Ульрих Херберт

История Германии в ХХ веке. Том II

УДК 94(430)«19»

ББК 63.3(4Гем)6

Х39

Редактор Д. А. Сдвижков

Перевод с немецкого К. Левинсона

Ульрих Херберт

История Германии в ХХ веке. Т. II / Ульрих Херберт. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия Historia mundi).

Ульрих Херберт рассматривает историю Германии в XX веке с двух точек зрения, которые, казалось бы, противоречат друг другу. С одной стороны, на страницах этой фундаментальной монографии перед нами пройдут великие войны и политические потрясения. Германия – земля, в которой зародились радикальные идеологии – и левая, и правая; и это единственная земля, в которой обе они обрели государственную форму и наложили, каждая по-своему, определяющий отпечаток и на первую, и на вторую половину века. С другой стороны, автор описывает становление современного индустриального общества – становление, которое привело к десятилетиям противостояний по поводу социального и политического устройства между различными политическими системами. Войны и самый долгий в европейской истории мирный период, правый и левый террор, утопия и политика, капитализм и социальное государство, тоталитаризм и демократическое общество, конфликт полов и поколений, культура и образ жизни, европейская интеграция и глобализация – эта книга о том, как все эти противоречивые события, процессы и явления были структурированы и связаны друг с другом в истории Германии на протяжении ХХ столетия. Ульрих Херберт – историк, почетный профессор Фрайбургского университета.

Фото на обложке: János Csatlós on Pexels.com.

ISBN 978-5-4448-2457-3

Ulrich Herbert

Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert

© Verlag C.H.Beck oHG, München 2018

© К. Левинсон, перевод с немецкого, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Часть четвертая: 1945–1973 годы

11. ПОСЛЕВОЕННОЕ ВРЕМЯ

«ЧАС НУЛЕВОЙ»

Поражение было таким же сокрушительным, как и война. Союзники теперь осуществляли то, о чем договорились еще в 1943 году: безоговорочная капитуляция вермахта, разоружение и пленение всех немецких солдат, оккупация всей Германии, разделение на оккупационные зоны, полный переход власти к союзным войскам. Немцы должны были почувствовать, что они проиграли войну. Легенды или сомнения в поражении, как после 1918 года, не должны были возникнуть вновь.

Во многих местах смена власти произошла в течение нескольких часов или даже минут – момент столь же уникальный, сколь и опасный: если ранним утром еще командовали офицеры вермахта и СС, солдаты гитлерюгенда все еще готовили к бою фаустпатроны, а партийные функционеры угрожали смертью всем, кто хотел сдаться, то во второй половине дня нацистские группы внезапно исчезли. Затем следовали несколько часов безвластия, «ничейного времени», отмеченные напряженной тишиной и страхом. Затем в город прибывали первые иностранные солдаты, за которыми следовали все новые и новые. Они действовали быстро: вводили комендантский час, арестовывали нацистов, до которых могли добраться, назначали политически лояльных людей новыми главами администраций по заранее составленным спискам и развешивали листовки с объяснениями немцам, что они должны делать и чего не должны. Немцы поменялись ролями: те, кто ранее подвергался остракизму и гонениям, вышли из тени и заняли ответственные посты. Те, кто ранее находился у власти, оказались под арестом или растворились среди населения.

Никогда еще в современной истории Германии не было более длительного, более глубокого переломного момента, чем этот. И при всех элементах преемственности и восстановления, которые рано или поздно становились заметны, более резкий разрыв в политике, обществе, культуре и праве вряд ли можно было себе представить. В этом отношении термин «час нулевой», который рано начал использоваться в современной истории, был вполне оправдан[1].

Совсем недавно население Германии было дифференцировано и иерархизировано во многих отношениях, как это было и в предыдущие двенадцать лет – от малолетнего «помощника зенитчиков» до офицера СС, от простого служащего Имперской службы труда до руководителя местной группы – и униформа всех видов также делала эти различия видимыми внешне. Вскоре после этого все стали выглядеть одинаково: внезапно не стало видно партийных мундиров. Фотографии Гитлера исчезли. Флаги были сожжены, форма спрятана, документы уничтожены, медали закопаны. Одна гамбургская школьница написала об утре 2 мая 1945 года: «По дороге к станции Боргвег я оглядывалась вокруг, чтобы посмотреть, не осталось ли где-то партийных знаков отличия. Ни одного, нигде. Странно, но никто не плакал и даже не грустил, хотя любимого, почитаемого фюрера, в котором эти идиоты видели чуть ли не бога, уже не было в живых, и кнут в руках он уже не держал»[2].

Те, кто раньше отдавал распоряжения, теперь сами выполняли приказы союзников. Однако казалось, что в результате подобного поворота событий не только стирались различия между бывшими «власть имущими» и «бессильными» или между жертвами и преступниками. Создавалось впечатление, что запущен процесс всеобщего обнищания среди руин. Голод, холод, власть чужаков создавали образ населения, объединенного и равного в несчастье. Это было верно во многих отношениях – удивление, дезориентация, отчаяние, облегчение и страх перед неизвестностью в будущем смешивались в охватившее население чувство шока и изнеможения: «Десятки тысяч людей разгребали завалы, все в пыли и грязи, передавали друг другу по цепочке кирпичи и куски стен разбомбленных магазинов и конторских зданий. Баррикады, возведенные несколько недель назад другими руками, теперь разбирались ими. Берлин очищался от руин. Мужчины и женщины, покрытые слоем пыли, без имен, без званий и без смысла в жизни», – записал молодой берлинец в своем дневнике весной 1945 года[3]. Урсула фон Кардорфф описала свои впечатления на железнодорожном вокзале в Галле вскоре после окончания войны: «Жуткие образы. Руины, среди которых бродят существа, которые, похоже, уже не принадлежат этому миру. Вернувшиеся с фронта солдаты в рваных, подбитых ватой мундирах, покрытые ранами, ковыляют на самодельных костылях. Живые трупы»[4]. Немецкий народ, единый в тяготах и лишениях, – вот запоминающийся и часто точный образ послевоенного периода.

Но это относилось не ко всем. «То, как сегодня живет средний немец на оккупированных территориях, во многом зависит от того, где он живет», – докладывал в апреле 1945 года офицер американской разведки об инспекционной поездке в районы к западу от Рейна. В то время как в городах царили разруха и лишения, сельское население жило гораздо лучше. А в буржуазных пригородах больших городов и на курортах зажиточные немцы жили практически как раньше. Полки магазинов были заполнены товарами, люди хорошо одеты, казалось, что они «излучают богатство и здоровье, и ужасы войны их никак не коснулись»[5].

Социальные различия, уже заметные в военные годы, между теми, кто больше всего пострадал от последствий войны, и теми, для кого это было не так, усилились после окончания войны. Жизнь тех, кто жил под бомбежками в городах, беженцев, перебиравшихся на запад с восточных территорий, тех, кто возвращался домой после эвакуации или заключения, иностранных военнопленных и иностранных рабочих, освобожденных узников концлагерей и выживших евреев кардинально отличалась от жизни тех, кому не пришлось все это пережить. Традиционные социальные различия, как стало ясно в самом начале, не были устранены, а во многом только усилились.

По данным американской разведки, в годы между окончанием войны и проведением денежной реформы наибольшее беспокойство у немцев вызывали прежде всего три вещи: неизвестная судьба их родственников, разрушенные дома и предприятия, на которых они работали, а также голод и черный рынок.

Восемнадцать миллионов человек были призваны в вермахт во время войны. Более трети из них к концу войны погибли или пропали без вести, а более десяти миллионов попали в плен. Из-за хаоса последнего военного и первого послевоенного периода часто месяцами и годами не было никакой информации об их местонахождении. Долгое время также невозможно было получить достоверную информацию о судьбе примерно двенадцати миллионов беженцев и перемещенных лиц с восточных территорий. Часто требовались годы, чтобы выяснить, кто был среди примерно двух миллионов погибших или пропавших без вести. Еще меньше было известно о 600 тысячах гражданских лиц, которые были вывезены в Советский Союз, как и о примерно двух миллионах немецких военнопленных.

На территории рейха во время войны из разрушенных бомбами городов в сельскую местность было переселено или эвакуировано около восьми миллионов немцев, в основном дети, женщины и старики, а в ходе «перебазирования заводов» также целые рабочие коллективы важных для военной промышленности предприятий. Возвращение в разрушенные города сначала было невозможным, затем было связано с определенными трудностями, и часто проходило много времени, прежде чем эвакуированные могли вернуться домой. Через два года после окончания войны, в апреле 1947 года, около трех миллионов человек все еще числились «эвакуированными»[6]. Только в начале 1950‑х годов это насильственно мобилизованное общество в какой-то степени снова укрепилось, но во многих семьях беспокойство о пропавших родственниках продолжалось гораздо дольше.

В конце войны на немецкой земле оказалось от восьми до десяти миллионов иностранных военнопленных, подневольных работников и узников концлагерей. Жизненная ситуация этих людей, которых теперь называли «перемещенными лицами», быстро изменилась после освобождения. Значительная часть гражданских лиц и солдат, прибывших из Западной Европы, была очень быстро «репатриирована» либо оккупационными властями союзников, либо по их собственной инициативе. Положение перемещенных лиц из Восточной Европы было намного сложнее. После освобождения широко распространились акты мести и мародерства со стороны бывших подневольных рабочих, что напугало немецкое население, но также обеспокоило власти союзников. Многие поляки сначала оставались в Германии, потому что не хотели возвращаться на родину, теперь уже под коммунистическим правлением, и ждали возможности перебраться за океан.

Среди военнопленных и гражданских лиц из Советского Союза был силен страх перед репатриацией – не только среди солдат власовской армии, которые воевали на стороне Германии и которых в случае возвращения ожидала неминуемая смерть. Гражданские подневольные работники и военнопленные также подозревались советскими властями в коллаборационизме – хотя бы потому, что они скомпрометировали себя в глазах сталинистов, оставшись на стороне врага. Однако, поскольку западные союзники обещали советской стороне в Ялте, что все советские граждане будут репатриированы, перемещенные лица возвращались в СССР даже против их воли, и многих из них ждала на родине участь многолетней дискриминации, продолжавшейся до позднего этапа существования Советского Союза, даже если им удалось покинуть «фильтрационные лагеря» советской тайной полиции, НКВД, живыми в 1945–1946 годах. В августе 1945 года в трех западных зонах числилось около двух миллионов перемещенных лиц, а к концу 1948 года их оставалось еще 438 тысяч[7].

Положение перемещенных лиц – евреев, переживших Холокост и марши смерти и проживавших в перевалочных лагерях в Германии, – было особенно тяжелым. На территории западных зон в конце войны насчитывалось около 60 тысяч евреев; к концу 1946 года из Восточной Европы, особенно из Польши, прибыло еще около 100 тысяч. Союзники оказывали им медицинскую помощь и материальную поддержку, но большинство из них, особенно пожилые люди, не представляли, какой будет их дальнейшая судьба. Очень многие оставались месяцами и годами в отведенных для них приютах и лагерях. Там они ждали возможности уехать в Палестину или США или вернуться домой в Польшу, Венгрию или другие страны. Однако психологическая травма у многих из них была настолько сильной, что долгое время они не могли принимать решения о своей дальнейшей жизни. Весной 1947 года в Германии оставалось около 70 тысяч перемещенных лиц-евреев[8].

Если взять все группы вместе, то в начале послевоенного периода около 30 миллионов немцев и 10 миллионов иностранцев были «оторваны от корней», то есть не находились в местах своего происхождения – более половины из примерно 75 миллионов человек, проживавших в четырех оккупационных зонах летом 1945 года. Однако в разных регионах они распределялись по-разному. Из-за разрушения городов потоки беженцев в основном направлялись в сельские регионы. В Мекленбурге – Передней Померании и Шлезвиг-Гольштейне доля «оторванных от корней» среди всего немецкого населения составляла около 50 процентов, в то время как в Гамбурге и Бремене – всего 7 процентов, а в Берлине – 2 процента, при этом доля иностранцев здесь не учитывалась[9].

Из-за притока беженцев и перемещенных лиц с восточных территорий население четырех оккупационных зон резко возросло – во всех зонах примерно на десять процентов, в западных зонах – более чем на двадцать. Это создавало дополнительную нагрузку на и без того сложную ситуацию с жильем и питанием. Во время войны 130 немецких городов подверглись воздушным налетам. Почти тридцать процентов жилья на территории четырех оккупационных зон было разрушено, особенно в городах Рура, Рейнской области, северных прибрежных областях и промышленных центрах Южной и Центральной Германии. Здесь ситуация с жильем была катастрофической и оставалась таковой долгое время, особенно примерно для полутора миллионов человек, которые жили во временных убежищах, определявших облик городов вплоть до 1950‑х годов. Разрушение транспортного сообщения и инфраструктуры парализовало страну. Железнодорожная сеть была в значительной степени разрушена, так же как и линии водоснабжения, электроснабжения и телефонной связи.

Промышленные предприятия, с другой стороны, были повреждены гораздо меньше, чем можно было предположить по внешним признакам. Хотя некоторые заводы были полностью уничтожены, восстановление работоспособности многих других не заняло много времени. Заводы химической и фармацевтической компании «ИГ Фарбен» в Хёхсте, например, по сообщениям американских офицеров-интендантов, не имели никаких повреждений, как и большинство шахт в Рурской области. А руководство концерна «Крупп» в Эссене сообщило американцам, что «производство стали на Руре может вырасти до 2/3 или даже 3/4 военного производства в течение четырех месяцев при наличии угля, транспортных возможностей и рабочей силы». По данным американцев, в результате бомбардировок не было уничтожено даже десяти процентов немецких станков. Здесь был заложен огромный потенциал, но использовать его пока не представлялось возможным[10].

В первые дни и недели после окончания войны ситуация с продовольствием была еще относительно хорошей, потому что склады немецких учреждений были полны, и многие немцы сделали запасы на случай неопределенной ситуации после окончания войны. Однако уже через несколько недель ситуация резко изменилась. Прекратились поставки продовольствия из европейских стран, некогда оккупированных вермахтом. Кроме того, урожаи в первые два года после войны были хуже, чем в предыдущие годы, в то время как численность населения в четырех зонах была примерно на десять процентов выше, чем до 1939 года, даже после репатриации перемещенных лиц. Германское сельскохозяйственное производство теперь покрывало в среднем только от трети до половины потребности в продовольствии, а поставки были соответственно сильно сокращены.

Поэтому все военные власти союзников взяли в свои руки снабжение продовольствием и другими дефицитными товарами. «Калории» и «витамины» стали общепринятыми терминами. Тем не менее до 1948 года не удавалось прокормить население на необходимом минимальном уровне; зимой 1946/47 года большая часть населения во всех четырех зонах голодала. Это особенно сказывалось на детях и подростках, многие из которых росли без родителей или в неблагополучных условиях. Им полагалось только 1500 калорий в день, и число заболеваний среди них резко возросло.

Поэтому оккупационные державы были вынуждены импортировать дополнительное продовольствие из собственных запасов, что означало для британских, французских и советских военных властей огромное бремя, которое нелегко было объяснить собственному населению. Без такой помощи, как американские пакеты первой помощи, распределявшиеся гуманитарной организацией CARE International, или «посылки солидарности», распределявшиеся благотворительной организацией «Народная солидарность» в советской оккупационной зоне, продовольственная ситуация Германии была бы намного хуже[11].

Как и в годы войны, фиксированные цены на товары, нехватка товаров и растущий спрос неизбежно повлекли за собой расцвет второй экономики, черного рынка – теперь усугубленного крахом рейхсмарки, покупательная способность которой снизилась и которая все больше заменялась другими платежными средствами: иностранной валютой или новой валютой-заменителем, сигаретами. Черный рынок быстро расширялся и в 1946–1947 годах составлял около пятнадцати процентов от общего оборота товаров, даже больше в случае особо дефицитных предметов повседневного пользования и дорогостоящих товаров. Особенно пострадавшие от бомбежек беженцы и перемещенные лица, у которых вообще ничего не было, вынуждены были полагаться на черный рынок, чтобы приобрести самое необходимое. Там, однако, было доступно почти все, не в последнюю очередь потому, что большое количество товаров из запасов союзных армий попало на черный рынок нелегально, а многие товары первой необходимости нельзя было приобрести за рейхсмарки, а если и можно было, то в недостаточном количестве. Руководство компаний также пыталось получить дополнительное продовольствие для своих работников. Производственные советы стали участниками серого рынка. Поэтому во многих компаниях работники требовали, чтобы часть их зарплаты выплачивалась товарами, что еще больше раздувало черный рынок. Однако, прежде всего, начались регулярные поездки горожан в близлежащие сельские районы, где они стремились обменять у крестьян дополнительные продукты питания на украшения или предметы домашнего обихода, что принесло многим крестьянам определенное процветание и столько же зависти и недовольства.

Бедность, дефицит и черный рынок изменили нравы. Участились преступления, связанные с голодом. Уровень преступности вырос. В Берлине количество краж увеличилось в десять раз, также чаще регистрировались грабежи и групповые преступления – упадок ценностей, который, однако, лишь продолжал то, что скрывалось власть имущими в годы войны, но уже было распространено повсеместно. На черном рынке наживались прежде всего крестьяне, розничные торговцы и все те, кто имел что-либо для обмена. Как и во время войны, черный рынок усугублял социальное неравенство. В выигрыше оказывались предприимчивые и ловкие, хитрые и беспринципные, люди со связями в оккупационных властях, короче говоря, все те, кто лучше всего умел справляться с реалиями рынка и власти, быстрыми изменениями цен и меняющимися потребностями – «рыночная практика», которую, по крайней мере на Западе, можно было понимать как подготовку к капиталистической экономике. Это с одной стороны. С другой стороны, черный рынок был раем для спекулянтов и мошенников – и этот опыт также имел долгосрочный эффект: даже через десять лет после окончания войны в Западной Германии все еще можно было увидеть предвыборные плакаты с изображением черного рынка в качестве пугала[12].

Для большинства немцев первые два года послевоенного периода прошли под знаком заботы о собственной жизни и выживании. Помощи и солидарности ждать не приходилось; лучшим источником поддержки и защиты были семьи. Политические вопросы отошли на второй план. «Апатия, усталость и чувство беспомощности существуют по всей Германии, и везде немцы больше озабочены проблемами повседневной жизни, чем политикой», – писали американские наблюдатели[13]. Но в равной степени сосредоточенность на выживании также давала возможность забвения и вытеснения воспоминаний о пережитом. Эпоха нацизма только закончилась, и вот уже казалось, что она далеко в прошлом. «Удивительно нереальными – так, что даже вздрагиваешь! – кажутся газеты, которым всего несколько недель от роду», – писала в своем дневнике 4 мая 1945 года одна берлинская актриса[14].

Чего не видели немцы: их положение не стало исключением в послевоенной Европе. Голод был почти во всей Восточной Европе, особенно на полностью разрушенных советских западных территориях, в некоторых районах Польши, на Балканах и в Греции, где после ухода немцев началась гражданская война. Распределение продовольствия по карточкам было распространенным европейским явлением послевоенных лет, причем в победившей Великобритании, например, его применяли даже дольше и более широко, чем в Западной Германии. Тем не менее удручающее, зачастую отчаянное положение немцев все чаще воспринималось даже оккупационными солдатами и иностранными наблюдателями как нечто экстраординарное, как зловещее предзнаменование: лишенные крова в результате бомбежек, голодные и замерзающие люди слишком разительно отличались от тех фанатичных гитлеровских немцев, которые шесть лет наводили ужас на весь мир. «Было просто невозможно испытывать враждебные чувства к этим несчастным существам», – писал британский оккупационный офицер о своих впечатлениях в Берлине в 1946 году[15].

ЧАС СОЮЗНИКОВ

Сотрудничество в войне и завоеванная с таким трудом победа связали три главные союзные державы – США, Великобританию и Советский Союз – более прочными узами, чем можно было бы предположить, исходя из различия их общественного строя. Это также послужило основой для высокой степени согласия в планировании послевоенного периода, которая была характерна для встреч глав правительств и министров иностранных дел до 1945 года. Безоговорочная капитуляция нацистской Германии, полная оккупация страны, демилитаризация и уничтожение военного потенциала Германии, наказание виновных – эти цели были столь же неоспоримы среди трех великих держав, как и убежденность в том, что Германия должна выплатить компенсацию за колоссальный ущерб. Также были согласованы наиболее важные политические шаги в период после окончания войны: прямой переход власти на всей территории Германии к союзникам, разделение страны на четыре оккупационные зоны под управлением соответствующей военной администрации, создание совместного органа верховной власти – Союзнического контрольного совета, а также разделение Берлина на четыре оккупационных сектора. В долгосрочной перспективе Германия должна была стать объектом политики союзников и не иметь возможности оказывать прямое политическое влияние. В целом политика союзников в отношении Германии в конце войны, конечно, не была свободной от напряженности, но поначалу преобладало единодушие, а разногласия лишь постепенно приобретали все большее значение[16].

С самого начала вопрос о будущем Германии был связан с соображениями о реорганизации международного сотрудничества. В этом контексте особое влияние оказала убежденность Рузвельта и США в том, что после двух разрушительных мировых войн наконец должна быть создана новая структура для реального достижения великих утопических целей человечества – мира, экономического процветания, социальной справедливости и искоренения голода и болезней во всем мире. Таким образом, создание Организации Объединенных Наций было не только попыткой повторить и улучшить то, что Вильсон начал с Лигой Наций и что потерпело неудачу в самом начале. Скорее, в дополнение ко всей основанной на интересах силовой политике, усилия по созданию «международного сообщества» также были продиктованы идеалистической уверенностью в будущем, уверенностью в том, что после самой страшной из всех войн, есть повод и возможность создать условия для прочного мира и справедливости[17].

Моделью и отправной точкой для этого стало сотрудничество союзников во Второй мировой войне, к которому в итоге присоединилась почти половина всех стран мира – против нацистской Германии как воплощения зла; это оказало объединяющее и нормообразующее воздействие. Однако это также было связано с вопросом о том, как исключить возможность того, что в будущем Германия вновь станет представлять угрозу для своих соседей и для всего мира. Одним из предлагавшихся (в нескольких разных вариантах) решений был раздел Германии. Это было не совсем лишено смысла, учитывая тот факт, что страна существовала как национальное государство всего 75 лет. Поэтому планы американского заместителя госсекретаря Моргентау, согласно которым Германия должна была быть разделена на части и деиндустриализирована, нашли поддержку как у Рузвельта, так и у Черчилля. При этом цели политики безопасности были увязаны с ликвидацией промышленности: Германия должна была лишиться всей тяжелой промышленности, а промышленность Рурской области должна была быть полностью ликвидирована. Таким образом, согласно расчетам, можно было удовлетворить репарационные требования европейских союзников, изменить экономическое положение в Европе за счет Германии и лишить ее средств для возобновления агрессии.

Однако разделенная на части и деиндустриализированная Германия вообще не смогла бы выплачивать репарации, поэтому оккупационным державам пришлось бы самим обеспечивать всем необходимым людей, живущих в их оккупационных зонах. Этот аргумент возобладал, в результате чего планы по разделу Германии были сняты с повестки дня еще до окончания войны. Однако и здесь между союзниками существовали явные противоречия. Ведь даже если западные политики признавали, что Советский Союз имеет законное право на большую часть репараций из‑за колоссальных разрушений в стране, они также должны были учитывать затраты своих собственных стран и пожелания своих избирателей внутри страны. Это касалось и кредитов, предоставленных США своим союзникам, – в общей сложности 42 миллиарда долларов США, большая часть из которых пришлась на СССР. После победы американская общественность ожидала, что ее освободят от такого бремени и ей больше не придется финансировать страны далекой Европы. Поэтому правительство США прекратило экономическую помощь Советскому Союзу в самый день капитуляции Германии. Советское правительство было совершенно не подготовлено к такому развитию событий. Сталин рассматривал это как попытку оказать давление на Советский Союз и считал, что его стремление не отдавать ничего, что когда-то оказалось в его руках, нашло тем самым еще большее подтверждение. Таким образом, взаимное недоверие усилилось.

В политических дебатах и в научных исследованиях долгое время оспаривалось, была ли экспансия Советского Союза на Запад в первую очередь мотивирована агрессивными намерениями, такими как экспорт коммунизма, или же это была оборонительная политика, направленная на сохранение достигнутого. Эта дискуссия – в основном о мотивах Сталина и советского руководства – характеризовалась, однако, предположением, что с советской стороны вообще не существовало четкой внешнеполитической концепции. Однако более убедительными являются те свидетельства, которые указывают на довольно осторожный, не лишенный противоречий подход Сталина, основанный на принципах безопасности и репараций, который подвергался все большему сомнению в связи с политикой западных держав[18].

Особенно в Великобритании экспансия Советского Союза на Центральную, Восточную и Юго-Восточную Европу вызвала резкую критику, особенно в отношении Польши и Греции, где произошло прямое столкновение советских и британских интересов. Британия вступила в войну не в последнюю очередь из‑за Польши, и в годы войны активно поддерживала эту страну и ее правительство в изгнании. Поэтому сдача страны интересам СССР сейчас сразу же встретила резкое неприятие в Лондоне.

Советскому Союзу, с другой стороны, расширение на запад давало возможность окружить себя кольцом нейтральных или по возможности зависимых государств и защитить себя от повторного нападения со стороны Западной Европы. Уже в 1941 году Москва заявила, что считает полученные в ходе раздела Польши в 1939 году восточные польские территории, которые Польша незаконно присвоила в 1920 году, принадлежащими Советскому Союзу и не хочет их возвращать. Поэтому уже на ранних этапах рассматривался вопрос о компенсации Польше за потерю ее восточных территорий за счет Германии. Однако, прежде чем это было решено на Потсдамской конференции «большой тройки», советская сторона в сотрудничестве с созданной ею в Польше коммунистической администрацией уже создала факты: за бегством немецкого населения от наступавших советских войск последовало изгнание оставшихся немцев как Красной армией, так и польскими частями. Таким образом, смещение границ Польши на запад было подготовлено и закреплено «переселением» поляков из ставших советскими областей на востоке в регионы на западе, освобожденные от немецкого населения. Пока в середине июля в Потсдаме великие державы еще решали вопросы переустройства Европы, миллионы людей, как поляков, так и немцев, уже переселялись на запад.

Именно эти события в Польше, а также сообщения о том, как беспощадно вели себя красноармейцы в Германии, привели к изменению общественного мнения в США и Великобритании в первые месяцы после окончания войны. Если во время войны Красная армия и не в последнюю очередь сам Сталин – «дядя Джо» – были весьма популярны на Западе благодаря многолетней самоотверженной борьбе с немцами, то теперь ситуация начала меняться. Количество статей с критикой Советского Союза в США и Великобритании увеличилось, а слова Черчилля о «железном занавесе», опущенном на границах территорий, оккупированных Красной армией, быстро распространились. В сентябре 1945 года 54 процента граждан США все еще верили в продолжение сотрудничества с Советским Союзом; в феврале 1946 года – таких осталось только 34 процента.

Таким образом, сначала климат, а затем и отношения между западными союзниками и Советским Союзом стали ухудшаться. Советский Союз вновь, как и летом 1939 года, опасался, что Германия попадет под влияние Запада и объединит свои силы с Западом против СССР. Как для британских, так и для американских политиков все более приоритетной задачей становилось ни при каких обстоятельствах не допустить попадания Западной Европы в сферу влияния Советского Союза. А Западная Европа означала прежде всего Германию.

Это была удивительная удача для немцев – особенно для западных немцев, как вскоре стало ясно. Ведь таким образом конфликт между нацистской Германией и союзниками, а значит и катастрофические последствия германской военной политики уничтожения отошли на второй план в течение всего двух лет перед новым мировым конфликтом между западными демократическими государствами и советской диктатурой. Это чудесным образом изменило роль и вес Германии. Она была реабилитирована «неестественно быстро» и перешла из положения побежденного и подвергнутого остракизму в роль «партнера на испытательном сроке»[19].

