Einwanderungsland? S. 17–28; Mommsen, Bürgerstolz und Weltmachtstreben. S. 62–67.

13

Krabbe, Die deutsche Stadt. S. 68–98; Reulecke, Geschichte der Urbanisierung. S. 68–146; Hohorst/Kocka/Ritter (Hg.) Materialien. S. 15–56.

14

Kocka (Hg.) Bürgertum im 19. Jahrhundert, прежде всего Bd. 2: Wirtschaftsbürger und Bildungsbürger. S. 9–34; idem. (Hg.) Bürger und Bürgerlichkeit. S. 101–120; Blackbourn/Evans (Ed.) The German Bourgeoisie. P. 1–45.

15

Ritter/Tenfelde, Arbeiter im Deutschen Kaiserreich. S. 467–536; Langewiesche/Schönhoven (Hg.) Arbeiter in Deutschland. S. 7–36.

16

Ritter/Tenfelde, Arbeiter im Deutschen Kaiserreich. S. 113–154; Hentschel, Wirtschaft und Wirtschaftspolitik. S. 62–81; Rothenbacher, Soziale Ungleichheit. S. 180–207.

17

Reif, Adel im 19. und 20. Jahrhundert. S. 96–99; Jürgen Laubner: Zwischen Industrie und Landwirtschaft. Die oberschlesischen Magnaten aristokratische Anpassungsfähigkeit und Krisenbewältigung // Reif (Hg.) Ostelbische Agrargesellschaft. S. 251–266; Wagner, Bauern, Junker und Beamte. S. 499–526; Heß, Junker und bürgerliche Großgrundbesitzer. S. 27–42.

18

Max Rolfes: Landwirtschaft 1850–1914 // Aubin/Zorn (Hg.) Handbuch. Bd. 2. S. 495–526; Wolfgang Kaschuba: Peasants and Others. The Historical Contours of Village Class Society // Evans/Lee (Ed.) The German Peasantry. P. 235–264; Hans-Jürgen Puhle: Lords and Peasants in the Kaiserreich // Moeller (Ed.) Peasants and Lords. P. 81–109; Henning, Landwirtschaft und ländliche Gesellschaft. Bd. 2. S. 113–174.

19

Weber, Die Lage der Landarbeiter. S. 68–108; Kocka, Arbeitsverhältnisse und Arbeiterexistenzen. S. 147–219; Plaul, Landarbeiterleben. S. 147–278; Jacobeit/Mooser/Sträth (Hg.) Idylle oder Aufbruch? S. 263–276.

20

Fisch, Europa. S. 236–271.

21

Mark Twain: Das deutsche Chicago // idem, Der berühmte Springfrosch. S. 119–135, здесь S. 119.

22

Rehbein, Leben eines Landarbeiters. S. 65.

23

Alexander Granach [d. i. Jessaia Gronach]: Da geht ein Mensch, цит. по: Glatzer, Das Wilhelminische Berlin. S. 128.

24

Siemens, Zeitalter. S. 95 f.

25

Krafft-Ebing, Nervosität und neurasthenische Zustände. S. 10; Lamprecht, Deutsche Geschichte. S. 170–172; Radkau, Das Zeitalter der Nervosität. S. 19–73; Nolte, Ordnung der deutschen Gesellschaft. S. 61–77; Borscheid, Tempo-Virus. S. 215–238.

26

Bollenbeck, Tradition, Avantgarde, Reaktion. S. 99–193; Hepp, Avantgarde; Bergmann, Agrarromantik und Großstadtfeindschaft. S. 33–173; Beßlich, Wege in den «Kulturkrieg». S. 1–44.

27

Rohkrämer, Eine andere Moderne. S. 217–342.

28

Nipperdey, Deutsche Geschichte 1866–1918. Bd. 1. S. 428–530; Marbach, Säkularisierung und sozialer Wandel. S. 41–90.

29

Sieder, Sozialgeschichte der Familie. S. 125–145; Borscheid/Teuteberg (Hg.) Ehe, Liebe, Tod. S. 66–79; Saul u. a. (Hg.) Arbeiterfamilien im Kaiserreich. S. 5–68; Eric Hobsbawm: Kultur und Geschlecht im europäischen Bürgertum // Frevert (Hg.) Bürgerinnen und Bürger. S. 175–189; Mitterauer, Sozialgeschichte der Jugend. S. 96–161; Buske, Fräulein Mutter und ihr Bastard. S. 31–88.

30

Stümke, Homosexuelle in Deutschland. S. 21–52; Michael Kandora: Homosexualität und Sittengesetz // Herbert (Hg.) Wandlungsprozesse. S. 379–401; Hommen, Sittlichkeitsverbrechen. S. 23–34; Blasius, Ehescheidungen in Deutschland. S. 127–154; Mosse, Nationalismus und Sexualität. S. 63–83.

31

Huret. Berlin, um Neunzehnhundert. S. 76.

32

Clark, Wilhelm II. S. 81–209; Straub, Kaiser Wilhelm II. S. 131–184.

33

John, Reserveoffizierskorps. S. 279–340; Rohkrämer, Militarismus. S. 83–174; Frevert, Die kasernierte Nation. S. 139–301.

34

Ritter/Tenfelde, Arbeiter im Deutschen Kaiserreich. S. 86–94; Tenfelde, Arbeiter und Arbeiterbewegung. S. 13–62.

35

Granach, Da geht ein Mensch. S. 185–198.

36

Kleßmann, Polnische Bergarbeiter; Herbert, Geschichte der Ausländerpolitik. S. 74–84; Hoerder, Cultures in Contact. P. 436–442; idem./Nagler (Ed.) People in Transit. P. 127–226.

37

Knud Ahlborn: Das Meißnerfest der Freideutschen Jugend [1913] // Kindt (Hg.) Grundschriften. S. 105–115, цит. S. 109; Herrmann (Hg.) «Mit uns zieht die neue Zeit»; Laqueur, Jugendbewegung; Koebner/Janz/Trommler (Hg.) Mythos Jugend; Detlev Peukert: «Mit uns zieht die Neue Zeit». Jugend zwischen Disziplinierung und Revolte // Nitschke u. a. (Hg.) Jahrhundertwende. Bd. 1. S. 176–202.

38

Zweig, Die Welt von gestern. S. 45, 50 f.

39

Anz/Stark (Hg.) 1910–1920 Expressionismus; Helmut Kreuzer: Eine Epoche des Übergangs // idem. (Hg.) Jahrhundertende Jahrhundertwende. S. 1–32; Bollenbeck, Tradition, Avantgarde, Reaktion. S. 99–193.

40

Nipperdey, Deutsche Geschichte 1866–1918. Bd. 1. S. 782; Breuer, Ästhetischer Fundamentalismus. S. 21–94; Karlauf, Stefan George. S. 253–462; Raulff, Kreis ohne Meister. S. 9–29.

41

Thomas Mann: Leiden und Größe Richard Wagners [1933] // idem, Gesammelte Werke. Bd. 10. S. 346–409, цитата – S. 402.

42

Hepp, Avantgarde; Rohkrämer, Eine andere Moderne. S. 37–116; Beßlich, Wege in den «Kulturkrieg». S. 119–191; Stern, Kulturpessimismus. S. 127–222; Bollenbeck, Tradition, Avantgarde, Reaktion. S. 11–43.

43

Kuhn, Die deutsche Arbeiterbewegung. S. 90–106; Ritter/Tenfelde, Arbeiter im Deutschen Kaiserreich. S. 679–780.

44

Hildermeier, Geschichte der Sowjetunion. S. 44–47, 178–182.

45

Hobsbawm, Nationen und Nationalismus. S. 121–154; Wehler, Nationalismus. S. 62–89; Anderson, Imagined Communities. P. 50–66.

46

Stern, Kulturpessimismus. S. 24–222; Mosse, Die völkische Revolution; Hein, Die Brücke ins Geisterreich. S. 132–195.

47

Verhandlungen des Reichstags, Stenographische Berichte 290 (1913). S. 5282; Gosewinkel, Einbürgern und Ausschließen. S. 278–294; Herbert, Ausländerpolitik. S. 68–73.

48

Karady, Juden in der europäischen Moderne. S. 174–202; Volkov, Deutsche Juden. S. 1–8; Lowenstein u. a., Umstrittene Integration. S. 193–277; Jochmann, Gesellschaftskrise und Judenfeindschaft. S. 30–98.

49

Ludwig Klages: Mensch und Erde [1913] // Idem, Sämtliche Werke, Philosophie II. Bd. 3. S. 614–636, цитаты – S. 616, 621, 623; я опираюсь также на следующие работы о Клагесе: Lieber, Kulturkritik und Lebensphilosophie; Schröder, Ludwig Klages; Brinkmann, Ludwig Klages; Leo, Wille zum Wesen.

50

Ludwig Klages: Heidnische Feuerzeichen. Aufruf zur Wahrung und Förderung heidnischer Lebenselemente [1900], цит. по: Brinkmann, Ludwig Klages. S. 79.

51

Ludwig Klages: Typische Ausdrucksstörungen und der hysterische Charakter [1904] // idem, Sämtliche Werke, Graphologie I. Bd. 7. S. 83–118, цит. S. 87–89, 92 f., 94.

52

Darwin, Über die Entstehung der Arten; Haeckel, Anthropogenie oder Entwicklungsgeschichte; idem, Die Welträtsel.

53

Schallmayer, Vererbung.

54

Grotjahn, Krankenhauswesen und Heilstättenbewegung. S. 4; Nadav, Die Politik der Sozialhygiene; Schwartz, «Proletarier» und «Lumpen».

55

Fisch, Europa. S. 297–301.

56

Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 4. S. 203.

1

Theodor Fontane an Georg Friedlaender, 1.5.1890 // idem, Briefe an Georg Friedländer. S. 170–173, цитата S. 171 f.

2

Бундесрат, или союзный совет – верхняя палата парламента в Германии (Примеч. пер.).

3

Реплика принадлежала депутату от Немецкой консервативной партии Эларду фон Оденбургу-Янушау. Der Abgeordnete Elard von Odenburg-Januschau (Deutschkonservative Partei) am 9.01.1910 im Reichstag. Verhandlungen des Reichstags. Stenographische Berichte 259 (1910). S. 898. О нижеследующем Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 3. S. 848–1168; Nipperdey, Machtstaat vor der Demokratie. S. 85–109; Mommsen, Bürgerstolz; Winkler, Der lange Weg. Bd. 1. S. 213–265; Fisch, Europa. S. 75–98; Müller/Torp (Hg.) Das deutsche Kaiserreich; Retallack (Ed.) Imperial Germany, 1871–1918; Conrad/Osterhammel (Hg.) Das Kaiserreich transnational; Frie, Das Deutsche Kaiserreich; Ullmann, Politik im deutschen Kaiserreich.

4

Nipperdey, Machtstaat vor der Demokratie. S. 109–200; Jeserich u. a. (Hg.) Deutsche Verwaltungsgeschichte. Bd. 3. S. 109–127.

5

Henning, Landwirtschaft und ländliche Gesellschaft. Bd. 2. S. 113–174; Prass (Hg.) Ländliche Gesellschaften.

6

Loth (Hg.) Deutscher Katholizismus; idem, Katholiken im Kaiserreich; Clark (Hg.) Kulturkampf.

7

Ritter/Tenfelde, Arbeiter im Deutschen Kaiserreich. S. 679–780; Welskopp, Banner der Brüderlichkeit. S. 419–461; Tenfelde (Hg.) Arbeiter und Arbeiterbewegung.

8

Haupt/Hausen, Die Pariser Kommune.

9

Welskopp, Banner der Brüderlichkeit. S. 668–711.

10

Черный был цветом политических католиков (Партии центра), голубой – цветом прусских консерваторов (Примеч. пер.).

11

Ritter, Der Sozialstaat. S. 61–87; Hentschel, Geschichte der deutschen Sozialpolitik. S. 11–54; Hennock, The Origin of the Welfare State. P. 182–211; Christoph Conrad: Wohlfahrtsstaaten im Vergleich // Haupt/Kocka (Hg.) Geschichte und Vergleich. S. 155–180.

12

Fisch, Europa. S. 272–301.

13

Hildebrand, Deutsche Außenpolitik 1871–1918. S. 27–52; Frie, Kaiserreich. S. 56–68; Schneider, Die deutsche Rußlandpolitik.

14

Conrad, Globalisierung und Nation. S. 27–52.

15

Hobsbawm, Nationen und Nationalismus. S. 25–58; Breuilly, Nationalismus und moderner Staat. S. 235–316; Walkenhorst, Nation, Volk, Rasse. S. 38–79.

16

Van Laak, Über alles. S. 22–47, 70–103; Eckert, Kolonialismus. S. 100–104; Kundrus, Moderne Imperialisten. S. 27–42; Geulen, Wahlverwandte. S. 309–367; Conrad, Deutsche Kolonialgeschichte. S. 22–37; Kundrus (Hg.) Phantasiereiche.

17

Walkenhorst, Nation, Volk, Rasse. S. 226–249; Hering, Konstruierte Nation. S. 109–219; Oldenburg, Der Deutsche Ostmarkenverein. S. 70–183; Breuer, Die Völkischen in Deutschland. S. 147–264; Rohkrämer, Militarismus. S. 27–82.

18

Revidiertes Programm der Deutsch-Konservativen Partei (Tivoli-Programm) // Treue, Parteiprogramme. S. 87–90, цитата S. 88 f.

19

Puhle, Agrarische Interessenpolitik. S. 143–212.

20

Epkenhans, Die wilhelminische Flottenrüstung. S. 15–30; Hobson, Maritimer Imperialismus; Eley, German Right.

21

Denkschrift des Staatssekretärs des Reichsmarineamts, Kontreadmiral Tirpitz, Juli 1897 // Berghahn/Deist (Hg.) Rüstung. S. 122–127, цитата S. 122.

22

Tirpitz, Erinnerungen. S. 52.

23

Helfferich, Deutschlands Volkswohlstand. S. 126.

24

Hull, Absolute Destruction. P. 5–90; Zeller/Zimmerer (Hg.) Völkermord in Deutsch-Südwestafrika.

25

Theodor Mommsen: Was uns noch retten kann // Die Nation 20 (1902). S. 163 f., цитата S. 163.

26

Ritter/Tenfelde (Hg.) Arbeiter im Deutschen Kaiserreich. S. 691–716; Tenfelde (Hg.) Arbeiter und Arbeiterbewegung. S. 507–659; Lösche, Bolschewismus. S. 23–99.

27

Öffentlicher Aufruf gegen das preußische Dreiklassenwahlrecht, «Für die Preußische Wahlreform» // Berliner Tageblatt Nr. 260, 07.12.1909.

28

Dick Geary: Protest and Strike. Recent Research on «Collective Action» in England, Germany and France // Tenfelde (Hg.) Arbeiter und Arbeiterbewegung. S. 363–387; Lösche, Bolschewismus. S. 34–47.

29

Gustav Noske im Reichstag, 10.06.1913. Verhandlungen des Reichstags. Stenographische Berichte 290 (1913). S. 5434.

30

Frymann (настоящее имя Генрих Клас), Wenn ich der Kaiser wär; Walkenhorst, Nation, Volk, Rasse. S. 81–101, здесь S. 89–91.

31

Aly, Warum die Deutschen?. S. 73–108.

32

Jochmann, Gesellschaftskrise; Mosse, Völkische Revolution; Bergmann, Geschichte des Antisemitismus. S. 41–51; Aly, Warum die Deutschen?. S. 109–143.

33

Stevenson, Armaments. P. 64–111.

34

Cp. Ruedorffer (настоящее имя Kurt Riezler), Grundzüge der Weltpolitik; cp. Hillgruber, Riezlers Theorie.

35

Boeckh, Von den Balkankriegen zum Ersten Weltkrieg; Mombauer, The Origins; Joll, Die Ursprünge.

36

Brief Bassermanns an Kiderlen-Waechter, 24.07.1911, цит. по: Werneke, Wille. S. 33.

37

Von Bernhardi, Deutschland und der nächste Krieg. S. 18; Posr: цит. по: Winkler, Der lange Weg. Bd. 1. S. 316; August Bebel am 09.11.1911 im Reichstag. Verhandlungen des Reichstags. Stenographische Berichte 268 (1911). S. 7730.

38

Besprechung am 08.12.1912 // Müller, Der Kaiser. S. 125.

39

Theobald von Bethmann-Hollweg, Dok. 3, vertrauliche Mitteilung des Reichskanzlers an den Botschafter in London, 16.06.1914 // Kautsky/Montgelas/Stücking (Hg.) Dokumente zum Kriegsausbruch. Bd. 1. S. 3–5, здесь S. 4; о нижеследующем см.: Clark, Sleepwalkers. P. 475–708; Winkler, Geschichte des Westens. S. 1148–1188; Mommsen, Bürgerstolz. S. 450–564; Keegan, Der Erste Weltkrieg. S. 41–110.

40

Clark, Sleepwalkers. P. 624–708. Mombauer, The Origins of the First World War. P. 21–77.

41

Storz, Kriegsbild und Rüstung. S. 369–373.

42

Moltke, Erinnerungen, Briefe, Dokumente. S. 308; Förster, Der deutsche Generalstab. S. 61–95; Afflerbach, Dreibund. S. 824; Wolfgang J. Mommsen: Der Topos vom unvermeidlichen Krieg. Außenpolitik und öffentliche Meinung im Deutschen Reich im letzten Jahrzehnt vor 1914 // idem. (Hg.) Der autoritäre Nationalstaat. S. 380–406.

1

О нижеследующем см.: Hirschfeld/Krumeich/Renz (Hg.) Enzyklopädie Erster Weltkrieg; Hörne (Ed.) Companion; Winkler, Der lange Weg. Bd. 1. S. 329–370; Winkler, Geschichte des Westens. Bd. 1. S. 15–122; Mommsen, Bürgerstolz. S. 564–827; Chickering, Das Deutsche Reich und der Erste Weltkrieg; Herwig, The First World War; Strachan, The First World War. Vol. 1; Mommsen, Urkatastrophe; Berghahn, Der Erste Weltkrieg; Salewski, Der Erste Weltkrieg.

2

Gerald D. Feldman, Die sozialen und politischen Grundlagen der wirtschaftlichen Mobilmachung in Deutschland 1914–1916 // idem./Rosenberg (Hg.) Vom Weltkrieg zur Weltwirtschaftskrise. S. 13–35.

3

Hew Strachan: The War Experienced: Command, Strategy, and Tactics, 1914–1918 // Hörne (Ed.) Companion. P. 35–49; Mombauer, Helmuth von Moltke; Snyder, The Ideology of the Offensive; Linnenkohl, Vom Einzelschuss zur Feuerwalze.

4

Horne/Kramer, Deutsche Kriegsgreuel 1914; Laurence van Ypersele: Belgien // Hirschfeld/Krumeich/Renz (Hg.) Enzyklopädie Erster Weltkrieg. S. 44–49.

5

Showalter, Tannenberg; Stone, The Eastern Front. P. 44–69; Mommsen, Bürgerstolz. S. 581–606; Pyta, Hindenburg.

6

Materna, Berichte des Berliner Polizeipräsidenten; Ullrich, Die Hamburger Arbeiterbewegung. О нижеследующем см.: Verhey, Der «Geist von 1914»; Raithel, Das «Wunder» der inneren Einheit; Wolfgang Kruse: Die Kriegsbegeisterung im Deutschen Reich 1914. Entstehungszusammenhänge, Grenzen und ideologische Strukturen // van der Linden/Mergner (Hg.) Kriegsbegeisterung. S. 73–87; Marcel van der Linden: Kriegsbegeisterung? Zur Massenstimmung bei Kriegsbeginn // Kruse (Hg.) Eine Welt von Feinden. S. 159–195.

7

Rede Wilhelms II, 31.07.1914 // Bihl, Deutsche Quellen. Nr. 1. S. 45; Schüleraufsatz // Cartarius (Hg.) Deutschland im Ersten Weltkrieg. S. 22.

8

Ina Seidel, Deutsche Jugend 1914, цит. по: Hamann, Der Erste Weltkrieg. S. 27; цитата: Zuckmayer, цит. по: Jeffrey Verhey: Augusterlebnis // Hirschfeld/Krumeich/Renz (Hg.) Enzyklopädie Erster Weltkrieg. S. 357–360, цитата S. 359. За период от начала войны до 1915 года только в Германии было опубликовано 235 томов военных стихов; cp. Philippi, Volk des Zorns; Bridgwater, The German Poets; Thomas/Vogl (Hg.) Die Dichter und der Krieg.

9

Rede Wilhelms II, 01.08.1914 // Bihl, Deutsche Quellen. Nr. 5. S. 49.

10

Otto von Gierke: Krieg und Kultur // Zentralstelle für Volkswohlfahrt (Hg.) Deutsche Reden. S. 75–101. Об упреках со стороны британских профессоров по поводу способов ведения войны немцами см.: Barker, Why We Are at War; реакция на это – воззвание «К культурному миру»: Aufruf an die Kulturwelt, 04.10.1914 // Kellermann (Hg.) Der Krieg der Geister. S. 64–68; воззвание было подписано 56 профессорами. Plenge, 1789 und 1914. S. 15, 20.

11

Plenge, 1789 und 1914. S. 15, 20.

12

«Сентябрьская программа» Бетман-Гольвега от 9 сентября 1914 года цит. по: Fischer, Griff nach der Weltmacht. S. 107–113, цитата S. 112; Kriegszieldenkschrift Heinrich Claß, vereinbart am 20.08.1914, gedruckt Anfang September 1914 // ibid. S. 114 f.; Denkschrift August Thyssens, 09.09.1914 // ibid. S. 116 f. Меморандумы о целях войны опубликованы в Opitz (Hg.) Europastrategien. S. 221–266; cp. Naumann, Mitteleuropa.

13

Petition der sechs Wirtschaftsverbände an den Reichskanzler, 20.05.1915 // Ursachen und Folgen. Bd. 1. Nr. 188. S. 351–355. Vertrauliche Denkschrift deutscher Hochschullehrer und Beamter an Reichskanzler von Bethmann Hollweg, 20. Juni 1915 // ibid. Nr. 188a. S. 355–362; Schwabe, Ursprung und Verbreitung; Christophe Prochasson: Intellectuals and Writers // Hörne (Ed.) Companion. P. 323–337.

14

Mommsen, Bürgerstolz. S. 618–635; Soutou, L’or et le sang; Neitzel, Weltmacht oder Untergang.

15

Принудительный мирный договор между жителями одного замка или города ради обеспечения его обороны (Примеч. пер.).

16

Священный союз (Примеч. пер.).

17

Krise, Krieg und nationale Integration; Hans-Christoph Schröder: Die deutsche Arbeiterbewegung und der Erste Weltkrieg // Böhme/Kallenberg (Hg.) Deutschland und der Erste Weltkrieg. S. 253–274; Miller, Burgfrieden; Raithel, Wunder. S. 203–208, 220; Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 4. S. 39–47; Mommsen, Bürgerstolz. S. 564–581; Winkler, Der lange Weg. Bd. I. S. 333–339.

18

Verhandlungen des Reichstags. Stenographische Berichte 306 (1914). S. 7. S. 9.

19

Haenisch, Sozialdemokratie. S. 33.

20

Haupt, Der Kongress. S. 145–193.

21

Walter Mühlhausen: Die Sozialdemokratie am Scheideweg – Burgfrieden, Parteikrise und Spaltung im Ersten Weltkrieg // Michalka (Hg.) Der Erste Weltkrieg. S. 649–671; Krise, Krieg und nationale Integration. S. 90–151; Miller, Burgfrieden. S. 31–74.

22

Stone, The Eastern Front.

23

Langemarck: Bernd Hüppauf, Schlachtenmythen und die Konstruktion des «Neuen Menschen» // Hirschfeld/Krumeich (Hg.) Keiner fühlt sich hier mehr als Mensch. S. 43–84.

24

Richert, Beste Gelegenheit. S. 28 f.

25

Feldpostbrief, 02.07.1916, цит. по: Ulrich/Ziemann, Frontalltag. S. 92.

26

Benjamin Ziemann: Soldaten // Hirschfeld/Krumeich/Renz (Hg.) Enzyklopädie Erster Weltkrieg. S. 155–168; idem, Front und Heimat. S. 57–75; Groehler, Der lautlose Tod. S. 16–69; Gudmundsson, Stormtroop Tactics; Spilker/Ulrich, Der Tod als Maschinist; Mommsen, Bürgerstolz. S. 599–606; Jünger, In Stahlgewittern; idem, Der Kampf als inneres Erlebnis.

27

MacDonald, Somme. P. 55–127; Hirschfeld u. a. (Hg.) Die Deutschen an der Somme; Keegan, Der Erste Weltkrieg. S. 361–428.

28

Werth, Verdun; Afflerbach, Falkenhayn; Stone, The Eastern Front. P. 262–281; Chickering, Das Deutsche Reich. S. 83–89.

29

Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 4. S. 53; Salewski, Weltkrieg. S. 172–186; Theo Balidemton: Industrial Mobilization and War Economies // Hörne (Ed.) Companion. P. 217–233.

30

Dieter Krüger: Ein «Morgenrot wirklicher Sozialreform» // Mai (Hg.) Arbeiterschaft. S. 29–75; Feldman, Armee. S. 64–73.

31

Daniel, Arbeiterfrauen. S. 36–50; Kundrus, Kriegerfrauen. S. 45–70; Wall/Winter (Ed.) The Upheaval of War. P. 249–326; Susan R. Grayzel: Women and Men // Hörne (Ed.) Companion. P. 263–278.

32

Herbert, Ausländerpolitik. S. 85–123; Jochen Oltmer: Unentbehrliche Arbeitskräfte. Kriegsgefangene in Deutschland // idem. (Hg.) Kriegsgefangene. S. 67–96; Hinz, Gefangen. S. 248–318; Westerhoff, Zwangsarbeit; Thiel, «Menschenbassin Belgien».

33

Walther Rathenau an Leopold Ziegler, 22.07.1918 // idem, Briefe. Bd. 2. S. 53–55, цитата S. 54.

34

Rede Helfferichs am 20.08.1915, Verhandlungen des Reichstags, 13. Legislaturperiode. Bd. 306, 1915. S. 224.

35

Manfred Zeidler: Die deutsche Kriegsfinanzierung 1914 bis 1918 und ihre Folgen // Michalka (Hg.) Der Erste Weltkrieg. S. 416–433; Mommsen, Bürgerstolz. S. 672–682; Feldman, The Great Disorder; Holtfrerich, Die deutsche Inflation.

36

Chickering, Das Deutsche Reich. S. 57.

37

83. Stimmungsbericht des Berliner Polizeipräsidenten, 18.04.1917 // Cartarius (Hg.) Deutschland im Ersten Weltkrieg. S. 277–279, цитата S. 278.

38

Chickering, Das Deutsche Reich. S. 182.

39

Roerkohl, Hungerblockade. S. 317–323; Winter (Ed.) Capital Cities at War; Offner, The First World War; Vincent, The Politics of Hunger; Mommsen, Bürgerstolz. S. 682–695; Chickering, Das Deutsche Reich. S. 170–178.

40

Feldman, Armee. S. 243–278; Mai, Das Ende des Kaiserreichs.

41

Keegan, Der Erste Weltkrieg. S. 363–385, 487–511.

42

Hildermeier, Geschichte. S. 64–86; Neutatz, Träume. S. 152–170; Winkler, Geschichte des Westens. Bd. 2. S. 39–50.

43

Winkler, Der lange Weg. Bd. 1. S. 344–358; Salewski, Weltkrieg. S. 117–241.

44

Hagenlücke, Deutsche Vaterlandspartei. S. 143 ff.

45

Rosenthal, Die Ehre des jüdischen Soldaten. S. 54–78.

46

Preußischer Minister des Innern, 23.04.1918, HStAD RP Düss. 9084; Rosenthal, Die Ehre des jüdischen Soldaten. S. 54–78; Peter Pulzer: Der Erste Weltkrieg // Lowenstein u. a. (Hg.) Umstrittene Integration. S. 356–380; Helmut Berding: Der Aufstieg des Antisemitismus im Ersten Weltkriegen: Benz/Bergmann (Hg.) Vorurteil und Völkermord. S. 304–340; Wertheimer, Unwelcome Strangers; Maurer, Ostjuden.

47

Hildermeier, Geschichte. S. 105–133; Neutatz, Träume. S. 152–170; Winkler, Geschichte des Westens. Bd. 2. S. 39–50.

48

Die vierzehn Punkte // Ursachen und Folgen. Bd. 2. Nr. 199a. S. 374–376; Knock, To End all Wars. P. 194–245; Winkler, Geschichte des Westens. Bd. 2. S. 82–92.

49

Baumgart, Ostpolitik. 1918. S. 258–367; Liulevicius, Kriegsland im Osten. S. 255–277.

50

Liulevicius, Kriegsland. S. 301–336; Strazhas, Deutsche Ostpolitik. S. 221 ff.

51

Boebel/Wentzel (Hg.) Streiken gegen den Krieg; Miller, Burgfrieden. S. 351–395; Ullrich, Januarstreik 1918.

52

Keegan, Der Erste Weltkrieg. S. 546–575; Stedman, German Spring Offensive; Markus Pöhlmann: Die Rückkehr an die Somme 1918 // Hirschfeld/ Krumeich/Renz (Hg.) Die Deutschen an der Somme. S. 203–230.

53

Nicolai am 24.08.1918 // Ursachen und Folgen. Bd. 2, Dok. 351. S. 290 f.

54

Feldpostbrief, цит. по: Ulrich/Ziemann, Frontalltag. S. 202; Zusammenstellung der Monatsberichte des Stv. Generalkommandos v. August 1918 im preußischen Kriegsministerium über die Stimmung der Volksmassen, 03.09.1918 // Otto/Schmiedel (Hg.) Der erste Weltkrieg. Nr. 131. S. 320–332, цитата S. 321; Tagebucheintragung Riezlers, 13.09.1918 // Riezler, Tagebücher. S. 475.

55

StS. v. Hintze am 14.08.1922 vor dem Parlamentarischen Untersuchungsausschuss über die Vorgänge im großen Hauptquartier am 29.09.1918 // Ursachen und Folgen. Bd. 2. Nr. 365 b. S. 319 f., цитата S. 320.

56

Tagebuchnotizen des Obersten i. G. von Thaer, 30.09. u. 01.10.1918 // Ursachen und Folgen. Bd. 2. Nr. 368. S. 322–324, цитата S. 323.

57

Bericht des bayerischen Militärbevollmächtigten beim OHL, 07.10.1918, цит. по: Feldman, Armee. S. 410 f.

58

Hindenburg, Aus meinem Leben. S. 403.

59

Schreiben des amerikanischen Präsidenten an den Reichkanzler, 08./14.10.1918 // Ursachen und Folgen. Bd. 2, Nr. 405 u. 413. S. 384 f./S. 393 f.; Schwabe, Deutsche Revolution. S. 88–226.

60

Schreiben Wilsons, 23.10.1918, ibid., Nr. 425. S. 429–431; Armeebefehl Hindenburgs, 24.10.1918 // Ludendorff (Hg.) Urkunden… S. 577 f., цитата S. 578.

61

Deist, Politik der Seekriegsleitung; Afflerbach, Mit wehender Fahne.

62

Dähnhardt, Revolution in Kiel. S. 48 ff.

63

Wilhelm II. am 08.11.1918 // Ilsemann, Der Kaiser in Holland. Bd. 1. S. 35.

64

Kennan, Decline. P. 3 («the great seminal catastrophe of this Century»).

65

См.: Nolte, Der Europäische Bürgerkrieg. S. 524.

1

Hildermeier, Geschichte der Sowjetunion. S. 105–156; Neutatz, Träume. S. 152–170.

2

О нижеследующем см.: Winkler, Arbeiter. Bd. 1. S. 19–152; Idem: Weimar. S. 33–86; idem, Der lange Weg. Bd. 1. S. 366–377; Peukert, Weimarer Republik; Büttner, Weimar. S. 33–64; Mommsen, Verspielte Freiheit; Longerich, Deutschland; Kluge, Weimarer Republik. S. 17–58; о европейском контексте: Mai, Europa. S. 7–17; Raphael, Imperiale Gewalt. S. 38–81; Winkler, Geschichte des Westens. Bd. 2. S. 82–92.

3

Aufruf Eberts am 09.11.1918 // Ritter/Miller (Hg.) Deutsche Revolution. S. 80.

4

Winkler, Arbeiter. Bd. 1. S. 75–80; Mommsen, Freiheit. S. 63–100; Feldman/Steinisch (Hg.) Industrie und Gewerkschaften.

5

Kluge, Soldatenräte. S. 136–143; Büttner, Weimar. S. 43–53.

6

Winkler, Arbeiter. Bd. 1. S. 100–109. Kolb, Arbeiterräte.

7

Allgemeiner Kongreß der Arbeiter- und Soldatenräte Deutschlands. Stenographische Berichte 1 (1919), Sp. 209–224, здесь Sp. 217, 219, 224.