Решающее противостояние между союзниками в Потсдаме произошло, что неудивительно, из‑за вопроса о репарациях. Для советских политиков это имело первостепенное значение, учитывая опустошение их страны, разрушение сельского хозяйства, промышленности и инфраструктуры на территориях, ранее оккупированных вермахтом. Поэтому аргументы, подобные аргументам британского канцлера казначейства, согласно которым у немцев следует брать только столько, чтобы они не обеднели, ими не принимались. Согласованная в Ялте сумма репараций, которые должны были выплатить немцы, – двадцать миллиардов долларов США, десять миллиардов из которых должны были быть выплачены СССР – означала важный частичный успех советской стороны. Однако западные державы опасались, что ввиду огромных репараций, требуемых Советским Союзом, экономика Германии через некоторое время будет настолько истощена, что страна вообще не сможет выплачивать дальнейшие репарации – в результате чего США будут поддерживать немцев (и, возможно, другие европейские страны) так же, как и после Первой мировой войны, и, таким образом, им самим придется косвенно выплачивать репарации. Однако советская сторона отклонила американское предложение не называть фиксированные суммы, а установить квоты, согласно которым Советский Союз получит пятьдесят процентов от репараций, которые будут определены в каждом конкретном случае и фактически выплачены немцами – в случае плохого экономического развития это могло означать пятьдесят процентов от ничего.

В конце концов в Потсдаме был достигнут компромисс, который связал репарации и территориальные вопросы и оказал долгосрочное влияние на послевоенную историю Германии и Европы. Между державами-победителями должны были распределяться не репарационные квоты или фиксированные суммы, а репарационные территории – каждый союзник должен был получить репарации из своей собственной зоны. Поскольку на занятой Красной армией территории, включая восточногерманские области, отошедшие к СССР, находилась примерно треть промышленного потенциала Германии, это также отвечало интересам Советского Союза. Кроме того, Советский Союз должен был получить часть репараций, выплаченных в западных зонах, особенно из Рурской области, промышленного центра Германии, экономическая мощь которого выступала гарантом репарационного потенциала Германии. С этого момента доступ к Руру стал одной из постоянных тем переговоров союзников, хотя ощутимых результатов достигнуто не было.

Путем раздела на репарационные области, по расчетам западных держав, можно было предотвратить распространение огромных репарационных претензий СССР на западные державы. Чтобы убедить Сталина принять эту концепцию, западные союзники даже увязали это предложение со своей готовностью принять взамен как перенос границ Польши на запад с массовыми переселениями, которые происходили в то же время, так и советскую сферу влияния в Восточной Европе от Финляндии до Югославии – что ясно показало, какое значение они придавали репарационному вопросу.

Однако теперь эти уступки означали не более чем признание того, чем Советский Союз уже обладал в любом случае. Здесь, в Потсдаме, уже можно было разглядеть контуры разделенной Германии и Европы. Однако в последнее время ситуация во многих отношениях была еще более открытой, в том числе и потому, что, несмотря на первые неудачи, желание сотрудничать сохранялось, что стало очевидным после лета 1945 года[20], когда были реализованы Потсдамские соглашения в отношении Германии. Наконец, что не менее важно, это также позволило Франции стать четвертой оккупационной державой. Страна не принимала участия в Потсдамской конференции, но согласилась с ее результатами с некоторыми оговорками. Оккупационная и репарационная зона Франции была отрезана от британской и американской зон; отныне ее собственные интересы должны были в значительной степени влиять на дальнейшее развитие событий.

ПРЕОБРАЗОВАНИЕ

Таким образом, устранение Германии как потенциальной опасности для ее соседей на длительное время было не столько военной, сколько политической целью. Она также могла быть достигнута только политическими средствами и, в любой интерпретации, означала фундаментальное преобразование немецкого общества. Прежде всего, это касалось пяти центральных областей: ликвидация армии, наказание виновных в национал-социализме и его преступлениях, реформа экономической структуры, перестройка политической жизни и демократизация общества.

Теперь можно было предвидеть, что при таких широких категориях реализация этих целей окажется совершенно разной в трех западных зонах и советской оккупационной зоне (СОЗ). Но такие различия существовали также, например, между французской и американской зонами, так что масштаб различий между Востоком и Западом стал полностью заметен только со временем.

Было очевидно, что в первую очередь следует ликвидировать немецкое военное государство, тем более что военное командование США, в частности, долгое время считало вермахт, а не нацистское руководство, реальной силой в рейхе. Немецкое партизанское движение «Вервольф», о создании которого заявляли нацисты и которого боялись союзники, оказалось химерой. Таким образом, демилитаризация прошла на удивление быстро и гладко, и отправка почти одиннадцати миллионов немецких пленных солдат в лагеря прошла без серьезных проблем, по крайней мере в трех западных зонах. Однако в дальнейшем судьбы солдат сильно различались в зависимости от того, в плен к какому противнику они попали. Даже в последние недели перед капитуляцией целые подразделения вермахта пытались в последнюю секунду каким-то образом сбежать от Красной армии и оказаться в британском или американском плену. Учитывая то, что вермахт натворил в Советском Союзе, особенно во время отступления, немецких солдат в русском плену ожидали лишь голод, болезни, принудительные работы и смерть. Эти ожидания подтвердились, хотя многие из тех, кто вернулся домой из советского плена, позже рассказывали, что в России с ними обращались хоть и плохо, но не хуже, чем с местным населением, которое тоже голодало. В отличие от этого, пленение британцами или даже американцами рассматривалось как гарантия выживания, даже несмотря на то что условия в быстро созданных американцами и британцами лагерях для военнопленных в первые дни и недели после пленения также были плохими и, например, в лагерях на Рейнских лугах, для многих из них были смертельными. Через два года после окончания войны в британских лагерях все еще оставалось 435 тысяч германских пленных, во французских – 640 тысяч, в американских – 14 тысяч. В Советском Союзе на тот момент все еще находилось около 890 тысяч немецких пленных. В общей сложности в советском плену погибло около миллиона немецких солдат. Здесь смертность среди немецких пленных составляла 35 процентов, во французском плену – 2,6, в британском и американском плену – менее одного процента[21].

В годы, предшествовавшие окончанию войны, доля немецких пленных, которые все еще верили в победу, была высока, и во многих лагерях военнопленных национал-социалисты с самого начала взяли на себя командование, в то время как противники нацистов или даже солдаты, уставшие от войны, считались пораженцами. Все изменилось после капитуляции. Больше не было никаких признаков продолжения милитаризма или возможности для возобновления борьбы, как это было в Германии после 1918 года – бывшие солдаты вермахта были слишком измотаны и истощены войной, и, согласно отчетам союзных спецслужб, они больше всего хотели вернуться домой и жить нормальной жизнью. Годы сверхнапряжения, усталость от формы и постоянного нахождения в мужском обществе, в котором некоторые из солдат жили без перерыва с момента прохождения трудовой повинности в 1935 году, теперь давали о себе знать.

Второй опыт, пожалуй, имел еще большее значение. Многие солдаты возвращались из Советского Союза, часто после долгого пребывания в плену, со смешанными чувствами – симпатия к русскому народу и презрение к советской системе были обычным явлением. Однако опыт немецких солдат в британском и американском плену кардинально отличался: здесь с ними обращались в основном корректно и, после преодоления первоначальных трудностей, также хорошо размещали и кормили. Хотя курсы политического перевоспитания немецких заключенных не вызвали у большинства из них особого интереса, предложения по культурному образованию и самоорганизации тем не менее были приняты, и многие также были впечатлены абсолютной беззаботностью, которую демонстрировали американские солдаты, особенно в лагерях в США. Но больше всего немецких пленных поражали условия жизни, надлежащее снабжение, а в Северной Америке – часто просто изобилие еды, одежды и товаров широкого потребления всех видов. Более разительного контраста по сравнению со скудными условиями жизни в Германии во время войны нельзя было и представить. И еще более резким был контраст с условиями, в которых они оказались после возвращения в разрушенную Германию. Это не прошло для них бесследно.

С другой стороны, реализация целей, описываемых термином «денацификация», оказалась гораздо более сложной, поскольку предполагала решение вопроса о том, чем на самом деле был национал-социализм и кто должен нести основную ответственность за его политику. И в этом вопросе мнения союзников сильно различались. Бесспорным было одно: нацистские преступники, непосредственно ответственные за преступления, должны быть наказаны, как можно быстрее и в стране, где эти преступления были совершены. Это касалось, прежде всего, членов руководящего звена в региональных и центральных партийных организациях, а также тех, кто занимал руководящие должности в СС, Главном управлении имперской безопасности, Главном административно-хозяйственном управлении СС, полиции безопасности, айнзацгруппах и в концентрационных лагерях, а также в германских оккупационных властях в оккупированных странах, особенно на Востоке, или был в числе непосредственных исполнителей.

К концу войны многие ведущие национал-социалисты были уже мертвы; кто-то покончил жизнь самоубийством, кто-то погиб в неразберихе последней фазы войны. Те, кто выжил, столкнулись с массовыми репрессиями со стороны оккупационных властей с самого начала послевоенного периода и на протяжении многих последующих лет. Аресты, лагеря для интернированных, судебные процессы в специальных судах, гражданские и военные уголовные процессы и целый каталог наказаний и взысканий были самыми важными инструментами в попытке западных оккупационных держав наказать и политически нейтрализовать лиц, ответственных за нацистские преступления. И действительно, подавляющее большинство тех, кто занимал руководящие посты в Третьем рейхе или был активен в одном из органов власти и организаций, классифицированных как «преступные» на главном Нюрнбергском процессе, и кто оказался на Западе в конце войны, провели первые месяцы или годы после капитуляции в лагерях для интернированных трех западных союзников – всего около 250 тысяч человек, летом 1946 года еще около половины, еще через год еще около 40 тысяч. В английской зоне большинство интернированных на более длительные сроки, около 25 тысяч человек, также предстали перед специальными трибуналами, которые могли выносить суровые приговоры (хотя на самом деле делали это редко). Западные державы выдали около шести тысяч лиц, которым инкриминировались различные преступления, третьим странам, около половины из них – странам Восточной Европы, прежде всего Польше. В отношении 5200 человек были возбуждены уголовные дела в военных трибуналах союзников, четырем тысячам из них были вынесены обвинительные приговоры, 668 человек были приговорены к смертной казни. Примерно такое же количество людей было до 1949 года осуждено немецкими судами за нацистские преступления против немецких граждан. Если также принять во внимание, что освобожденные из лагерей для интернированных впоследствии прошли процедуру денацификации и в некоторых случаях были вынуждены мириться с серьезными ограничениями в повседневной жизни, особенно в профессиональной деятельности, то становится ясно, что, несмотря на все пробелы, ошибки и упущения, западные державы были весьма успешны в своих усилиях по устранению нацистских функционеров и недопущению их к участию в общественной жизни Западной Германии на долгие годы[22].

Однако долгосрочное значение подобного развития событий заключалось не столько в результатах, которые можно было измерить статистически, сколько в том опыте, который пришлось пережить национал-социалистам в ходе этого процесса. Правда, в конце концов, для большинства более или менее крупных нацистских преступников все закончилось довольно мягко. Но вначале они этого не знали. В лагерях для интернированных, как единодушно сообщали службы разведки, среди национал-социалистов буквально устраивалось соревнование в оппортунизме и отрицании. В 1946 году из лагеря для интернированных в Нойенгамме сообщалось, что 95 процентов интернированных считали, что их национал-социалистическое прошлое было ошибкой. Горечь и разочарование, которые преобладали вначале, уступили место внутреннему адаптационному давлению, в результате которого человек обретал новую жизнь и свободу, но в то же время лишался политической идентичности и личной истории[23].

Более проблематичным, чем преследование нацистских преступников, был вопрос об ответственности общества за политику нацистского режима. Здесь, особенно в США, существовало два противоположных мнения о том, кто несет ответственность за диктатуру и ее преступления. Один из подходов подчеркивал ответственность традиционных элит немецкого общества и во многом следовал анализу Франца Ноймана, который в своей книге о Третьем рейхе подчеркивал роль руководящих групп в армии, промышленности, крупном сельском хозяйстве и министерской бюрократии. Соответственно, политика денацификации должна была быть направлена в первую очередь на ослабление, а в долгосрочной перспективе даже на разрушение их влияния на политику, экономику и общество[24].

Практические последствия такого подхода были затем отражены в программе судебных процессов по военным преступлениям. Уже на главном процессе в Нюрнберге, который совместно проводился четырьмя союзными державами, на скамье подсудимых помимо политического руководства нацистского режима сидели представители социальных элит, хотя выбор обвиняемых был отчасти случайным из‑за спешки, с которой готовился процесс. Например, концерн «Крупп» из Эссена был выбран за участие крупной промышленности в нацистской системе, хотя он скорее был символом германского военно-промышленного сектора во время Первой мировой войны. Напротив, весь аппарат СС и гестапо были представлены исключительно преемником Гейдриха Кальтенбруннером. Но это были второстепенные аспекты в свете исторического значения судебного процесса. Решающим стало то, что главные лица, виновные в преступлениях нацистского режима, предстали перед публичным и справедливым судом и что массовые преступления национал-социалистов, об истинных масштабах которых до того времени не было известно, узнал весь мир – не в последнюю очередь благодаря тому, что ход процесса освещали более двухсот репортеров, среди которых были Альфред Дёблин, Джон Дос Пассос, Илья Эренбург, Ганс Хабе, Эрих Кестнер, Эрика Манн, Петер де Мендельсон, Вилли Брандт, а также Маркус Вольф.

Более социально-критический импульс элитарного подхода затем стал еще более выраженным на так называемом последующем (Малом) процессе в Нюрнберге, который проводился только американцами, когда в лице руководства концернов «Крупп», «ИГ Фарбен» и «Флик» три крупные компании были обвинены в основном в использовании труда подневольных рабочих и разграблении оккупированных территорий. На «Процессе над врачами» основными пунктами обвинения были медицинские опыты на людях и принудительная эвтаназия, на «Процессе по делу „Вильгельмштрассе“» рассматривалась роль высокопоставленных чиновников министерств и ведомств в крупных массовых преступлениях, а на процессах против высших офицеров и генералов СС пунктами обвинения были преступления вермахта и убийства, совершенные айнзацгруппами. Однако последующие судебные процессы состоялись относительно поздно – приговор по «делу „Вильгельмштрассе“» был вынесен только в апреле 1949 года, когда интерес немецкой и международной общественности к нацистским преступникам уже значительно ослаб, а в Западной Германии распространилось мнение, что настоящие нацистские преступники уже были осуждены на главном Нюрнбергском процессе и теперь американцев интересует только месть[25].

Другой подход рассматривал не столько элиту как важнейшую опору германской диктатуры, сколько тесную связь между руководством страны и народом. Это соответствовало убеждению, что национал-социализм был прежде всего современным массовым движением. Соответственно, необходимо было «отфильтровать» всех активных национал-социалистов от всего остального населения Германии и перевоспитать немцев в духе демократии. Практическим следствием такого подхода стала программа денацификации, в ходе которой все взрослые немцы в американской оккупационной зоне должны были заполнить анкету, в которой они должны были предоставить подробную информацию о своей жизни при нацистском режиме. В первые два года после войны наблюдались большие волны увольнений, особенно среди государственных служащих[26].

Критика этой бюрократической процедуры была значительной с самого начала, как в оккупационных администрациях, так и, конечно, со стороны немецкого населения. Тем не менее процедура денацификации оказала благотворное влияние, по крайней мере в первые два послевоенных года. С одной стороны, нацистское прошлое отдельных людей, которое раньше казалось почти неразличимым, теперь стало явным признаком, по которому можно было различить преступника и жертву. С другой стороны, таким образом можно было гарантировать, чтобы важные государственные должности судей, учителей, министерских чиновников, бургомистров – не были заняты старыми элитами сразу после окончания войны, как это было после 1918 года. Хотя в 1945–1946 годах вряд ли можно было предположить, что те, кто ранее был уволен, через несколько лет будут в основном восстановлены на государственной службе в Западной Германии, хотя это время для большинства оставило заметный след в их биографии, который в дальнейшем мог быть связан с серьезными санкциями.

Примечательно, однако, что в процедуре денацификации в американской зоне приоритет сначала отдавался легким делам, по которым можно было быстро принять решение, в то время как дела с более серьезными обвинениями не рассматривались до 1947 года, когда процедура уже была в основном передана немецкой стороне. Однако немецкие власти проявляли все большую снисходительность, не в последнюю очередь из‑за меняющегося политического климата, в результате чего в ходе холодной войны именно те нацистские функционеры, которым были предъявлены особо тяжкие обвинения, воспользовались этой всеобщей фактической амнистией и в основном не понесли никакого наказания.

Процессы в британской зоне проходили по похожему сценарию. Члены руководящих групп НСДАП, СС и полиции безопасности – от заместителя гауляйтера, криминалдиректора и штандартенфюрера и выше – были приговорены в среднем к штрафу в четыре тысячи марок или двум годам тюремного заключения, из которых вычитался период интернирования. Военные власти были наиболее снисходительны во французской зоне, где даже нацисты более высокого ранга могли оставаться без наказания, если это отвечало прагматическим интересам французов.

Таким образом, процедура удаления нацистов со значимых позиций в политической, экономической и культурной жизни постепенно превращалась в процедуру, с помощью которой бывшие нацисты избавлялись от клейма своей прежней деятельности. Поэтому неудивительно, что анкеты и процедуры денацификации встретили возмущенную критику со стороны большинства немцев. Это было не совсем неоправданно, поскольку стремление избежать хоть какого-то подобия короткого судебного процесса означало, что процедуры часто затягивались до бесконечности. Кроме того, нередко было трудно провести грань между политическими убеждениями и преступным поведением. Наконец, очевидный непрофессионализм судов сделал все остальное, чтобы вызвать насмешки и горечь с немецкой стороны, немцы не упускали возможности посмеяться над желанием победителей осудить такой культурный немецкий народ. С постепенным усилением холодной войны и связанным с этим ослаблением чисток эта критика усилилась в Западной Германии и превратилась в настоящую кампанию против денацификации, которая продолжалась до конца 1950‑х годов и нашла широкую общественную поддержку. Даже в конце 1940‑х годов в Западной Германии существовало твердое и широко распространенное убеждение, что гораздо больше тех, кто действительно виновен, уже были осуждены. Поэтому не только денацификация, но и преследование немцев за военные преступления должны были прекратиться как можно скорее.

Тем не менее вердикт по процессу денацификации должен быть неоднозначным. Несмотря на все недостатки и несправедливости, которые, вероятно, были неизбежны, учитывая огромные масштабы этой попытки всего общества, она тем не менее внесла значительный вклад в подчеркивание ответственности немецкого общества и его руководства за политику национал-социалистической Германии, в установление имен и изоляцию активных национал-социалистов и тех, кто участвовал в нацистских преступлениях, и в отстранение их от должностей и общественного влияния, по крайней мере, на определенное время. Таким образом, для большинства немцев их собственный опыт, образовательные кампании союзников, денацификация или даже просто политический инстинкт соответствия привели если не к осуждению, то, по крайней мере, к своего рода табуированию национал-социализма как системы правления; хотя это не означает, что некоторые части идеологического и политического наследия диктатуры не продолжали оказывать влияние[27].

С другой стороны, в оккупированной Советским Союзом зоне процесс денацификации был совершенно иным. Здесь Советская военная администрация (СВАГ) провела радикальные «чистки». Все национал-социалисты были удалены с государственной службы и высших профессиональных должностей – в общей сложности более полумиллиона человек потеряли работу таким образом. Более 16 тысяч членов СС, гестапо и партии предстали перед судом, 12 тысяч были осуждены, 118 из них приговорены к смертной казни. В целом денацификация в Советской оккупационной зоне (СОЗ) проводилась быстрее, радикальнее и тщательнее, чем на Западе. Однако с самого начала она была связана с радикальным политическим переворотом, в ходе которого немецкие коммунисты получили контроль над государством, особенно над полицией и судебной системой.

В то же время этот процесс был покрыт мрачной аурой слухов и замалчивания, так как в первые месяцы после окончания войны под предлогом денацификации десятки тысяч людей были без разбора помещены в лагеря для интернированных, где многие из них погибли. Кроме лиц, уличенных в нацистских преступлениях, интернировали и политических «противников» всех мастей, с 1946 года прежде всего социал-демократов, выступавших против курса на объединение КПГ и СДПГ, или молодых людей, которых подозревали в принадлежности к «Вервольфу» – всего до 1950 года в специальные лагеря было отправлено 122 тысячи немцев, из которых более 42 тысяч умерли, еще 13 тысяч были вывезены в Советский Союз. Таким образом, «денацификация», которую в СОЗ теперь называли только «чистками», с самого начала была частью «антифашистско-демократического переворота», то есть реорганизации под руководством СВАГ, в конце которой коммунисты взяли бразды правления в свои руки[28].

После образования ГДР процедура денацификации и здесь полностью перешла в руки местных властей. Советские спецлагеря были расформированы, а около 3400 заключенных, которые еще не были осуждены, были переданы властям ГДР. Руководство СЕПГ теперь было заинтересовано, с одной стороны, в демонстративном подчеркивании антифашизма как основы своего государства, а с другой стороны, в представлении процедур денацификации собственному населению как завершенных. Тем, кто встал на сторону социализма, отныне нечего было бояться. На недопустимых с юридической точки зрения судебных процессах в саксонском городе Вальдхайм эти заключенные были приговорены в течение нескольких недель, в основном без адвокатов и без предварительного ознакомления с обвинениями. Только сто заключенных были оправданы, почти 3 тысячи заключенных были приговорены к более чем десяти годам лишения свободы. 157 из них были членами СДПГ, 57 – КПГ. 31 человек был приговорен к смертной казни, 24 были казнены[29].

То, что реформа экономической структуры, согласованная между союзниками, также будет сильно различаться в четырех зонах, неудивительно, учитывая различия в политико-экономических системах четырех стран-победителей. Было достигнуто соглашение о том, что экономическая мощь Германии, особенно ее мощь в области военной промышленности, должна быть сломлена в долгосрочной перспективе. Однако на практике действия оккупационных властей привели к тому, что менее чем через три года экономические и социальные условия в восточной зоне и трех западных зонах сильно различались.

На Западе обсуждались три основные меры по ограничению экономической власти: демонтаж, разукрупнение и социализация. Первоначально в центре внимания был демонтаж целых промышленных предприятий. В марте 1946 года для американской зоны был разработан «план ограничения промышленности», согласно которому промышленные мощности Германии должны были быть сокращены примерно до половины уровня 1938 года. Это означало бы уничтожение или демонтаж более 1500 заводов в западных зонах. Но последствия демонтажа быстро стали очевидными: демонтаж машиностроительных или химических заводов, а также вывоз из страны значительной части немецкого угольного производства снижали способность немцев снабжать население из собственных ресурсов, не говоря уже о выплате репараций. Поэтому, вынужденные обостряющимся противостоянием с Советским Союзом, те силы, особенно в администрации США, которые хотели бороться с новым, а не старым врагом и использовать, а не уничтожать экономический потенциал Германии, вскоре начали заявлять о себе. В результате такого изменения курса, которому вскоре последовали англичане и лишь значительно позже – французы, количество заводов, подлежащих демонтажу, было сокращено. Тем не менее к 1949 году в западных зонах было ликвидировано более шестисот промышленных предприятий, однако эти меры не принесли ощутимого экономического эффекта. Однако немцы, особенно рабочие, восприняли демонтаж как серьезную проблему, поскольку на карту было поставлено их будущее, которое они не могли представить себе иначе, как в виде сильной промышленности[30].

Более радикальным, чем демонтаж, было разукрупнение производства, согласованное державами-победителями в Потсдаме в убеждении, что именно крупные корпорации и монополии в германской промышленности поддерживали нацистскую систему. «Разукрупнение» происходило в трех секторах: тяжелой и химической промышленности и в банковском секторе. Особенно жесткими были меры против двенадцати крупных угольных и сталелитейных компаний, на долю которых приходилось девяносто процентов германского производства стали и более половины производства чугуна. Они были разделены на 28 независимых отдельных компаний.

В 1953 году химический гигант «ИГ Фарбен» был разделен на три крупные и несколько мелких компаний, как и три крупных банка, которые были разделены примерно на тридцать отдельных учреждений. Однако эти меры оказались малоэффективными. К середине 1950‑х годов в результате перекрестных связей и взаимозависимости во всех трех отраслях вновь возникли крупные компании, практически доминирующие на рынке, но теперь они испытывали все большее давление со стороны своих международных конкурентов в связи с либерализацией торговых отношений.

Требование социализации ключевых отраслей промышленности было давно распространено среди немецких рабочих, но в условиях угрозы массовой безработицы и проблем со снабжением оно, как и после Первой мировой войны, в конечном итоге не стало приоритетным. Хотя социализация угледобывающей промышленности Рура была одобрена большинством голосов в ландтаге земли Северный Рейн – Вестфалия, британская оккупационная власть не дала своего согласия, поскольку ставила повышение эффективности производства выше политических требований. Аналогичная ситуация сложилась и в американской зоне. Когда вопреки воле американцев социализация ключевых отраслей промышленности и государственный надзор за банками были закреплены в конституции земли Гессен и подтверждены на референдуме более чем семьюдесятью процентами избирателей, военная администрация приостановила действие статьи и отнесла ее к компетенции будущего федерального правительства.

Однако требования социализации не пользовались популярностью и среди рабочих. Крупные забастовки и голодные демонстрации весны 1947 – начала 1948 года были связаны с нехваткой снабжения и продовольствия, и только четверть населения считала социализацию полезной. Вдвое больше, однако, считали, что усиление влияния государства на экономику имеет негативные последствия. Учитывая опыт государственного ограничения цен и заработной платы, государственного планирования и нормирования, которые доминировали в экономической жизни с первых дней войны и привели к тяжелейшим условиям жизни, это неудивительно. Кроме того, безграничное в глазах немцев богатство американцев, свидетельство которого можно было ежедневно наблюдать на черном рынке, создавало впечатление превосходства американского экономического порядка. На вопрос о том, в какой стране мира трудящиеся живут лучше всего, 47 процентов западных немцев назвали США, 10 процентов – Германию и только 1 процент – Россию. Основа для социалистического переустройства в западных зонах, как ясно показывают такие цифры, изначально была невелика. Кроме того, наметившаяся конфронтация с советским коммунизмом способствовала формированию антисоциалистического настроя среди западных немцев, что все больше ощущалось, в частности, в СДПГ. В период с весны 1947 по лето 1948 года, несмотря на всю социалистическую риторику, настроение в западных зонах по отношению к экономическому строю было двойственным[31].

Советский Союз, напротив, сразу после окончания войны приступил к масштабному и планомерному демонтажу. Около двух третей всех предприятий тяжелой промышленности в советской оккупационной зоне, до восьмидесяти процентов производства автомобилей и самолетов было демонтировано, и оборудование отправлено в Советский Союз, что вызывало негодование среди местных рабочих, которые наблюдали, что оборудование не было перевезено в Киев или Ростов, а осталось ржаветь, например, в гавани Ростока. Еще около двухсот заводов – четверть всей промышленности советской оккупационной зоны – оккупанты преобразовали в «советские акционерные общества» (САО), которые продолжали производить продукцию под советским контролем. Трудно подсчитать общую стоимость демонтажа, проведенного Советским Союзом, но она в несколько раз превышала оговоренные союзниками десять миллиардов долларов США, которые полагались Советскому Союзу. В результате такой масштабной политики деиндустриализации условия для восстановления экономики в советской оккупационной зоне были гораздо хуже, чем на Западе. Однако для советского правительства это не было решающим фактором. Не впечатлял их и тот факт, что СВАГ не могла рассчитывать на поддержку значительной части немецкого населения, даже рабочих, чьи рабочие места были уничтожены в результате демонтажа. Репарации были главным приоритетом для Советского Союза, и если уровень жизни немцев в результате этого значительно снизился, то это не было первоочередной заботой советских властей, поскольку он все равно был намного выше, чем у населения СССР[32].