8

Weber, Kommunismus. S. 31–45.

9

Winkler, Arbeiter. Bd. 1. S. 135–152; Büttner, Weimar. S. 105–111.

10

Gusy, Weimarer Reichsverfassung; Rödder (Hg.) Weimar; Winkler, Arbeiter. Bd. 1. S. 227–242.

11

Kluge, Weimarer Republik. S. 59–68; Weisbrod, Gewalt.

12

Schulze, Freikorps; Hannover-Druck (Hg.) Mord.

13

Lucas, Märzrevolution. S. 21–50; Mommsen, Deutsche Revolution.

14

Karl, Münchener Räterepublik; Winkler, Arbeiter. Bd. 1. S. 184–191; Martin H. Geyer: Formen der Radikalisierung in der Münchener Revolution // Konrad/Schmidlechner (Hg.) Revolutionäres Potential. S. 63–87.

15

Naimark, Flammender Haß. S. 29–75; Mazower, Balkans. P. 185–224; Hirschon, Crossing the Aegean.

16

Kolb, Frieden; Schulz, Revolutionen; Winkler, Weimar. S. 87–98; Ulrich Herbert: Eine neue Weltordnung. Die Friedensverträge 1919 und ihre Auswirkungen // Brüll (Hg.) ZOOM. S. 23–52; Krumeich (Hg.) Versailles 1919. S. 237–258; Weitz, Vienna.

17

Обе цитаты из Abendausgabe der Frankfurter Zeitung vom 09. Mai 1919.

18

Цит. по: Winkler, Arbeiter. Bd. 1. S. 138.

19

Hermann Oncken, Gedächtnisrede auf die Gefallenen des Großen Krieges. 16. Juni 1919 // idem, Nation. S. 8.

20

Best, Unter französischer Herrschaft. S. 94; Mainzer Anzeiger, 28.11.1918; см. также: Herbert, Best. S. 30.

21

Broszat, Machtergreifung. S. 74.

22

«Помните, враги, из костей [павшего героя] восстанет мститель». Deutsche Nationalversammlung im Jahr 1919. Bd. 4, Berlin 1919. S. 2716.

23

Deutsche Nationalversammlung im Jahre 1919. Bd. 4, Berlin 1919. S. 2646.

24

Гинденбург: «Сейчас происходит тайное, плановое разложение флота и армии как продолжение похожих явлений в мирное время. Один английский генерал справедливо сказал: „Германская армия получила удар в спину“». Deutsche Nationalversammlung, 15. Ausschuss, Stenographischer Bericht über die öffentlichen Verhandlungen des Untersuchungsausschusses, 14. Sitzung, 18.11.1919. S. 731.

25

Ernst Troeltsch: Der Putsch der Prätorianer und Junker [23.03.1920] // Idem, Spektator-Briefe. Aufsätze über die deutsche Revolution und die Weltpolitik 1918/1922, Tübingen 1924 [ND Aalen 1966]. S. 117–125, здесь S. 117 f.

26

Könnemann/Schulze (Hg.) Kapp-Lüttwitz-Ludendorff-Putsch; Hurten, Kapp-Putsch; Winkler, Arbeiter. Bd. 1. S. 295–324.

27

Winkler, Arbeiter. Bd. 1. S. 324–342; Lucas, Märzrevolution; Ludewig, Arbeiterbewegung.

28

Schulze, Otto Braun; Hennig, Johannes Hoffmann. S. 430–449.

29

Holtfrerich, Die deutsche Inflation. S. 194; см.: Feldman, The Great Disorder; Feldman u. a. (Hg.), Die deutsche Inflation.

30

Mommsen, Freiheit. S. 101–140; Kent, Spoils of War; Trachtenberg, Reparation.

31

Sabrow, Rathenaumord; Sauer, Schwarze Reichswehr.

32

Holtfrerich, Deutsche Inflation; Feldman, Great disorder.

33

Kroner: Überreizte Nerven // Berliner Illustrirte Zeitung, Nr. 34, 26.08.1923. S. 673 f., цит. по: Jürgen Frh. von Kruedener: Die Entstehung des Inflationstraumas. Zur Sozialpsychologie der deutschen Hyperinflation 1922/23 // Feldman u. a. (Hg.), Konsequenzen der Inflation. S. 213–286, здесь S. 278.

34

Canetti, Masse und Macht. S. 211; о нижеследующем см.: Geyer, Verkehrte Welt; Kruedener, Die Entstehung des Inflationstraumas.

35

Kurt Tucholsky, Das Gesicht der Stadt [1920] // idem, Gesammelte Werke. Bd. 1. S. 758.

36

Anonymes Schreiben, 12.10.1923, Wirtschaftsabtlg. d. Generalstaatskommissars, цит. по: Geyer, Verkehrte Welt. S. 245 f.

37

Mann, Tagebücher 1918–1921. S. 143.

38

Bericht der bayerischen Landeswerbezentrale des Gruppenkommandos 4 v., 05.03.1920, цит. по: Geyer, Verkehrte Welt. S. 283.

39

Linse, Propheten.

40

Bericht der bayerischen Landeswerbezentrale des Gruppenkommandos 4 V., 05.03.1920, цит. по: Geyer, Verkehrte Welt. S. 309 f.

41

Ruck, Gewerkschaften; Winkler, Arbeiter. Bd. 1. S. 553–669; Wulf, Hugo Stinnes. S. 344–425; Schwabe (Hg.), Die Ruhrkrise 1923; Zimmermann, Frankreichs Ruhrpolitik.

42

Winkler, Arbeiter. Bd. 1. S. 585–600, 649–664; Winkler, Weimar. S. 186–243; Angress, Kampfzeit.

43

Mommsen, Freiheit. S. 101–140; Winkler, Der lange Weg. Bd. 1. S. 434–452; Thoss, Ludendorff-Kreis. S. 307–349.

44

Friedrich Meinecke, Zweites Referat // Idem/Kahl/Radbruch, Deutsche Universitäten. S. 17–31, здесь S. 26.

45

Kluge, Die Weimarer Republik. S. 95–104; Ritschl, Deutschlands Krise. S. 107–191.

46

Büttner, Weimar. S. 350–363; Mommsen, Freiheit. S. 183–225; Hildebrand, Vergangenes Reich. S. 475–508; Krüger, Außenpolitik. S. 372–428.

47

Штреземан немецкому послу в Лондоне, 19.04.1926, ADAP B, II.i. S. 363–365; Krüger, Außenpolitik. S. 269–301.

48

Winkler, Arbeiter. Bd. 2. S. 13–176; Mommsen, Freiheit. S. 226–274; Preller, Sozialpolitik in der Weimarer Republik; Timm, Deutsche Sozialpolitik; Sachße/Tennstedt (Hg.), Geschichte der Armenfürsorge in Deutschland. Bd. 2.

49

Weisbrod, Schwerindustrie. S. 415–456; Schneider, Unternehmer. S. 76–84; Winkler, Arbeiter. Bd. 2. S. 557–572; Mommsen, Freiheit. S. 226–274.

50

Rainer M. Lepsius: Parteiensystem und Sozialstruktur. Zum Problem der Demokratisierung der deutschen Gesellschaft // Ritter (Hg.), Deutsche Parteien. S. 56–80; Lehnert/Megerle (Hg.), Politische Teilkulturen.

51

Büttner, Weimar. S. 344–350; Pyta, Hindenburg. S. 441–478; Mommsen, Freiheit. S. 183–225.

1

По поводу последующего см.: Wolfram Fischer: Wirtschaft, Gesellschaft und Staat in Europa 1914–1980 // Idem. (Hg.), Europäische Wirtschafts- und Sozialgeschichte. S. 1–221, здесь S. 84–171; Hoffmann (Hg.), Untersuchungen zum Wachstum; Ritschl/Spoerer, Bruttosozialprodukt; Balidemton, Origins and Course; James, Deutschland in der Weltwirtschaftskrise; Petzina, Die deutsche Wirtschaft; Feinstein, The European Economy; Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 4. S. 239–283; Munting/Holderness, Crisis, Recovery and War.

2

Petzina/Abelshauser/Faust, Materialien. S. 98; Winkler, Arbeiter. Bd. 2. S. 46–75.

3

Peukert, Erwerbslosigkeit; Idem, Jugend zwischen Krieg und Krise; Frevert, Frauen-Geschichte. S. 290 f.; Wellner, Industriearbeiterinnen.

4

Kluge, Agrarwirtschaft und ländliche Gesellschaft. S. 19 ff.; Max Rolfes: Landwirtschaft 1914–1970 // Aubin/Zorn (Hg.), Handbuch. Bd. 2. S. 741–775; Fischer, Wirtschaft, Gesellschaft und Staat. S. 103–116; Friedrich-Wilhelm Henning: Deutschland von 1914 bis zur Gegenwart // Fischer (Hg.), Europäische Wirtschafts- und Sozialgeschichte. Bd. 6. S. 416–481, здесь S. 430–432; Löffler, Agrarwirtschaft; Gessner, Agrarverbände.

5

Pyta, Dorfgemeinschaft. S. 195–233; Stoltenberg, Politische Strömungen. S. 107–155; Bernd Weisbrod: Die Krise der Mitte oder «Der Bauer stund auf im Lande» // Niethammer u. a., Bürgerliche Gesellschaft. S. 396–410.

6

Priemel, Flick. S. 87–149; Wilfried Feldenkirchen: Concentration in German Industry 1870–1939 // Pohl (Hg.), Concentration Process. P. 113–146; Reckendrees, «Stahltrust»-Projekt.

7

Saldern/Hachtmann, Fordistisches Jahrhundert; Saldern/Hachtmann, «Gesellschaft am Fließband»; Freyberg, Industrielle Rationalisierung; Brady, Rationalization Movement. S. 3–64.

8

Wilhelm Röpke: Staatsinterventionismus // Elster (Hg.), Handwörterbuch der Staatswissenschaften. S. 861–882.

9

Petzina/Abelshauser/Faust, Materialien. S. 150; Priemel, Flick. S. 111–120.

10

Metzler, Der deutsche Sozialstaat. S. 54–86; Hentschel, Geschichte der deutschen Sozialpolitik. S. 63–135; Preller, Sozialpolitik; Abelshauser (Hg.), Weimarer Republik; Führer, Mieter, Hausbesitzer, Staat und Wohnungsmarkt; Idem, Arbeitslosigkeit.

11

Jürgen Kocka: Soziale Entwicklung und politische Orientierung der Angestellten im Ersten Weltkrieg und in der Weimarer Republik // Idem, Die Angestellten. S. 141–170; Schulz, Die Angestellten.

12

Winkler, Arbeiter. Bd. 2. S. 46–75, 168.

13

Frevert, Frauen-Geschichte. S. 146–199; Rouette, Sozialpolitik als Geschlechterpolitik; Büttner, Weimar. S. 253–267.

14

Цит. по: Bock, Frauen in der europäischen Geschichte. S. 247; Kessemeier, Sportlich, sachlich, männlich.

15

Frevert, Frauen-Geschichte. S. 146–199; Idem: «Wo du hingehst…» – Aufbrüche im Verhältnis der Geschlechter // Nitschke/Ritter/Peukert (Hg.), Jahrhundertwende. Bd. 2. S. 89–118.

16

Grossmann, Reforming Sex.

17

Zweig, Welt von gestern. S. 84.

18

Peukert, Weimarer Republik. S. 138.

19

Peukert, Jugend zwischen Krieg und Krise; Idem, Weimarer Republik. S. 94–100; Idem: «Mit uns zieht die neue Zeit…» Jugend zwischen Disziplinierung und Revolte // Nitschke/Ritter/Peukert (Hg.), Jahrhundertwende. Bd. 1. S. 176–202; Büttner, Weimar. S. 258–267.

20

Gründel, Die Sendung der jungen Generation. S. 32–39; Suhrkamp, Söhne ohne Väter; ср. Lethen, Verhaltenslehren der Kälte. S. 35–38; Ulrich Herbert: «Generation der Sachlichkeit». Die völkische Studentenbewegung der frühen 20er Jahre in Deutschland // Bajohr u. a. (Hg.), Zivilisation und Barbarei. S. 115–144; Karl Prümm: Jugend ohne Väter. Zu den autobiographischen Jugendromanen der späten zwanziger Jahre // Koebner/Janz/Trommler (Hg.), Mythos Jugend. S. 563–589.

21

Stambolis, Mythos Jugend. S. 162.

22

Reichardt, Kampfbünde. S. 373; Peukert, Erwerbslosigkeit. S. 325 f.

23

Peukert, Jugend zwischen Krieg und Krise. S. 199.

24

Joachim, Romane aus Amerika. S. 398.

25

Räuscher, Berlin. S. 25.

26

Brunn/Reulecke (Hg.), Berlin; Lange, Berlin.

27

Hans Stimmann: Weltstadtplätze und Massenverkehr // Boberg/Fichter/Gillen (Hg.), Die Metropole. S. 134–143, здесь S. 140; ср. Bienert, Eingebildete Metropole. S. 105–118.

28

Kurt Tucholsky: Berliner Verkehr [1926] // Idem, Gesammelte Werke, Ergänzungsband. S. 539–542, здесь S. 541.

29

Bollenbeck, Tradition, Avantgarde, Reaktion. S. 254; ср. Gassert, Amerikanisierung; Lüdtke u. a. (Hg.), Amerikanisierung; Becker (Hg.), Mythos USA.

30

Pollack, Revolution des Gesellschaftstanzes. S. 72 f.; я опираюсь здесь на Maase, Grenzenloses Vergnügen; Kosok/Jamin (Hg.), Viel Vergnügen.

31

Цифры даны по Maase, Grenzenloses Vergnügen. S. 300.

32

Deutscher Textilarbeiter-Verband (Hg.), Mein Arbeitstag. S. 21.

33

Zweig, Welt von gestern. S. 227 f.; Erich Beyer: Sport in der Weimarer Republik // Ueberhorst (Hg.), Geschichte der Leibesübungen. Bd. 3/2. S. 657–700; Eisenberg, Massensport; Becker, Amerikanismus.

34

M. Rainer Lepsius: Parteiensystem und Sozialstruktur. Zum Problem der Demokratisierung der deutschen Gesellschaft // Ritter (Hg.), Deutsche Parteien. S. 56–80; Rohe, Wahlen und Wählertraditionen; Weichlein, Sozialmilieus und politische Kultur; Langewiesche, Politik – Gesellschaft – Kultur.

35

Herbert, Generation der Sachlichkeit; Lethen, Verhaltenslehren der Kälte.

36

O нижеизложенном см.: Büttner, Weimar. S. 296–334; Kniesche u. a. (Hg.), Dancing On the Volcano; Gay, Republik der Außenseiter; Hoffmann u. a. (Hg.), Kultur unseres Jahrhunderts. Bd. 2; Schrader/Willett, Explosion der Mitte; Hermand/Trommler, Kultur der Weimarer Republik; Schrader/Schebera, Die «goldenen» zwanziger Jahre; Stölzl (Hg.), Die Zwanziger Jahre in München.

37

Kurt Tucholsky: In der Provinz [1920] // Idem, Gesammelte Werke. Bd. 1. S. 647–650, здесь S. 647.

38

Ludwig Finckh, Der Geist von Berlin [1919], цит. по: Kaes (Hg.), Weimarer Republik. S. 14–16, здесь S. 15; Stapel, Geistige.

39

Spengler, Untergang des Abendlandes. S. 122; Jung, Die Herrschaft der Minderwertigen. S. 207; Fritz von Haniel, цит. по: Adelheid von Saldern: Überfremdungsängste. Gegen die Amerikanisierung der deutschen Kultur in den zwanziger Jahren // Lüdtke/Marßolek/von Saldern (Hg.), Amerikanisierung. S. 213–244, здесь S. 226; Joseph Roth: Die Vereinigten Staaten von Amerika. Eindrücke und Gedanken beim 28. Eucharistischen Weltkongreß in Chicago // Gelbe Hefte 3,1 (1927). S. 337–361, здесь S. 350.

40

Bollenbeck, Tradition, Avantgarde, Reaktion. S. 221–224, Huizinga, Im Schatten von Morgen. S. 18; Bollenbeck, Geschichte der Kulturkritik.

41

Mai, Europa. S. 18–51; Bolz, Auszug aus der entzauberten Welt. S. 7–11; Herf, Reactionary Modernism. P. 1–48; Rohkrämer, Eine andere Moderne. S. 343–362.