Как и денацификация, экономические реформы в восточной зоне также были первым шагом на пути к социалистическому экономическому строю. С точки зрения коммунистов, нацистское правительство поддерживалось прежде всего крупными промышленными концернами, поэтому требования национализации экономики и ликвидации частной промышленности логично обосновывались наказанием «нацистских и военных преступников». Под этим лозунгом в 1946 году в Саксонии был проведен референдум, на котором 77 процентов избирателей одобрили требование экспроприации. Этот результат был взят за основу начавшейся волны национализации во всей восточной зоне. В течение двух лет было экспроприировано более 10 тысяч предприятий без выплаты компенсации. К середине 1948 года национализированные предприятия вместе с САО уже обеспечивали более 60 процентов промышленного производства в Cоветской оккупационной зоне. Таким образом, создание социалистической экономики не только определило политический курс, но и было предопределено еще до образования ГДР[33].

Второй масштабной мерой экономической политики СВАГ в первые послевоенные годы стала земельная реформа. Первоначально она планировалась и на Западе, но из‑за возражений Германии была осуществлена лишь в нескольких случаях. В Cоветской оккупационной зоне хозяйства крупных крестьян, имевших более ста гектаров земли, а также сельхозугодья, принадлежавшие бывшим национал-социалистам, были экспроприированы без компенсации. Крупные хозяйства были национализированы, а около 500 тысяч сельскохозяйственных рабочих, безземельных крестьян и перемещенных лиц получили в общей сложности 3,1 миллиона гектаров земли. Таким образом, в Восточной Германии было создано более 200 тысяч новых крестьянских хозяйств, в основном мелких и средних. Однако, с точки зрения коммунистов, это был только первый шаг. Все попытки убедить крестьян объединиться в кооперативы наталкивались на энергичный протест новых хозяев, а первые агитационные кампании против «кулачества» также не имели успеха. Поэтому коллективизация сельского хозяйства была пока отложена[34].

Нельзя было ожидать и того, что четыре оккупационные державы будут иметь много общего в своих усилиях по демократизации немецкого общества. Однако было достигнуто согласие в том, что реформа институтов, сыгравших центральную роль в националистической идеологической обработке населения и установлении диктатуры, является особенно актуальной. В первую очередь это касалось системы образования, государственной службы и средств массовой информации. Что касается школы, то трехступенчатая система образования с ее ранним разделением одаренных и не очень одаренных детей рассматривалась как бастион классового общества, а гимназия – как центр националистического идеологического воспитания. Поэтому все четыре оккупационные державы стремились ввести различные типы единых или общеобразовательных школ и реформировать как содержание, так и методы обучения. Однако это было возможно только в том случае, если соответствующие изменения происходили и в учительской среде, тем более что именно в этой профессии была самая высокая доля членов НСДАП (более 70 процентов). Осуществить такие кардинальные изменения было относительно легко, уволив тех, кто был уличен в этом, но тогда не осталось бы больше подготовленных преподавателей.

Здесь СВАГ также применила наиболее жесткий подход. По ее распоряжению была введена стандартизированная школа с восьмиклассной начальной школой, после которой ученики могли либо три года учиться в профессионально-техническом училище, либо четыре года в средней школе. Чтобы компенсировать нехватку учителей, вызванную увольнением всех преподавателей, бывших членами НСДАП, на ускоренных курсах были подготовлены тысячи новых учителей, которые должны были быть выходцами из рабочего класса и «антифашистами». Таким образом, в кратчайшие сроки удалось полностью реорганизовать школы, хотя и под строгим контролем военной администрации и с четкой идеологической направленностью преподавания. Хотя денацификация в школах была проведена основательно, ни о какой демократизации речи не шло.

Сложнее было в западных зонах. И здесь оккупационные администрации уже на раннем этапе разработали далеко идущие планы школьной реформы, предусматривавшие введение общей школы до шестого-восьмого класса, совместное обучение мальчиков и девочек, отмену платы за обучение. Однако эти планы с самого начала встретили упорное сопротивление немецкой стороны. В частности, многие представители буржуазии образования рассматривали гимназию, где преподавание строилось с акцентом на эпоху Возрождения и Античность, как краеугольный камень немецкой образовательной традиции и гарант интеллектуального возрождения Германии. Кроме того, сопротивление школьным реформам свидетельствовало и о том возмущении, которое вызывал здесь постулат о «перевоспитании»: люди были побеждены, безусловно, и, возможно, испытывали чувство вины. Но заявление союзников о желании «перевоспитать» немцев было воспринято как самоуправство победителей, чьи претензии на моральное и даже культурное превосходство высмеивались даже теми, кто не оспаривал необходимость глубокой реорганизации Германии.

Тем не менее запланированные школьные реформы могли бы быть осуществлены западными союзниками в первые два послевоенных года, но только в приказном порядке. Однако, поскольку западные оккупационные администрации стремились получить одобрение немецкой стороны в той мере, в какой усиливалась их конфронтация с Советским Союзом, дебаты о школьной реформе затянулись до 1948 года. Однако на этом позднем этапе проведение школьных реформ против воли – к этому времени уже избранных – представителей Германии противоречило бы демократическим постулатам западных оккупационных держав и зарождающемуся западногерманскому государству. Поэтому реформа была отложена[35].

Параллельное развитие событий происходило в сфере высшего образования. Действительно, британские и американские оккупационные офицеры предлагали комплексные структурные реформы, а также вели переговоры с ректорами по «вопросам модернизации учебных программ, изменения студенческого состава и демократизации университетов». Как заявлял Гельмут Шмидт (Гамбург), один из председателей Социалистического союза немецких студентов, основательная реформа университетов являлась «одной из самых неотложных необходимостей в области культурной политики Германии». Однако он встретил сопротивление со стороны «чрезвычайно сильных консервативных элементов в самих университетах». На самом деле, реформа, которая привела бы к ограничению влияния ординарных профессоров, могла быть проведена только в ущерб немецким университетам, и поэтому от нее отказались. Не было проведено и основательной чистки профессорско-преподавательского состава, в результате чего, за исключением нескольких исключительных случаев, преемственность кадров в университетах была почти полностью сохранена[36].

Такая же судьба постигла и усилия по реформированию государственной служебной системы. Первоначально американцы намеревались ликвидировать германскую государственную службу, поскольку видели в ней оплот милитаризма и обожествления государственной власти, а также необоснованную привилегированность чиновников по сравнению с работниками частного сектора. Это предложение долго обсуждалось, но затем было отложено и, наконец, оставлено ввиду массового сопротивления чиновников, от сотрудничества с которыми военные администрации стали абсолютно зависимы. Немецкая система государственной службы с ее разнообразием привилегий, основанных на сословной принадлежности, была сохранена и через несколько лет предоставила многочисленным бывшим национал-социалистам возможность вернуться на государственную службу[37].

По-другому проходило реформирование средств массовой информации. В конце войны все редакции немецких газет и радиостанции были закрыты союзниками. Оккупационные армии издавали собственные газеты и информационные бюллетени, а также сами организовывали радиовещание. Для того чтобы предотвратить беспрерывную преемственность в прессе, военные администрации выдавали лицензии подходящим и политически надежным лицам; в оккупированной советской зоне – политическим партиям, которые были разрешены на раннем этапе. За очень короткое время в западных зонах возникла совершенно новая система средств массовой информации, которая изменила структуру западногерманских СМИ и сформировала ее на десятилетия вперед. К середине 1946 года в американской зоне существовало тридцать пять новых газет, включая «Нойе цайтунг», долгое время являвшуюся флагманом новой демократической прессы, «Франкфуртер Рундшау», «Зюддойче цайтунг» и «Штутгартер цайтунг»; в британской зоне – «Вельт» и, чуть позже, новаторский в журналистском отношении и вскоре ставший влиятельным «Шпигель». Западные оккупационные администрации добились столь же успешной реструктуризации радио, которое было восстановлено в качестве полуобщественного, но негосударственного института и должно было обеспечить плюрализм мнений в этой области путем строгой федерализации.

В советской зоне реформы в этой области также были связаны с приходом к власти коммунистов. Газеты, как и радио, с самого начала были последовательно ориентированы на линию Коммунистической партии; существовала только видимость плюрализма мнений. В то же время роспуск старого института государственной службы означал, что самые важные должности в правительстве и администрации теперь могли быть заняты политически надежными новыми людьми, прошедшими ускоренную подготовку на новых рабочих местах. Таким образом, быстрое социальное падение для одних было связано со стремительным ростом для других. Началась широкая смена элит, которая, с одной стороны, принесла с собой значительную социальную мобильность, особенно среди рабочих и служащих, а с другой стороны, привела к тому, что особенно большое количество чиновников и административных работников рано переехали из советской оккупационной зоны на Запад[38].

В целом западные союзники лишь частично реализовали свои планы социальных преобразований – демилитаризация была проведена быстро и полностью, пресса и радио были полностью реорганизованы, наказание нацистских преступников, ликвидация нацистской элиты и денацификация были, по крайней мере, отчасти успешными. Западным союзникам, с другой стороны, удалось добиться разрушения экономической мощи Германии лишь в очень ограниченной степени; то же самое относилось и к реформе школьной системы, высшего образования и государственной службы. Реформы, которые не были проведены в первые месяцы оккупации, имели мало шансов на реализацию в дальнейшем, поскольку ввиду зарождающейся холодной войны оккупационные власти все больше учитывали общественное мнение Германии. В случае со СВАГ это не сыграло никакой роли. Начатые ею реформы также были направлены не на демократизацию и плюрализм, а на адаптацию к советской системе. Результат политики союзников был быстро заметен: уже через год после окончания войны институциональные структуры и условия жизни в западных и восточных зонах значительно отличались друг от друга.

ПОСТРОЕНИЕ НОВОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ

После заключения Потсдамского соглашения центральная политическая власть в Германии принадлежала Союзническому контрольному совету. На практике, однако, четыре оккупационные зоны рано обрели собственную жизнь. Во-первых, было достигнуто соглашение, политическая жизнь должна была возобновиться на уровне муниципалитетов и земель, а демократические партии и профсоюзы должны были быть разрешены. Вопрос о том, будет ли создана немецкая центральная администрация и, прежде всего, немецкое правительство всей страны, оставался открытым. В теории это предполагалось – на практике, однако, возникла тенденция к партикуляризму.

Более чем по какой-либо другой теме, идеи восточной и трех западных оккупационных держав отличались друг от друга в понимании демократии. В конце концов, создание плюралистической многопартийной системы считалось обязательным как здесь, так и там. СВАГ особенно торопилась и, в отличие от западных держав, действовала строго сверху вниз. Уже 10 июня 1945 года – еще до Потсдамской конференции! – в советской оккупационной было разрешено создание немецких партий и профсоюзов; помимо коммунистов, были разрешены СДПГ, а также буржуазные партии. КПГ, которая явно пользовалась особой поддержкой СВАГ, первоначально представила очень умеренную программу, в которой даже не упоминалось слово «социализм». Речь шла не о «навязывании Германии советской системы», а о поддержке «парламентско-демократической республики», а также «развитии свободной торговли и частной предпринимательской инициативы на основе частной собственности». «С уничтожением гитлеризма необходимо одновременно завершить дело демократизации Германии, дело буржуазно-демократического преобразования, начатого в 1848 году»[39].

Большинство членов партии мыслили гораздо более радикально, и многие также полагали, что после соответствующего исторического опыта настало время отменить «разделение рабочего движения» на социал-демократов и коммунистов и прийти к единой организации. В СДПГ тоже были сторонники «единства рабочего класса», но в то же время были и сильные сомнения по поводу объединения усилий с коммунистами.

Руководство КПГ изначально придерживалось другой стратегии. «Все должно выглядеть демократично, но мы должны держать все в своих руках», – так сформулировал направление своей политики Вальтер Ульбрихт, руководитель кадровой группы, направленной в Германию из московской эмиграции в конце войны. Завоевание власти происходило по той же схеме, что и в других странах, попавших под советское влияние: через формирование избирательных блоков, в которых распределение мест обычно определялось заранее на основе паритета, как в Болгарии в ноябре 1945 года или в Румынии годом позже. В СОЗ «единый фронт антифашистских демократических партий» был сформирован уже в июле 1945 года. Он состоял из равного числа представителей четырех наиболее важных партий (СДПГ, ХДС, Либерально-демократической партии Германии, КПГ) и первоначально должен был служить только в качестве координационного органа, но затем был утвержден в этой структуре на всех уровнях. Возможно, в глазах советских политиков это уже рассматривалось как выражение продвижения «парламентско-демократической республики» со свободными выборами и разрешенными буржуазными партиями. Установление этой партийной системы, как и создание центральных органов управления, должно было служить доказательством общегерманской политики СССР. Однако на самом деле ни результаты выборов, ни количество членов партии здесь не имели значения. Представители других партий вскоре не смогли ничего сделать против представителей КПГ. Таким образом, «единый фронт» стал основой для последовательного завоевания власти КПГ[40].

Также в июле 1945 года СВАГ – намного раньше, чем западные державы в своих зонах, – создала центральные немецкие административные органы в качестве вспомогательных органов, разделенных на отраслевые отделы. Большинство руководителей этих образований и их заместителей были коммунистами, которые таким образом уже через несколько месяцев после окончания войны захватили важнейшие властные функции в советской зоне, хотя на первых местных выборах они оказались далеко позади собственных ожиданий (и позади СДПГ). В отличие от них, вновь созданные земли и их назначенные СВАГ председатели советов министров играли подчиненную роль, и даже на муниципальном уровне влияние «единого фронта» и определяющая роль КПГ были заметны с самого начала.

В западных зонах события развивались медленнее и были более противоречивыми. Политическая жизнь немцев, как неоднократно высказывался глава администрации американской зоны оккупации Люсиус Дюбиньон Клей, должна была развиваться снизу вверх. Первые выборы в трех западных зонах состоялись на муниципальном уровне в начале 1946 года. Именно здесь должны были возникнуть новые партии и найтись подходящие политические деятели. Выборы в ландтаги большинства земель не проводились до весны 1947 года. До этого была проведена реструктуризация земель, причем в том смысле, который уже предлагался в веймарские годы, но тогда так и не был воплощен в жизнь[41].

Поразительно, насколько гладко прошло восстановление основных форм парламентской демократии в западных зонах. Но так же быстро советским властям удалось навязать концепцию коммунистического ядра власти в парламентской системе в своей зоне. Это уже указывает на то, как мало возможностей для маневра было у немцев в то время и как мало влияния было у новых немецких политиков, которые были почти исключительно выходцами из кадров веймарской демократии. Формирование новых форм правления и административных структур было в первую очередь делом оккупационных держав, и только по мере обострения конфликта между Востоком и Западом значение немецких представителей по сравнению с военными администрациями возрастало.

Лицензируя политические партии, западные военные администрации глубоко вмешивались во внутриполитическую жизнь Германии. То, что они исключали партии, близкие к нацистам, и правых радикалов, было понятно всем. Тот факт, что они пока не разрешали партию беженцев, говорит о том, что они опасались растущего притока беженцев. Но в целом они следовали ранним тенденциям среди самих немцев в допуске партий – как в плане реституции, так и в плане основания новых партий. Более того, с национальными вариациями, в большинстве западноевропейских стран возникла схожая базовая структура: коммунистическая партия, социалистическая партия, христианское движение, буржуазно-либеральная партия и, за исключением Германии, национальная партия. Напротив, монархические и аграрные движения потеряли свою значимость, как и конфессионально обособленные партии[42].

Хотя от имени немцев теперь выступали в основном прежние веймарские политики, партийный ландшафт в первые послевоенные месяцы претерпел значительные изменения, особенно в отношении буржуазных группировок, в меньшей степени – двух рабочих партий. СДПГ возродилась на удивление быстро. По старым членским спискам члены партии были быстро собраны вновь, а лидеры партии, бывшие в эмиграции, вернулись. Уже летом 1945 года местные партийные объединения вновь были почти повсеместно. Первоначально существовало три политических центра СДПГ – кроме руководства в изгнании, которое вернулось в Германию из Лондона в январе 1946 года, и исполнительного органа берлинской СДПГ, называемого Центральным комитетом, в Ганновере вокруг бывшего депутата рейхстага Курта Шумахера, освобожденного из почти десятилетнего заключения в концлагере, образовался новый центр, к которому вскоре присоединились деятели из лондонской эмиграции. Первая партийная программа СДПГ была гораздо более левой, чем тактически сдержанная линия КПГ. «Демократия в государстве и обществе, социализм в экономике и обществе» – таков был руководящий лозунг, и, учитывая успехи партии на первых государственных выборах, эти цели также вскоре казались осуществимыми[43].

Коммунистическая партия была возрождена и доминировала с первых послевоенных дней благодаря кадрам вокруг Вальтера Ульбрихта, которые прошли обучение в эмиграции в Москве и долго готовились к выполнению своей задачи после вторжения Красной армии в Германию. К ним присоединились заключенные-коммунисты, освобожденные из нацистских лагерей, в то время как сторонники КПГ, прибывшие из западной эмиграции, имели меньшее влияние, и на них поначалу с подозрением смотрели функционеры, присланные из Москвы. После того как коммунисты в советской зоне рано укрепили свои притязания на власть посредством антифашистского единого фронта и захвата ключевых функций в центральных органах власти, они изменили свою стратегию. Когда результаты первых муниципальных выборов оказались для них крайне неутешительными, в начале 1946 года они сосредоточились на слиянии с СДПГ. В то время как берлинский ЦК отнесся к этой идее довольно неопределенно, западногерманская СДПГ в окружении Шумахера с раздражением отвергла ее. На первых выборах, прошедших в Западном Берлине, объединение с КПГ также было отвергнуто более чем 80 процентами членов партии (выборы были запрещены в восточном секторе). Тем не менее коммунисты в восточной зоне проталкивали объединение с помощью СВАГ и той части берлинской СДПГ вокруг Отто Гротеволя, которая утверждала, что такое слияние исторически необходимо. 19 и 20 апреля 1946 года в Советской оккупационной зоне (СОЗ) было завершено слияние двух партий в Социалистическую единую партию Германии.

В западной СДПГ также были силы, выступавшие за более тесный союз двух партий, возможно, даже слияние в долгосрочной перспективе. В сложившихся обстоятельствах, однако, быстрое слияние было не более чем вынужденным объединением – и, более того, с партией, которая была заклеймена населением как всего лишь вспомогательный орган советской оккупационной власти. Неприятие СЕПГ западными социал-демократами значительно усилилось, когда стало известно, до какой степени СВАГ и коммунисты преследовали в СОЗ критиков из лагеря социал-демократов. Некоторые социал-демократы летом 1946 года оказались заключены в тех самых концентрационных лагерях, из которых они были освобождены годом ранее и которые теперь служили лагерями для интернированных СВАГ.

Насильственное объединение и создание СЕПГ имели значительные последствия для дальнейшего развития послевоенной Германии. С одной стороны, антикоммунизм СДПГ Шумахера, пропитанный опытом и непоколебимый, стал основным элементом формирующегося западного государства. Как и до 1933 года, для СДПГ единство демократов превалировало над единством рабочего движения. С другой стороны, СДПГ теперь не была допущена в советскую зону и, таким образом, являлась чисто западной партией. В результате противостояние между Востоком и Западом было перенесено с уровня оккупационных держав во внутригерманские условия. С этого момента объединение четырех зон в единое немецкое государство предполагало либо роспуск СЕПГ, либо слияние западной СДПГ с коммунистами. Ни то ни другое не казалось очень вероятным[44].

Наибольшие изменения в партийной системе произошли среди буржуазных партий. Удалось основать новую партию – Христианско-демократический союз (ХДС) и его баварский вариант Христианско-социальный союз (ХСС), называвшиеся вместе «Союзом», – которая, хотя и имела много параллелей на европейской сцене, в силу немецких особенностей имела нечто удивительное. С одной стороны, речь шла о сближении протестантов и католиков – это дело, отнюдь не само собой разумеющееся даже спустя 75 лет после «Культуркампфа», но логичное с учетом исторического контекста. Здесь сыграла свою роль старая тоска по единому буржуазному центру, тоска, которая вновь и вновь проявлялась со времен собирательной политики Бюлова. С другой стороны, дискредитация протестантского консерватизма через его сотрудничество с национал-социалистами, а также не менее бесславная роль католического центра на последних этапах Веймарской республики дали повод задуматься о создании новой партии. Христианская ориентация была очевидным выбором, поскольку христианская религия рассматривалась консерваторами после 1945 года как практически единственное убежище, никак не запятнанное связью с нацизмом[45].

Однако новая партия пропагандировала не только объединение конфессий, но и преодоление классовых границ, хотя и в очень разных формах. В союзе ХДС/ХСС существовали мощные силы, поддерживавшие христианский социализм, особенно в Рейнской области, которая быстро стала центром новой партии, и в Берлине, где Якоб Кайзер и другие призывали к широкой социализации. Однако в то же время «Союз» стал местом сплочения решительных противников всех форм социализма. Здесь были и сторонники более централизованного, прусского подхода к государству, и федералисты. И наконец, в «Союзе» не было единства в отношении экономической политики – в нем были и сторонники государственно-экономического направления, и приверженцы концепций рыночной экономики, и сторонники корпоративизма. «Эта партия социалистическая и радикальная в Берлине, клерикальная и консервативная в Кёльне, капиталистическая и реакционная в Гамбурге и контрреволюционная и партикуляристская в Мюнхене», – метко писала французская газета «Ордр» (L’ Ordre, «Порядок»). Эта программная полифония новой партии явилась следствием собрания в одной партии самой разношерстной буржуазии и была, возможно, питательной средой для будущих расколов[46].

Однако это могло стать и преимуществом, если бы сильный и убедительный лидер смог примирить эти противоречия. В лице Конрада Аденауэра, обер-бургомистра Кёльна с 1917 по 1933 год, такой лидер был найден довольно скоро. Его принципиальная позиция по отношению к национал-социалистам и неоднократное тюремное заключение в эпоху нацизма обеспечили Аденауэру убедительную политическую легитимность как внутри страны, так и за ее пределами. Как политик с многолетним стажем, инстинктом власти и христианскими ценностями, он был идеальным кандидатом на вакантную должность лидера буржуазного лагеря. Аденауэр был глубоко укоренен в католицизме, но полон недоверия как к абстрактным политическим и мировоззренческим концепциям, так и к нерешительности собственного народа. Авторитарный демократ по своему политическому темпераменту, он делал ставку на сильные государственные институты, а не на общественное мнение. В начале своего пути он считал растущую мощь советского коммунизма гораздо более опасной, чем угрозу побежденного нацизма. Поэтому безоговорочный альянс с западными союзниками, особенно с США, имел для него решающее значение.

Аденауэр быстро утвердился в ХДС, бывшей в первую очередь его детищем – даже если история успеха ХДС кажется более гладкой в ретроспективе, чем при рассмотрении с современной точки зрения. Изначально было совершенно неясно, сможет ли Аденауэр удержать партию, учитывая огромный спектр политических позиций, которые необходимо было свести воедино. То, что ему это удалось, не в последнюю очередь объясняется его точной, но скептической оценкой ситуации в Германии и международной политике, которая сформировалась очень рано и оказалась почти ясновидящей. Уже через полгода после окончания войны, в октябре 1945 года, Аденауэр заявил, что Россия держит в своих руках «восточную половину Германии, Польшу, Балканы, видимо, Венгрию, часть Австрии», уклоняется от сотрудничества с Западом и поступает в подконтрольной ей части Европы по своему усмотрению. В этих регионах «уже господствуют совершенно иные экономические и политические принципы, чем в остальной Европе. Это означает, что разделение на Восточную Европу, находящуюся под влиянием СССР, и Западную Европу стало фактом». Поэтому в интересах Франции и Англии было «объединить Западную Европу под своим руководством, успокоить ту часть Германии, которая не занята Советским Союзом, в политическом и экономическом отношении, и оздоровить ее». Стремление Франции и Бельгии к безопасности «в долгосрочной перспективе могло быть действительно удовлетворено только экономической интеграцией Западной Германии, Франции, Бельгии, Люксембурга и Голландии». Если бы к этому процессу присоединилась и Англия, «мы бы значительно приблизились к желанной конечной цели – созданию союза западноевропейских государств». Мало найдется политиков, которые бы так ясно представляли себе ситуацию в мире и дальнейшее развитие событий в это время. В этом мастерстве и заключалось превосходство Аденауэра, благодаря которому он почти на двадцать лет стал определяющей фигурой в западногерманской политике[47].

Вновь созданная либеральная партия объединила в себе направления либерализма, разошедшиеся еще в раннем Германском рейхе, которые затем превратились в Немецкую демократическую партию, Немецкую народную партию и, в определенной степени, Немецкую национальную народную партию. От «Союза» новая партия изначально отличалась прежде всего отказом от религиозной ориентации. Она была совершенно отлична от СДПГ. Новая СвДП также изначально была очень неоднородной, и она оставалась такой, потому что ей не хватало объединяющей связи идеологии и среды. Национал-либералы, особенно на севере и западе, и левые либералы, особенно на юге и юго-западе, противостояли друг другу. Поначалу обе тенденции объединяла скорее резко федералистская позиция, в то время как идеи СвДП в области регуляторной политики проявились лишь постепенно, если иметь в виду ее оппозицию профсоюзам и усилению социальной политики. Кроме того, национал-либеральные по своей ориентации земельные организации СвДП, рано превратились в прибежище для бывших национал-социалистов. Оппозиция СвДП к судам над военными преступниками и денацификации, сначала еще сдержанная, затем стала характерным, даже определяющим фактором политической практики партии с 1948 года и до 1960‑х годов[48].

На первых выборах в ландтаги земель в западных зонах эта политическая четырехсторонняя группировка была четко подтверждена явкой около семидесяти процентов. На раннем этапе сформировалась базовая политическая структура с двумя большими и двумя малыми партиями, которая оказалась достаточно стабильной. Если суммировать эти первые результаты выборов в землях в западных зонах, то союз ХДС/ХСС с 37,6 процента чуть опередил СДПГ, набравшую 35 процентов, в то время как либералы и коммунисты получили примерно по 9 процентов. Если сравнить эти результаты, например, с результатами 1932 года, то разница будет огромной. Но если сравнить их с результатами последних выборов перед Великой депрессией, то степень преемственности будет более поразительной: в 1928 году Немецкая национальная народная партия, центристские партии и малые центральные партии вместе получили 38,6 процента – в 1947 году христианские демократы получили 37,5. СДПГ была на уровне 29,8 процента, теперь она получила 35 процентов. Немецкая народная партия и Немецкая демократическая партия вместе получили 13,6 процента голосов, СвДП – девять. А КПГ, которая на этот раз получила тоже 9 процентов, в 1928 году собрала 10,6 процента.

Такая преемственность показывает, что после катастрофы нацизма и войны многие немцы заняли свои прежние позиции. Но можно было предположить, что первые послевоенные выборы были скорее промежуточным явлением и не отражали каких-либо консолидированных политических тенденций. Да как такое могло быть? Будущие перспективы были слишком неопределенными, и было также слишком неясно, что такие выборы означают для будущего – и для какого будущего.

ХОЛОДНАЯ ВОЙНА И РАЗДЕЛ ГЕРМАНИИ

В политической программе союзников сохранение территориальной целостности Германии на протяжении долгого времени не было самоцелью, как и разделение страны. Напротив, каждая из четырех держав преследовала собственные интересы; сначала в Потсдамском союзе, затем все больше и больше отдельно на Востоке и Западе. С самого начала французы разработали свой собственный план, в центре которого были обеспечение безопасности и репараций и который во многом противоречил целям британцев и американцев. После разделения на четыре оккупационные зоны, которые в то же время должны были служить источником для репараций для соответствующей оккупационной державы, были приняты определенные предварительные решения, так как отныне ни одна из четырех зон не хотела отдавать то, что уже было в ее руках. Поэтому усиление противостояния между Востоком и Западом и принятие решений о разделении Германии на государства происходили параллельно. В период с мая 1945 года по июнь 1948 года можно выделить четыре фазы, хотя были и процессы, которые шли вразрез друг с другом и следовали разной логике и ритму.

На первом этапе между Потсдамским соглашением летом 1945 года и Парижской конференцией по репарациям, которая завершилась в июле 1946 года, доминировала единая воля четырех держав-победителей. Хотя, как уже говорилось, между западными державами и Советским Союзом возникло постепенно растущее недоверие, воля к совместному управлению Германией возобладала, что не в последнюю очередь было продемонстрировано на Нюрнбергском процессе над главными военными преступниками.

Парижская конференция ознаменовала начало второго этапа. Здесь противоречия между державами обострились, но продолжали носить преимущественно экономический характер. Американское предложение объединить четыре зоны в одну экономическую единицу, чтобы иметь возможность начать восстановление немецкой экономики, было отвергнуто в Париже Францией и Советским Союзом – оба государства были больше заинтересованы в получении репараций из своих зон (и получении доступа к Рурскому бассейну), чем в восстановлении немецкой экономической мощи.

Поэтому согласованное впоследствии объединение британской и американской зон в Бизонию изначально было оправдано лишь с прагматической точки зрения. Неустойчивое экономическое положение ухудшилось зимой 1946/47 года: холод, голод и отсутствие поставок характеризовали ситуацию в Германии, как и почти везде в разрушенной Европе – не только потому, что промышленные предприятия и инфраструктура были разрушены, но и в результате политической нестабильности. Это касалось Франции, стран Бенилюкса и Италии, а также зон на востоке Центральной Европы и в Юго-Восточной Европе, которые были спорными между Востоком и Западом. Более того, и это оказалось решающим фактором, связи между европейскими экономиками были разорваны, экспорт и импорт не могли восстановиться, а фактическое исчезновение немецкой промышленной экономики означало, что двигатель европейской экономической мощи отсутствует.

Слияние британской и американской зон в Германии 1 января 1947 года имело далеко идущие политические последствия, поскольку оно очертило контуры будущего раздела Германии. Однако с экономической точки зрения это был лишь небольшой, но важный шаг. Национально изолированное восстановление европейских экономик не могло привести к какому-либо значимому результату даже в долгосрочной перспективе; и оно не могло произойти без перезапуска немецкой экономики. Такова была квинтэссенция анализа ситуации в Европе, проведенного администрацией США на рубеже 1946–1947 годов. Необходима была координация европейской реконструкции, включающей Германию, и, на этой основе, щедрое первоначальное финансирование, которое помогло бы преодолеть основные проблемы с ликвидностью.

Третий этап, длившийся с марта по июнь 1947 года, характеризовался усилением напряженности в отношениях между великими державами, которая, с точки зрения США, была вызвана постоянно растущими экспансионистскими амбициями Советского Союза в Европе. В странах, оккупированных Красной армией[49], Советский Союз навязывал свою систему управления, не принимая во внимание результаты выборов. В Югославии партизаны Тито создали коммунистическую республику по образцу Советского Союза; в Иране коммунистические группы провозгласили автономные республики на севере страны. Во Франции коммунисты стали самой сильной партией на парламентских выборах, и в Турции правительство США также видело экспансивное продвижение Советского Союза. Сценарий коммунистического правления в Европе, казалось, обретал все более четкие очертания.

Драматической кульминацией этого развития стал вывод в марте 1947 года британских войск из Греции во время гражданской войны, в которой коммунистическое партизанское движение с успехом боролось против поддерживаемой британцами армии правительства консерваторов. Когда Великобритания, в основном по финансовым причинам, прекратила помощь Греции и Турции, настал момент для США кардинально изменить свою внешнеполитическую доктрину. После выступления президента Трумэна перед Конгрессом 12 марта 1947 года сотрудничество союзников по Второй мировой войне обернулось объявленным противостоянием противников в холодной войне. Здесь, по словам Трумэна, противостояли друг другу две формы жизни: «Одна форма жизни основана на воле большинства и характеризуется свободными институтами, представительным правительством, свободными выборами, гарантиями личной свободы от политического угнетения. Другая форма жизни основана на воле меньшинства, которую оно силой навязывает большинству. Она основана на терроре и репрессиях, цензуре прессы и радио, фальсификации выборов и лишении личных свобод». С этим обоснованием он объявил, что в будущем США будут экономически и политически поддерживать любую страну, сопротивляющуюся «порабощению вооруженными меньшинствами или с помощью давления извне»[50].

Конфликт вокруг систем политического устройства в индустриальных обществах, который доминировал на европейской сцене с конца XIX века и приобрел всемирное значение после Октябрьской революции, теперь стал матрицей мировой истории на пятьдесят лет в соперничестве между демократическим капитализмом Запада и социалистическими диктатурами Востока. С падением национал-социалистической Германии одна радикальная альтернатива либеральной системе была побеждена, но в то же время полностью делегитимизирована. Однако другая альтернатива, советский коммунизм, будучи союзником Запада в победоносной войне против Германии и благодаря колоссальным потерям страны, значительно поднялся в политическом плане, хотя внутриполитические условия свидетельствовали о том, что СССР был диктатурой, сравнимой с нацистским режимом. Однако осознание этого факта пришло на Запад только в послевоенные годы, когда сотрудничество между США и Советским Союзом породило мировой политический и идеологический антагонизм, на который ссылался Трумэн. С этого момента «сдерживание» (containment) советской экспансии было в центре внешней политики США, и именно в этом контексте нужны были новые ответы на вопрос о будущем Германии.

«Мировой коммунизм подобен паразиту, который питается только больными тканями», – писал Джордж Ф. Кеннан, в то время посол США в Москве, в своем аналитическом отчете в феврале 1946 года. Коммунизм распространяется везде, где есть страдания и хаос. Если вы хотите противостоять этому, необходимо помочь преодолеть экономические трудности в европейских странах с помощью щедрой помощи – такова была суть предложения, с которым американский госсекретарь Маршалл обратился к европейским правительствам в своей ставшей знаменитой речи 5 июня 1947 года. Он предложил значительные американские кредиты «для восстановления уверенности европейских народов в экономическом будущем их собственных стран и Европы в целом». Промышленность и сельское хозяйство должны иметь возможность и желание продавать свою продукцию за валюту, ценность которой не подвергается сомнению».

В этом предложении обширной финансовой поддержки было три аспекта, которые придали американской помощи огромную политическую силу. Во-первых, Маршалл прямо заявил, что «прежде чем Соединенные Штаты смогут продолжать попытки облегчить ситуацию и помочь восстановлению Европы, между европейскими странами должно быть достигнуто определенное соглашение относительно требований ситуации и той доли, которую они сами должны взять на себя»[51]. Таким образом, экономическая и финансовая помощь не должна была предоставляться европейским странам по отдельности, а только при условии политико-экономической координации, особенно восстановления европейских экономических и торговых контактов. Во-вторых, это предложение помощи было адресовано всем европейским странам, то есть и тем, которые находились в советской сфере влияния, и самому Советскому Союзу. Итак, свободные рынки и отношения свободного экономического обмена были диаметрально противоположны идеям экономической политики Советского Союза, и было очевидно, что американцы также связывали цели регуляторной политики со своим предложением. Тем не менее предложение было достаточно заманчивым для Советского Союза, чтобы рассмотреть его, и поэтому советское руководство приняло приглашение на совместную конференцию по американской помощи, которую вскоре назвали «Планом Маршалла» в честь его создателя, а официально – «Программой восстановления Европы» (European Recovery Program, ERP).

В-третьих, однако, среди европейских стран, которым было адресовано предложение о помощи, была Германия, которая даже не существовала как государство. В этом заключалась стратегическая суть инициативы: оживить немецкую экономику, предоставив ей масштабную экономическую помощь, чтобы предотвратить сползание Германии к коммунизму – кошмару всех западных политиков – и стимулировать европейскую экономику, что было невозможно без сильного немецкого центра.

С основанием новой Организации европейского экономического сотрудничества (ОЕЭС) в июле – сентябре 1947 года в Париже были созданы условия для оказания помощи, предложенной в рамках «Плана Маршалла». Западная Германия, представленная военными губернаторами, также вступила в ОЕЭС и, таким образом, была интегрирована в формирующуюся западноевропейскую государственную систему еще до того, как стала государством – как экономика, а не как государство. Это обозначило состояние и перспективы страны в данной ситуации. Деньги, предусмотренные «Планом Маршалла», которые теперь начали поступать, были очень большими, но, возможно, не определяющими. Великобритания получила 3,2 миллиарда долларов, Франция – 2,7 миллиарда, Италия – 1,5 миллиарда. Западная Германия получила только 1,4 миллиарда и, в отличие от других стран-получателей, должна была вернуть эти деньги; доля финансирования по линии ERP в инвестициях в основной капитал здесь составляла менее 7 процентов в 1949 году. Однако как сигнал о готовности американцев поддержать европейскую экономику и как основа экономической и политической стабильности, «План Маршалла» был бесценен – «ключевое событие и для европейской истории, потому что он прочно связал западногерманскую экономику с Западной Европой»[52].

Таким образом, «План Маршалла» стал для американцев важным инструментом завоевания в политическом плане западноевропейцев и не в последнюю очередь западных немцев для Запада; при этом работа по связям с общественностью в рамках ERP была не менее тщательно продумана, чем сама помощь. Бесчисленные брошюры, книги, плакаты и более двухсот короткометражных фильмов рассказывали о благотворном влиянии «Плана Маршалла». Товары, поставленные за счет средств ERP, были соответствующим образом маркированы – вполне успешно. В газете «Вельт» можно было прочитать об американских планах: «На горизонте свободной Европы становится виден проблеск надежды на экономическое восстановление с принятием Конгрессом США „Плана Маршалла“ 2 апреля 1948 года. Мы приветствуем дальновидное решение великого народа по ту сторону океана». Газета «Франкфуртер Рундшау» писала: «Никакая политическая пропаганда не может заставить нас видеть в американской помощи что-то иное, кроме единственного пути к нормализации жизни в Германии». В ходе опросов, проведенных в 1948 году, осведомленность о программе возросла до 76 процентов (в Берлине – 91 процент). 85 процентов опрошенных были убеждены, что этот план улучшит их жизнь[53].

Таким образом, менее чем через три года после окончания войны Германия превратилась из поверженного врага, которого следовало наказать, в потенциального партнера. Всего двумя годами ранее западные державы хотели сократить экономическую составляющую страны до такой степени, чтобы она перестала представлять угрозу для своих соседей на десятилетия вперед; теперь же, с помощью американских денег, ее экономическое возрождение должно было произойти как можно быстрее, чтобы спасти Европу от коммунизма. Редко когда в новейшей истории Европы происходила более резкая смена политического курса.

Четвертый этап, от «Плана Маршалла» в июне 1947 года до денежной реформы в июне 1948 года, начался, когда советские представители на конференции по «Плану Маршалла» в Париже в конце июня 1947 года отвергли американскую помощь для себя и стран, находящихся в сфере их влияния. Это завершило раздел Европы, а значит, и Германии. В последующие месяцы единственное, что имело значение, – быстрая консолидация и стабилизация обоих лагерей, которые теперь сформировались в «блоки».

На конференции шести держав в Лондоне, которая началась в феврале 1948 года и на которой были представлены не только три западные оккупационные державы, но и страны Бенилюкса, были согласованы отдельные шаги по созданию западногерманского государства, Франция, сначала выступавшая против, в конце концов согласилась с решениями конференции в связи с эскалацией конфликта между Востоком и Западом. В итоге 7 июня 1948 года военным губернаторам было предложено созвать учредительное собрание западногерманского государства.

Тот факт, что все это происходило в дни резкого обострения денежной реформы и блокады Берлина, придал событию привкус мирового кризиса и чрезвычайного положения. Таким образом, фактический акт основания западногерманского государства воспринимался как немцами, так и союзниками в контексте нового международного противостояния, а не в национальных категориях государственного устройства и конституционного права.

ЛЕТО 1948 ГОДА

Если до этого момента все решения принимались союзниками и в основном правительством США, а немецких политиков лишь информировали об этих решениях и при необходимости консультировали, то теперь немцы все больше участвовали в принятии решений. Уже после образования Бизонии были созданы центральные администрации с германскими директорами, которые действовали как министры, но руководствовались в своей деятельности инструкциями военных губернаторов. Так называемый Экономический совет выполнял функции парламента Бизонии, в котором пропорционально были представлены все ландтаги. Это создало базовую парламентскую структуру и, вместе с директорами, теневое правительство – без прямого мандата от избирателей, но достаточно сильное, чтобы подготовить административную структуру и кадры для нового правительства.

Решающая цезура, однако, произошла в начале лета 1948 года, когда денежная реформа, блокада Берлина и начало консультаций по западногерманской конституции создали предпосылки для развития событий в последующие десятилетия: экономической конституции, западной интеграции и политического устройства.

Несомненно, денежная реформа июня 1948 года означала глубокий перелом. Огромный государственный долг Германского рейха – на конец войны 452 миллиарда, что в пять раз превышало национальный продукт – затруднял начало любой новой экономической политики. Для того чтобы привести в соответствие денежную массу и производство товаров, необходимо было радикальное сокращение денежной массы – непременное условие экономического прогресса на основе свободных рынков. С другой стороны, для СВАГ денежная реформа в советской зоне не была приоритетной, поскольку здесь не ставилась цель создания рыночной экономики. Вместо этого они неплохо справлялись с системой управления и продовольственными карточками. Так что американцы даже уже не стали спрашивать Советский Союз, согласен ли он с проведением денежной реформы[54].

Как мы уже видели, экономические условия для быстрого восстановления экономики в западных зонах были не так плохи, как считалось долгое время: разрушение промышленного потенциала в результате бомбардировок и демонтажа было меньше, чем опасались, колоссальное увеличение производства вооружений в годы войны еще больше усилило индустриализацию, а необходимая квалифицированная рабочая сила была доступна, даже в изобилии, благодаря большому количеству беженцев. Кроме того, перспективы восстановления внутриевропейских экономических отношений и ликвидности компаний значительно улучшились после создания ОЕЭС и «Плана Маршалла». Но без стабильной валюты и финансово-политической ликвидации последствий войны подъем был невозможен.

Поэтому американцы рассчитывали на жесткий новый старт в финансовой политике, и подготовленная с осени 1947 года денежная реформа оказалась крайне жесткой: все излишки денег нацистской эпохи были в кратчайшие сроки уничтожены. Финансовые активы немцев потеряли 90 процентов своей стоимости – исторически почти уникальная акция экспроприации, в ходе которой немцам, наконец, пришлось оплатить издержки Второй мировой войны. Материальные активы, с другой стороны, не обесценились; собственность на товары, средства производства, недвижимость, а также земельная собственность остались практически нетронутыми. Те, кто не имел такого имущества и зависел от зарплаты и сбережений, сильно пострадали: от одной тысячи рейхсмарок осталось только 65 немецких марок. Одностороннее обесценивание финансовых активов и стабильность материальных ценностей чрезвычайно благоприятствовали владельцам домов и земли, коммерческим предприятиям и коммерсантам. Это должно было стимулировать экономическую и инвестиционную активность и возродить экономику к жизни.

Социальные аспекты, с другой стороны, имели второстепенное значение. Американцы отвергли предложения Германии о комплексном социальном выравнивании бремени в связи с денежной реформой, которое учитывало бы интересы не только тех, у кого были деньги и материальные ценности, но и тех, кто подвергся бомбардировкам, или беженцев. С властью оккупационной державы это было возможно – демократически избранное правительство, вероятно, было бы свергнуто за такие действия. По этой причине немецкие участники денежной реформы сразу же поспешили заявить, что «все существенные встречные предложения немецких экспертов» были отвергнуты оккупационными властями и что они несут «единоличную ответственность за принципы и методы денежной реформы в своих зонах»[55].

Еще один важный шаг был сделан, когда на следующий день после смены валюты было объявлено об отмене государственного планирования и централизованного ценообразования на большую часть товаров. По своему эффекту эта мера была почти равна эффекту от денежной реформы. Но теперь не американцы, а Экономическое управление Бизонии и его директор, профессор экономики Людвиг Эрхард, задумали и постановили положить конец государственному контролю над ценами. С принятием так называемого Закона об основных принципах от 21 июня 1948 года фиксированные цены на все товары, за исключением продуктов питания, арендной платы и некоторых видов сырья, были отменены.

Эрхард опирался на Научно-консультативный совет при Экономическом совете. Здесь представителям плановых экономистов, близких к социал-демократам, противостояли более либерально настроенные последователи фрайбургской школы неолиберализма, в которую, кроме фрайбургских профессоров Вальтера Ойкена и Франца Бёма, входил также Альфред Мюллер-Армак, профессор экономики в Мюнстерском университете, ближайший советник Эрхарда. Все трое дистанцировались от национал-социализма и теперь выступали за концепцию, в которой политическая и экономическая свобода были тесно связаны. Идея заключалась в сочетании свободной капиталистической рыночной экономики с социально-политическим балансом групповых интересов, гарантированным сильным государством. «Социальная рыночная экономика» – этот термин впервые появился в 1949 году – должна была устранить традиции плановой экономики и проложить путь к свободной торговле и частному предпринимательству, одновременно предотвращая бесконтрольное утверждение экономической власти и защищая социально слабых. Концепция социальной рыночной экономики была не столько реакцией на контролируемую экономику послевоенных лет. Скорее, она возникла как «результат процесса социального обучения в конце великого кризиса начала 1930‑х годов» и уже была известна управленческим и промышленным элитам как альтернатива государственному экономическому контролю или радикальным рыночным концепциям[56].

План Эрхарда получил поддержку американцев, в первую очередь Клея. В Экономическом совете он смог опереться на незначительное большинство буржуазных голосов, в то время как социал-демократы критиковали его планы, не придавая, однако, особого значения Экономическому совету, что, как оказалось, было ошибкой. Подход Эрхарда был рискованным, поскольку германская экономика за более чем десять лет привыкла к плановому управлению и контролю над ценами и была обременена бесчисленными ограничениями и запретами. Поэтому надежда на рыночные силы в этой ситуации казалась несколько нереалистичной. Но альтернативой было бы продолжение системы государственного планирования, продовольственных карточек и черного рынка; а в условиях мрачных послевоенных лет перспективы Эрхарда, по крайней мере, давали проблеск надежды.

На практике денежная реформа и Закон об основных принципах были подобны большому взрыву в экономической политике: черный рынок исчез в течение нескольких дней, полки в магазинах заполнились товарами, вдруг стало возможно купить почти все – хотя и по ценам, которые были недоступны для большинства. Только с июня по август 1948 года промышленное производство выросло почти на 25 процентов; стоимость промышленного производства в Бизонии, бывшая вдвое меньше, чем в 1936 году до денежной реформы, удвоилась к концу 1949 года. Между тем негативные последствия снижения курса валюты были столь же заметны: цены резко выросли в условиях огромного спроса, а поскольку замораживание заработной платы было отменено только в ноябре 1948 года, положение многих людей ухудшилось в течение года, и сопротивление радикальной программе Эрхарда усилилось. 12 ноября 1948 года профсоюзы даже организовали всеобщую забастовку против отмены замораживания цен, а в ходе опросов 70 процентов западных немцев высказались за повторное введение государственного контроля над ценами. Когда в конце 1949 года цены снова упали, безработица выросла и в следующем году превысила отметку в 10 процентов – потребовались годы, чтобы западногерманская экономика стабилизировалась в условиях европейского экономического подъема. Но также было очевидно, какой огромный толчок дали денежная реформа и Закон об основных принципах. Обе меры послужили исходным стимулом для раскрытия существующего огромного экономического потенциала этой части страны и положили начало мощной динамике в экономическом развитии, которая, однако, переросла в устойчивый подъем лишь в начале 1950‑х годов[57].

С проведением денежной реформы и прекращением государственного планирования было принято решение в пользу капиталистического, ориентированного на свободный рынок экономического порядка в Западной Германии – экономического порядка, который, казалось, был в значительной степени и навсегда делегитимизирован в Германии и Европе в десятилетие перед началом войны. Он исходил от американского правительства (которому пришлось, хочешь не хочешь, последовать британцам и французам) и был реализован совместно с западногерманскими экспертами и политиками. Капитализм, конечно, не был навязан западным немцам извне, но без «Плана Маршалла» и инспирированной американцами денежной реформы, вероятно, были бы установлены другие приоритеты, возможно, более соответствующие французской или итальянской модели контролируемой государством промышленной экономики, за которую также выступали СДПГ и профсоюзы.

Последствия были поразительными. Денежная реформа и либерализация цен вызвали огромный скачок экономического роста. Но в то же время это породило резкое социальное неравенство в исходной точке нового западного государства, которое надолго определило денежные и властные отношения в этом обществе. Хотя в 1950‑х годах предпринимались попытки смягчить эти события социально-политическими средствами, решения 1948 года тем не менее предопределили основной экономический порядок нового государства, с точки зрения как его динамики, так и социального характера. «По разным причинам лишь ограниченное число людей смогли получить большие прибыли, – писала комиссия США в 1951 году о социальной ситуации в Западной Германии. – Необходимо позаботиться о том, чтобы новая республика не погибла от жажды наживы»[58].

Советский Союз правильно расценил западногерманскую денежную реформу как отказ американцев от продолжения совместной ответственности за Германию и как решение в пользу создания самостоятельного западного государства. Последующая денежная реформа в восточной зоне, проведенная по указанию СВАГ, стала ответным шагом. Однако положение Берлина теперь было проблематичным – он находился на территории СОЗ, но на него распространялся особый статус четырех держав. Чтобы предотвратить перенос западногерманской денежной реформы в Западный Берлин, Советский Союз решил отрезать Берлин от всех связей с Западной Германией с целью вытеснить западных союзников из города и передать Западный Берлин СОЗ – «масштабная, довольно варварская попытка шантажа голодом»[59].

После блокады Берлина западный проект создания единого западногерманского государства, действительно, оказался под серьезной угрозой. Прорыв блокады силой со стороны западных держав означал бы риск вооруженного конфликта. Если бы Запад договорился с Советским Союзом, например, об отказе от денежной реформы, это, возможно, означало бы конец западного варианта государства с открытым исходом. В этих условиях решение британцев и американцев снабжать 2,2 миллиона жителей Западного Берлина по воздуху было смелым компромиссом, потребовавшим огромных усилий – до 1300 полетов в день в течение десяти месяцев – и конец которого был непредсказуем. То, что подобная тактика в конце концов оказалась успешной и Советский Союз был вынужден отступить, стало результатом огромных усилий, приложенных прежде всего США, как теперь уже было бесспорно, ведущей державой Запада.

Для западных немцев, а также для отношений между немцами и западными союзниками блокада Берлина стала переломным моментом в политической жизни и в психологии. За эти десять месяцев Берлин, столица Германского рейха, центр нацистского террора, стал символом свободного мира, а также видимым символом американской внешней политики, о чем Трумэн объявил годом ранее: оказывать помощь любой стране, которая сопротивляется «порабощению, к которому стремятся вооруженные меньшинства или любые внешние силы». Таким образом, Берлин стал городом, борющимся за свою свободу – и, согласно громкому заявлению обер-бургомистра Западного Берлина Эрнста Ройтера («Народы мира, посмотрите на этот город!»), даже образцом для всего мира. Блокада и воздушный мост продемонстрировали и углубили разделение мира на Восток и Запад; в глазах западных немцев агрессивность и жестокость Советского Союза контрастировали с отважным желанием помочь британских и американских пилотов – тех самых пилотов, которые всего за несколько лет до этого своими бомбами превратили Берлин в руины.

Наверное, ни одно другое событие в послевоенный период не связывало немцев в западных зонах эмоционально так тесно с Западом, как это. Быть на стороне свободы и в то же время на стороне более сильного в такой угрожающей ситуации – этот опыт конституировал их принадлежность к Западу и создавал эмоциональные предпосылки для принятия государства, созданного западными союзниками. Основой этой эмоциональной связи было, с одной стороны, резкое неприятие политики насилия, проводимой Советским Союзом. Это стало мостом к военному времени, к борьбе вермахта против Красной армии и создало новую, охотно принимаемую уверенность немцев в себе как в защитниках западной свободы. С другой стороны, предложение, которое должны были сделать западные державы, прежде всего американцы, было несравненно более привлекательным, чем предложение Советского Союза: перспектива скорого и устойчивого экономического подъема была реалистичной в то время только вместе с американцами. Объявленное восстановление демократической формы правления, которую пятнадцать лет назад отвергли две трети населения Германии, теперь встретило одобрение большинства, пусть и без особого энтузиазма, о чем свидетельствует высокая явка избирателей и количество голосов за демократические партии, а также данные всех опросов[60].

ПРОШЛОЕ И БУДУЩЕЕ

Во всей Европе левые пережили подъем после окончания Второй мировой войны. На первых послевоенных выборах во Франции коммунисты получили 26 процентов голосов, социалисты – 24 процента, аналогично в Италии и Финляндии. В Чехословакии коммунисты даже выиграли выборы с 38 процентами, в скандинавских странах социалистические партии получили от 30 до 40 процентов, коммунисты – от 10 до 15. В Австрии социал-демократы победили на выборах с 45 процентами, в Великобритании лейбористы – с 48 процентами голосов. Это развитие потеряло динамику с начала 1950‑х годов, но в первые послевоенные годы произошло значительное усиление левых сил – неудивительная реакция на доминирование правых в межвоенный период и ввиду войны, которую вели праворадикальные режимы в Германии и Италии.

Левые настроения также доминировали среди интеллигенции. Представители радикальных правых почти везде были изолированы, заключены в тюрьму или мертвы. Их мировоззрение формировалось под влиянием борьбы с современной культурой и Первой мировой войной, которая теперь казалась более далекой, чем XIX век. Их представления о людях, чистоте крови, борьбе и смерти ушли в прошлое; их потенциал был исчерпан. Среди немецкой интеллигенции, как и в новообразованных партиях, вопрос вины и ответственности за национал-социалистическую диктатуру был на переднем крае всех дебатов в первые годы после войны, и чем больше становилось известно о преступлениях нацизма и их размерах, тем острее они становились. То, что после краха диктатуры радикальные правые доминировали над левыми, не может не удивлять, тем более что союзники строго препятствовали распространению националистических настроений, героизирующих войну. Но эти дебаты касались не только недавнего прошлого. Было очевидно, что анализ нацистской диктатуры и причин краха Веймарской республики также определял все политические ориентации на будущее.

Это в первую очередь касалось коммунистов, которые в Германии, как и во всей Европе, в своих притязаниях на власть больше не основывались на истории классовой борьбы, а исходили из войны и нацистской диктатуры. Антифашизм стал основой легитимности коммунистического правления и оставался таковым до его конца. Тот факт, что почти все высшие функционеры немецких коммунистов были противниками национал-социализма и что многие из них подвергались преследованиям со стороны нацистов, также придавал антифашизму авторитет далеко за пределами его собственных рядов. Это также в значительной степени обусловило перспективный идеализм нового поколения СЕПГ, которое, учитывая постепенное возвращение многих бывших национал-социалистов на руководящие должности в Западной Германии, исходило из твердой уверенности, что они учтут уроки истории и создадут морально «лучшую Германию». Согласно коммунистическому взгляду на историю, на котором основывалась эта уверенность, определенные, особенно реакционные слои финансового капитала пришли к власти с нацистами в 1933 году, а национал-социалисты были их исполнительным органом. Но если капитализм принес с собой «фашизм», то не является ли логическим выводом из преступлений нацистского режима требование отмены капитализма? Таким образом, в конечном счете создание социалистического государства также должно было быть понято как следствие победы над фашизмом.