1

Штреземан на заседании президиума ННП, 26.02.1929, цит. по: Bernhard (Hg.), Gustav Stresemann. S. 428–433, здесь S. 433; Ludwig Kaas, Von der kulturellen Sendung der Katholiken im Volksganzen // Sekretariat des Lokalkomitees (Hg.), Generalversammlung. S. 246–256, здесь S. 25.

2

Pyta, Hindenburg. S. 555–576; Neebe, Großindustrie, Staat und NSDAP. S. 50–60.

3

James, Deutschland in der Weltwirtschaftskrise. S. 275–311; Meister, Die große Depression. S. 209–234; Kindleberger, Die Weltwirtschaftskrise. S. 111–133; Treue (Hg.), Deutschland in der Weltwirtschaftskrise; Aldcroft, Die zwanziger Jahre; Blaich, Der Schwarze Freitag; Raphael, Imperiale Gewalt. S. 166–185; Ritschl, Deutschlands Krise.

4

Clavin, Great Depression; John Pinder: Europa in der Weltwirtschaft 1920–1970 // Fohlen (Hg.), Die europäischen Volkswirtschaften. S. 377–411; Ziebura, Weltwirtschaft und Weltpolitik. S. 145–176; Rees, The Great Slump.

5

Bauer, Jugend; Weiland, Kinder der Arbeitslosen. S. 54; Herrnstadt, Die Lage der arbeitslosen Jugendlichen.

6

Winkler, Arbeiter. Bd. 3. S. 19–122; Büttner, Weimar. S. 826 f., Tab. 13, 14; Lewek, Arbeitslosigkeit und Arbeitslosenversicherung; Stachura (Ed.), Unemployment and the Great Depression; Führer, Arbeitslosigkeit und die Entstehung der Arbeitslosenversicherung; Evans/Geary (Ed.), The German Unemployed.

7

Winkler, Geschichte des Westens. Bd. 2. S. 332–372, Raphael, Imperiale Gewalt. S. 186–205.

8

Peukert, Weimarer Republik. S. 249.

9

Mallmann, Kommunisten in der Weimarer Republik; Idem, Gehorsame Parteisoldaten; Wirsching, «Stalinisierung»; Winkler, Arbeiter. Bd. 2. S. 416–465.

10

Bavaj, Von links gegen Weimar. S. 137–182; Müller, Intellektueller Linksradikalismus.

11

Недатированный отчет (предположительно июль 1925 года) для рейхсминистра внутренних дел, Zentrales Staatsarchiv Potsdam, 15.07/325. S. 66–74.

12

Mommsen, Die verspielte Freiheit. S. 202–205, 241–244, 262–267; Schulz, Aufstieg des Nationalsozialismus. S. 274–290; Breuer, Grundpositionen der deutschen Rechten; Idem, Anatomie der konservativen Revolution; Herbert, Best. S. 51–99.

13

Diehl, Paramilitary Politics; Schumann, Politische Gewalt; Weisbrod, Gewalt.

14

Hitler im Rückblick, 09.08.1941 // Jochmann (Hg.), Adolf Hitler. S. 54–58, здесь S. 55.

15

Hitlers zweites Buch, hg. v. Gerhard L. Weinberg; Hitler, Mein Kampf. S. 742.

16

Schmitz u. a. (Hg.), Völkische Bewegung; Mosse, Völkische Revolution; Breuer, Grundpositionen; Herbert, Best. S. 57–64, 92 ff.

17

Binding/Hoche, Freigabe der Vernichtung lebensunwerten Lebens. S. 31 f., 62.

18

Weingart/Kroll/Bayertz, Rasse, Blut und Gene. S. 274–320; Schmuhl, Rassenhygiene, Nationalsozialismus, Euthanasie. S. 119; Nowak, «Euthanasie» und Sterilisierung im «Dritten Reich». S. 28; Lösch, Rasse als Konstrukt. S. 161–230; Becker, Sozialdarwinismus, Rassismus, Antisemitismus und völkischer Gedanke.

19

Barkai/Mendes-Flohr, Aufbruch und Zerstörung. S. 28–35; Werner T. Angress: Juden im politischen Leben der Revolutionszeit // Mosse (Hg.), Deutsches Judentum. S. 137–316; Aly, Warum die Deutschen?. S. 144–173.

20

Lohalm, Völkischer Radikalismus. S. 176–237.

21

Zweig, Antisemitische Welle. S. 385.

22

Hecht, Deutsche Juden und Antisemitismus. S. 206–224; Walter, Antisemitische Kriminalität und Gewalt. S. 222–243; Werner Jochmann: Die Ausbreitung des Antisemitismus in Deutschland 1914–1923 // Idem: Gesellschaftskrise und Judenfeindschaft. S. 99–170; Idem: Der Antisemitismus und seine Bedeutung für den Untergang der Weimarer Republik // ibid. S. 171–194; Niewyk, The Jews in Weimar Germany. P. 43–81.

23

О нижеизложенном см.: Kershaw, Hitler. Bd. 1. S. 173–198; Winkler, Weimar, S. 334–374; Broszat, Die Machtergreifung. S. 77–94; Evans, Das Dritte Reich. Bd. 1. S. 239–326; Schulz, Aufstieg. S. 355–478; Büttner, Weimar. S. 406–418.

24

Jung, Neubelebung.

25

Raphael, Imperiale Gewalt. S. 186–230; Winkler, Geschichte des Westens. Bd. 2. S. 332–404.

26

Цитату Геббельса см.: Kershaw, Hitler-Mythos. S. 30; Heß: ibid. S. 31; Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 4. S. 542–580; Herbst, Hitlers Charisma.

27

Jürgen W. Falter: Die Wähler der NSDAP 1928–1933. Sozialstruktur und parteipolitische Herkunft // Michalka (Hg.), Machtergreifung. S. 47–59; Idem/Kater, Wähler und Mitglieder der NSDAP; Falter, Hitlers Wähler. S. 155–203.

28

Büttner, Weimar. S. 423–435; Meister, Depression.

29

Winkler, Geschichte des Westens. Bd. 2. S. 643–667; Schivelbusch, Entfernte Verwandtschaft. S. 23–51.

30

Winkler, Weimar. S. 444–476.

31

Reusch an Kastl, 11.09.1931, цит. по: Neebe, Großindustrie. S. 99; см.: Marx, Paul Reusch. S. 308–326.

32

Graf von Westarp: Weshalb ich für Brüning stimmte // Volkskonservative Führerbriefe, Nr. 11, 20.10.1931.

33

Neebe, Großindustrie. S. 127–174; дальнейшее изложено по: Ulrich Herbert: Die Dynamik der Gewalt. Der gescheiterte Versuch der nationalsozialistischen Krisenlösung // Niethammer u. a., Bürgerliche Gesellschaft. S. 413–514.

34

К нижеизложенному см.: Büttner, Weimar. S. 464–485; Winkler, Weimar. S. 477–520; Winkler, Der lange Weg. Bd. 1. S. 489–533; Peukert, Weimarer Republik. S. 252–266; Mommsen, Freiheit. S. 443–547.

35

Reusch an Dörge, 04.08.1932, цит. по: Neebe, Großindustrie. S. 131.

36

Ср. Mommsen, Freiheit. S. 493 f. («Planspiel Ott»).

37

Schild, Militärdiktatur.

38

Reusch, 22.12.1932, цит. по: Neebe, Großindustrie. S. 144.

39

Winkler, Revolution, Staat, Faschismus. S. 81.

1

Французский посланник в Берлине Франсуа-Понсе об отношении немецкого населения к национал-социализму, 1933 год, в: Michalka (Hg.), Deutsche Geschichte. S. 36 f., здесь S. 36; см.: Jean-Marc Dreyfus: «Und dann wählen sie Männer wie Hitler zum Werkzeug ihrer Katastrophe aus». Die Berichterstattung Botschafter André François-Poncets und der französischen Konsuln aus dem Deutschen Reich bis 1939 // Bajohr/Strupp (Hg.) Fremde Blicke. S. 138–162.

2

Гитлер говорит с командующими армией и флотом о своих политических целях («Запись Либмана»), 3 февраля 1933 года, в: Michalka (Hg.), Deutsche Geschichte, Nr. 3. S. 17 f., здесь S. 17.

3

Aufruf der Reichsregierung an das deutsche Volk, 01.02.1933 // Michalka (Hg.), Deutsche Geschichte, Nr. 1. S. 13–16; о нижеследующем см.: Frei, Führerstaat. S. 43–95; Herbst, Das nationalsozialistische Deutschland. S. 59–89. Broszat, Staat Hitlers. S. 82–325; Bracher, Deutsche Diktatur. S. 251–253; Evans, Das Dritte Reich. Bd. 1. S. 417–512; Thamer, Verführung. S. 331–336; Wendt, Deutschland. S. 67–200.

4

Речь рейхсминистра Геринга на митинге НСДАП в Эссене, 10 марта 1933 года, в: Michaelis/Schraepler (Hg.), Ursachen und Folgen. Bd. 9, Nr. 2002. S. 82–84, здесь S. 83.

5

Возможно, эта формулировка принадлежит самому Гитлеру, см.: Edinger, Sozialdemokratie. S. 217.

6

Чрезвычайное постановление от 4 февраля 1933 года, RGBl 1933 I. S. 35–40.

7

Winkler, Arbeiter. Bd. 3. S. 867–950.

8

Miesbacher Anzeiger, 02.03.1933; Kershaw, Hitler-Mythos. S. 50; о поддержке национального движения: Runderlass des Preußischen Ministers des Inneren, 17.02.1933, Ministerial-Blatt für die Preußische innere Verwaltung, Teil 1, Berlin 1933/I. S. 169. Verordnung v. 28.02.1933, RGBl 1933 I, Nr. 17. S. 83. О дебатах по поводу пожара в Рейхстаге см.: Backes u. a. (Hg.), Reichstagsbrand. Всевозможные попытки поставить под сомнение тезис, что Люббе действовал в одиночку, пока не привели ни к каким убедительным доказательствам: см., например: Schmädecke/Bahar/Kugel, Reichstagsbrand.

9

Сакетт – министру иностранных дел Халлу, 3 марта 1933 года, в: Becker/Becker (Hg.), Hitlers Machtergreifung, Dok. 77. S. 116 f.

10

Broszat, Staat Hitlers. S. 136; Herbert, Best. S. 119–130.

11

Schneider, Unterm Hakenkreuz. S. 107–117; Winkler, Der lange Weg. S. 884 ff.

12

Rudolf Diels: Die Nacht der langen Messer // Spiegel, 09.06.1949. S. 17–20; Peukert, KPD im Widerstand. S. 83–89.

13

Проповедь генерального суперинтенданта Курмарка Отто Дибелиуса в церкви св. Николая в Потсдаме, 21 марта 1933 года, в: Becker/Becker (Hg.), Hitlers Machtergreifung, Dok. 114. S. 156 f., здесь S. 157.

14

Цитируется в Thamer, Verführung und Gewalt. S. 27–81, ibid., цит. по: Fest, Hitler. S. 563.

15

Schneider, Unterm Hakenkreuz. S. 31–120; Winkler, Arbeiter. Bd. 3. S. 907–950.

16

Klönne, Jugend. S. 15–41; Kater, Hitler-Jugend. S. 99–128.

17

Ernst-Wolfgang Böckenförde: Der deutsche Katholizismus im Jahre 1933 // Jasper (Hg.), Von Weimar zu Hitler. S. 317–343; Scholder, Kirchen und das Dritte Reich. Bd. 1. S. 300–321.

18

Broszat, Staat Hitlers. S. 33–81; Kershaw, Hitler. Bd. 1. S. 471–544.

19

Распоряжение Рёма от 30 мая 1933 года, цит. по: Broszat, Staat Hitlers. S. 251 f.

20

Roehm, SA; о СА в 1933–1934 годах см.: Longerich, Die braunen Bataillone. S. 165–205; Frei, Der Führerstaat. S. 9–42; Herbst, Das national-sozialistische Deutschland. S. 111–118.

21

Müller, Armee, Politik und Gesellschaft. S. 11–50; Geyer, Aufrüstung oder Sicherheit. S. 326–412.

22

Forschbach, Edgar J. Jung; Longerich, Die braunen Bataillone. S. 215; Frei, Führerstaat. S. 27–33.

23

Gesetz über Maßnahmen der Staatsnotwehr, 03.07.1934 RGBl. T. I. 1934. S. 529; Ministerbesprechung v. 03.07.1934 // Regierung Hitler. Bd. 1, 2, Nr. 375. S. 1354–1358, здесь S. 1358; Schmitt, Führer schützt das Recht; Rede Hitlers vor dem Reichstag am 21.07.1934 // Michaelis/Schraepler (Hg.), Ursachen und Folgen. Bd. 10. S. 221 f.

24

Jung, Plebiszit und Diktatur.

25

Nationalsozialistische Monatshefte 4 (1993), H. 34. S. 1–3 // VEJ. Bd. I, Dok. 2. S. 67–69, здесь S. 68 f.

26

Jüdische Rundschau № 9, 31.01.1933. S. 1 // VEJ. Bd. 1, Dok. 1. S. 65–67, здесь S. 65; о дальнейшем см.: Longerich, Politik der Vernichtung. S. 23–64; Hilberg, Vernichtung der europäischen Juden. S. 64–115; Friedländer, Drittes Reich. S. 29–221; Reinhard Rürup: Das Ende der Emanzipation. Die antijüdische Politik in Deutschland von der Machtergreifung bis zum Zweiten Weltkrieg // Paucker (Hg.), Juden im nationalsozialistischen Deutschland. S. 97–114; Adam, Judenpolitik im Dritten Reich. S. 19–71.

27

Walter Gyssling: Mein Leben in Deutschland vor und nach Hitler // VEJ. Bd. 1, Dok. 6. S. 76–78, здесь S. 78.

28

Exilvorstand der Sozialdemokratischen Partei (Hg.), Deutschland-Berichte, Juli 1937. S. 931 f., здесь S. 931. Отчет содержит обзор политики режима в отношении евреев с 1933 года.

29

The Times, Nr. 46409, 04.03.1933. P. 14 // VEJ. Bd. 1, Dok. 22. S. 110–112, здесь S. 112: Friedländer, Drittes Reich. Bd. 1. S. 31–36; Wildt, Volksgemeinschaft. S. 115–132.

30

Adam, Judenpolitik. S. 72–84.

31

Walk (Hg.), Kurzbiographien; Friedländer, Drittes Reich. Bd. 1. S. 49–52.

32

Nationalsozialistische Monatshefte 4 (1933). H. 38. S. 195–197 // VEJ. Bd. 1. Dok. 48. S. 167 f.

33

Ср. Rosenstock, Exodus; Strauss, Jewish Emigration. P. 326.

34

Wildt (Hg.), Judenpolitik. S. 21; Friedländer, Drittes Reich. Bd. 1. S. 755 f.

35

Gestapo an RJM, 09.09.1935, Bericht d. Abt. II.11 2d. SD, o.D. (Ende 1936), IfZ, MA 557; Otto von Bolschwing, Memorandum «Zum Judenproblem». Januar 1937, Dok. 9 // Wildt (Hg.), Judenpolitik. S. 95–105, здесь S. 99.

36

О Нюрнбергских законах см. прежде всего Essner, «Nürnberger Gesetze»; Longerich, Politik der Vernichtung. S. 102–115; Gruchmann, Justiz im Dritten Reich. S. 864–886; об их реализации и последствиях см.: Gruchmann, «Blutschutzgesetz»; Idem, Justiz. S. 874–886; Meyer, «Jüdische Mitschlinge». S. 24–94; Przyrembel, «Rassenschande». S. 182.

37

SD-Oberabschnitt Nord-West II 112, Hamburg, 14.01.1937 // Jäckel/ Kulka (Hg.), Juden in den geheimen Stimmungsberichten, Nr. 294. S. 250–252, здесь S. 251; Sopade-Berichte, Juli 1937. S. 941 f., здесь S. 942.

38

Kuller, Bureaucracy and Crime. P. 185–306.

39

Bajohr, «Arisierung»; idem, Verfolgung; Barkai, Vom Boykott zur «Entjudung»; Idem: Die deutschen Unternehmer und die Judenpolitik im «Dritten Reich» // Büttner (Hg.), Die Deutschen und die Judenverfolgung. S. 207–229.

40

Treue, Hitlers Denkschrift; Ralf Banken: Das nationalsozialistische Devisenrecht als Steuerungs- und Diskriminierungsinstrument 1933–1945 // Bähr/Banken (Hg.), Wirtschaftssteuerung. S. 121–236.