Более того, при таком взгляде на историю немецкий народ, особенно немецкий рабочий класс, представал в основном как жертва национал-социализма, в то время как ответственные за это были отождествлены исключительно с элитой, особенно с крупной промышленностью. Немецкий народ, утверждало руководство СЕПГ, подвергся «насилию» или «искушению» со стороны сильных мира сего, и в этом одновременно заключалось обоснование необходимости антифашистской образовательной диктатуры.

Эти позиции нашли поддержку среди многих представителей левой интеллигенции, большинство из которых находились в эмиграции во времена нацизма. Многие вернулись из эмиграции не в Западную Германию, а в восточную зону, в том числе Анна Зегерс, Бертольт Брехт, Стефан Хермлин, Эрнст Блох, Людвиг Ренн, Альфред Канторович или Иоганнес Роберт Бехер, который, инициировав создание «Культурного союза за демократическое обновление Германии», основал движение, получившее широкое распространение в первые послевоенные годы, в котором буржуазно-гуманистические традиции немецкой высокой культуры должны были сочетаться с духом антифашизма. «Мы хотим сделать гуманизм лучших немецких умов снова нашим – духом справедливости, любви к истине, мужества признания», – такова была программная формулировка Фридриха Вольфа в конце 1945 года[61].

Также и среди евреев, вернувшихся в Германию, были те, кто нашел свой новый дом в Восточном Берлине и Дрездене, а не в Гамбурге или Кёльне. Только коммунизм, были убеждены они, мог спасти их от повторения катастрофы. Так, в конце 1945 года вполне себе буржуазный профессор романистики Виктор Клемперер, который пережил нацистский период только благодаря большой удаче, будучи евреем, женатым на нееврейке, подал заявление о вступлении в КПГ, объяснив свои мотивы следующим образом: «Я считаю, что мы можем выбраться из нынешнего бедственного положения только с помощью самой решительной левой ориентации. Будучи преподавателем университета, мне приходилось видеть вблизи, как прежние реакционные настроения захватывают все больше людей. Нужно действительно попытаться устранить их снизу вверх. И я вижу только у КПГ решительную волю к этому». Исходя из этого, Клемперер вскоре возглавил «Культурбунд» и Объединение жертв преследования нацистским режимом. Его отношение, однако, оставалось двойственным. «В глубине души я ни во что не верю, и все кажется мне одинаково фальшивым, – заметил он четыре года спустя. – Нельзя не заметить жуткого сходства с нацистскими методами в общественной пропаганде, в шумихе по поводу дня рождения Сталина»[62].

Подобно коммунистам, социал-демократы также рассматривали крах Веймарской республики как следствие безжалостной политики интересов крупных промышленников и военных, но в то же время и как победу правых и левых врагов демократии. Опыт Веймарской республики, а также гражданской войны в Испании и особенно сообщения о сталинском терроре в Советском Союзе сделали любую мысль о союзе с коммунистами абсурдной для большинства социал-демократов. Поэтому термин «тоталитаризм» как общее обозначение диктатур левых и правых изначально был скорее категорией левых, а затем стал применяться преимущественно для делегитимации советского коммунизма правыми.

В противоположность этому, СДПГ считала себя единственным стойким противником национал-социалистов – во всем мире – и на этом основывались ее политические и моральные амбиции на руководящее положение. Все другие силы, как внутри страны, так и за рубежом, подчеркивал Курт Шумахер, чья внешность с боевыми ранениями и заметно подорванным здоровьем сделала его практически символом страданий немецкого народа, заключили с нацистами союзы или пошли на те или иные компромиссы: западные союзники поддержали нацистскую диктатуру Мюнхенским соглашением, Советский Союз – пактом Гитлера – Сталина, в то время как «историческая доля вины лежит на немецкой буржуазии и той части рабочего движения, которая не признала классово-политическую ценность демократии»[63].

Именно критика союзников вызвала одобрение позиции Шумахера за пределами его партии, поскольку он, казалось, снимал легитимность постулатов морального превосходства победителей. Более того, кредо Шумахера о политической безупречности СДПГ как бы оправдывало членов партии, что бы они ни пережили и ни сделали в годы нацизма и войны. Таким образом, социал-демократы могли снова или впервые стать политическим домом даже для тех, кто служил в вермахте или других институтах нацистского государства, поскольку их личная история, казалось, была приближена к сопротивлению благодаря их приверженности линии СДПГ.

Либералы, если они не были выходцами из немецкого националистического контекста, интерпретировали национал-социализм прежде всего как следствие отсутствия либеральной традиции в Германии: понятия демократии и свободы не были укоренены в германском народе. После поражения революции 1848 года социализм и национализм могли бы привести в восторг массы, в то время как освободительное движение, в отличие от других стран, не пользовалось массовой поддержкой. В Англии и Америке также мог начаться экономический кризис, но у них не было Гитлера, подчеркивал, например, Теодор Хойс в начале 1946 года, «потому что у них – в отличие от нас – есть история свободы». Напротив, по словам Райнхольда Майера, либерального премьер-министра Баден-Вюртемберга, немецкий народ выбросил демократию за борт «с беспечностью, не имеющей прецедентов». «Он насмехался и издевался над нашими демократическими взглядами, он призывал сильную личность, и он получил, что хотел»[64].

Мнение немецкой образованной элиты рано и ярко выразил видный историк Фридрих Майнеке, который дистанцировался от нацистской диктатуры и находился в оппозиции к ней и который высказался уже в 1946 году в своей книге «Германская катастрофа». В ней он описал национал-социализм как острое выражение современной эпохи, эпохи масс и фанатичных массовых движений. Если раньше люди в Германии чувствовали себя в безопасности, «в нашем правовом государстве, в нашем комфортном буржуазном порядке, в наших либеральных идеалах личной свободы, самоопределения и достоинства, которые все еще светят нам, пусть и не так ярко», то теперь этот мир стал хрупким, сначала в результате вхождения масс в историю после Французской революции, а затем вследствие расцвета двух великих массовых движений, национализма и социализма, возникших в конце XIX века. Наконец, частью и двигателем этого развития стал духовный упадок самой буржуазии, утратившей благоразумие и умеренность во все более отчужденном мире технологий и соблазнов. Таким образом, после революции, Версаля и подъема сил иррационализма справа надвигалась катастрофа, которая, наконец, должна была завершиться ужасным образом. Тем не менее, по мнению Майнеке, абсурдно рассматривать катастрофу как неотъемлемую часть германской истории, например, от Бисмарка или Фридриха. На самом деле, рейх Гитлера был делом рук преступной клики, которая пришла к власти в кратчайшие сроки, хотя и с ужасающими последствиями. Нацизм оставался обезличенным по отношению к немецкому народу. Однако массовизация и обезличивание были явлениями всех европейских государств индустриальной эпохи. Таким образом, «вопрос о глубинных причинах ужасной катастрофы, постигшей Германию, перерастает в вопрос о судьбе западного мира в целом, который выходит за рамки Германии». В этой оценке Майнеке был един со многими своими коллегами. По мнению историка Герхарда Риттера из Фрайбурга, «утрата корней оставшимся без крова населением» в современном индустриальном обществе, угасание личных связей, «отсутствие традиций в массах» также были причиной диктатуры: «европейский, а не только германский феномен»[65].

Анализ Майнеке был далек от апологий старых и новых националистов, которые все чаще звучали после 1948 года. Его критика немецкой буржуазии, немецкой идеи власти и немецких националистических политиков, таких как Гинденбург, была достаточно резкой, чтобы быть отвергнутой правыми и консерваторами. Постулат национал-социализма как выражение пагубных тенденций современной эпохи, однако, предлагал связь с той культурно-критической традицией немецкой буржуазии с начала века, в которой распространение современной культуры, демократии, технологий, урбанизации, женской эмансипации и иудаизма рассматривалось как выражение и двигатель истории упадка. Для многих авторов ориентация на классический период ассоциировалась с «возвращением к Богу» – попыткой интерпретировать германскую катастрофу как результат просвещения, рационализма и дехристианизации. Такие взгляды теперь казались выходом из дилеммы запутывания в нацистской эпохе, а в годы после основания западногерманского государства их значение только возросло[66].

ОБРАЗОВАНИЕ ДВУХ ГОСУДАРСТВ

Дебаты о причинах национал-социализма и вытекающих из них последствиях для будущего также велись, более практически ориентированные и трезво сформулированные, в Парламентском совете, которому предстояло создать конституцию, которая почти во всех пунктах должна была пониматься как следствие катастрофы нацизма и войны.

С передачей «Франкфуртских документов» премьер-министрам Западной Германии оперативное осуществление создания западногерманского государства перешло в руки Германии. Три военных губернатора указали лишь несколько важных краеугольных камней: создаваемая конституция должна была носить федеративный характер, предусматривать центральную власть, обеспечивать индивидуальные свободы и легитимироваться референдумом; границы земель также должны были быть пересмотрены. Наконец, военные губернаторы объявили о принятии Оккупационного статута, который определил бы постоянные прерогативы оккупационных властей.

Это предложение западных союзников было воспринято западногерманскими политиками как палка о двух концах. С одной стороны, перспектива восстановления немецкой государственности, хотя бы частичной независимости, политической стабильности и экономического прогресса была заманчивой. Однако, с другой стороны, разделение Германии на западную и восточную части несомненно означало тяжелое бремя для членов Парламентского совета, большинство из которых были социализированы в национальной традиции. Социал-демократы, в частности, наиболее активно выступали против предложенной союзниками концепции по разделению страны. С другой стороны, буржуазные представители, особенно в «Союзе», в существующих обстоятельствах рассматривали быстрое присоединение нового государства к западному миру как приемлемое решение, поскольку варианты нейтралитета объединенной Германии казались им сомнительными в свете советской политики экспансии[67].

Но общим было понимание того, что создаваемое западное государство должно быть временным и что разделение не должно быть закреплено им. Даже термины «Основной закон» вместо «Конституция» и «Парламентский совет» вместо «Конституционное собрание» или «Национальное собрание», на которых настояла немецкая сторона в переговорах с военными губернаторами, указывали на то, что вновь создаваемое западногерманское государство имеет лишь временный статус. Курт Шумахер, в частности, подчеркнул, что решение о создании западного государства было принято исключительно западными союзниками, которые, следовательно, несут за него единоличную ответственность. Если лидер СДПГ имел в виду недостаточную легитимность Парламентского совета, то он, несомненно, был прав, поскольку это конституционное собрание, впервые заседавшее в Бонне 1 сентября вдали от очагов холодной войны, было зависимо от одобрения оккупационных властей и не избиралось напрямую в ходе народного голосования. Поэтому неудивительно, что обсуждения, которые в итоге привели к принятию Основного закона ФРГ 8 мая 1949 года, не привлекли большого внимания общественности – 73 процента опрошенных не проявили никакого или лишь умеренный интерес к Боннским переговорам, и только 21 процент был «очень заинтересован». В то же время 70 процентов высказались за создание западного государства. Большинство западных немцев соглашались с начавшимся развитием и не видели ему реальной альтернативы, но не придавали ему большого значения[68].

В проекте конституции Парламентского совета была зафиксирована некая сумма различных мнений о причинах неудачи Веймарской республики. В предваряющем текст конституции перечне основных прав подчеркивалась исключительная важность верховенства закона с учетом опыта произвола в годы диктатуры и защиты личности и меньшинств от неограниченной власти большинства. В то же время конституция дала в руки нового государства действенные инструменты против врагов демократии – отказ от веймарского ценностного релятивизма, который позволил нацистам, а также коммунистам подрывать демократию под издевательские насмешки противников республики, таких как Карл Шмитт. Партиям было предоставлено четкое право на совместное участие в формировании политической воли народа – это был ответ на широко распространенную критику партий и плюрализма в первой республике – и они были привержены демократической конституции. Понятие «антиконституционный» должно было сыграть важную роль в первых запретах партий в начале 1950‑х годов. Неудачный опыт Веймарской республики позволил укрепить позиции парламента и канцлера, а президент должен был лишь выполнять представительские функции и больше не оказывать прямого влияния на формирование правительства и роспуск парламента, как это делал Гинденбург в былые времена[69]. За соблюдение положений Основного закона отвечал Федеральный конституционный суд, который начал свою работу в 1951 году и был чем-то новым в сфере конституционного права: он рассматривал деятельность государственных органов на предмет их соответствия конституции.

Сомнения в демократической надежности немцев, которые были особенно распространены как среди либералов, так и среди консерваторов, отразились в сильном акценте на представительной демократии и полном отказе от референдумов. В итоге даже Основной закон был утвержден не в ходе всенародного голосования, а только земельными ландтагами. Скептическое отношение политической элиты к собственному народу было очевидно и на десятилетия стало одним из (чаще всего негласных) основных принципов немецких политиков, буржуазных даже больше, чем социал-демократов[70].

Удивительно, но серьезных дебатов по социально-экономическим положениям конституции не было. Здесь социал-демократы предпочитали политически и идеологически нейтральные формулировки, которые позволили бы им реализовать на практике собственную экономическую политику после – уверенно ожидаемой – победы на первых выборах в бундестаг. Самым большим предметом разногласий были скорее отношения между центральной и федеральными властями. В то время как социал-демократы рассматривали сильное центральное правительство как необходимое условие для функционирования государственной системы, либералы и, в частности, часть ХДС/ХСС весьма положительно относились к федерализму, которому отдавали предпочтение союзники. В конце концов, после острых споров с военными губернаторами, был достигнут компромисс между центральными функциями федерального правительства и полномочиями земель, в результате которого возобладала концепция бундесрата как представительства земель – против таких концепций, которые в партийно-критической, частично додемократической традиции предусматривали вторую палату парламента как собрание внепартийных деятелей.

Принятие проекта Основного закона было противопоставлено двум положениям союзников, которые ограничивали независимость нового государства. В Оккупационном статуте военные губернаторы определили свои права оговорки, которые касались внешней политики, внешней торговли и возможных изменений в Основном законе. «Рурский статут» предусматривал, что Рурская область, как двигатель европейского промышленного ландшафта, в будущем будет контролироваться международным надзорным органом. Таким образом, была найдена формула, которая учитывала как интересы безопасности Франции, так и восстановление экономики Рурской области. Международный контроль над Рурским бассейном изначально выглядел как дальнейшее ущемление суверенитета Германии, и это действительно было так. В ходе переговоров, однако, выяснилось, что компании угольной и сталелитейной промышленности на территории между западной Германией, северной Францией и странами Бенилюкса еще до 1939 года, а также во время войны создали множество совместных предприятий, которые теперь можно развивать в изменившихся политических условиях – без необходимости как-то специально это оговаривать. В дополнение к сотрудничеству, навязанному американцами в рамках помощи по «Плану Маршалла», «Рурский статут», таким образом, заложил первые основы институционализированного сотрудничества между западноевропейскими экономиками[71].

ФРГ была порождением холодной войны; без нее она никогда бы не появилась на свет. Западные немцы были во многом лишены возможности принимать основополагающие решения о будущем политическом и экономическом устройстве. Не было ни революции, ни гражданской войны, как после 1918–1919 годов. Не было ни радикального левого массового движения, выступающего против новой республики, ни жаждущей власти военной касты, обдумывающей планы переворота. Внутриполитический конфликт между левыми и правыми, который так долго сотрясал Германию после Первой мировой войны, после 1945 года переместился вовне в виде противостояния между коммунистическим и либерально-капиталистическим лагерем в холодной войне и распространился на весь мир. Результатом стал раздел Германии, но в то же время и решение в пользу западной демократии и капитализма, которое было продиктовано извне и которое немцам оставалось только принять. Учитывая эскалацию мировой политики, это казалось лучшим решением на данный момент, хотя никогда еще германское государство не создавалось с такой сдержанной убедительностью и уверенностью в будущем, как в этот раз. По крайней мере, это было связано с надеждой на экономическую стабилизацию и военную защиту со стороны американцев. Но образование западной части государства, отмеченной катастрофой нацистской эпохи и лишениями послевоенных лет, не находилось, подобно Германской республике 1919 года, под давлением чрезмерных, нереализуемых ожиданий. Это было преимуществом.

Даже в большей степени, чем первое, второе основание государства изначально было временной мерой. Переход от сотрудничества к конфронтации между двумя сверхдержавами в послевоенный период был метко назван «реактивной механикой» (Вильфрид Лот). Имеется в виду, что после того, как между ними возникло определенное недоверие, отныне каждое действие другого интерпретировалось как угроза, за которой должна была последовать соответствующая резкая реакция другой стороны. Нет сомнений в том, что Советский Союз рассматривал создание Бизонии 1 января 1947 года как такую угрозу. Конфликт с США, хотя бы с учетом уничтоженной экономики на значительной части их страны, конечно, изначально не отвечал их интересам. Скорее, их политика в отношении Германии была направлена на обеспечение военной безопасности по отношению к Германии и Западу, а также на выплату репараций. Однако по меньшей мере она была направлена на создание нейтральной Германии, не враждебной Советскому Союзу. Однако на самом деле внешняя политика Советского Союза, особенно его стратегия экспансии в Восточной Европе и на Ближнем Востоке, внесла решающий вклад в ухудшение отношений с западными союзниками. Надежда Советского Союза на превращение объединенной Германии в буферное государство в согласии с западными державами тем не менее сохранялась до лета 1949 года и даже позже. Однако попытка создать в восточной зоне с помощью досрочных выборов, допуска партий и центрального управления систему, которая послужила бы образцом для всей Германии, была явно ошибочной. Ввиду демонтажа промышленного оборудования, незаконных арестов, подавления политических противников, насильственного объединения в СЕПГ, условий содержания в специальных лагерях и, наконец, блокады Берлина, убежденность в том, что большинство немцев примут господство социализма, была выражением желаемого, далеким от реальности[72].

Стратегия Сталина была направлена на то, чтобы сохранить германский вопрос открытым или, по крайней мере, не допустить попадания Германии в руки западных союзников. С созданием Бизонии и американской политикой сдерживания эта стратегия потерпела неудачу. В результате Советский Союз, со своей стороны, укрепил сплоченность в своей сфере влияния. После разрыва Сталина с Тито в 1948 году особые национальные пути к социализму больше не допускались. Отныне целью было представить советскую сторону как единый «блок» и организовать все режимы жестко по образцу Советского Союза. Особенно это коснулось СОЗ, которая теперь быстро расширялась СВАГ и превратилась в оплот против Запада.

СЕПГ также ужесточила свою политику. Она начала снимать свою буржуазно-демократическую личину и открыто провозглашать «диктатуру рабочего класса». Чтобы сломить влияние ХДС и ЛДПГ, которые еще не полностью адаптировались, сверху были созданы еще две партии («национальная» и крестьянская), укомплектованные ведущими кадрами из СЕПГ. Кроме того, официально не относящиеся ни к одной из партий «массовые организации» на самом деле не были независимыми. Это касалось Союза свободной немецкой молодежи (FDJ), Объединения свободных немецких профсоюзов, Культурного союза, Демократического женского союза и других объединений – они были приведены в соответствие с линией партии и отныне выполняли роль связующего звена СЕПГ[73].

Летом 1948 года СЕПГ насчитывала около 1,8 миллиона членов, треть из которых пришли из старой СДПГ. Принцип равного представительства членов СДПГ и КПГ на руководящих постах, установленный при создании партии, теперь был отменен, доля социал-демократов в партийном руководстве быстро сокращалась, а преобладание коммунистов вскоре стало подавляющим. Многие разочарованные кадры СДПГ покинули СОЗ и уехали на Запад. Лозунг «партии нового типа», которой должна была стать СЕПГ, означал, по сути, сталинизацию партии. Любой, кто противоречил этому курсу, обвинялся в «антисоветской агитации» и должен был рассчитывать на исключение из партии и увольнение с государственной службы, а во многих случаях и на заключение в специальный лагерь. Не позднее января 1949 года этот процесс был завершен, и были созданы все условия для установления коммунистической диктатуры по образцу Советского Союза.

Начиная с лета 1948 года руководство СВАГ и СЕПГ повторяли все шаги по созданию западногерманского государства аналогичным образом, с небольшим временным отставанием. В качестве реакции на создание западногерманского Совета по экономике на Востоке была создана Немецкая экономическая комиссия. Вскоре после этого, параллельно с Парламентским советом, Немецкому народному совету было поручено разработать конституцию. Когда в мае 1949 года в Бонне был принят Основной закон, в Берлине был созван третий немецкий Народный конгресс, который представлял народ. Он был избран заранее по блоковой системе, поэтому распределение мест между партиями и массовыми организациями было уже фиксированным: две трети мест получила СЕПГ, еще десять процентов – зависимые от нее группы, и 22,5 процента – ХДС и ЛДПГ. Голосование также было связано с вопросом «Хотите ли вы единства Германии и справедливого мира?». По этому вопросу, как и по всему списку, можно было проголосовать только «да» или «нет»; воздержавшиеся засчитывались как голоса «за». С этим согласились 61,5 процента избирателей, в Восточном Берлине – 51,6 процента. После этого руководство СЕПГ никогда больше не принимало такие высокие показатели отказов.

Несмотря на такое развитие событий, советское правительство по-прежнему скептически или, по крайней мере, нерешительно относилось к созданию отдельного государства, на чем настаивало руководство СЕПГ. Для них объединенная, но нейтральная Германия по-прежнему казалась более отвечающей их собственным интересам, чем разделенная страна, две трети которой принадлежали Западу. Пока существовала эта надежда, подготовка к основанию государства продвигалась лишь вполсилы. С одной стороны, СВАГ углубила разделение между восточными и западными оккупированными территориями, границу между которыми уже практически невозможно было пересечь. С другой стороны, она продолжала громко постулировать единство Германии. Этот противоречивый и непоследовательный курс Сталина определил предысторию и раннюю историю ГДР до 1955 года.

Еще в декабре 1948 года Сталин советовал немецким товарищам «маскироваться» и проводить «осторожную политику». Только после образования ФРГ руководство СЕПГ получило зеленый свет на создание собственного государства. После этого, 7 октября 1949 года, Немецкий народный совет провозгласил себя в Берлине Временной народной палатой и принял уже разработанную конституцию. Она была во многом ориентирована на конституцию Веймарской республики, с той лишь разницей, что парламент был назван «высшим органом республики», а классическое разделение властей было отменено. Это также означало отсутствие независимой судебной системы. В остальном новое правительство имело демократический вид. С Вильгельмом Пиком, который был одним из основателей КПГ, в качестве президента и социал-демократом Отто Гротеволем в качестве премьер-министра паритет двух рабочих партий, казалось, был установлен, а в кабинете Гротеволя буржуазные политики даже имели перевес. Однако на самом деле буржуазно-демократические институты были не более чем видимостью. Определяющей фигурой в политике новой Германской Демократической Республики стал генеральный секретарь СЕПГ Вальтер Ульбрихт, который отличался прежде всего тем, что пользовался полным доверием Сталина. Ульбрихт, родившийся в 1893 году, состоял в КПГ с 1920 года и был членом Центрального комитета партии с 1929 года. В 1933 году он эмигрировал, сначала в Париж, затем в Москву, откуда в 1945 году был послан КПСС в Германию вместе с членами «группы Ульбрихта». Здесь он руководил созданием Коммунистической партии и ее объединением с СДПГ. Ульбрихт был прежде всего верным товарищем ВКП(б) и верно следовал за ней – до Сталина, при нем и после него. До 1960‑х годов от него не известно ни одной самостоятельной идеи или концепции. Но именно в этом и заключалась ценность надежного коммуниста: в том, что он следовал линии партии[74].

Появление двух немецких государств в конце послевоенных лет отнюдь не было неизбежным событием. Державы-победители не только не предполагали, что это произойдет, но это во многом не соответствовало их интересам. Для западных держав разделение первоначально было временным выходом из экономических трудностей послевоенного периода. Для Советского Союза это означало временный конец его надежд на получение доступа к экономическим ресурсам западных зон. Но по мере усиления противоречий внутри бывшей антигитлеровской коалиции и начала холодной войны такие краткосрочные интересы отошли на второй план, уступив место более долгосрочным стратегическим целям. Первоначальные главные цели по отношению к побежденной Германии теперь играли второстепенную роль перед лицом нового противостояния. Территориальная реорганизация разрушенной Европы происходила не на всемирной мирной конференции, как в 1919 году, а как постепенное разграничение сфер влияния враждующих великих держав. Теперь основное внимание уделялось расширению и стабилизации собственных сфер власти. Это привело к смещению традиционных связей. Такие страны, как Чехословакия или Польша, которые в культурном и политическом отношении считались частью Запада, теперь принадлежали Востоку. Германия, Австрия и Италия, с другой стороны, главные державы Оси, теперь были частью Запада.

Однако эти два блока не только противостояли друг другу как две империи, доминирующие в мире, как это было в случае с Францией и Великобританией в начале XIX века, но и соперничали между собой за две концепции современного мирового порядка. Хотя это противостояние зарождалось еще с 1917 года в политическом противоречии между коммунистическим Советским Союзом и капиталистическим Западом, только сейчас оно приобрело глобальные масштабы, которые определяли международные отношения на протяжении сорока лет. В Германии политические и культурные споры о правильном устройстве общества в индустриальную эпоху, которые держали людей в напряжении с начала века, в определенной степени трансформировались в глобальный властно-политический антагонизм после полного поражения и масштабной делегитимации радикальной правой альтернативы. С образованием ГДР коммунистическая альтернатива превратилась в отдельное государство, диктатуру под советской защитой и без демократической легитимности – но не без специфических привлекательных черт, наиболее важными из которых были постулируемый радикальный антифашизм и обещание социальной справедливости при социализме.

ФРГ, с другой стороны, была поддержана альянсом политического католицизма, демократического рабочего движения и либералов – в определенной традиции конституционалистского движения послевоенного периода Первой мировой войны. Но аналогия была не столь глубокой: с одной стороны, потому что это государство возникло в основном благодаря западным союзникам, и долгое время немцы не воспринимали его как нечто большее, чем переходное явление; с другой стороны, потому что конституция и структура этого государства были переработаны с учетом ошибок Веймарской республики, и старые связи потеряли свою силу.

Таким образом, в конце послевоенного периода блоки укрепились, и два немецких государства оказались представителями конкурирующих социальных порядков. Однако долгосрочные перспективы изначально не вытекали из этого. Также невозможно было предсказать, поддержит ли Советский Союз или откажется от своего нелюбимого восточного государства перед лицом перспективы нейтральной единой Германии, не принадлежащей к западному блоку, и примет ли на этот раз население Западной Германии демократию, капитализм и западную культуру в долгосрочной перспективе.

12. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЗАПАДНОЙ ГЕРМАНИИ

ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ЧУДО

В период с 1950 по 1973 год экономика европейских стран пережила невиданный в истории скачок роста. В течение примерно двадцати лет валовой национальный продукт, реальная заработная плата, производительность труда, объемы промышленного производства и торговли росли без серьезных перерывов и беспрецедентными темпами. Если в период с 1913 по 1950 год ежегодный рост валового национального продукта европейских стран составлял в среднем 1,4 процента, то в период с 1950 по 1973 год он составил 5,6 процента. Конечно, бум не везде и не в одно и то же время произвел одинаковый эффект. Но он достиг почти всех европейских стран – а также стран Северной Америки, некоторых стран Южной Америки и Японии. Самые высокие темпы роста в Европе были зафиксированы в Испании (6,2), Германии (6,0), Франции, Италии и Португалии (5,4), Австрии (5,3), Финляндии (5,1) и Нидерландах (5,0). Только Великобритания (2,8) долгое время оставалась значительно ниже среднеевропейского уровня. Данные по социалистическим государствам, вероятно, не столь достоверны из‑за ненадежности статистики (Польша – 6,7; Югославия – 6,6; ГДР – 6,2; Чехословакия – 5,8 процента). Но нет сомнений в том, что экономики стран Восточной и Центральной Европы также достигли значительного экономического роста.