41

Sopade-Berichte, Januar 1936. S. 24–26; Kardinal Faulhaber an Alois Wurm, 08.04.1933 // VEJ. Bd. 1, Dok. 30. S. 135 f., здесь S. 135.

42

Доклад британского посла в Берлине Румбольда британскому министру иностранных дел Саймону, 21 марта 1933 года // Becker/Becker (Hg.), Hitlers Machtergreifung, Nr. 117. S. 159–162, здесь S. 159.

43

О гестапо и СС см.: Dams/Stolle, Gestapo; Paul u. a. (Hg.), Die Gestapo im Zweiten Weltkrieg; Paul u. a. (Hg.), Die Gestapo – Mythos und Realität; Rürup (Hg.), Topographie des Terrors; Browder, Hitler’s enforcers; Hein, Elite; Rohrkamp, «Weltanschaulich gefestigte Kämpfer»; Schulte (Hg.), Die SS; Wegner, Hitlers politische Soldaten; Smelser (Hg.), Die SS; Herbert, Best. S. 133–249; Orth, Die Konzentrationslager-SS.

44

Ulrich Herbert: Das «Jahrhundert der Lager»: Ursachen, Erscheinungsformen, Auswirkungen // Reif-Spirek/Ritscher (Hg.), Speziallager. S. 11–27; Kotek/Rigoulot, Jahrhundert der Lager.

45

Herbert/Orth/Dieckmann (Hg.), Konzentrationslager. S. 43–166; Benz/Distel (Hg.), Herrschaft und Gewalt; Benz u. a. (Hg.), Instrumentarium der Macht; Orth, System.

46

Hans-Walter Schmuhl: Rassismus unter den Bedingungen charismatischer Herrschaft // Bracher/Funke/Jacobsen (Hg.), Deutschland 1933–1945. S. 182–197; Bock, Zwangssterilisation.

47

Groß, Rassenpolitische Erziehung. S. 13.

48

Bock, Zwangssterilisation. S. 88. S. 101; eadem, Rassenpolitik; Gesetz zur Verhütung erbkranken Nachwuchses (GzVeN), RGBl I 1933. S. 529–531; ср. Gütt/Rüdin/Ruttke, Gesetz zur Verhütung; Schmuhl, Rassenhygiene, Nationalsozialismus, Euthanasie; Ulrich Herbert: Traditionen des Rassismus // Niethammer u. a., Bürgerliche Gesellschaft. S. 472–488; Raphael, Ordnungsdenken.

49

Gesetz gegen gefährliche Gewohnheitsverbrecher und über Maßregeln der Sicherung und Besserung, RGBl. I 1933. S. 995; Gütt/Rüdin/Ruttke, Gesetz zur Verhütung. S. 215.

50

Robert Ritter: Primitivität und Kriminalität // Monatsschrift für Kriminalbiologie und Strafrechtsreform, Jg. 31 (1940). S. 198–210, здесь S. 200 ff.

51

Best, Geheime Staatspolizei. S. 126.

52

Orth, System. S. 51; Broszat, Konzentrationslager. S. 81, называет общее число в 25 тысяч; ср. Tuchel, Konzentrationslager. S. 313. Однако так называемые «асоциальные» были распределены по различным концентрационным лагерям в разной степени.

53

Tooze, Ökonomie. S. 45; James, Deutschland in der Weltwirtschaftskrise. S. 141–151; Kindleberger, World Economic Crisis, P. 121–129.

54

Heberle, Soziologie. S. 442.

55

Herbst, Das nationalsozialistische Deutschland. S. 92. S. 97; продолжение см. в: Tooze, Ökonomie. S. 59–200; Overy, Nazi Economic Recovery.

56

08.02.1933, AdR, Regierung Hitler I/1. S. 50 f.

57

Гитлер перед командующими армией и флотом, 3 февраля 1933 года // Becker (Hg.), Hitlers Machtergreifung, Nr. 13. S. 40f.

58

Tooze, Ökonomie. S. 91.

59

Tooze, Ökonomie. S. 89, Tab. 2; S. 914–917, Tab. A3 u. A4.

60

Tooze, Ökonomie. S. 243–288.

61

Hans-ErichVolkmann: Die NS-Wirtschaft in Vorbereitung des Krieges // DRZW. Bd. 1. S. 177–370; Volkmann, Aufrüstung.

62

Гитлер перед командующими армией и флотом, 3 февраля 1933 года, в: Becker/Becker (Hg.), Hitlers Machtergreifung, Nr. 13. S. 41.

63

«Речь о мире» Гитлера, 17 мая 1933 года, в: Becker/Becker (Hg.), Hitlers Machtergreifung, Nr. 259. S. 307 f., здесь S. 308.

64

Об этом см.: Hildebrand, Deutsche Außenpolitik 1933–1945; Recker, Außenpolitik; Herbst, Das nationalsozialistische Deutschland. S. 99–110.

65

Йозеф Геббельс, дневниковая запись от 3 мая 1936 года, в: Josef Goebbels, Tagebücher. Teil 1. Bd. 2. S. 607. О действиях Италии в Абиссинии см.: Mattioli, Experimentierfeld; Woller, Geschichte Italiens. S. 142–152.

66

Jodl am 04.06.1946 in Nürnberg // IMT. Bd. XV. S. 386 f.; Schmidt, Statist. S. 320.

67

Sopade-Berichte, März 1936. S. 310; April 1936. S. 465, 468.

68

Rougemont, Journal. S. 64–66.

69

Domarus, Hitler. Bd. 1.1. S. 603–606, здесь S. 606; Kershaw, Hitler-Mythos. S. 71; ср. Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 4. S. 676–678; Armin Nolzen: Der «Führer» und seine Partei // Süß/Süß (Hg.), Das «Dritte Reich». S. 55–78.

70

Thamer, Verführung und Gewalt. S. 546; Ribbentrop, Zwischen London und Moskau. S. 89; Baumeister/Schüler-Springorum (Ed.), «If you tolerate this»; Bernecker, Geschichte Spaniens. S. 135–176; Winkler, Geschichte des Westens. Bd. 2. S. 797–822.

71

См. об этом: Hachtmann, Industriearbeit; idem, Arbeitsmarkt; Zolhtsch, Arbeiter. S. 72–107; Frese, Betriebspolitik; Herbert, Arbeiterschaft im «Dritten Reich».

72

Aly, Hitlers Volksstaat. S. 49–92; Sachße/Tennstedt, Geschichte der Armenfürsorge; Baranowski, Strength Through Joy.

73

Ayaß, «Asoziale»; Wagner, Volksgemeinschaft.

74

Timothy W. Mason: Die Bändigung der Arbeiterklasse im nationalsozialistischen Deutschland // Sachse/Siegel/Spode u. a. (Hg.), Angst, Belohnung, Zucht und Ordnung. S. 11–53; Kershaw, Hitler-Mythos. S. 111–118.

75

Corni/Gies, Brot, Butter, Kanonen; Münkel, Bäuerliche Interessen; Mai, Rasse und Raum; Oberkrome, Ordnung und Autarkie; Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 4. S. 699–707.

76

Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 4. S. 715–730; Erker, Industrieeliten; Ziegler, Großbürgertum.

77

Jansen, Professoren und Politik; Michael Grüttner: Die deutschen Universitäten unter dem Hakenkreuz // Connelly/Grüttner (Hg.), Zwischen Autonomie und Anpassung. S. 67–100; Oexle, «Zusammenarbeit mit Baal»; Hartmut Titze: Hochschulen // Langewiesche (Hg.), Weimarer Republik. S. 209–240; Lehmann/Oexle (Hg.), Nationalsozialismus; Langewiesche (Hg.), Universitäten; дальнейшее изложение частично базируется на Ulrich Herbert: Der deutsche Professor im Dritten Reich. Vier biografische Skizzen // Orth/Oberkrome (Hg.), Deutsche Forschungsgemeinschaft. S. 483–503.

78

Цит. по: Hartmut Titze: Hochschulen // Langewiesche/Tenorth (Hg.), Handbuch der deutschen Bildungsgeschichte. S. 209–239.

79

Grüttner/Kinas, Vertreibung.

80

Otto Hahn, Mein Leben. S. 145.

81

Gottfried Benn: Antwort an die literarischen Emigranten (1933) // idem, Gesammelte Werke, hg. v. Weilershof. Bd. 7. S. 1701, цит. по: Thamer, Verführung und Gewalt. S. 300.

82

Речь Гитлера по случаю открытия Дома искусства в Мюнхене, 19 июля 1937 года, в: Michaelis/Schraepler (Hg.), Ursachen und Folgen. Bd. 11. S. 79.

83

Evans. Bd. 1. S. 513–591 («Hitlers Kulturrevolution»); Reichel, Schöner Schein; Merker, Bildende Künste; Schäfer, Gespaltenes Bewusstsein; Friedländer, Kitsch und Tod.

84

Shirer, Berliner Tagebuch. S. 68.

85

Poncet, Botschafter in Berlin. S. 267.

86

Shirer, Berliner Tagebuch. S. 85.

87

Hjalmar Schacht: Protokoll über die Sitzung des Ministerrates am 12. Mai 1936 // Michaelis/Schraepler (Hg.), Ursachen und Folgen. Bd. 10. S. 525–530; Tooze, Ökonomie. S. 258.

88

Hitlers Denkschrift, August 1936 // Michaelis/Schraepler (Hg.), Ursachen und Folgen. Bd. 10. S. 534–542.

89

Göring am 04.09.1936, цит. по: Wendt, Deutschland. S. 422; Herbst, Das nationalsozialistische Deutschland, S. 160–176; Tooze, Ökonomie. S. 243–288.

90

Hoßbach-Protokoll, 05.11.1937 // Michaelis/Schraepler (Hg.). О причинах см.: Göring vor dem Reichsverteidigungsrat, 15.11.1938 // Mason (Hg.), Arbeiterklasse und Volksgemeinschaft. S. 908–933, здесь S. 925 f.

91

Time Magazine, 02.05.1938, «Genius Hitler».

92

Schapira, Leben in Deutschland. S. 1 f., Harvard-Preisausschreiben Nr. 199 // VEJ. Bd. 2, Dok. 17. S. 113–116, здесь S. 114.

93

Weisung Hitlers, 30.05.1938 // IMT. Bd. XXV. S. 415 f.

94

Hill (Hg.), Weizsäcker-Papiere. S. 128.

95

Denkschrift Ludwig Beck, 29.05.1938 // Müller, General Ludwig Beck, Dok. 43.

96

Hoffmann, Widerstand, Staatsstreich, Attentat. S. 69–129; Hans Mommsen: Die Stellung der Militäropposition im Rahmen der deutschen Widerstandsbewegung gegen Hitler // idem, Alternative zu Hitler. S. 366–383.

97

Herbst, Das nationalsozialistische Deutschland. S. 192–200; Wendt, Deutschland. S. 423–445; Smelser, Sudetenproblem.

98

Конфиденциальный доклад Всемирного еврейского конгресса, 14 октября 1938 года, в: VEJ. Bd. 2, Dok. 106. S. 308–319, здесь S. 309.

99

Kreisleiter Erding, Bericht v. Oktober-Dezember 1938, цит. по: Kershaw, Hitler-Mythos. S. 167.

100

Доклад № 196 посла США в Берлине Хью Р. Уилсона государственному секретарю в Вашингтоне от 22 июня 1938 года, в: VEJ. Bd. 2, Dok. 47. S. 176–179, здесь S. 179.

101

Barkai, Vom Boykott zur «Entjudung». S. 130; Bericht d. SD, September 1938, цит. по: Uwe Dietrich Adam: Wie spontan war der Pogrom? // Pehle (Hg.), Judenpogrom. S. 74–93, здесь S. 87.

102

Brechtken, Madagaskar. S. 217.

103

Friedländer, Das Dritte Reich und die Juden. Bd. 1. S. 291–328; Longerich, Politik der Vernichtung. S. 190–207; Herbst, Das nationalsozialistische Deutschland. S. 200–217; Tomaszewski, Auftakt zur Vernichtung. S. 113–144.

104

Odilo Globocnik, Bericht, undat. // VEJ. Bd. 2, Dok. 133. S. 385–387.

105

Joseph Goebbels, Tagebucheintrag vom 10.11.1938 // VEJ. Bd. 2, Dok. 124. S. 363–366.

106

Доклад французского поверенного в делах в Берлине министру иностранных дел Франции, 15.11.1938 // VEJ. Bd. 2, Dok. 156. S. 457–461, здесь S. 460.

107

Antworten auf die Rundverfügung der Stapostelle Bielefeld, 14.11.1938 // Jäckel/Kulka (Hg.), Juden in den geheimen Stimmungsberichten, Nr. 357–370. S. 313–324.

108

Беседа с Герингом, 12 ноября 1938 года, VEJ. Bd. 2, Dok. 146. S. 408–439, здесь S. 436.

109

Monatsbericht des Regierungspräsidiums v. Niederbayern und der Oberpfalz, 08.12.1938, цит. по: Broszat/Fröhlich/Wiesemann (Hg.), Bayern in der NS-Zeit. Bd. 1. S. 473 f., здесь S. 473.

110

Встреча с Герингом, 12.11.1938.

111

В выступлении Геринга перед Советом обороны Рейха, 18.11.1938 // Mason (Hg.), Arbeiterklasse und Volksgemeinschaft. S. 908–933, здесь S. 925 f.

112

Verordnung über eine Sühneleistung der Juden deutscher Staatsangehörigkeit vom 12 November 1938 // VEJ. Bd. 2, Dok. 143. S. 403; Verordnung zur Ausschaltung der Juden aus dem deutschen Wirtschaftsleben vom 12.11.1938 // VEJ. Bd. 2, Dok. 144. S. 403 f.

113

«Gesetz über Mietverhältnisse mit Juden» v. 30.04.1939, RGBl I. S. 8641; 10. VO zum Reichsbürgergesetz v. 04.07.1939, RGBl I. S. 1097–1099; цитата из Геринга: Besprechung bei Göring, 12.11.1938, VEJ. Bd. 2, Dok. 146. S. 408–437, здесь S. 435.

114

Das Schwarze Korps, 24.11.1938; ср. Bernward Dörnen Der Holocaust. Die «Endlösung der Judenfrage» // Benz (Hg.), Vorurteil. S. 96; Wolf Gruner: Terra incognita? – Die Lager für den «jüdischen Arbeitseinsatz» (1938–1943) und die deutsche Bevölkerung // Büttner, Die Deutschen und die Judenverfolgung. S. 131–159.

115

Геринг на конференции в Имперском министерстве авиации по экономическим последствиям погромов, 12 ноября 1938 года, VEJ, Vol. 2, Dok. 146. S. 408–437, цит. – S. 436.

116

Hitler vor dem Großdeutschen Reichstag, IV. Wahlperiode 1. Sitzung, vom 30.01.1939 // VEJ. Bd. 2, Dok. 248. S. 678–680, здесь S. 680.

117

С 1924 года Мемельский (как называли его немцы), или Клайпедский (как называли его литовцы) край был автономным в составе Литвы, захватившей его в 1923 году (Примеч. пер.).

118

Schmitt, Völkerrechtliche Großraumordnung; Idem: Großraum gegen Uniersalismus // idem, Positionen und Begriffe. S. 295–302.

119

«Der Führer antwortet Roosevelt». Reichstagsrede vom 28.04.1939. S. 34.

120

Выступление Гитлера 10.02.1939 перед командующими группами армий, цит. по Müller, Armee und Drittes Reich. S. 365–375.

121

Best: Rechtsbegriff und «Völkerrecht» // Deutsches Recht 9 (1939). S. 1345–1348, цитата – S. 1348; Idem: Nochmals: Völkische Großraumordnung statt «völkerrechtliche» Großraumordnung // Deutsches Recht 11 (1941). S. 1533 f.

122

Hitler am 23.05.1939 gegenüber der Wehrmachtsführung (Schmundt-Protokoll) // Ursachen und Folgen. Bd. 13. S. 292.

123

ADAP, Ser. D. Bd. VII. S. 205 ff.; о советской точке зрения см.: Hildermeier, Geschichte der Sowjetunion. S. 585–600; Bonwetsch, Hitler-Stalin-Pakt.

1

См.: Böhler, Auftakt; Madaiczyk, Okkupationspolitik Nazideutschlands; Gross, Polish Society; Rossino, Hitler Strikes Poland; Borodziej, Geschichte Polens. S. 189–216; Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik; Seidel, Deutsche Besatzungspolitik; Horst Rohde: Hitlers erster «Blitzkrieg» und seine Auswirkungen auf Nordosteuropa // DRZW. Bd. 2. S. 79–156; Tomasz Szarota: Polen unter deutscher Besatzung 1939–1945 // Wegner (Hg.), Zwei Wege. S. 40–56.