Наряду с политическим противостоянием между блоками этот длительный экономический подъем стал определяющим признаком послевоенной эпохи. Он навсегда изменил социальную структуру, уровень жизни и социальную культуру в европейских странах. Он также был связан со значительной интенсификацией международных торговых отношений, всплеском глобализации, который по своим последствиям был, возможно, даже более значимым, чем в 1900 и 1985 годах[1].

Часто причиной подобного бума называется либеральная экономическая политика европейских послевоенных правительств. Однако экономическая политика правительств европейских стран в течение этих двух десятилетий была очень разной. Даже если рассматривать только страны Западной Европы, сразу бросаются в глаза различия между, например, политикой послевоенных правительств Италии, которая была направлена на развитие крупных государственных корпораций, акцентом на государственное экономическое планирование во Франции и корпоративной и социально-политически смягченной рыночной экономикой в Западной Германии. Экономическая политика могла сдерживать или стимулировать динамику роста в отдельных странах, но ее нельзя считать единственной или основной причиной экономического подъема.

Одним из важных факторов, несомненно, был существующий экономический потенциал, который не мог быть использован в течение многих лет из‑за сбоев, вызванных Великой депрессией и Второй мировой войной. Однако восстановление связи с долгосрочными тенденциями роста не объясняет необычайно высокое увеличение темпов роста после 1950 года, которое не происходило подобным образом после других крупных кризисов, например после 1918 года или после 1929–1933 годов.

Фаза экономического подъема между 1950 и 1973 годами, которая более отчетливо видна с исторической дистанции, чем с современной точки зрения, была скорее исключительным историческим случаем, за который отвечали несколько факторов, возникших одновременно и взаимно усиливших друг друга из‑за особой политической ситуации после войны: всплески демографического роста в течение двадцати пяти лет после окончания войны, огромный отложенный спрос на потребительские товары и средства производства, либерализация международной торговли и платежей, уверенность в превосходстве экономической мощи США, которая сыграла решающую роль в инвестиционном климате, и, наконец, война в Корее, которая вызвала бурный рост военного производства с лета 1950 года.

Экономический бум сопровождался глубокими структурными изменениями. В 1950 году Европа в целом все еще была преимущественно аграрной: из примерно 180 миллионов работающих людей 36 процентов были заняты в сельском хозяйстве и примерно треть – в промышленности и сфере услуг. В последующие годы ситуация коренным образом изменилась. К 1980 году доля людей, занятых в сельском хозяйстве, сократилась с 42 до 14 процентов в Италии, с 36 до 8 процентов во Франции и с 12 до 5 процентов в ФРГ[2].

Как и в период бума перед Первой мировой войной, люди из сельскохозяйственных регионов все чаще стекались в промышленные города и находили здесь работу – сначала в своей стране, а с 1960 года все чаще и за границей. Результатом стали прогрессивная индустриализация, урбанизация и, начиная примерно с 1960 года, быстрый рост сферы услуг, но прежде всего реальное повышение заработной платы и рост благосостояния, которые жители промышленно развитых регионов Западной и Северной Европы действительно ощутили, хотя в большинстве стран только с 1960‑х годов.

В отличие от этого, темпы роста экономик стран Восточно-Центральной Европы, включая ГДР, не оказали сопоставимого влияния на потребление и уровень жизни. Здесь также наблюдался значительный рост валового национального продукта, промышленного производства, степени индустриализации и урбанизации, но односторонний акцент на тяжелой промышленности и машиностроении сопровождался десятилетиями игнорирования сектора потребительских товаров. Недостаточное обеспечение населения потребительскими товарами было одним из самых серьезных недостатков экономики социалистических государств с самого начала и оставалось таковым до их конца.

Поэтому «экономическое чудо» было европейским или, по крайней мере, западноевропейским явлением. Однако в отдельных странах оно преподносилось преимущественно как национальное достижение, что было справедливо и для Западной Германии. Здесь экономический подъем воспринимался особым образом, как подтверждение собственной силы и компенсация за понесенные поражения и потери. Однако экономический подъем здесь был особенно впечатляющим: в первые пять лет существования новообразованной ФРГ среднегодовые темпы роста валового внутреннего продукта составили 8,8 процента, что почти в два раза превысило среднеевропейский показатель, а в 1955 году они достигли невероятных 12 процентов. В 1955–1958 годах он составлял 7,2 процента, в последующие четыре года – 5,7 процента, в 1964–1967 годах – 3,6[3].

Такого развития событий нельзя было предвидеть ни для Западной Европы, ни для ФРГ. В данном случае кризис, последовавший за денежной реформой и проведением либеральной экономической политики в начале лета 1948 года, привел сначала к росту цен, затем к росту безработицы, и поэтому неудивительно, что избирательная кампания перед первыми федеральными выборами в октябре 1949 года была полностью посвящена экономической политике.

Начало Корейской войны в июне 1950 года сначала усугубило экономический кризис: вызванный ею бурный рост производства вооружений привел к росту цен, особенно на уголь и сталь, и ФРГ пришлось закупать больше угля за рубежом, что привело к дефициту платежного баланса, нехватке иностранной валюты, нормированию электроэнергии и одно время даже к угрозе банкротства. Однако затем война в Корее вызвала перелом и в экономике Западной Германии. Поскольку тяжелая промышленность западных держав в значительной степени переключилась на производство вооружений, чего западногерманским компаниям делать не разрешалось, они сосредоточились на производстве потребительских товаров длительного пользования – и они продавались как горячие пирожки на европейских рынках, а также за океаном. Результатом стал беспрецедентный экспортный бум, который с лета 1951 года способствовал росту прежде всего классических экспортных отраслей Германии – машиностроения, электротехники, химической промышленности, оптики и точной механики. В 1950 году коэффициент экспорта, то есть доля экспорта в чистом национальном продукте, составлял еще 0,9 процента, а в 1960 году он достиг 19 процентов. Внутренняя экономика также оживилась, поскольку были удовлетворены потребительские нужды населения Западной Германии, которые накапливались годами, а зачастую и десятилетиями. Промышленность потребительских товаров теперь развивалась так быстро, что «Закон об инвестиционной помощи» 1952 года наложил на нее обязательный кредит в размере миллиарда марок для субсидирования промышленности, производящей средства производства.

Важный вклад в этот взрывной подъем западногерманской экономики внесла политика жилищного строительства. Во время первого правительства Аденауэра она также была основным направлением государственного экономического стимулирования. Потребность в жилье была огромной из‑за военных разрушений и более чем десяти миллионов беженцев и перемещенных лиц. К 1960 году удалось построить почти пять миллионов новых квартир, из которых около трех миллионов были субсидированы государственной программой строительства социального жилья. Частное жилищное строительство, а с 1956 года и строительство частных домов, также в значительной степени субсидировалось государством, и экономический эффект от этого вышел далеко за пределы строительного сектора[4].

Таким образом, сильная внутренняя конъюнктура, жилищное строительство и высокий иностранный спрос стали основой подъема. С 1950 по 1960 год промышленное производство в Западной Германии выросло на 150 процентов, безработица снизилась с 10,3 до 1,2 процента, число работающих увеличилось почти на шесть миллионов человек, а объем общей заработной платы удвоился. С 1951 по 1958 год положительное сальдо внешней торговли составило 44,5 миллиарда немецких марок. Уже в 1954 году ФРГ вышла на третье место среди крупнейших торговых держав (после США и Великобритании); в 1956 году она имела самые высокие золотовалютные резервы в мире – факт, вызвавший большое удивление даже у экспертов-экономистов.

Если теперь попытаться назвать причины такого особенно сильного экономического роста в Западной Германии по сравнению с остальной Европой, то можно выделить пять моментов. Во-первых, условия для быстрой реконструкции экономики в Западной Германии были исключительно хорошими: с начала века Германия имела самую эффективную промышленность на континенте. Промышленные предприятия, как уже говорилось, были значительно расширены во время войны, частично также модернизированы, и разрушения оказались не такими серьезными, как опасались. То же самое относится и к последствиям демонтажа промышленного оборудования.

Во-вторых, приток беженцев и перемещенных лиц означал, что источник рабочей силы был особенно велик. Это были квалифицированные и мобильные работники, и, что более важно, у них была особенная мотивация и способность к росту. Это относилось и к примерно 2,7 миллиона беженцев из ГДР к 1961 году, среди которых большинство были высококвалифицированные специалисты[5].

В-третьих, новый экономический и валютный порядок, установленный в Бреттон-Вудсе в 1944 году, создал условия для стабильных обменных курсов и в значительной степени либерализованной торговли. С появлением Всемирного банка и Международного валютного фонда (МВФ) возникли два института, обеспечивающие международные расчеты и фиксацию валют в соотношении твердого обменного курса к доллару. Кроме того, Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ), подписанное в 1947 году, позволило снизить таможенные тарифы во всем мире. Однако почти ни одна из развитых индустриальных стран не имела свободно конвертируемой валюты. Поскольку уверенности в стабильности валют других стран не было, многие поначалу прибегали к прямому бартеру товаров, аналогичному процедуре клиринга довоенного периода. Разница в объемах торговли, однако, должна была быть оплачена в твердой валюте, в основном в долларах – таким образом не удавалось достичь устойчивого подъема в международных торговых отношениях. Здесь решающий шаг был сделан с созданием Европейского платежного союза. Он функционировал как многосторонний платежный механизм, который урегулировал баланс в торговых отношениях, привел европейские валюты в соответствие друг с другом и постепенно приблизил их к конвертируемости. Вынужденная либерализация мировой торговли, таким образом, принесла пользу всем западноевропейским государствам, но, учитывая чрезвычайный объем экспорта западногерманской экономики, этот фактор был особенно выгоден ФРГ.

Важную роль здесь сыграла реструктуризация внешних долгов Германии в Лондоне в 1953 году. Для погашения требований иностранных кредиторов, особенно американских фирм, которые требовали выплаты коммерческих долгов, накопившихся за предвоенный и послевоенный период, ФРГ должна была выплачивать 567 миллионов марок в год в течение пяти лет, затем 765 миллионов марок в год до 1988 года, всего около 15 миллиардов марок. Это имело огромное значение для западногерманской экономики, поскольку удовлетворение этих требований было связано с восстановлением кредитоспособности Германии. Ввиду благоприятного экономического развития это бремя оказалось легче, чем ожидалось. Это соглашение не только позволило ФРГ вернуться на международные рынки, но и обеспечило полную конвертируемость немецкой марки. В то же время ФРГ тем самым добилась отсрочки всех репарационных требований к Германии до заключения мирного договора в отдаленном будущем[6].

И наконец, в-четвертых, либеральная экономическая политика Эрхарда обеспечила немецким компаниям огромные прибыли. Решающим фактором здесь стало благоприятное налогообложение формирования предпринимательского капитала. Уже при составлении начального баланса летом 1949 года компаниям была предоставлена возможность оценить свои деловые активы настолько высоко, что впоследствии стало возможным начисление крупномасштабной амортизации. Таким образом, доля самофинансирования предприятий и коэффициент чистых инвестиций были выше, чем во всех других европейских странах. Этому также способствовало изменение уровня заработной платы. Хотя номинальная заработная плата выросла в среднем на восемь процентов, высокий рост производительности труда означал, что нормы прибыли были значительно выше, поэтому квота заработной платы оставалось стабильной или даже снижалась[7].

Пятый момент, который необходимо подчеркнуть, – это сцепка государства, экономики, финансового сектора и профсоюзов, которая уже была специфичной в Германской империи и во времена Веймарской республики. С одной стороны, это касалось согласования основных решений в области экономической и социальной политики между государством, предпринимателями и профсоюзами, что нашло особое отражение в системе немецкого «тарифного партнерства». С другой стороны, выплаты пособий были связаны с заработной платой и соответствующими взносами – основной принцип социальной политики Германии, в то время как, например, в Скандинавии или Великобритании единые социальные пособия финансировались за счет налогов. Наконец, центральная роль банков в финансировании корпоративных инвестиций была также важна, тесно связывая промышленность и финансы. Эта система отличалась от принципа привлечения денег путем размещения акций на бирже, которому отдавали предпочтение в англосаксонских странах, ориентацией на долгосрочную перспективу, в то время как акционеры, как правило, надеялись на краткосрочную прибыль. Корпоративный принцип того, что позже стало известно как «рейнский капитализм», имел сильную национальную экономическую составляющую и строился в основном на консенсусе. Особенно хорошо он проявил себя на этапе восстановления с преобладанием национальной экономики. Он столкнулся с трудностями, когда западногерманская экономика, а вместе с ней и крупные компании, начали постепенно выходить на международный рынок[8].

Если рассматривать эти факторы в их взаимосвязи, то интеграция в функционирующую мировую торговлю была, вероятно, самой важной предпосылкой для быстрого подъема западногерманской экономики. Однако это еще раз указывает на политические предпосылки данного процесса: чтобы вновь запустить международные, особенно внутриевропейские экономические отношения и сделать их более динамичными, требовались не только американские гарантии, но, прежде всего, огромные мощности западногерманской промышленности. С другой стороны, промышленный потенциал Германии был бы в значительной степени бесполезен без его встраивания в интегрированную европейскую экономику. «План Маршалла», денежная реформа и создание западногерманского государства, то есть основные этапы интеграции Западной Германии в формирующийся западный лагерь, оказались решающими предпосылками для экономического подъема ФРГ – несомненно, удача, потому что, учитывая начальные условия 1945 года, повторение катастрофы 1919–1923 годов, несомненно, было вполне возможно.

Подъем западногерманской экономики, однако, происходил в условиях, отличающихся от общеевропейских. Ведь если в шести крупнейших западноевропейских странах сектор услуг уже к 1975 году достиг наибольшей доли в валовом национальном продукте – 53 процента (при 41 проценте вторичного сектора), то в ФРГ промышленный сектор в 1975 году все еще значительно (48,8 процента) опережал сферу услуг, которая стала здесь ведущей лишь значительно позже, чем в большинстве других европейских стран. В то же время промышленная структура Западной Германии лишь в меньшей степени характеризовалась крупными компаниями. Две трети работников работали в компаниях с численностью сотрудников менее 500 человек, а большинство из них – с численностью сотрудников менее 100 человек. Компании такого размера были более гибкими и могли быстрее реагировать на изменение потребностей рынка, чем крупные компании с огромными производственными мощностями. В ходе экономического бума 1950‑х и 1960‑х годов продолжилось смещение акцентов, прерванное только во время войны: от угля, стали и железа в сторону инновационных отраслей, таких как машиностроение, электротехника, химическая и пластмассовая промышленность, нефтепереработка и автомобилестроение. Именно здесь было создано больше всего новых рабочих мест – только в пластмассовой промышленности к 1960 году рост составил 285 процентов.

Степень индустриализации достигла своего пика в 1965–1970 годах, когда занятость составляла почти 50 процентов. В то время ФРГ была, вероятно, самой индустриально развитой страной в западном мире. Ни одна из крупных европейских стран не зависела от развития промышленности больше и дольше, чем ФРГ. Помимо очевидного положительного влияния на занятость, уровень жизни и, в связи с обильными налоговыми поступлениями, на возможности государства, это имело и негативные последствия, например в отношении экологии. Но ни это слово не было известно в 1960 году, ни долгосрочные последствия гипериндустриализации для окружающей среды не рассматривались в те годы. Почти невероятный успех немецкой промышленности, особенно в области экспорта, также заставлял закрывать глаза на некоторые негативные стороны. Например, немецкие компании сильно отставали в исследованиях и разработке новых высоких технологий – например, в атомной энергетике или в авиации. Сектора услуг также часто были устаревшими и не очень инновационными, что также связано с более низким конкурентным давлением со стороны иностранных компаний, например в сфере финансов или транспорта. Однако поначалу такая отраслевая отсталость была так же незаметна, как и стагнация уровня образования среди немецких работников.

Как и во всех европейских странах, рост промышленного сектора и сектора услуг был связан со снижением значимости сельского хозяйства. Однако в годы до и после окончания войны массовое переселение из сельских районов в города временно сменилось переселением из городов в село, поскольку в трудные времена легче было найти еду и кров в сельской местности, чем в разрушенных городах. С 1950 года эта тенденция изменилась на противоположную. В то время упадок сельского хозяйства достиг исторически беспрецедентных темпов: с 1950 по 1970 год доля людей, занятых в сельском хозяйстве, сократилась с 23 до 7 процентов; 35 лет назад, на закате Германской империи, треть всех работников все еще трудились в сельском хозяйстве. Доля сельскохозяйственного сектора в валовом национальном продукте снизилась с 24 (1950) до 13,3 (1960), а затем до 7 процентов (1973). За эти два десятилетия сельское хозяйство потеряло более трех миллионов работников, две трети всех тех, кто был занят в нем изначально. В то же время изменилась структура сельского хозяйства: мелкие крестьянские хозяйства постепенно исчезали; крупные, более производительные хозяйства все больше выходили на первый план. В 1949 году насчитывалось еще 1,9 миллиона крестьянских хозяйств, а 25 лет спустя их осталось только около 900 тысяч. Оставшиеся хозяйства укрупнялись и все более рационализировались. Производительность сельского хозяйства значительно возросла; в 1949 году в Баварии насчитывалось около 24 тысяч тракторов, в 1960 году – почти 300 тысяч. «Комбайны на подходе! – провозглашал в своей рекламе один завод по производству сельскохозяйственной техники. – Хочешь быть последним?»[9] Повышение производительности труда, достигнутое благодаря механизации сельскохозяйственного сектора, уже с середины 1960‑х годов, как и почти во всех странах Западной Европы, привело к образованию излишков продукции, которые затем пришлось компенсировать за счет государственных субсидий[10].

Экономическое развитие в 1950‑х и 1960‑х годах чрезвычайно усилило одобрение западногерманским населением этой новой, первоначально лишь временной государственной системы, фактически это было причиной ее возникновения. После полувека катастроф и с учетом ситуации после 8 мая 1945 года этот взрывной бум стал полной неожиданностью, и его назвали «экономическим чудом». В 1951 году целых два процента западных немцев заявили, что они живут лучше, чем когда-либо прежде. Десять лет спустя доля довольных жизнью немцев составляла почти половину. Но в 1960 году каждый пятый западный немец по-прежнему считал, что в 1938 году им жилось лучше, чем сегодня[11]. Однако к этому времени, помимо экономической стабилизации, была достигнута политическая стабилизация, и ее достижение было не менее удивительным, чем экономическая стабилизация.

ЗАПАДНАЯ ИНТЕГРАЦИЯ ВО ВРЕМЯ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

Во внешней и внутренней политике Германии начала 1950‑х годов события также диктовались тремя западными державами и Советским Союзом. Отправной точкой здесь стало желание западноевропейских государств более прочно объединиться перед лицом старых и новых угроз и в то же время как можно крепче привязать к себе США. В экономическом плане это нашло отражение в создании ОЕЭС (апрель 1948 года), в военном – в Брюссельском пакте (март 1948 года) и в политическом – в Совете Европы (май 1950 года). Брюссельский пакт, в частности, по-прежнему имел четкую направленность против Германии: усиливающаяся и, возможно, реваншистская Германия должна была увидеть объединенные западноевропейские государства. Но вскоре ситуация начала меняться: холодная война, обострившаяся после свержения коммунистов в Праге в феврале 1948 года, и страх Запада перед дальнейшей советской экспансией все больше выходили на первый план и ускоряли усилия по интеграции Западной Европы. Тем не менее недоверчивое отношение к Германии сохранялось в Западной Европе даже после образования двух немецких государств, и не только во Франции, где безопасность по отношению к восточному соседу оставалась главной целью государственной политики[12].

Однако создание НАТО в апреле 1949 года уже было направлено в первую очередь против Советского Союза, а Германия отошла на второй план, по крайней мере с точки зрения американцев. По словам первого генерального секретаря Альянса лорда Исмея, основание НАТО было направлено на то, чтобы «не давать русским прийти, американцам уйти, а немцам подняться»[13]. Для правительства США приоритетом была как можно более тесная и бесповоротная интеграция ФРГ в единую Европу. От этого зависело многое: нейтральная, объединенная Германия, учитывая численность ее населения, ее экономическую мощь, геополитическое положение и потенциальное военное значение, могла бы вновь стать фактором угрозы в Европе. Однако, будучи частью советского силового блока, она, вероятно, стала бы решающим фактором в холодной войне в пользу СССР.

Это привело к возникновению двух частично конкурирующих интересов США: с одной стороны, добиться от правительства Германии быстрой и бесповоротной интеграции в западный блок, в том числе институциональной; с другой стороны, учесть антигерманские настроения западноевропейцев и создать гарантии против националистического отката Западной Германии. Таким образом, американская политика в отношении Германии представляла собой процесс политического обмена: в той мере, в какой ФРГ политически и экономически интегрировалась в Запад и стабилизировалась как либеральная демократия, США были готовы постепенно предоставлять элементы суверенитета немецкому правительству.

Если США и Великобритания были в основном согласны с этим, то реакцию Франции, западногерманского правительства и, конечно, Советского Союза на эту концепцию было труднее предсказать. Для Франции огромная экономическая мощь Западной Германии, особенно в угольной и сталелитейной промышленности, имеющей отношение к производству вооружений, и потенциальное перевооружение ее восточного соседа все еще вызывали серьезные опасения. По этой причине меняющиеся французские правительства пытались замедлить процесс обретения Западной Германией суверенитета или, когда это уже невозможно было поддерживать в условиях эскалации холодной войны, направить его в русло исключительно двусторонних, но не равноправных связей с Германией.

Для Советского Союза интеграция Западной Германии в формирующийся западный блок означала вопиющее смещение вектора силы в пользу США и серьезную угрозу, поскольку, казалось, повторялся сценарий, которого больше всего боялось советское руководство до 1939 года: общий фронт США, европейских западных держав и Германии против СССР. Поэтому предотвращение этого было главной целью советской внешней политики в Европе. Для достижения этой цели СССР при определенных обстоятельствах был готов даже отказаться от ГДР и проглотить горькую пилюлю в виде объединенной, экономически сильной и, предположительно, вооруженной Германии, если только она не станет частью западного потенциала угрозы. Вопрос о том, будет ли, и если да, то в какой степени нейтральная объединенная Германия находиться в советской зоне влияния, был, конечно, открытым; но для Советского Союза это был, безусловно, вариант, а для Запада – кошмар.

Однако несомненным было то, что такая объединенная Германия нарушит, если не остановит, процесс интеграции в Западной Европе, хотя бы потому, что западноевропейские государства захотят защититься от такого колосса. В этих условиях, однако, экономический подъем Германии, которым ФРГ во многом была обязана своей интеграции в мировую торговлю, также находился под угрозой; повторение веймарского развития со слабой экономикой, нестабильной внутренней политикой и внешнеполитической изоляцией казалось возможным или даже необратимым.

В ФРГ лидеры двух основных партий, Аденауэр от ХДС и Курт Шумахер от СДПГ, несмотря на все яростные споры по поводу отдельных шагов в немецкой политике, были в основном согласны с основной целью: ФРГ должна интегрироваться в Запад экономически, политически и, возможно, в военном отношении. Существовали разногласия по поводу того, как должны складываться отношения с западными державами, и по поводу соотношения между западной интеграцией и воссоединением. В этом отношении Аденауэр был полностью согласен с правительством США: западная интеграция имела первостепенное значение. Воссоединение было для него второстепенным. Учитывая политическую нерешительность немцев, которую он неоднократно подчеркивал, и глобальную советскую угрозу, у Аденауэра не было альтернативы: воссоединенная, полностью нейтральная Германия отдалилась бы от Запада, породила бы новый национализм внутри страны и неизбежно попала бы под влияние советской политики. Поэтому для Аденауэра единая Германия имела смысл и была желательна только как интегрированная часть Запада. Но поскольку в долгосрочной перспективе условий для этого не существовало, приоритетной задачей канцлера было быстро связать Западную Германию с Западом и тем самым как можно скорее восстановить права суверенитета. С учетом политического баланса сил это могло быть сделано только в соответствии с американской политикой: немцы должны были предпринять предварительные усилия и доказать свою политическую состоятельность – тогда они постепенно получили бы права суверенитета. Приняв это как данность, Аденауэр быстро завоевал доверие США.

Шумахер, напротив, был гораздо более самостоятелен в отношениях с западными союзниками. Для него интеграция с Западом тоже была важной целью, но не так, как для Аденауэра, и, прежде всего, не на условиях западных держав. Он отвергал необходимость предварительно что-то доказывать Западу. Скорее, западные державы должны сначала предоставить суверенитет немцам – тогда федеральное правительство по собственной воле примет решение в пользу Запада. Таким образом, для него воссоединение имело приоритет перед интеграцией с Западом. Нейтральная единая Германия его не пугала.

Теперь такую позицию можно было отстаивать, вероятно, только в роли оппозиции, поскольку она в значительной степени сводила на нет глобальный баланс сил и реальное пространство для маневра западных немцев. Убежденность Шумахера в том, что социал-демократическая Германия не может нести ответственность за политику нацистского режима, также не встретила понимания на Западе. В этом отношении линия Аденауэра была более реалистичной, вероятно, также в отношении восприятия Германии в соседних европейских странах и оценки политической зрелости его соотечественников. Он понимал, что повторение веймарской ситуации навсегда исключит примирение с Западной Европой и что послевоенное положение дел, несмотря на все трудности, дает шанс добиться прочной и бесповоротной западной интеграции Германии. Но в этом заключалась проблема Аденауэра, интеграция только западной части, в то время как от Восточной Германии пришлось отказаться и, вероятно, надолго. На тот момент это можно было компенсировать только пропагандистскими средствами, и его неоднократные заявления о поддержке воссоединения звучали соответственно громко, в то время как его реальная политика исключала такую возможность.

В результате начальные политические условия изменились парадоксальным образом: если после 1918 года правые партии отстаивали национальные интересы против Версаля и политики исполнения обязательств и при этом вели себя все более националистически, то социал-демократы и политический центр проводили политику последовательного завоевания суверенитета в отношениях с западными державами. Теперь все было наоборот: правоцентристы проводили курс на уступки и приоритет западной интеграции над воссоединением, в то время как социал-демократы строго подчеркивали национальные интересы в отношении с западными оккупационными державами – возможно, также потому, что они сделали свои выводы из травмы 1918–1919 годов, когда их политика исполнения и постепенного пересмотра означала, что они мало что могли противопоставить всплеску национального акцента и должны были выслушивать обвинения в предательстве родины. Такое распределение ролей стало важной предпосылкой для западной интеграции ФРГ. Ведь социал-демократам в правительстве было бы очень трудно продвигать этот курс западной интеграции против национального лагеря, который в то время, предположительно, быстро рос.

Следствием подобного положения дел стали бесчисленные конференции и переговоры по договорам в период с 1948 по 1957 год. Уже начальная ситуация молодой ФРГ указывала на распределение интересов: федеральное правительство и правительства земель находились под контролем верховных комиссаров, которые обосновались в Петерсберге под Бонном. Даже иностранные послы были аккредитованы там, а не при федеральном правительстве. Петерсбергское соглашение от 22 ноября 1949 года, которое определяло договоренности между Верховной комиссией и вновь созданным федеральным правительством, также почти не предусматривало уступок со стороны союзников. Вопреки настоятельным пожеланиям Аденауэра, демонтаж немецкой оружейной промышленности не был остановлен этим соглашением, а только сокращен. В то же время, однако, правительство Германии должно было стать членом Международного Рурского управления. Это обезопасило рурскую промышленность от дальнейшего демонтажа, но в то же время она оказалась под международным контролем, что означало потерю немецкой стороной самостоятельности в экономической политике в этом регионе. Высказывание Шумахера о том, что Аденауэр был «канцлером союзников», было не совсем ошибочным в этом отношении, но он не понимал, что ничего нельзя было добиться без таких предварительных уступок союзникам, которые были настроены очень решительно.