2

Директива Гитлера вермахту от 11 апреля 1939 года, IMT. Bd. XXXVII, Dok. 0791. S. 548.

3

Roth/Ebbinghaus, Vorläufer des «Generalplans Ost». S. 84–91.

4

Krzoska, «Bromberger Blutsonntag». S. 237–248; Jansen/Weckbecker, «Volksdeutscher Selbstschutz»; Jastrzebski, Bromberger Blutsonntag.

5

Heydrich nach Protokoll der Amtschefbesprechung im RSHA am 07.09.1939, v. 08.09.1939, BA, R 58/825; über Amtschef- und Einsatzgruppenleiterbesprechung 21.09.1939, BA, R 58/825; Vortrag Hitlers am 17.10.1939, IMT. Bd. XXVI, Dok. PS–864. S. 378 ff.; Krausnick, Hitlers Einsatzgruppen. S. 26–88.

6

Доклад о ситуации штурмбаннфюрера СС Франца Рёдера, руководителя оперативной группы № 16 в Главное управление СД, октябрь 1939 года, цитируется в: Lutz Hachmeister: Presseforschung und Vernichtungskrieg // Duchkowitsch/Hausjell/Semrad (Hg.), Spirale des Schweigens. S. 77 («конгрессовые поляки»: жители Царства Польского, основанного в 1815 году и известного как Конгрессовая Польша, к которой многие поляки относились и после восстановления государственности в 1917 году); ср. также Jansen/Weckbecker, «Volksdeutscher Selbstschutz». S. 171.

7

Vortragsnotiz OB Ost, v. Blaskowitz, 06.02.1940, BA-MA RH 53–23/23, цит. по: Röhr, Faschistische Okkupationspolitik. S. 134; Hellmuth Stieff an seine Frau, 21.11.1939 // Mühleisen (Hg.), Hellmuth Stieff. S. 109.

8

Jochen Böhler: «Tragische Verstrickung» oder Auftakt zum Vernichtungskrieg? // Mallmann/Musial (Hg.), Genesis des Genozids. S. 36–56; Wildt, Generation des Unbedingten. S. 419–485.

9

Seraphim (Hg.), Politisches Tagebuch Alfred Rosenbergs. S. 98 f.

10

Речь Гитлера в рейхстаге, 6 октября 1939 года, в: VEJ. Bd. 4, Dok. 17. S. 99–102.

11

Präg/Jacobmeyer (Hg.), Diensttagebuch. S. 73.

12

Heinemann, «Rasse, Siedlung, deutsches Blut»; Koehl, RKFDV.

13

Seraphim, Judentum; zu Conze см.: Aly/Heim, Vordenker der Vernichtung. S. 102–124; ср. Mühle, Für Volk und deutschen Osten; Haar, Historiker im Nationalsozialismus. S. 307–311; Fahlbusch, Wissenschaft; Burleigh, Germany Turns Eastwards.

14

Об этом: Mallmann/Musial (Hg.), Genesis des Genozids; Musial, Deutsche Zivilverwaltung. S. 101–192; Browning, Entfesselung der «Endlösung». S. 30–64; Aly, «Endlösung». S. 29–55; Mlynarczyk, Judenmord in Zentralpolen.

15

Seifert, Jude. S. 68, 83; Gruner, Jewish Forced Labor. P. 3–102; Browning, Judenmord. S. 93–137.

16

Vm. über Amtschef- und Einsatzgruppenleiterbesprechung am 11.09.1939 vom 27.09.1939, BA R 58/825; Heydrich an die Chefs der Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei in Polen, 21.09.1939 // VEJ. Bd. 2, Dok. 12. S. 88–92.

17

Письмо Гейдриха от 21.12.1939 // VEJ. Bd. 4, Dok. 66. S. 190–193.

18

Mlynarczyk, Judenmord in Zentralpolen. S. 67–110; Seidel, Deutsche Besatzungspolitik. S. 87–169.

19

Протокол встречи Ганса Франка с главами районов и городов Радомского округа 02.11.1939, в: Berenstein et al., Faschismus, Getto, Massenmord. S. 46; Groscurth, Tagebücher. S. 361–363; протокол совещания глав управ 29.09.1939, BA, R 58/825. S. 36 f.

20

Письмо Гиммлера от 20.05.1940 // Pätzold (Hg.), Verfolgung, Vertreibung, Vernichtung, Dok. 235. S. 264.

21

Das Schwarze Korps, 24.11.1938.

22

Low, Juden im Ghetto Litzmannstadt; Trunk, Lodz Ghetto; Mlynarczyk, Judenmord. S. 110–172; Ulrich Herbert: Arbeit und Vernichtung. Ökonomisches Interesse und Primat der Weltanschauung // idem. (Hg.), Europa und der «Reichseinsatz». S. 384–426.

23

Hitler am 08.03.1940, ADAP, Ser. D. Bd. VII, Dok. 663. S. 685–693, здесь S. 689; Overy, Wurzeln des Sieges. S. 425; Buchheim (Ed.), German Industry.

24

Hitler am 24.03.1940, цит. по: Tooze, Ökonomie. S. 393.

25

Sopade-Berichte, August-Oktober 1939. S. 975–983; Januar 1940. S. 29 f.

26

Corni/Gies, Brot, Butter, Kanonen. S. 397–584; Buchheim, Mythos.

27

Heß an Göring, 18.09.1939, цит. по: Recker, Nationalsozialistische Sozialpolitik. S. 44.

28

Recker, Nationalsozialistische Sozialpolitik. S. 37–58; Aly, Volksstaat. S. 66–92.

29

Werner, «Bleib übrig»; Aly, Volksstaat. S. 334–339; о социально-политическом развитии во время войны: Recker, Nationalsozialistische Sozialpolitik; Tooze, Ökonomie. S. 335–458; Eichholtz, Kriegswirtschaft. S. 384— 391; Overy, Wurzeln des Sieges; idem, «Blitzkriegswirtschaft»?; idem, War and Economy; Mason (Hg.), Arbeiterklasse und Volksgemeinschaft; Herbert, Arbeiterschaft.

30

Franz Seldte am 14.07.1938, цит. по: Herbert, Fremdarbeiter. S. 48.

31

Willeke, Arbeitseinsatz.

32

Heinrich Himmler, 29.02.1940 // Himmler, Geheimreden. S. 134; Erl. v. 08.03.1940, BAR 58/1030, ср. Herbert, Fremdarbeiter. S. 76 ff.; Spoerer, Zwangsarbeit; Naasner, Neue Machtzentren.

33

См. также: Schmuhl, Rassenhygiene, Nationalsozialismus, Euthanasie. S. 180; Friedländer, Weg zum NS-Genozid; Aly (Hg.), Aktion T4. Euthanasie. S. 180; Friedländer, Weg zum NS-Genozid; Aly (Hg.), Aktion T4; Süß, «Volkskörper»; Faulstich, Hungersterben; Aly, Die Belasteten.

34

Показания доктора Карла Брандта перед Военным трибуналом США в Нюрнберге, Дело I, цитируется в Kogon (Hg.), Nationalsozialistische Massentötungen. S. 303.

35

Высказано на встрече директоров институтов прусских провинций в октябре 1936 года, цит. по: Schmuhl, Rassenhygiene, Nationalsozialism, Euthanasia. S. 180.

36

Nürnberger Dokument NO–824, цит. по Klee (Hg.), Dokumente zur «Euthanasie». S. 85.

37

Епископ Лимбургский доктор Хильфрих рейхсминистру юстиции Францу Гюртнеру, 13.08.1941, цитируется в Klee (Hg.), Dokumente zur «Euthanasie». S. 231.

38

Orth, System. S. 115; Grode: «Sonderbehandlung 14f13».

39

Groß, Rassenpolitische Erziehung. S. 13.

40

Об этом см.: Hillgruber, Hitlers Strategie. S. 144–397; Kershaw, Wendepunkte. S. 25–120; idem, Hitler. Bd. 2. S. 383–452; Herbst, Nationalsozialistisches Deutschland. S. 312–350; Jürgen Förster: Die Gewinnung von Verbündeten in Südosteuropa // DRZW. Bd. 4. S. 327–364; Hans Umbreit: Der Kampf um die Vormachtstellung in Westeuropa // DRZW. Bd. 2. S. 235–327; Detlef Vogel: Das Eingreifen Deutschlands auf dem Balkan // DRZW. Bd. 3. S. 417–511; Idem: Deutsche und alliierte Kriegführung im Westen // Boog (Hg.), Deutsches Reich. S. 419–639.

41

Йозеф Геббельс: Запись от 9 апреля 1940 года, в Tagebücher, Teil I. Bd. 8. S. 41.

42

Йозеф Геббельс: запись от 22.06.1940, в: Tagebücher, Teil I. Bd. 8. S. 186; Petrow, Bitter Years; Ottmer, «Weserübung»; Frieser, Blitzkrieg-Legende; Jackson, Fall of France; May, Strange Victory.

43

«Power Politics: Germany Over All» // Time Magazine, 24.06.1940.

44

Доклад руководителя района Аугсбург, 09.07.1940; Reg. präs. v. Schwaben, 09.07.1940, zit, по Kershaw, Hitler. Bd. 2. S. 407.

45

Alexander von Müller: Vorwort // HZ 162 (1940). S. 229 f.

46

Майнеке – Келеру, 04.07.1940, в: Meinecke, Werke. Bd. 6. S. 363 f., здесь S. 364.

47

Franz Halder: Einträge vom 13.07.1940, 22.07.1940, 31.07.1940 // idem, Kriegstagebuch. Bd. 2. S. 21, 30–34, 49.

48

Weisung Nr. 21, Fall Barbarossa, 18.12.1940, BA – MA, RW 4/V.522.

49

Adolf Hitler am 17.10.1941 // Hitler, Monologe im Führerhauptquartier. S. 90 f.

50

Madajczyk (Hg.), Generalplan Ost; Rössler/Schleiermacher (Hg.), «Generalplan Ost»; Heinemann, Wissenschaft und Homogenisierungsplanungen; Konrad Meyer: Der «Generalplan Ost» und die Deutsche Forschungsgemeinschaft // Heinemann/Wagner (Hg.), Wissenschaft – Planung – Vertreibung. S. 45–72; Oberkrome, Ordnung und Autarkie.

51

Адольф Гитлер 30.03.1941, в: Halder, Kriegstagebuch. Bd. 2. S. 335 ff.

52

Richtlinien des OKW, 13.03.1941, BA-MA RW 4/V.522.

53

Führererlass zur militärischen Gerichtsbarkeit im Krieg gegen die Sowjetunion, 13.05.1941, BA-MA RH 22/155.

54

Erlass des OKW, 06.06.1941, betr. Behandlung politischer Kommissare, BA-MA RH 2/2082; Römer, Kommissarbefehl. S. 367.

55

Aktennotiz, 02.05.1941, IMT. Bd. XXXI, Dok. PS–2718. S. 84.

56

Wirtschaftspolitische Richtlinien für Wirtschaftsorganisation Ost, Gruppe Landwirtschaft, 23.05.1941, IMT. Bd. XXXVI, Dok. 126-EC. S. 135–157.

57

Gerlach, Kalkulierte Morde. S. 45–78; Rolf-Dieter Müller: Von der WirtSchaftsallianz zum kolonialen Ausbeutungskrieg // DRZW. Bd. 4. S. 141–245; Idem: Das «Unternehmen Barbarossa» als wirtschaftlicher Raubkrieg // Ueberschär/Wette (Hg.), «Unternehmen Barbarossa». S. 125–157; о нижеследующем zudem Hartmann, Unternehmen Barbarossa; idem, Wehrmacht; Overy, Russlands Krieg; Herbst, Nationalsozialistisches Deutschland. S. 65–73; Tooze, Ökonomie. S. 550–559.

58

Tagebuch Dr. Willi Lindenbach, Eintr. v. 22.06.1941 // Kempowski, Das Echolot. S. 46; Maschmann, Fazit. S. 95; о нижеследующем прежде всего Förster, Gewinnung.

59

Franz Halder: Eintrag vom 11.08.1941 // idem, Kriegstagebuch. Bd. 3. S. 170.

60

Адольф Гитлер, 08.11.1941, цит. по: Domarus, Hitler. Bd. 2. S. 1776.

61

Rolf-Dieter Müller: Das Scheitern der wirtschaftlichen «Blitzkriegsstrategie» // DRZW. Bd. 4. S. 939–1029, здесь S. 1027; Herbst, Nationalsozialistisches Deutschland. S. 356–367.

62

Armeebefehl des Obb. d. 17. Armee, Gen. Oberst Hoth, 17.01.1941, betr. Grundsätze der Kriegsführung, BA-MA RH 20 17/44.

63

Цитаты из полевых почтовых писем немецких солдат, 3 июля – 29 октября 1941 года, в: Buchbender/Sterz, Das andere Gesicht. S. 73–85; Latzel, Deutsche Soldaten; Raß, «Menschenmaterial».

64

Солдат Карл-Хайнц Л., 11.12.1941, цит. по: Sven Oliver Müller: Nationalismus in der deutschen Kriegsgesellschaft 1939 bis 1945 // DRZW. Bd. 9.2. S. 9–92, здесь S. 80.

65

Johannes Henrici am 23.06.1941 // idem, Deutscher General. S. 63; о нижеследующем см.: Pohl, Herrschaft der Wehrmacht; Förster, Gewinnung; Müller, Wirtschaftsallianz; Bartov, Hitlers Wehrmacht; Gerlach, Kalkulierte Morde; Hartmann/Hürter/Jureit (Hg.), Verbrechen der Wehrmacht; Dieckmann/Quinkert/Tönsmeyer (Hg.), Kooperation und Verbrechen.

66

Gerlach, Kalkulierte Morde. S. 503 ff.; Hill, War Behind the Eastern Front. P. 69 ff.; Pohl, Herrschaft der Wehrmacht. S. 158 ff.; Mazower, Imperium. S. 159–164; Hartmann, Verbrecherischer Krieg.

67

HGr Süd, 21.10.1941, BA-MA RH 20–6/131; Hitler am 08.07.1941 // Halder, Kriegstagebuch. Bd. 3. S. 53.

68

Ereignismeldung UdSSR Nr. 170 des CSSD, 18.02.1942, BAR 58/220; см.: Hürter, Wehrmacht vor Leningrad; Ganzenmüller, Das belagerte Leningrad.

69

Göring am 16.09.1941, IMT, Bd. XXXVI, Dok. 003-EC, S. 107.

70

Pohl, Herrschaft der Wehrmacht. S. 192 ff.; Tanja Penter: Zwischen Hunger, Terror und einer «glücklichen Zukunft». Der Arbeitseinsatz im Steinkohlenbergbau des Donezbeckens unter deutscher Besatzung // Tenfelde/Seidel (Hg.), Zwangsarbeit im Bergwerk. S. 433–466; Norbert Kunz: Das Beispiel Charkow: Eine Stadtbevölkerung als Opfer der deutschen Hungerstrategie 1941/42 // Hartmann/Hürter/Jureit (Hg.), Verbrechen der Wehrmacht, S. 136–144; о нижеследующем прежде всего Gerlach, Kalkulierte Morde. S. 231–318.

71

Wagner am 13.11.1941, цит. по: Pohl, Herrschaft der Wehrmacht. S. 218 f.; WiStab Ost 29.09.1941 // ibid.

72

Gefr. Emil E., 29.10.1941, цит. по: Müller, Nationalismus. S. 85.

73

Pohl, Herrschaft der Wehrmacht. S. 201–241, здесь S. 221; Gerlach, Kalkulierte Morde. S. 774–858; Mazower, Imperium. S. 150–158; Hartmann, Massensterben; sowie jetzt Keller, Kriegsgefangene.

74

Führererlass Betr. Rüstung 1942, 10.01.1942 // Thomas, Geschichte. S. 483–487; о нижеследующем см.: Tooze, Ökonomie. S. 560–591; Eichholtz, Geschichte. Bd. 1. S. 1–117; Rolf-Dieter Müller: Von der Wirtschaftsallianz zum kolonialen Ausbeutungskrieg // DRZW. Bd. 4. S. 98–189; Idem: Das Scheitern der wirtschaftlichen «Blitzkriegstrategie» // ibid. S. 936–1029; Idem: Die Mobilisierung der deutschen Wirtschaft für Hitlers Kriegsführung // ibid. Bd. 5.1. S. 349–689; Idem: Albert Speer und die Rüstungspolitik im «totalen Krieg» // ibid. Bd. 5.2. S. 275–776.

75

Tooze, Ökonomie. S. 466–471.

76

Boelcke, Kosten. S. 83–159; Tooze, Ökonomie. S. 410 ff.; Aly, Volksstaat. S. 334 ff.; Evans, Das Dritte Reich. Bd. 2. S. 450 ff.; Bd. 3. S. 540 ff.

77

Denkschrift zur Kriegsfinanzierung, 30.05.1939, цит. по: Boelcke, Kosten. S. 99; ср. Aly, Volksstaat. S. 322 ff.

78

Miry, Black Market. P. 76; Buchheim, Mythos. S. 314 f.

79

Tooze, Ökonomie. S. 450 ff.; Boelcke, Kosten. S. 110 ff.; Mazower, Imperium. S. 247–277; Aly, Volksstaat. S. 159 ff.; Overy u. a., «Neuordnung» Europas; Buchheim, Besetzte Länder; Freymond, Le Ille Reich.

80

См.: Gross, Polish Society. P. 92–116; Böhler, Auftakt. S. 181–185; Rosenkötter, Treuhandpolitik.

81

Müller, Das Scheitern. S. 1027; Herbst, Nationalsozialistisches Deutschland. S. 356–367.

82

Göring, 06.08.1942, IMT. Bd. XXXIX, Dok. USSR–170. S. 384–425, здесь S. 386.

83

Baron de Launoit: Gillingham, Industry and Politics. P. 147, 159.

1

Holzman, Dies Kind; о Литве подробно: Dieckmann, Besatzungspolitik.

2

Holzman, Dies Kind. S. 80 f.; см.: Dieckmann, Besatzungspolitik. Bd. 1. S. 929–966.

3

Holzman, Dies Kind. S. 262L; см.: Dieckmann, Besatzungspolitik. S. 1296–1298.

4

Гитлер – новому командованию немецких войск в Дании в октябре 1942 года, von Hanneken, Aufz. Grundherr, 03.10.1942 // ADAP, Ser. E. Bd. IV, Nr. 5.

5

Meyer, Deutsche Besatzung. S. 34–53, idem, Täter im Verhör. S. 67–137; idem, Wissen um Auschwitz. S. 15–33; Seibel, Macht und Moral. S. 33–69; Ulrich Herbert: Die deutsche Militärverwaltung in Paris und die Deportation der französischen Juden // idem. (Hg.), Nationalsozialistische Vernichtungspolitik. S. 170–208.

6

OKH (Wagner) an MBF, 07.09.1941, BA-MA, RW 35/543, 18; Chef OKW, 16.09.1941, BA-MA, RW 35/543, 19 ff.; «Das Geiselverfahren im Bereich des Militärbefehlshabers in Frankreich vom August 1941 bis Mai 1942», BA-MA, RW 35/524; и «Vorbeugungs- und Sühnemaßnahmen des Militärbefehlshabers in Frankreich zur Bekämpfung der Sabotage in Frankreich», o. D., BA-MA, RW 35/308. S. 41; Luther, Französischer Widerstand.

7

Herbert, Militärverwaltung; Meyer, Besatzung. S. 20 ff.; Klarsfeld, Vichy – Auschwitz. S. 20 ff.; Kasten, «Gute Franzosen». S. 95 ff.

8

MBF an OKH, 01.11.1941 // Das Geiselverfahren im Bereich des Militärbefehlshabers in Frankreich von August 1941 bis Mai 1942 // BA-MA, RW 35/542. S. 77, цит. по: Herbert, Best. S. 304; Delacor, Attentate. S. 17–45; Meyer, Deutsche Besatzung. S. 55–72; Neumaier, Escalation.

9

Vf. d. AOK 6, 10.08.1941, BA-MA RH 24–17/255, цит. по: Bernd Boll/Hans Safrian: Auf dem Weg nach Stalingrad: Die 6. Armee 1941/42 // Heer/Naumann (Hg.), Vernichtungskrieg. S. 260–296, здесь S. 273; об этом Pohl, Herrschaft der Wehrmacht. S. 243–282; Dieter Pohl: Die Einsatzgruppe C 1941/42 // Klein (Hg.), Einsatzgruppen. S. 71–87; Jürgen Förster: Wehrmacht, Krieg und Holocaust // Müller/Volkmann (Hg.), Wehrmacht. S. 948–963; Arnold, Eroberung. S. 23–66.

10

Ereignismeldung Nr. 97, 28.09.1941, Nbg. Dok. NO–3145, ср. Krausnick, Hitlers Einsatzgruppen. S. 324; Rüß, Massaker; Wiehn (Hg.), Schoah von Babij Jar. S. 448 ff.; Boll/Safrian, Auf dem Weg. S. 277 ff.

11

Цит. По: Grossman et al. (eds), Schwarzbuch. S. 51 f.; пропуски не отмечены.

12

Bargatzky, Hotel Majestic. S. 103; Victor Klemperer: Eintrag vom 19.04.1942 // idem, Zeugnis ablegen. Bd. 2. S. 68.

13

Общую историю убийства евреев см. в: Aly, «Endlösung»; Longerich, Politik der Vernichtung; Friedländer, Jahre der Vernichtung; Yahil, Shoah; Evans, Drittes Reich. Bd. 3. S. 277–406; и предисловия к VEJ. Bd. 1–7.

14

Heydrich an Ribbentrop, 24.05.1940, PAA Inl.II g 177; о нижеследующем см.: Aly, «Endlösung». S. 177 ff.; Longerich, Politik der Vernichtung. S. 243–292; Christopher R. Browning: The Decision Concerning the Final Solution // idem, Fateful Months. P. 8–38; Friedländer, Die Jahre der Vernichtung; Longerich, Ungeschriebener Befehl.

15

Helmut Krausnick: Denkschrift Himmlers.

16

Aufzeichnung des Legationssekretärs Rademacher (Abt. Deutschland), Die Judenfrage im Friedensvertrage, in ADAP, Ser. D. Bd. X, Nr. 101. S. 92–94; см.: Brechtken, «Madagaskar für die Juden».

17

Распоряжение RSHA, IV B 4 по всем управлениям (командованиям) полиции штата и СД, 20 мая 1941 года, в: VEJ. Bd. 3, Dok 182. S. 161 f., здесь S. 162.

18

Einsatzbefehl Heydrichs v. 02.07.1941 // VEJ. Bd. 7, Dok. 15. S. 145–148.

19

Записка руководителя эмиграционного центра в Познани Хёппнера Эйхману, RSHA, 16.07.1941 // VEJ. Bd. 4, Dok. 314. S. 680 f.

20

Геринг – Гейдриху, 31 июля 1941 года, в: VEJ. Bd. 3, Dok. 196. S. 4961.

21

Manoschek, «Serbien ist judenfrei».

22

Радиосообщение 2‑го кавалерийского полка СС, 1 августа 1941 года, цит. по: Hürter, Hitlers Heerführer. S. 558.

23

Письмо Карла Кауфмана Герману Герингу от 4 сентября 1942 года, цит. по: Frank Bajohr: Hamburgs «Führer». О личности и деятельности нацистского гауляйтера Гамбурга Карла Кауфмана (1900–1969), в idem/Szodrzynski (Hg.), Hamburg. S. 59–91, цитата S. 81.

24

Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung. S. 139–210; Sandkühler, «Endlösung». S. 137–141, здесь S. 138.

25

Arad, Belzec, Sobibór, Treblinka; Rückerl (Hg.), NS-Vernichtungslager.

26

Hitler, 25.10.1941 // ADAP, Ser. D. Bd. XIII, Anhang II. S. 835 ff.

27

Йозеф Геббельс: Запись от 13 декабря 1941 года, в: Goebbels, Tagebücher, Teil II, Bd. 2. S. 498 f.

28

Выступление Франка, 16 декабря 1941 года, в: Frank, Diensttagebuch. S. 457 f., пропуски в тексте не отмечены.

29

Gerlach, Wannsee-Konferenz; Roseman, Die Wannsee-Konferenz.

30

Протокол Ванзейской конференции опубликован в: Roseman, Die Wannsee-Konferenz. S. 170–184.

31

Himmler am 19.07.1942, VEJ. Bd. 9, Dok. 19.07.1942. Об этом Berger, Experten der Vernichtung; Musial, Origins; Grabitz/Scheffler, Letzte Spuren.

32

Erlass des RFSS v. 08.12.1938, цит. по: Zimmermann, Rassenutopie. S. 25; это же относится к нижеследующему; кроме того – Lewy, «Rückkehr nicht erwünscht»; Wagner, Volksgemeinschaft.

33

Denkschrift Tobias Portschy: Die Zigeunerfrage, Eisenstadt 1938, цит. по: Zimmermann, Rassenutopie. S. 104 f.

34

Befehl d. RFSS v. 16.12.1942, цит. по: Zimmermann, Rassenutopie. S. 301; Число синти и рома, убитых в нацистскую эпоху, до сих пор оспаривается и колеблется между 100 тысячами (Zimmermann, Lewy) и 600 тысячами, согласно данным Центрального совета немецких синти и рома.

35

Braham, Politics; Gerlach/Aly, Kapitel.

36

Pohl, Verfolgung; Benz (Hg.), Dimension.

37

Цит. по: Bajohr/Pohl, Holocaust. S. 56. О следующем также: Bankier, Meinung; Longerich, «Davon haben wir nichts gewusst!».

38

Цит. по: Monica Kingreen: Gewaltsam verschleppt aus Frankfurt. Die Deportationen der Juden in den Jahren 1941–1945 // Kingreen (Hg.), «Nach der Kristallnacht». S. 357–402, здесь S. 378.

39

Сообщение полевого управления СД в Миндене, 6 декабря 1941 года, в: Kulka/Jäckel (Hg.). Juden, Nr. 3387.

40

Joseph Goebbels: «Die Juden sind schuld!» // Das Reich. 16.11.1941.

41

Obenaus/Obenaus (Hg.), «Schreiben, wie es wirklich war». S. 106–127.

42

Далее по тексту von Harbou, Wege und Abwege, München 2013.

43

Harbou, Wege und Abwege. S. 127.

44

По: Kräftebilanz der deutschen Industrie, BA Berlin R 12 I/79; о нижеследующем см.: Herbert, Fremdarbeiter; Spoerer, Zwangsarbeit; Seidel/Tenfelde (Hg.), Zwangsarbeit; Tenfelde (Hg.), Arbeitseinsatz; Ziegler u. a. (Hg.), Zwangsarbeit; DRZW. Bd. 9.2.

45

46 Vortrag Mansfeld am 19.02.1942, Aktenvermerk WiRüAmt // Nürnberger Dokument PS–1201.

46

Цифры даны по: IMT. Bd. XXVII, Dok. PS–1166. S. 46–52, Aufstellung des WVHA vom 15.08.1944.

47

Ср. Broszat u. a., Konzentrationslager. S. 131 f. О нижеследующем см.: Orth, System; Herbert u. a. (Hg.), Konzentrationslager. S. 533–754; Frei/Steinbacher/Wagner (Hg.), Ausbeutung, Vernichtung, Öffentlichkeit.

48

Schulte, Zwangsarbeit; Allen, Business.

49

Gruner, Jewish Forced Labor; Browning, Judenmord.

50

О нижеследующем см.: Bajohr/Wildt (Hg.), Volksgemeinschaft; Jörg Echternkamp: Im Kampf an der inneren und äußeren Front. Grundzüge der deutschen Gesellschaft im Zweiten Weltkrieg // DRZW. Bd. 9.1. S. 1–94; Hans-Ulrich Thamer: «Es wird alles ganz verwandelt sein». Die deutsche Gesellschaft und der Krieg. Eine Schlußbetrachtung // DRZW. Bd. 9.2. S. 977–992; Norbert Frei: «Volksgemeinschaft». Erfahrungsgeschichte und Lebenswirklichkeit in der Hitler-Zeit // idem, 1945 und wir. S. 107–128.

51

Kundrus, Kriegerfrauen. S. 434; Aly, Volksstaat. S. 86–90.

52

Meldungen aus dem Reich. Bd. 12, 19.02.1942. S. 3337.

53

Meldungen aus dem Reich. Bd. 9, 23.03.1942. S. 3505. Пропуски в тексте не обозначены.

54

Речь Геринга от 04.10.1942, опубл. в: Aly (Hg.), Volkes Stimme. S. 149–194. Пропуски в тексте не обозначены.

55

Konrad Warner, цит. по: Schäfer (Hg.), Berlin im Zweiten Weltkrieg. S. 112 f. Пропуски в тексте не обозначены. Конрад Варнер – псевдоним швейцарца Хельмута Гроссмана, написавшего о своих впечатлениях от пребывания в Берлине в 1943 году в книге «Schicksalswende Europas?»: Ich sprach mit dem deutschen Volk… Ein Tatsachenbericht, Rheinfelden 1944.

56

Stargardt, «Maikäfer flieg!». S. 35–76, 275–307, 341–370; Benz, Sozialisation und Traumatisierung; Lorenz, Kriegskinder; Klönne, Jugend im Dritten Reich; idem, Gegen den Strom; Kock, «Der Führer sorgt für unsere Kinder…»; Jahnke/Buddrus, Deutsche Jugend 1933–1945; Schörken, Luftwaffenhelfer und Drittes Reich.

57

René Schindler: Ein Schweizer erlebt das geheime Deutschland. Tatsachenbericht [1945] // Schäfer (Hg.), Berlin. S. 117. О черном рынке см.: Zierenberg, Stadt der Schieber. S. 85–176; Wildt, Der Traum vom Sattwerden; S. 101–113; Steege, Black Market. P. 18–33; Stargardt, «Maikäfer, flieg!». S. 275–368; Werner, Bleib übrig!. S. 217 ff.; Herbert, Fremdarbeiter. S. 296 ff.

58

Meldungen aus dem Reich. Bd. 9, 12.03.1942. S. 3450, 23.03.1942. S. 3505. Пропуски в тексте не обозначены

59

Armin Nolzen: Die NSDAP, der Krieg und die deutsche Gesellschaften: DRZW. Bd. 9.1. S. 99–193; Bajohr, Parvenüs und Profiteure.

60

О воздушной войне см.: Süß, Tod; Müller, Bombenkrieg 1939–1945; Horst Boog u. a.: Der angloamerikanische strategische Luftkrieg über Europa und die deutsche Luftverteidigung // DRZW. Bd. 6. S. 427–565; Idem: Strategischer Luftkrieg in Europa und Reichsluftverteidigung, 1943–1944 // DRZW. Bd. 7. S. 3–415; Murray, Der Luftkrieg von 1914–1945; Overy, The Air War, 1939–1945; Ursula Büttner: «Gomorrha» und die Folgen. Der Bombenkrieg // Forschungsstelle für Zeitgeschichte in Hamburg (Hg.), Hamburg. S. 613–631; Krause, Flucht vor dem Bombenkrieg.

61

John H. Morrow: Die deutsche Flugzeugindustrie im Ersten und Zweiten Weltkrieg. Ein Vergleich // Militärgeschichtliches Forschungsamt (Hg.), Luftkriegsführung. S. 71.

62

Arvid Fredborg: Hinter dem Stahlwall [1943] // Lubrich (Hg.), Berichte aus der Abwurfzone. S. 167–182, здесь S. 180.

63

Цитаты: Herbst, Nationalsozialistisches Deutschland. S. 442; Fredborg, Hinter dem Stahlwall. S. 179.

64

Joseph Goebbels: Eintrag vom 26.02.1942 // idem, Tagebücher, Teil II. Bd. 3. S. 377; ср. Idem: Die Moral als kriegsentscheidender Faktor // idem, Der steile Aufstieg. S. 406–413. О нижеследующем см.: Birthe Kundrus: Totale Unterhaltung? Die kulturelle Kriegsführung 1939 bis 1945 in Film, Rundfunk und Theater // DRZW. Bd. 9.2. S. 93–157; Evans, Drittes Reich. Bd. 3. S. 705–742; Maase, Grenzenloses Vergnügen. S. 196–234; Reichel, Der schöne Schein. S. 157–207; Drewniak, Theater im NS-Staat. S. 344–355; Rentschier, The Ministry of Illusion. P. 1–24; Stahr, Volksgemeinschaft vor der Leinwand?. S. 168–267; Marßolek/von Saldern (Hg.), Zuhören und Gehörtwerden. Bd. 1; Klingler, Nationalsozialistische Rundfunkpolitik, 1942–1945. S. 201–237.

65

Meldungen aus dem Reich. Bd. 5, 26.08.1940. S. 1508.

66

Kundrus, Unterhaltung. S. 114.