Федеральное правительство столкнулось с такой же вынужденной ситуацией во время переговоров о вступлении в ОЕЭС. Де-факто оно было лишено права принимать решения по внешнеэкономической политике, но в то же время получило возможность реинтегрироваться в мировую торговлю. Аналогичная картина возникла в ходе переговоров о приеме в Совет Европы: федеральное правительство стремилось к вступлению, рассматривая это как признание государственного суверенитета, но была одна проблема. Саар, временно переданный под французский контроль, также должен был стать членом этого органа. По мнению Шумахера, это узаконило бы отрыв Саарского региона от немецкой территории. Тем не менее Аденауэр согласился – и, как оказалось, был прав.

Если в качестве отправной точки и мерила взять прежде гораздо более далеко идущие цели Франции, то становится ясно, что политика уступок, безусловно, принесла ФРГ свои плоды. Франции не удалось ни отделить Рур от Германии, ни помешать созданию западногерманского государства. Даже ограничение производства стали в Германии не могло долго сохраняться в условиях усугубляющегося международного кризиса. Международное Рурское управление также не оправдало французских надежд; более того, оно настолько вопиющим образом ущемляло интересы немецкой стороны, что это соглашение не могло просуществовать долго. Однако, прежде всего, американцы оказали сильное давление на французское правительство и в конце концов убедили его отказаться от сдерживающей политики и способствовать быстрой и окончательной интеграции ФРГ в Западную Европу.

Если Франция хотела помочь в формировании путей интеграции ФРГ в Европу, она должна была взять на себя ведущую роль – такова была основная идея так называемого «Плана Шумана». Он предусматривал, что Франция, ФРГ, страны Бенилюкса и Италия образуют общий рынок угля и стали. Это должно было стать первым шагом к более масштабной координации и интеграции европейских экономических отношений, а также, возможно, к политической интеграции. Нет сомнений, что первоначально план соответствовал, прежде всего, французским интересам, в частности обеспечению поставок угля Германией. Но поскольку таким образом были бы устранены дискриминационные положения Международного Рурского управления, такая интернационализация всего угольного и металлургического сектора в шести европейских странах – а не только в Рурской области – могла подходить только для немецкой стороны. Но и здесь правительство Германии отказалось от суверенных прав, хотя и не пользовалось ими ранее. Это облегчило утверждение проекта, несмотря на то что СДПГ настаивала на необходимости отклонить его.

Несомненно, соглашение о создании Европейского объединения угля и стали, подписанное 18 апреля 1951 года, ознаменовало собой новый, революционный путь в европейской политике. Европейская интеграция, начатая ОЕЭС (созданной под давлением Америки), теперь, казалось, стала реальностью и не была лишь пустыми словами, хотя и в форме органа экономической координации, выполнявшего исключительно прагматические задачи. Это, конечно, явно противоречило честолюбивым планам относительно Европы, не в последнюю очередь среди молодого поколения – от панъевропейцев до сторонников оксидентализма, которые пропагандировали своего рода общеевропейский национализм или «каролингскую» Европу под влиянием католицизма. Но в перспективе это было скорее преимуществом»[14].

После вторжения северокорейских войск, поддержанных Советским Союзом и Китаем, в Южную Корею 25 июня 1950 года, военно-политическая ситуация в мире резко изменилась. Корейская война подтвердила точку зрения, которая признавала непрерывную линию агрессивной экспансионистской политики Советского Союза или коммунистов во всем мире – от установления советской власти в Восточной Центральной Европе, через государственный переворот в Праге в феврале 1948 года, испытание первой российской атомной бомбы 29 августа 1949 года, победу коммунистов в гражданской войне в Китае 1 октября 1949 года и теперь нападение на Южную Корею. Есть веские причины не интерпретировать эти различные события в строгих рамках, предполагающих единую стратегию, а понимать советскую политику скорее как реакцию на успешные действия американцев. Тем не менее восприятие мировой советской угрозы стало важным политическим фактором и в Западной Европе – не в последнюю очередь потому, что коммунистическая сторона также подтверждала наличие такой угрозы, как, например, заявил Вальтер Ульбрихт вскоре после нападения Северной Кореи: «Корея учит, что такое марионеточное правительство, как в Южной Корее, или можно еще назвать правительство в Бонне, рано или поздно будет сметено волей народа… И патриотические силы народа будут всеми силами [sic!] бороться за ликвидацию очагов военных провокаций, как это сейчас происходит в Южной Корее». В ФРГ еще весной 1950 года на вопрос, беспокоит ли их возможность начала новой мировой войны в этом году, три четверти опрошенных граждан ответили отрицательно. В июне того же года 53 процента ответили утвердительно[15].

В такой конфронтации, по мнению Запада, Советский Союз, имеющий значительный перевес в обычных вооружениях, будет иметь преимущество, тем более что у Великобритании в Малайзии и у Франции во Вьетнаме мощные военные группировки были заняты в колониальных оборонительных войнах. Поэтому неудивительно, что в этой ситуации возникла мысль об усилении западных войск немецкими солдатами. Черчилль был первым, кто открыто призвал к этому в марте 1950 года. В сентябре 1950 года британцы и американцы быстро договорились о том, что ФРГ должна участвовать в европейской обороне в рамках НАТО с двадцатью дивизиями. Только при этом условии американцы были готовы увеличить численность своих войск в Европе[16].

Аденауэр, который до этого неоднократно высказывался категорически против создания немецкой национальной армии, увидел здесь возможность сделать большой шаг вперед в вопросе о правах суверенитета и разработал концепцию, в которой Западная Германия заявила о своей готовности «внести вклад в виде немецкого контингента в случае создания международной западноевропейской армии» – но при условии отмены Оккупационного статута и восстановления полного суверенитета ФРГ. Населению Западной Германии должна была быть предоставлена «такая степень свободы действий и ответственности, чтобы выполнение этих обязательств представлялось им разумным»[17].

В первую очередь Франция оказалась под давлением, поскольку создание западногерманской национальной армии не принималось здесь ни при каких обстоятельствах. В точной параллели с созданием «Плана Шумана» весной того же года (и разработанный той же группой людей вокруг Жана Монне, главы французской Генеральной комиссии по планированию), «План Плевена», представленный 24 октября 1950 года и названный в честь министра обороны Франции, предусматривал создание европейской армии с участием Германии. Следует признать, что и в этом предложении немецкая сторона была явно дискриминирована – речь шла скорее о наборе немецких солдат для обороны Запада, чем о предоставлении немцам реальных возможностей для участия; «наемники», так вскоре прозвали немецких солдат. Тем не менее Аденауэр был готов согласиться на это предложение, но только при условии полного равноправия Западной Германии. Для него решающим фактором стало то, что создание Европейского оборонительного сообщества (ЕОС) и пересмотр Оккупационного статута были связаны друг с другом.

Начавшиеся переговоры проходили под знаком острой опасности войны после того, как в конце ноября 1950 года китайская армия с несколькими сотнями тысяч солдат вступила в Корейскую войну и оттеснила американские войска на юг. После этого президент США Трумэн объявил 16 декабря чрезвычайное положение в стране. Таким образом, переговоры по ЕОС и пересмотр Оккупационного статута в Западной Германии были сжаты по времени. Это устраивало немцев, которые под давлением США теперь получили полное равноправие, которого они требовали в рамках ЕОС. Тем не менее результат не удовлетворил немецкую сторону. Хотя Западная Германия должна была предоставить ЕОС более 400 тысяч военных, предложения по пересмотру Оккупационного статута содержали лишь несколько уступок со стороны союзников: в них ничего не говорилось о суверенитете, и союзники могли в любой момент объявить чрезвычайное положение и восстановить оккупацию. Немцы были нужны, но им не доверяли.

С другой стороны, для Советского Союза перевооружение Западной Германии в рамках западных вооруженных сил было поводом для тревоги. Поэтому незадолго до подписания договоров он предпринял еще одну попытку помешать политической и военной интеграции Западной Германии в западный блок. Уже в ответ на «План Плевена», а затем снова и снова, Советский Союз пытался предотвратить интеграцию Запада и перевооружение ФРГ, предлагая свободные выборы и перспективу скорейшего воссоединения. Западные державы, которые, как и Аденауэр, рассматривали это как попытку Москвы сорвать переговоры по договору, отказались, после чего советская сторона расширила свои предложения. Наконец, 10 марта 1951 года, в качестве широкого жеста, Советский Союз предложил воссоединение двух немецких государств после свободных выборов, мирный договор и даже создание немецкой национальной армии – хотя и при условии, что Германия не вступит ни в какой альянс, то есть будет нейтральной[18].

Многочисленные дискуссии по поводу того, насколько серьезной была эта «нота Сталина», вероятно, не позволяют понять суть дела. Конечно, советская сторона относилась к этим предложениям «серьезно», поскольку военная интеграция Федеративной Республики в западный блок означала для СССР самое угрожающее из всех возможных развитий событий: союз врага, только что побежденного ценой невероятных жертв во Второй мировой войне, с мировой державой США и европейскими западными державами, находившимися в состоянии вражды с Советским Союзом практически на грани войны. Для того чтобы в последний момент не допустить подобного развития событий, советское правительство было готово пойти на значительные жертвы, возможно, даже отказаться от ГДР. Предположительно, объединенная нейтральная Германия не попала бы сразу в советскую сферу влияния, как это сразу же предсказывали политики на Западе и Аденауэр. Но в более отдаленной перспективе сближение единой Германии с Советским Союзом стало бы вполне реальным, особенно если бы США ушли из Европы. Неудивительно, что Аденауэр сразу и категорически отверг это предложение, поскольку оно разрушило бы основу его политики – интеграцию с Западом. Тем не менее советские предложения поставили его в сложное положение, поскольку вынудили открыто заявить о приоритете западной интеграции над воссоединением. Острая принципиальная дискуссия, вызванная планами перевооружения и отказом от «ноты Сталина», велась в западногерманской общественности вокруг вопросов «Западная интеграция или воссоединение?», с одной стороны, и «За или против перевооружения?», с другой. То, что в итоге возобладала позиция Аденауэра: «Западная интеграция и перевооружение», объяснялось прежде всего острым внешнеполитическим кризисом тех месяцев. В связи с «нотой Сталина» переговоры с западными державами теперь завершались в огромной спешке. 6 и 27 мая 1952 года в Париже были подписаны договоры о создании ЕОС и о пересмотре Оккупационного статута («Договор о Германии»). В ответ на это правительство ГДР в тот же день приступило к созданию пятикилометровой приграничной запретной зоны. Теперь раздел Германии был окончательно завершен. Во Франции идея равноправного членства Федеративной Республики в ЕОС с самого начала не встретила одобрения. Лишь неохотно и под давлением американцев правительство согласилось с ней. Когда после окончания войны в Корее и смерти Сталина весной 1953 года непосредственная угроза, казалось бы, миновала, голоса противников договора усилились, а когда в мае 1954 года французская армия потерпела сокрушительное поражение в колониальной войне во Вьетнаме, национальные силы во Франции получили дополнительный импульс. Французское правительство было свергнуто, и 30 августа 1954 года Национальное собрание – что было неудивительно – окончательно блокировало договор о создании ЕОС.

В результате не только утратили силу договор о ЕОС и «Договор о Германии», но и оказалась под угрозой вся тщательно выверенная политика западной интеграции ФРГ. Однако англичане и американцы не допустили этого, поскольку их первоначальный план, согласно которому в рамках НАТО должна была быть создана независимая западногерманская армия, теперь был реализован. В конечном итоге это оказалось более выгодным для федерального правительства, так как потребовалось пересмотреть «Договор о Германии», в новом варианте которого права суверенитета были значительно шире, чем в первом. Оговорки союзников теперь в основном касались Берлина и Германии в целом. Однако срыв создания европейской армии стал серьезным ударом по надеждам на продолжение европейской интеграции, связанным с ЕОС. Стало ясно, что интеграция в военной области затрагивает не только чувствительные интересы безопасности Франции, но и основную сферу национального суверенитета всех западноевропейских государств. Такой отказ от суверенитета был явно преждевременным ввиду сохраняющихся серьезных опасений относительно возрождения Германии. Гораздо более вероятным было развитие сотрудничества и интеграции в экономической сфере, и Европейское объединение угля и стали доказало, что зоны свободной торговли и экономическое сотрудничество могут принести ощутимые и выгодные результаты как для немцев, так и для других европейских стран[19].

Инициативы по продолжению интеграционного процесса возобновили прежде всего страны Бенилюкса. Они стремились к созданию более комплексного таможенного и экономического союза на базе угольного и металлургического союза с целью формирования общего рынка, что являлось базовым условием для дальнейшего роста национальных экономик трех небольших стран. Франция, напротив, выступала за «секторальное» решение, то есть последовательную интеграцию отдельных секторов экономики без создания всеобъемлющего экономического союза. В данном случае рассматривались транспорт и энергетика, особенно атомная, которая в то время считалась промышленным сектором с наибольшим потенциалом. Однако было очевидно, что Франция преследует и свою главную внешнеполитическую цель – поставить экономический и военный потенциал Германии под международный контроль. Правительство Германии соглашалось с целями экономической интеграции стран Бенилюкса. Однако на первый план для них выходили политические аспекты. С одной стороны, Аденауэр хотел расширить и углубить связи Германии с Западом через экономическую интеграцию. С другой стороны, только через политическую интеграцию Западной Европы можно было более или менее уравнять преимущественное положение двух сверхдержав – США и СССР. Это стало очевидным как никогда в 1956 году, когда попытка Великобритании и Франции силой оружия утвердить свои колониальные претензии на контроль над Суэцким каналом, проходящим по территории Египта, привела к военно-политической катастрофе и в конечном итоге была прекращена обеими сверхдержавами. «Суэцкая авантюра» произошла в контексте процесса деколонизации, который все быстрее шел после окончания Второй мировой войны, вынуждая две крупнейшие европейские колониальные державы обороняться по всему миру и втягивая их в военные сражения, заканчивавшиеся поражением.

В то же время подавление народных восстаний в ГДР весной 1953 года и в Польше и Венгрии осенью 1956 года показало, что Советский Союз готов железной рукой установить свое господство в оккупированных Советской армией странах, а западные державы, опасавшиеся начала третьей мировой войны, вынуждены были бездействовать и наблюдать.

В свете этих событий шаги по укреплению европейской интеграции были очевидны, особенно для Франции, которая после провала в Суэцком кризисе оказалась в значительной политической изоляции и система государственного управления которой характеризовалась нестабильностью и частой сменой правительств. В этой ситуации отношения с Федеративной Республикой неожиданно оказались одним из немногих перспективных направлений французской внешней политики. После войны, как говорили в то время острые языки, у Франции не было врагов, кроме немцев, но теперь у нее не было больше друзей, кроме немцев. После того как одна из главных проблем между Западной Германией и Францией была решена голосованием в Сааре, где избиратели однозначно высказались за присоединение к Федеративной Республике, на переговорах о продолжении европейской интеграции удалось сравнительно быстро найти приемлемый для обеих стран компромисс. В соответствии с ним в течение двенадцати лет должны были быть отменены все внутренние тарифы стран-участников и создан общий рынок, на котором устранялись бы барьеры для свободного перемещения товаров, услуг, капитала и рабочей силы. Создание Европейского экономического сообщества было связано с созданием европейского Агентства по ядерной энергии, которое предусматривало европейскую интеграцию национальных атомных отраслей. Однако если последний вариант оказался менее жизнеспособным и вскоре был забыт, то Европейское экономическое сообщество быстро стало образцом успеха: гармонизация таможенных тарифов фактически была проведена менее чем за двенадцать лет, либерализация товарооборота привела к значительному расширению торговли внутри сообщества, а валовой национальный продукт шести членов Европейского экономического сообщества (ЕЭС) вырос значительно больше, чем у стран, не входящих в него. В этой связи были опровергнуты опасения министра экономики Эрхарда, который опасался, что небольшой европейский экономический союз будет проводить протекционистскую политику по отношению к странам, не входящим в него, что может нанести ущерб западногерманской экономике, ориентированной на мировой экспорт. Эрхард скорее выступал за британское предложение о создании широкой общеевропейской зоны свободной торговли на базе ОЕЭС.

Однако Аденауэр отверг этот вариант. Для него на первом месте стояли цели политической интеграции, а экономические цели были вторичны. Решающим фактором был политический характер европейского объединения, подчеркивал он, которое «должно привести не просто к техническому сотрудничеству, а к созданию сообщества, которое – также в интересах воссоединения – обеспечит такое же направление политической воли[20].

В западноевропейских странах европейская интеграция привлекала мало внимания общественности, по крайней мере после неудачной попытки создания ЕОС. Хотя общая идея объединения Европы, безусловно, была встречена с одобрением в странах-участниках, ни переговоры о создании ЕЭС, ни подписание договоров 25 марта 1957 года в Риме не вызвали особого энтузиазма в присоединяющихся странах. В парламентах договоры были приняты быстро и без серьезных дебатов. В Федеративной Республике только партии национального крыла – Общегерманский блок и СвДП – проголосовали против, а СДПГ, которая после смерти Шумахера постепенно стала поддерживать интеграционную политику Аденауэра, выступила за принятие договоров, за которое бундестаг проголосовал 5 июля 1957 года. В западногерманской общественности проект европейской интеграции встретил соответствующий, но сдержанный интерес, что объяснялось прежде всего тем, что с самого начала он был делом элиты, а не широких слоев населения. Очевидно, что он был слишком сложным, слишком новым и слишком прагматичным, чтобы стать предметом политических дебатов. Детальная регламентация постепенной отмены таможенных пошлин не очень подходила для дискуссий, а тщательно бюрократизированный характер формирующихся брюссельских властей вызывал скорее незаинтересованность, чем заинтересованность, так что интеграция западноевропейских стран, 15 лет назад враждовавших друг с другом, не воспринималась как политическая сенсация.

Единственное отличие заключалось в области сельского хозяйства, которое было в значительной степени исключено из общей либеральной организации общего рынка. Быстрая гармонизация рыночных условий в аграрном секторе еще больше ускорила бы и без того стремительное сокращение числа занятых в сельском хозяйстве. Поэтому национальные сельскохозяйственные рынки были защищены различными переходными и исключительными правилами, в результате чего лишь через несколько лет структурный кризис перепроизводства вынудил Европейское сообщество постоянно вводить новые сельскохозяйственные субсидии. Именно здесь наиболее ярко проявились экономические и социальные проблемы процесса объединения Европы, и именно здесь рано возникли конфликты интересов между партнерами. Однако в то же время в тени споров о горах масла и озерах молока происходило все более масштабное переплетение и координация национальных экономик шести стран-участников, которое было настолько успешным, что предсказание Аденауэра о том, что это вскоре приведет к усилению политической интеграции, подтвердилось уже через несколько лет.

Экономическое чудо и западная интеграция стали характерными и определяющими событиями периода 1949–1961 годов в Западной Германии. Все остальные сферы политики, общества и культуры определялись ими. В отличие от событий после Первой мировой войны, когда экономический подъем тормозился политическими противоречиями, а попытки политической реорганизации срывались из‑за экономических проблем, прочная интеграция западногерманского государства в альянс западных демократий стала предпосылкой для развития стабилизирующейся демократической республики. В то же время захватывающий дух экономический успех обеспечил новому государству ту легитимацию среди граждан, которой так не хватало Веймарской республике. Таким образом, экономическое чудо и западная интеграция ознаменовали далеко идущие перемены и сделали элементы сохраняющейся преемственности – в составе элиты, в социальной стратификации, во внутренней политике, политической философии, культуре или образе жизни – второстепенными с точки зрения восприятия.

Однако нельзя не признать, что экономическое чудо и западная интеграция не были подлинными творениями немцев, а были заложены в основных моментах западными союзниками, прежде всего правительством США. Американцы сделали решающие шаги к разделу Германии, когда стало ясно, что в рамках союза западных демократий демократической Германии как единого целого не будет. Они дали импульс демократической реконструкции и денацификации. Они привели в движение либеральную экономическую конституцию путем проведения денежной реформы. Тем самым они предвосхитили важнейшие положения Основного закона. С помощью «Плана Маршалла» и ОЕЭС (а также благодаря давлению на своих европейских партнеров) они создали основы европейской интеграции, а с помощью Оккупационного статута – структуру контроля, которая должна была предотвратить повторение ошибок германской политики после Первой мировой войны.

Конечно, для этого им нужны были сильные и решительные партнеры с немецкой стороны, без которых осуществление такого проекта было бы невозможно. Прежде всего, демократические партии, вновь возникшие или реорганизованные после 1945 года, а также Аденауэр, который был столь же осторожен, сколь и решителен, были готовы к тесному сотрудничеству, тем более что их влияние росло по мере того, как обострялась холодная война и немцы были нужны в военном, экономическом и политическом отношении.

Но решающие импульсы как в политике, так и в экономике исходили не от немецких политиков – у которых даже не было для этого средств – а задавались извне. В долгосрочной перспективе это можно рассматривать как удачу. Ведь длившиеся десятилетиями внутриполитические споры Германии по поводу того, какая система государственного и общественного устройства в индустриальном обществе является правильной, желательной, успешной, подходящей или даже применимой, теперь решались победителями во Второй мировой войне – и это на Западе, причем таким образом, что немцы не имели права голоса в важных вопросах, но последствия этого должны были оказаться для них весьма благоприятными.

Хотя вопрос о том, стабилизируется ли новая, ориентированная на Запад система социальной и капиталистической демократии в ФРГ, оставался открытым еще долгое время. С тех пор не было никакой реалистичной альтернативы – кроме концепции нейтральной воссоединенной Германии, как это обсуждалось в контексте «ноты Сталина». Но даже Германия, возглавляемая социал-демократами, была бы закреплена в западной системе в соответствии с волей руководства СДПГ, хотя, предположительно, с другой ориентацией экономической политики.

Таким образом, на тот момент ответ на вопрос о базовой нормативной ориентации Германии был получен для западной части страны. У немцев было мало возможностей для маневра в этом вопросе, даже после 1955 года. За исключением дебатов о перевооружении, внутриполитические споры больше не касались вопроса о том, является ли данный политический и социальный порядок правильным или неправильным, а касались того, как он должен быть реализован и расширен. По мере того как новый порядок оправдывал себя, тот факт, что он не был установлен самими западными немцами, становился все менее важным в восприятии ситуации – пока, наконец, в общественной памяти и в историографии не возникло впечатление, что именно сами западные немцы привели в движение демократию, экономическое чудо и западную интеграцию.

ВНУТРЕННЯЯ СТАБИЛИЗАЦИЯ

Результаты первых федеральных выборов в 1949 году свидетельствовали скорее о раздробленности, чем о консолидации. Если на послевоенных земельных выборах ХДС/ХСС получил чуть менее 38 процентов, а СДПГ – 35 процентов, то теперь обе партии потеряли голоса избирателей – за ХДС/ХСС проголосовали 31 процент избирателей, за СДПГ 29 процентов – в то время как либералы и многочисленные малые партии получили поддержку, такие как Немецкая партия и «Объединение экономического восстановления», которые принадлежали к национально-консервативному спектру, а также католический центр или крайне федералистская Партия Баварии. Чуть позже была основана партия перемещенных лиц, запрещенная верховными комиссарами, – «Союз лишенных родины и прав», само название которой – «бесправные» в современном понимании означало «жертвы денацификации» – указывало на ее политическое позиционирование в правом спектре. С другой стороны, КПГ, которая на выборах в ландтаг получила 9 процентов, теперь набрала лишь 5,7 процента голосов – вскоре она стала больше инструментом и жертвой холодной войны, чем действующим лицом.

Снижение числа голосов за две основные партии свидетельствовало о неуверенности в создании нового государства, а также об опасениях по поводу рыночно-либеральных экономических реформ, успех которых был весьма сомнителен до 1951 года. В то же время подобная ситуация отражала и неонационалистическую тенденцию, наблюдавшуюся в Западной Германии примерно с 1948 года, особенно в движении против денацификации и судов над военными преступниками. На первых выборах в ландтаги после 1949 года это развитие продолжилось. В Нижней Саксонии и Бремене Немецкая партия опередила «Союз», в Гессене его опередила СвДП, ХСС лишь немного опередила Партию Баварии, а вопрос о том, не повернет ли большая часть католической среды обратно к центристам, похоже, тоже не везде был решен[21].

В этих обстоятельствах большая коалиция могла бы стать очевидным выбором, но это оставило бы роль оппозиции только малым и маргинальным партиям, и опасность того, что из этого быстро сформируется единый национальный лагерь, в любом случае существовала. Решающим фактором, однако, была экономическая политика. СДПГ провела предвыборную кампанию как во времена Веймарского кризиса: с резкой риторикой классовой борьбы, с яростными нападками на «Союз» как партию церкви и капитала, с ориентацией на социальный конфликт и экономику, контролируемую государством. То, что этот расчет не оправдался, больше всего удивило СДПГ и ее председателя Шумахера, который, учитывая шаткие последствия экономической политики Эрхарда, твердо рассчитывал на победу и приход к власти. Мысль о том, что можно набрать сторонников там, где их пришлось оставить в 1933 году, оказалась вопиющим просчетом. Это стало следствием того, что в 1933 году СДПГ была недостаточно социалистической, что усилило КПГ, и недостаточно национальной, что пошло на пользу НСДАП. Однако акцент на национальных интересах по отношению к западным союзникам и социалистическая ориентация в экономической сфере не принесли успеха на выборах 1949 года. Теперь национальные голоса достались «Союзу» или правым малым партиям, а риторика классовой борьбы отпугивала большинство избирателей, в то время как в условиях эскалации холодной войны можно было привлечь лишь очень небольшое количество голосов левых.

Прошло целое десятилетие, прежде чем СДПГ сделала выводы из этого развития событий и больше не пыталась осмыслить явно новые условия послевоенного периода в категориях начала 1930‑х годов. Когда летом 1951 года динамика экономического чуда набирала обороты и политика Аденауэра по западной интеграции была не только успешной, но и безоговорочно одобрена избирателями, СДПГ потерпела неудачу в обоих основных направлениях своей оппозиционной политики и оказалась откровенным анахронизмом. Она должна была полностью переориентироваться и сделала это в 1959 году в Годесбергской программе, когда она отказалась от основного марксистского подхода к своей политике и, чуть позже, также поставила себя на почву западной интеграции[22].

Решение «Союза» вступить в небольшую правоцентристскую коалицию с СвДП и Немецкой партией, таким образом, продолжило сотрудничество в области экономической политики в Экономическом совете, а не тесное сотрудничество с СДПГ в Парламентском совете. Наряду с интеграцией с Западом, социальная рыночная экономика стала основным программным заявлением «Союза», что также было отражено в либеральных Дюссельдорфских основных принципах от 15 июля 1949 года, которые заменили Аленскую программу, более ориентированную на христианский социализм.

Однако, будучи первым федеральным канцлером, Аденауэр первоначально занимался в основном вопросами внутренней и внешней политики Германии. Поскольку в Оккупационном статуте не была предусмотрена должность министра иностранных дел Германии, канцлер взял на себя его обязанности и выступал в качестве первого и единственного контактного лица с верховными комиссарами союзников. Все важные решения принимались в обмене мнениями с комиссарами; уже одно это с самого начала обеспечило Аденауэру исключительное положение, что способствовало созданию формы правления, полностью ориентированной на канцлера. Публичные дискуссии, а также жаркие споры в парламенте также касались в основном западной интеграции, перевооружения и воссоединения.