67

Meldungen aus dem Reich. Bd. 11, 10.08.1942. S. 4054; ср. Schäfer (Hg.), Berlin. S. 9–80; Steinen, Hitlers Krieg. S. 100–121, 263–324; Kater, Gewagtes Spiel.

68

Hammerstein, Deutsche Bildung. S. 233 f.; см.: Bollenbeck, Tradition. S. 340 ff.; Пропуски в тексте не обозначены.

69

Meldungen aus dem Reich. Bd. 11, 03.09.1942. S. 4164. Пропуски в тексте не обозначены.

70

Berichte d. NSDAP Kreisschulungsamts Rothenburg/T., 22.10.1943.

1

Обзоры: Keegan, Zweiter Weltkrieg; Müller, Zweiter Weltkrieg; Schreiber, Zweiter Weltkrieg; Weinberg, Welt in Waffen; DRZW Bde. 6–8.

2

Hitlers Weisung Nr. 41, 05.04.1942 // Hubatsch, Hitlers Weisungen. S. 183–191, здесь S. 184.

3

Tooze, Ökonomie. S. 685.

4

Речь Гиммлера перед группенфюрерами СС в Харькове, 24.04.1943, цит. по: Himmler, Geheimreden. S. 186 f., здесь S. 186; ср. Armin Nolzen: «Verbrannte Erde». Der Rückzug der Wehrmacht in den besetzten sowjetischen Gebieten, 1941/42–1944/45 // Kronenbitter/Pöhlmann/Walter (Hg.), Besatzung. S. 161–175; Bernd Wegner: Die Aporie des Krieges // DRZW. Bd. 8. S. 211–274, здесь S. 256–269.

5

Borodziej, Warschauer Aufstand. S. 94–204.

6

О нижеследующем см.: Herbst, Totaler Krieg. S. 198–231; Tooze, Ökonomie. S. 591–593; Eichholtz, Kriegswirtschaft. Bd. 2. S. 41–103.

7

Доклад Заукеля Гитлеру 18.11.1943, цит. по: Eichholtz, Kriegswirtschaft. Bd. 2. S. 234; о нижеследующем см.: Kundrus, Kriegerfrauen. S. 245–394; Winkler, Frauenarbeit. S. 102–121.

8

Дневниковая запись Геббельса от 21.03.1941 // Goebbels, Tagebücher, Teil II, Band 11. S. 520; Гитлер: доклад Заукеля на 54‑м совещании по центральному планированию, 01.03.1944. S. 10, цит. по: Müller/Ueberschär, Kriegsende 1945. S. 2–6; Геринг: цитируется в письме группенфюрера СС Бергера к Гиммлеру от 02.04.1942, цит. по: Heiber, Reichsführer!, Dok. 104. S. 113 f.

9

Nachrichtendienst der Reichsfrauenführung, Sonderdruck, August 1940, цит. по: Sachse, Angst, Belohnung. S. 260.

10

Цит. по: Herbert, Fremdarbeiter. S. 238.

11

Joseph Goebbels: Die Optik des Krieges // Das Reich. 24.01.1943, цит. по: Herbst, Totaler Krieg. S. 201; Herbert, Fremdarbeiter. S. 238.

12

Обе цитаты: Meldungen aus dem Reich. Bd. 13, 08.03.1943. S. 4903.

13

Wachsmann, Gefangen. S. 195–239. S. 451.

14

Ministerkonferenz, 21.01.1943 // Boelcke, Wollt Ihr den Totalen Krieg. S. 322–324, здесь S. 324.

15

Текст речи в: Goebbels-Reden, hg. v. Heiber. Bd. 2. S. 172–208.

16

Proklamation Hitlers am 30.01.1943, цит. по: Domarus, Hitler. Bd. 2.2. S. 1977.

17

Ministervorlage Taubert vom 31.01.1943, цит. по: Herbert, Fremdarbeiter. S. 240.

18

Совещание Геринга с рейхскомиссарами и представителями военного руководства на оккупированных территориях 06.08.1942, в: IMT. Bd. XXXIX, Dok. USSR–170. S. 391. О нижеследующем см.: Mazower, Hitlers Imperium. S. 208–237, 383–474; Conze, Europa. S. 56–110; Herbert/Schildt (Hg.), Kriegsende in Europa; о «европейской политике» см.: Michael Salewski: Ideas of the National Socialist Government and Party // Lipgens (Ed.), Documents on the History of European Integration. Vol. 1. P. 37–178; Herbert, Best. S. 251–322.

19

Mazower, Hitlers Imperium. S. 383–408; Röhr (Hg.), Okkupation und Kollaboration; Benz/Houwink ten Cate/Otto (Hg.), Anpassung, Kollaboration, Widerstand; Moore (Hg.), Resistance in Western Europe; Smith, Occupation, Collaboration and Resistance.

20

Beltran/Frank/Rousso (Ed.), La vie des enterprises sous l’Occupation; Hirschfeld/Marsh (Hg.), Kollaboration in Frankreich; Gordon, Collaborationism in France; Paxton, Vichy France.

21

Mazower, Hitlers Imperium; Nolte, Faschistische Bewegungen; Paxton. Anatomie des Faschismus.

22

Chef OKW, 16.09.1941, BA-MA, RW 35/543. 19 ff.

23

Mazower, Hitlers Imperium. S. 430–474; Gerlach, Kalkulierte Morde. S. 946–974; Moore (Ed.), Resistance in Western Europe; Foot, Resistance; van Roon (Hg.), Europäischer Widerstand im Vergleich.

24

Borodziej, Warschauer Aufstand.

25

Hobsbawm, Zeitalter der Extreme. S. 211.

26

См. аналитические заметки в: Mommsen, Alternative zu Hitler; Ulrich Heinemann: Der militärische Widerstand und der Krieg // DRZW. Bd. 9.1. S. 743–892; Fest, Staatsstreich; Hoffmann, Widerstand; Steinbach/Tuchel (Hg.), Widerstand; Christian Gerlach: Männer des 20. Juli und der Krieg gegen die Sowjetunion // Heer/Naumann (Hg.), Vernichtungskrieg. S. 427–446.

27

Цит. по: Hans Mommsen: Die Stellung der Militäropposition im Rahmen der deutschen Widerstandsbewegung gegen Hitler // idem, Alternative zu Hitler. S. 366–383, здесь S. 372, 374.

28

Erler, Nach Hitler kommen wir; Koebner u. a. (Hg.), Deutschland nach Hitler; Hirschfeld, Exil in Großbritannien; Langkau-Alex, Was soll aus Deutschland werden; Radkau, Die deutsche Emigration; Später, Vansittard.

29

Herbert, Fremdarbeiter. S. 314 f.

30

Meldungen aus dem Reich. Bd. 17, 28.07.1944. S. 6684; вторая цитата: председатель Верховного земельного суда в Нюрнберге, цит. по: Kershaw, Hitler-Mythos. S. 187 f.

31

О нижеследующем см.: Kershaw, Ende; DRZW. Bd. 10.1.

32

Süß, Tod aus der Luft. S. 117–120, 477–481; Taylor, Dresden; Widera, Dresden; Müller u. a. (Hg.), Zerstörung Dresdens.

33

Einsiedel, Tagebuch der Versuchung. S. 151. S. 154; Manfred Zeidler: Die Rote Armee auf deutschem Boden // DRZW 10.1. S. 681–776; Atina Grossmann: A Question of Silence // Moeller (Ed.), West Germany Under Construction. P. 33–52; Regina Mühlhauser: Vergewaltigungen in Deutschland 1945. Nationaler Opferdiskurs und individuelles Erinnern betroffener Frauen // Naumann (Hg.), Nachkrieg in Deutschland. S. 384–408.

34

Цит. по: Longerich, «Davon haben wir nichts gewusst». S. 310; о нижеследующем см.: Michael Schwarz: Ethnische Säuberungen als Kriegsfolge. Ursachen und Verlauf der Vertreibung der deutschen Zivilbevölkerung aus Ostdeutschland und Osteuropa 1941 bis 1950 // DRZW. Bd. 10.2. S. 509–655; Kossen, Kalte Heimat; Borodziej/Lemberg (Hg.), Unsere Heimat; Naimark, Flammender Haß; Aust/Burgdorff, Die Flucht; Nitschke, Vertreibung; Robert G. Moeller: Deutsche Opfer, Opfer der Deutschen. Kriegsgefangene, Vertriebene, NS-Verfolgte: Opferausgleich als Identitätspolitik // Naumann (Hg.), Nachkrieg in Deutschland. S. 29–58.

35

Dokumentenanhang Potsdamer Abkommen (Auszug), Artikel XIII // Zayas, Die Anglo-Amerikaner und die Vertreibung. S. 257.

36

Цит. по: Franck, Jahre unseres Lebens. S. 52.

37

Цит. по: Naimark, Flammender Haß. S. 141; вторая цитата: «Im Unterhaus entsteht ein Meinungsstreit über die polnischen Grenzen» // Rhode/Wagner (Hg.), Quellen. S. 204–213, здесь S. 211.

38

О нижеследующем Kershaw, Ende; DRZW. Bd. 9.1; Arendes (Hg.), Terror nach innen; Henke, Amerikanische Besatzung; Herbert/Schildt (Hg.), Kriegsende in Europa; Rusinek, Gesellschaft in der Katastrophe; Hillmann/Zimmermann, Kriegsende 1945; Ueberschär/Müller, 1945; Münkler, Machtzerfall.

39

По подсчетам Мессершмидта и Вюльнера всего за дезертирство было осуждено 35 тысяч немецких солдат, 22 750 из них приговорены к смертной казни; приведено в исполнение около 15 тысяч приговоров Messerschmidt/Wüllner, Wehrmachtjustiz. S. 66 ff., 90 ff.

40

Himmler, 03.04.1945, цит. по: Elisabeth Kohlhaas: «Aus einem Haus, aus dem eine weiße Fahne erscheint, sind alle männlichen Personen zu erschießen». Durchhalteterror und Gewalt gegen Zivilisten am Kriegsende 1945 // Arendes (Hg.), Terror nach innen. S. 51–79, здесь S. 65; Henke, Die amerikanische Besetzung. S. 846.

41

Frank Bajohr: Hamburg – Der Zerfall der «Volksgemeinschaft» // Herbert/Schildt (Hg.), Kriegsende in Europa. S. 318–336, здесь S. 325.

42

Kohlhaas, Aus einem Haus. S. 55 ff.

43

Rusinek, Gesellschaft in der Katastrophe; Herbert, Fremdarbeiter. S. 379–400.

44

Приказ Гиммлера от 17.06.1944; KdS Radom 21.07.1944, Nbg. Dok. L-053, по Daniel Blatmann: Die Todesmärsche – Entscheidungsträger, Mörder und Opfer // Herbert/Orth/Dieckmann (Hg.), Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. S. 1063–1092.

45

Levi, Ist das ein Mensch?. S. 202; Wagner, Produktion. S. 278–288; Blatman, Todesmärsche; Greiser, Die Todesmärsche von Buchenwald; Gring, Die Todesmärsche und das Massaker von Gardelegen.

Content

Ульрих Херберт
История Германии в ХХ веке. Том I

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВВЕДЕНИЕ

Часть первая: 1870–1918 годы

1. ГЕРМАНИЯ НА РУБЕЖЕ XIX–ХX ВЕКОВ: ПРОГРЕСС И ЕГО ИЗДЕРЖКИ

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ПОДЪЕМ

ИЗОБРЕТЕНИЕ МИРА ЗАНОВО

ДИНАМИКА ИЗМЕНЕНИЙ В ОБЩЕСТВЕ

ВОСХИЩЕНИЕ ПРОГРЕССОМ И КРИЗИС ОРИЕНТАЦИИ

2. НОВАЯ ИМПЕРИЯ

НАСЛЕДИЕ БИСМАРКА

НОВЫЙ КУРС

ГЕРМАНСКАЯ ИМПЕРИЯ – МИРОВАЯ ДЕРЖАВА

СТАБИЛЬНЫЙ КРИЗИС

РАДИКАЛЬНЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ

ПЕРЕД ВОЙНОЙ

3. ВЛАСТЬ ВОЙНЫ

НАЧАЛО ВОЙНЫ

ДУХ И ИДЕИ 1914 ГОДА

ВОЙНА НА ИСТОЩЕНИЕ

ВОЕННАЯ ЭКОНОМИКА

ПОЛИТИЧЕСКАЯ КОНФРОНТАЦИЯ ВНУТРИ ГЕРМАНИИ

ВЛИЯНИЕ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

МАРТОВСКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ И КРАХ

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА В ГЕРМАНСКОЙ ИСТОРИИ

Часть вторая: 1919–1933 годы

4. РЕВОЛЮЦИЯ И РЕСПУБЛИКА

РЕВОЛЮЦИЯ И ДВИЖЕНИЕ КОНСТИТУЦИОНАЛИСТОВ

ВОССТАНИЕ ЛЕВЫХ

КАППОВСКИЙ ПУТЧ И РУРСКОЕ ВОССТАНИЕ

РЕПАРАЦИИ И ПОЛИТИКА ИСПОЛНЕНИЯ ВЕРСАЛЬСКОГО ДОГОВОРА

ПЕРЕВЕРНУТЫЙ МИР

ТОТАЛЬНЫЙ КРИЗИС

ХРУПКАЯ СТАБИЛИЗАЦИЯ

5. ГЕРМАНИЯ В 1926 ГОДУ: МЕЖДУ ВОЙНОЙ И КРИЗИСОМ

ЭКОНОМИКА В ЧЕРЕДЕ КРИЗИСОВ

ПОПЫТКИ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО КОНТРОЛЯ

КЛАССЫ, ГЕНДЕРЫ, ПОКОЛЕНИЯ

ГОРОДСКАЯ КУЛЬТУРА

КРИТИКА И КОНТРПРОЕКТЫ

ВИДЫ НА БУДУЩЕЕ

6. УНИЧТОЖЕНИЕ РЕСПУБЛИКИ

МИРОВОЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС

РАДИКАЛЬНЫЕ ЛЕВЫЕ

КРАЙНИЕ ПРАВЫЕ

ВОСХОЖДЕНИЕ НСДАП И УСТРАНЕНИЕ ПАРЛАМЕНТА ОТ ВЛАСТИ

ВАРИАНТЫ ДИКТАТУРЫ

РЕШЕНИЕ В ПОЛЬЗУ ГИТЛЕРА

Часть третья: 1933–1945 годы

7. ДИНАМИКА НАСИЛИЯ

«ЗАХВАТ ВЛАСТИ»

ЗАКРЕПЛЕНИЕ ДИКТАТУРЫ

ПОЛИТИКА В ОТНОШЕНИИ ЕВРЕЕВ

ИЗМЕНЕНИЯ В ФУНКЦИИ ТЕРРОРА

ОРУЖЕЙНЫЙ БУМ И БОРЬБА ЗА РАБОЧИЕ РУКИ

ПЕРЕВООРУЖЕНИЕ И ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА

РАБОЧИЕ, КРЕСТЬЯНЕ, БУРЖУАЗИЯ

КУРС НА ВОЙНУ

ХРУСТАЛЬНАЯ НОЧЬ

КАНУН ВОЙНЫ

8. РАЗРУШЕНИЕ ЕВРОПЫ

ОККУПАЦИОННАЯ ПОЛИТИКА

ПОЛЬСКИЕ ЕВРЕИ

ВОЕННАЯ ЭКОНОМИКА И ТРУДОЗАТРАТЫ

ЭВТАНАЗИЯ

ГЕГЕМОНИЯ

ПЛАНИРОВАНИЕ ВОЙНЫ

ОПЕРАЦИЯ «БАРБАРОССА»

ПЕРЕОРИЕНТАЦИЯ НА ДОЛГУЮ ВОЙНУ

9. ГЕРМАНИЯ В 1942 ГОДУ: ГЕНОЦИД И НАРОДНАЯ ОБЩНОСТЬ

ХЕЛЕНЕ ХОЛЬЦМАН

КАРАТЕЛЬНЫЕ АКЦИИ

«ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ ЕВРЕЙСКОГО ВОПРОСА»

ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ТРУД

ФОЛЬКСГЕМАЙНШАФТ В ГОДЫ ВОЙНЫ

НАРОДНЫЕ НАСТРОЕНИЯ И МАССОВАЯ КУЛЬТУРА

10. КРАХ

ОТСТУПЛЕНИЕ

ТЕРРОР И ТОТАЛЬНАЯ ВОЙНА

ПЕРСПЕКТИВЫ СОПРОТИВЛЕНИЯ

ВОЙНА В ГЕРМАНИИ

КОНЕЦ

ПОСЛЕ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА

Примечания