Когда, начиная с 1952 года, стали видны первые успехи в экономической сфере, а также в западной интеграции и восстановлении суверенитета, они, соответственно, приписывались в первую очередь «Союзу» и его канцлеру. Это нашло отражение в убедительной победе «Союза» на выборах в 1953 году, когда он получил 45 процентов голосов (и половину всех мандатов). СДПГ с 28,8 процента оказалась даже ниже своего результата 1949 года. СвДП и Немецкая партия немного потеряли; новым игроком на политической арене стал «Союз лишенных родины и прав» с 5,9 процента голосов избирателей.

Выборы 1953 года были особенно отмечены холодной войной – на первый план вышли договор о ЕОС, война в Корее и, прежде всего, кровавое подавление народного восстания в ГДР. За несколько дней до выборов Советский Союз также объявил об испытании своей первой водородной бомбы. Перед лицом таких угроз только искренняя политика Аденауэра по западной интеграции, казалось, могла гарантировать защиту и безопасность. Тем временем большинство западных немцев рассматривали возможность выбора в пользу Запада как вопрос существования: 45 процентов голосов никогда не получала ни одна партия на свободных выборах, даже НСДАП в 1933 году. Уже одно это знаменовало перемены, которые здесь происходили.

Но стиль правления Аденауэра также имел большое значение для его электорального успеха. Демократические правительства в Германии после конца Германской империи обычно считались менее способными осуществлять свои намерения и более нестабильными, а канцлеры веймарского периода, за редким исключением, воспринимались как слабые фигуры. Теперь все было совершенно иначе: Аденауэр использовал мощную позицию, четко закрепленную за канцлером в Основном законе, для решительного и авторитарного руководства своим правительством. Даже по отношению к новым институтам демократического государства, которые еще только создавались, он не проявлял щепетильности в реализации своих целей, например по отношению к недавно созданному Федеральному конституционному суду. Здесь, однако, он вскоре столкнулся с ограничениями. Институциональная структура нового государства оказалась довольно прочной уже на ранних этапах, даже при таком жестком канцлере, как Аденауэр.

Однако, прежде всего, патриархальный характер Аденауэра отвечал потребности в сильном правительстве, которая была присуща германской политической культуре со времен Бисмарка, а также была ярко выражена среди молодого поколения, которое воспитывалось преимущественно в категориях военного времени. Несомненно, такая форма осуществления власти не была беспроблемной в демократическом государстве, поскольку сохраняла и укрепляла авторитарные, вождистские настроения в народе. С другой стороны, это также увеличило признание нового государства и его институтов – и в свою очередь создало основу для критики стиля правления Аденауэра: спустя всего десятилетие стали раздаваться голоса, отвергающие подобный стиль. В любом случае, учитывая авторитарный стиль правления канцлера, спрос на более коллегиальные формы неуклонно рос. В Веймарский период все было наоборот[23].

Тот факт, что Аденауэр, несмотря на победу на выборах, вступил в коалицию не только с СвДП, но и с Немецкой партией, и с «Союзом лишенных родины и прав», был связан, прежде всего, с перевооружением, которое было в центре политических дебатов последующих лет. Для принятия закона «О воинской службе» требовалось большинство в две трети голосов для внесения необходимых поправок в Основной закон. Спор о перевооружении и об участии в европейском «оборонном альянсе» был доминирующей внутриполитической дискуссией в ФРГ в 1950‑х годах, которая вышла за рамки парламентских дебатов. Он проходил в два этапа. На первом этапе до 1955 года против канцлера выступали не только СДПГ и профсоюзы, но и уже в значительной степени маргинализированные коммунисты и широкое единое движение молодежных организаций и представителей церкви. Восстановление немецкой национальной армии также встретило сопротивление со стороны многих бывших солдат, которые стали противниками военных действий и пацифистами в результате опыта участия во Второй мировой войне, независимо от их политических взглядов. Однако движение против перевооружения быстро утратило свою силу после подписания Парижских соглашений в феврале 1955 года, а после кровавого подавления антикоммунистического восстания в Венгрии Советской армией осенью 1956 года число сторонников перевооружения стало расти.

Однако резкое противодействие созданию бундесвера – и бдительное внимание западных держав – привело к тому, что западногерманская армия была сформирована в результате демонстративного разрыва со всеми прусско-германскими военными традициями. В частности, кандидаты на офицерские должности тщательно проверялись на предмет их политического прошлого, чтобы не допустить развития здесь антидемократических структур, а армия не вела самостоятельную жизнь, отдельную от правительства и общества. Такого процесса пересмотра не существовало в других областях государственной службы; особенно в министерской бюрократии, что имело соответствующие последствия. Тот факт, что принципы демократической армии, идеи «гражданина в военной форме» или «внутреннего руководства» не были реализованы на практике, не удивителен, учитывая историю бундесвера.

Интеграция бундесвера в НАТО также подняла вопрос об обладании ядерным оружием. В соответствии с Парижскими соглашениями ФРГ было запрещено создавать ядерное оружие, но после того, как в конце 1956 года министр обороны США заявил, что США также предоставят тактическое ядерное оружие союзникам по НАТО, министр обороны Западной Германии Франц Йозеф Штраус потребовал, чтобы бундесвер также имел доступ к ядерному оружию. Правительство Германии планировало оснастить бундесвер так называемыми тактическими ядерными боеголовками. Чтобы приглушить общественное возмущение, канцлер Аденауэр даже назвал это ядерное оружие в интервью «дальнейшим развитием артиллерии», что вызвало взрыв негодования[24].

Так началась вторая фаза пацифистского массового движения. Она отличалась не в последнюю очередь тем, что теперь в протестах в большей степени участвовали интеллигенция и ученые. Особенно громким было обращение восемнадцати ученых-естествоиспытателей из Гёттингена, среди которых были Макс Борн, Вальтер Герлах, Отто Ган, Вернер Гейзенберг, Макс фон Лауэ и Карл Фридрих фон Вайцзеккер – самые выдающиеся немецкие физики-ядерщики. В обращении они критиковали запланированное ядерное вооружение бундесвера и предупреждали о военных и политических последствиях такого шага. Это стало прелюдией к кампании «Борьба против атомной смерти», крупнейшему антиправительственному массовому движению в ФРГ до того времени, которое мобилизовало более миллиона человек на протестные мероприятия и в отдельных случаях привело к стихийным забастовкам. СДПГ и профсоюзы даже подготовили референдум, но Федеральный конституционный суд постановил, что это противоречит Основному закону. Когда затем Совет НАТО решил, что «право ключа» на применение ядерного оружия в Западной Европе и Западной Германии сохраняется только за США, кампания прекратилась[25].

Она была важна во многих отношениях. Во-первых, она дала понять, что правительство Германии, которое, как и его партнеры по НАТО, предполагало значительное превосходство Советской армии в обычных вооружениях, также рассматривало возможность доступа к ядерному оружию как элемент политики суверенитета, – но здесь его сдерживали западные союзники, и ФРГ продолжала находиться под кураторством в плане военной политики. Во-вторых, кампания показала, что позиция СДПГ в отношении внешней и внутренней политики Германии стала анахронизмом. В избирательной кампании 1957 года она вновь пропагандировала приоритет воссоединения над интеграцией с Западом и попыталась использовать протест против ядерного вооружения – и вновь потерпела неудачу хотя, согласно опросам, более трех четвертей населения отвергали планы по ядерному вооружению бундесвера. В-третьих, однако, движение против «ядерной смерти» также указало на наличие новых элементов во внутренних политических дебатах. Например, декларация гёттингенских профессоров и участие многочисленных политически неопределившихся групп в протестах показали, что в некоторых слоях населения появился потенциал для критики и протеста против отдельных правительственных мер, которые уже нельзя было свести к передовой линии холодной войны и партийного и политического противостояния в Западной Германии. Однако до тех пор, пока противостояние между силовыми блоками холодной войны продолжало усиливаться, эффективность таких подходов оставалась ограниченной.

СОЦИАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА

Наряду с западной интеграцией и установлением демократических институтов, социальная политика была третьей центральной областью политического обустройства ФРГ в период с 1949 по 1957 год. Отправной точкой здесь изначально было драматическое положение миллионов жертв войны и беженцев, а также других нуждающихся, которое требовало срочных мер по исправлению ситуации. С этим, однако, после внедрения социальной рыночной экономики была связана нерешенность проблемы правового регулирования отношений между капиталом и трудом, которая на протяжении многих лет после Первой мировой войны находилась в центре политических дебатов в стране. Структура и перспективы социальной политики должны были быть полностью пересмотрены, поскольку от этого во многом зависела степень поддержки новой республики среди ее граждан[26].

Около трети населения Западной Германии были жертвами войны в широком смысле: около 10 миллионов беженцев и перемещенных лиц, 4 миллиона инвалидов, вдов и сирот, 3,5 миллиона потерявших жилище в результате бомбежек и около 1,5 миллиона вернувшихся из плена и интернированных гражданских лиц. На момент образования ФРГ у многих из них все еще было временное жилище, они были лишены средств к существованию, больны или нетрудоспособны. Правительство уделяло особое внимание этим группам. Жертвам войны уже на ранних этапах помогал федеральный закон «О государственном обеспечении» и различные другие меры поддержки. Тем не менее было достигнуто широкое согласие в том, что после этих импровизированных мер помощи необходимо добиться системного, справедливого уравнивания между теми, кто пострадал от войны в плане здоровья или материального положения, и теми, кто пережил ее без серьезных последствий.

Требование о таком выравнивании бремени уже выдвигалось немецкой стороной во время переговоров с союзниками о денежной реформе. Американцы отвергли такую связь, так как опасались, что таким образом обменный курс будет размыт, и западногерманская экономика не сможет быстро развиваться. Однако с образованием ФРГ принятие такого всеобъемлющего закона было поставлено на повестку дня. Здесь с самого начала столкнулись две позиции, решение по которым имело далеко идущее значение: СДПГ и профсоюзы требовали, чтобы компенсационные выплаты назначались независимо от размера предыдущего дохода или размера имущества. Таким образом, несправедливость денежной реформы также должна была быть компенсирована. Согласно представлениям буржуазного лагеря, компенсация ущерба и убытков, напротив, служила прежде всего для компенсации утраченного имущества или понесенного физического ущерба, чтобы таким образом восстановить прежнее положение с доходами и имуществом.

При таком подходе правительство также одержало верх. Согласно закону «О компенсации ущерба и убытков», принятому в августе 1950 года, компенсационные выплаты производились за доказанный физический и материальный ущерб, при этом примерно четверть выплат приходилась на пенсии, компенсацию за домашнее имущество и субсидирование строительства жилья. Эти выплаты финансировались за счет тех, кто не понес потерь во время войны, – они должны были заплатить налог на половину своих активов; датой уплаты налога был день проведения денежной реформы. Однако выплаты были распределены на тридцать лет и по-прежнему основывались на первоначальной стоимости, даже когда в 1950‑х годах прибыли и доходы многократно возросли. В целом это бремя составило около четырех-шести процентов дополнительного налога – конечно, не тяжелое бремя для тех слоев населения, которые не пострадали от военных действий. Вопиющая социальная несправедливость денежной реформы не была компенсирована таким образом, и процесс структурных изменений не был запущен. Однако бесспорно, что в ходе этого беспрецедентного процесса компенсации ущерба и убытков были осуществлены огромные трансфертные платежи; в общей сложности до 1989 года было выплачено около 140 миллиардов марок. Таким образом, компенсация ущерба и убытков имела огромное значение как в социальном, так и в политическом плане – потому что она предлагала группам населения, особенно пострадавшим от войны, заметную помощь в интеграции и возрождении; потому что она рассматривалась как символ солидарности западных немцев; потому что она явно повышала репутацию молодой республики среди ее граждан – и потому что она содержала четкий отказ от любого вмешательства в систему собственности.

Компенсации ущерба и убытков, пенсии жертвам войны, пенсии по потере кормильца и другие социальные выплаты привели к тому, что уже в 1953 году на социальные расходы тратилось почти 20 процентов национального дохода – самый высокий показатель во всей Европе; в Великобритании в то время он составлял 12,5 процента, в Швеции – 13,5 процента. Но также не было другой страны в Западной Европе, которой пришлось бы нести такое тяжелое бремя последствий войны, заботиться о стольких жертвах войны и выплачивать компенсации стольким беженцам. Это повлекло за собой взрывоопасные политические проблемы: миллионы беженцев и перемещенных лиц рассматривались как потенциальный источник беспорядков и радикализации. Бывшие солдаты, особенно инвалиды войны и вернувшиеся из плена, нуждались в жилье, обеспечении работой. Поскольку ФРГ располагала достаточными финансовыми ресурсами для решения этих грандиозных задач с начала экономического подъема, ей удалось в значительной степени интегрировать эти группы в течение нескольких лет и вопреки большинству прогнозов[27].

Хотя цели экономической политики профсоюзов и СДПГ в послевоенные годы имели много общего, фокусные точки были разными. В то время как социал-демократы сосредоточились, прежде всего, на социализации ключевых отраслей промышленности и развитии централизованного, общего экономического планирования, профсоюзы сосредоточились на участии работников в управлении предприятиями, как это было в металлургической промышленности в британской зоне после войны. Здесь под давлением угрозы декартелизации работодатели пошли на очень далеко идущие уступки профсоюзам, чтобы затем при поддержке оккупационной власти добиться паритетного представительства в наблюдательных советах крупных компаний. Когда после образования ФРГ срок действия этого постановления истек, профсоюзы сделали все возможное, чтобы применить его к металлургической промышленности всей республики и, как тенденция, ко всем другим отраслям промышленности.

Сначала профсоюзы добились в этом успеха. Решающим фактором здесь было то, что в 1950 году Аденауэр был убежден, что ни «План Шумана», ни перевооружение невозможно провести без участия профсоюзов. Чтобы заручиться их поддержкой, он в конце концов предложил продолжение совместного с профсоюзами управления предприятиями в угольном и сталелитейном секторах, что было принято в качестве закона в апреле 1951 года, вопреки голосам либералов. Напротив, когда год спустя обсуждался новый закон о правовом режиме предприятий, который распространялся на все отрасли экономики, Аденауэр уже не зависел от профсоюзов, и, несмотря на массовые протесты и угрозы забастовок, новый закон не предусматривал паритетного участия в управлении предприятиями. Вместо этого в основном он был ориентирован на принципы регулирования отношений на промышленных предприятиях Веймарской республики и идеи партнерства христианского социального учения.

В ходе этих споров, однако, также стало очевидно, что готовность работников бороться за расширение практики совместного принятия решений в управлении предприятиями стала значительно снижаться с началом экономического подъема. Все большее внимание уделялось не коллективным правам работников, а улучшению условий жизни отдельных людей. Таким образом, профсоюзы оказались в числе проигравших в первые годы существования ФРГ. Они не смогли добиться ни социализации, ни плановых экономических элементов в экономическом порядке, ни закрепления права участия в принятии решений в законе «О правовом режиме предприятий». В результате профсоюзы постепенно начали переориентироваться и, вместо того чтобы сосредоточиться на изменении экономического порядка, больше сконцентрировались на требованиях повышения заработной платы и улучшения условий труда, что им удавалось делать со все большим успехом с конца 1950‑х годов. Основой растущего влияния профсоюзов оказалось не соопределение, а автономия в коллективных переговорах, и продолжающаяся хорошая экономическая ситуация создала для этого благоприятные условия[28].

Если в первый парламентский период до 1953 года основное внимание уделялось устранению чрезвычайных ситуаций, то в последующие годы главной заботой стало будущее направление социальной политики. Однако общая реформа социального страхования, как планировалось изначально, не состоялась, в том числе потому, что СДПГ представила в 1956 году комплексную программу социальной политики, тем самым оказав давление на правительство в связи с приближающейся избирательной кампанией. Социальная политика все больше становилась решающим элементом в завоевании симпатий избирателей, и никогда это не было так очевидно, как во время большой пенсионной реформы 1957 года.

В системе социального обеспечения Бисмарка пенсия по старости была лишь дополнением; для большинства работников приближение старости по-прежнему ассоциировалось со страхом обнищания. В этом отношении мало что изменилось: в начале 1950‑х годов пенсии все еще составляли шестьдесят немецких марок, менее трети средней чистой заработной платы, и около шести миллионов пенсионеров жили в то время в острой материальной нужде. Кардинальное улучшение было возможно только путем изменения системы, но министр финансов, Федеральный банк и работодатели возражали против этого. Тот факт, что Аденауэр протолкнул пенсионную реформу против голосов своих министров (и, как это часто бывало в случае с решениями по социальной политике, при помощи СДПГ), был обусловлен, прежде всего, политикой власти. Таким образом, он был убежден, что «Союз» победит на выборах в бундестаг в 1957 году – несмотря на массовые протесты движения против ядерной смерти, которое доминировало в заголовках газет в то время. Согласно новой системе, пенсии должны были финансироваться не за счет взносов, которые застрахованные лица вносили сами в течение трудовой деятельности, а за счет взносов ныне работающего поколения. Таким образом, пенсии можно было сразу же массово увеличить, в среднем на 60 процентов только в 1957 году и на 110 процентов с 1957 по 1969 год. В результате миллионы пенсионеров впервые получили адекватную пенсию, которая составляла чуть больше половины их последней чистой заработной платы. Несомненно, пенсионная реформа стала решающим фактором в победе Аденауэра на выборах в бундестаг в 1957 году.

Кроме того, пенсионная реформа имела и более широкие, долгосрочные социально-политические последствия: помимо сокращения старческой бедности и обеспечения долгосрочного статуса, что также сделало возможным будущее планирование жизни, она содержала в себе сильный аспект семейной политики, поскольку по-прежнему была направлена исключительно на занятых, а деятельность домохозяек не учитывалась. Это поддержало традиционный образ женщины и семьи – с учетом нестабильности социальных отношений, вызванной войной и послевоенным периодом, тщательно продуманный эффект. В то же время пенсионная реформа была важным фактором в системном соревновании между двумя германскими государствами, поскольку в ГДР старческая бедность продолжала существовать (и существовала вплоть до 1989 года), так что ФРГ добилась здесь большого перевеса в социальной сфере.

Однако эта система была основана на двух предпосылках: с одной стороны, постоянный экономический рост для получения доходов, которые затем могли бы пойти на пенсии и другие меры социальной политики через налоги или взносы на социальное обеспечение. С другой стороны, не допускалось резкое снижения рождаемости, поскольку в противном случае, в долгосрочной перспективе, слишком много пенсионеров придется финансировать за счет слишком малого количества работающих людей – что, собственно, и произошло начиная с 1980‑х годов. Предложения совместить пенсионную реформу с массовым поощрением семей с детьми не нашли большинства в 1957 году, так что реформа косвенно поощряла бездетность.

Наряду с компенсационными выплатами пострадавшим от военных действий, пенсионная реформа стала центральным решением в области социальной политики 1950‑х годов; в то же время она стала прелюдией к далеко идущему расширению социальной политики в последующие 15 лет. Это не было особенностью Западной Германии: государство всеобщего благосостояния укреплялось во всех странах Западной Европы, хотя и разными темпами. Повсеместно социальные блага государства стали основополагающим условием политической интеграции и легитимности. Связанные с этим опасности – потеря самостоятельности, зависимость от государства, перенапряжение финансовых ресурсов – рассматривались с самого начала, хотя и в основном теми, кто в целом скептически относился к расширению социальных пособий, например, потому что это способствовало потере независимости и стремлению к достижениям на службе и разрушению семейных связей. Но в отличие от США, последовательно расширяющаяся система социального обеспечения стала характерным элементом западноевропейских стран с конца 1950‑х годов и позже, и растущая социальная и политическая стабилизация в этих странах в последующие двадцать лет была в основном обусловлена этим[29].

Не позднее 1957 года социальная политика стала третьей опорой политической структуры Западной Германии наряду с западной интеграцией и экономическим чудом, и, в отличие от двух других, в первую очередь по инициативе самих западных немцев. Учитывая пережитые катастрофы и десятилетия отсутствия уверенности в будущем, расширение системы социально-политических гарантий имело огромное значение. Она не только обеспечила растущую материальную безопасность для работающих и пенсионеров, но и позволила подавляющему большинству населения впервые планировать свою жизнь на поколения вперед. Таким образом, мысли о том, «чтобы дети когда-нибудь жили лучше, чем мы», превратились из заветного желания в реальную возможность, которой западные немцы воспользовались.

РЕИНТЕГРАЦИЯ СТОРОННИКОВ НАЦИЗМА

Быстрые успехи молодой ФРГ, ее экономический подъем, внутренняя стабилизация, а также ее военный вес изменили отношение западных немцев к нацистскому режиму, павшему в 1945 году. По мере того как союзники все охотнее шли на уступки, немцы становились все более уверенными в себе. Вопросы о реинтеграции бывших функционеров и сторонников нацистского государства в западногерманское общество и о судьбе заключенных в тюрьму нацистских преступников становились все более важными с момента образования государства. В то же время усилия федерального правительства по «возмещению ущерба» жертвам национал-социализма, аналогичные уравниванию бремени для немцев, пострадавших от последствий войны и изгнания, встретили резкое сопротивление даже в собственных рядах. Оба процесса происходили параллельно и были тесно связаны друг с другом[30]. Уже с 1948 года, но еще больше после основания ФРГ, дебаты о преступлениях нацистов, которые были столь интенсивными первое время после 1945 года, отошли на второй план. Процедуры чистки и денацификации, которые западные союзники с большой энергией проводили сразу после войны, теперь были быстро завершены. В той же степени приобрели влияние в ФРГ голоса, которые выступали против политики денацификации, проводившейся западными державами, и образа войны и национал-социализма, на котором она была основана, и пытались реабилитировать национал-социалистов, которые были наказаны или изгнаны со своих профессиональных позиций.

Важную роль в этом сыграли церкви. Уже в самом начале протестантские и католические церковные лидеры резко выступили против преследования нацистских военных преступников союзниками. Баварские епископы подчеркнули в пастырском послании, что немногочисленным «гитлеровским и гиммлеровским душегубам» противостояла «огромная армия невинных людей», включая «младенцев и маленьких детей, стариков и матерей». По их словам, «о бесчеловечных преступлениях, совершенных в концентрационных лагерях против в основном невинных людей, германский народ, за редким исключением, ничего не знал», а любая попытка коллективного осуждения германского народа теперь должна рассматриваться как нечто столь же плохое, если не худшее, чем то, что произошло в те годы.

Однако столь яростные протесты против денацификационной политики союзников всегда были связаны и с категорическим отречением от «национал-социализма». Правда, со временем значение этого термина было сведено к горстке руководителей СС и их участию в убийстве евреев. Здесь оказалось важным то обстоятельство, что большинство людей в Германии только слышали о массовых преступлениях в германских лагерях уничтожения, но на себе испытали зверства, совершенные против самих немцев, – от бомбовых налетов союзников до бегства и изгнания, голода и вывоза заводов по репарациям. Значительная часть немцев чувствовала себя не виновниками, а скорее жертвами войны и диктатуры, которая, в их представлении, захватила их страну подобно оккупанту. «Германский народ, – заявил сам кардинал Кёльнский Фрингс, – был в гораздо большей степени жертвой, чем виновником этих зверств». И эти страдания еще не закончились: сначала преследуемые и лишенные гражданских прав нацистами, а затем державами-победителями, немцы оказались жертвами сразу в двух смыслах, утверждал кардинал[31].

Герман Гессе, лауреат Нобелевской премии по литературе 1946 года, внимательно наблюдал за развитием событий из Швейцарии. Один германский промышленник и семьянин, писал он в горьком письме Луизе Ринзер, недавно спросил его, «что, по моему мнению, должен был делать благонамеренный и порядочный немец в годы правления Гитлера? Он же ничего не мог остановить, не мог помешать Гитлеру, ничего не мог сделать против него, потому что это было бы безумием, это стоило бы ему хлеба, свободы и, в конце концов, даже жизни». Другие немцы, продолжал Гессе, которые были членами партии в течение многих лет, теперь говорили ему, «что все эти годы они всегда были одной ногой в концлагере, и мне приходилось отвечать им, что я могу серьезно воспринимать только тех противников Гитлера, которые обеими ногами были в лагерях, а не одной ногой в лагере, а другой в партии». Бывшие знакомые, долгое время являвшиеся ярыми нацистами, продолжал Гессе, «подробно рассказывают мне о своей повседневной жизни, о разрушениях от бомб и домашних заботах, о своих детях и внуках, как будто ничего не произошло, как будто между нами ничего не было, как будто они не помогали убивать родственников и друзей моей жены-еврейки, дискредитировать и в конце концов уничтожить дело всей моей жизни». А есть, продолжал Гессе, еще и такие, которые «призывают меня возвысить свой голос в мире и как нейтральный представитель человечности протестовать против враждебного или пренебрежительного отношения к ним со стороны оккупационных армий. Они словно ничего вокруг не замечают, не имеют понятия о том, что ныне происходит в мире. Это так трогательно и постыдно по-детски!»[32]

Хотя жалобы западных немцев сначала ограничивались денацификацией – в 1950 году бундестаг назвал ее «современной охотой на ведьм», «уродливым детищем тоталитарного мышления и классовой борьбы» или даже «преступлением» – вскоре критика сосредоточилась на преследовании нацистских преступлений судами Германии и союзников. Главным понятием в этом дискурсе стало «правосудие победителей». За ним скрывался взгляд на историю, который описывал Вторую мировую войну и, следовательно, массовые преступления, совершенные немцами в категориях, так сказать, обычной войны. Не исключительные массовые преступления, а военный разгром немцев послужил основанием для уголовного преследования – таково было широко распространенное убеждение.

В 1946 году более семидесяти процентов западных немцев одобряли проведение судебных процессов над военными преступниками. Теперь, в 1950 году, такой же процент опрошенных их отвергал. В то же время денацификация, лагеря для интернированных, суды и процессы по военным преступлениям теперь воспринимались западногерманской общественностью как свидетельство об уже понесенном наказании и искуплении вины, а очевидные несправедливости, особенно в ходе процесса денацификации, служили доказательством неправильности всей затеи, и допущенные в ходе нее «неправосудные» решения как бы уравновешивали преступления национал-социализма.

Политическим следствием этой широкой кампании, которую также частично поддержали основные демократические партии, стал ряд далеко идущих законодательных мер по интеграции бывших национал-социалистов в первые годы существования новой республики. Законами об амнистии 1949 и 1954 годов помиловали большинство нацистских преступников, наказанных германскими судами, особенно тех, кто занимал низшие должности, и исключили их приговоры из судебных реестров[33].

Особое значение в этом контексте имело восстановление на работе чиновников. Первоначально планировалось открыть возможность восстановления только для тех чиновников, которые приехали в Западную Германию из восточных территорий и ГДР (так называемые «вытесненные»). Однако под давлением ассоциаций чиновников в эту группу «вытесненных» чиновников вошли и те, кто потерял свою должность в процессе денацификации из‑за службы при нацизме, и те, кто, на политическом жаргоне того времени, называл себя «лишенными гражданских прав». Среди получивших такую льготу было не менее 100 тысяч, то есть более трети, таких чиновников, которые в ходе процедуры денацификации были отнесены к категории «преступники». Благодаря этому положению бывшие нацистские чиновники – вскоре названные «131‑ми» в соответствии с номером соответствующего параграфа – получили не только возможность, но и право снова поступить на государственную службу. Лишь чуть более тысячи из почти 345 тысяч бывших чиновников были исключены из этого списка как отнесенные в ходе процедуры денацификации к категориям I и II («главные нацистские преступники»). К этому времени, однако, уже многие денацификационные приговоры пересматривались, и даже нацистские гауляйтеры и руководители подразделений СД получали категории «попутчики» или «второстепенные преступники». Таким образом, менее чем за пять лет большинство мер по политической чистке, принятых западными союзниками, были отменены, а большинство национал-социалистических функционеров были амнистированы и в значительной степени реинтегрированы[34].

Было очевидно, что благодаря этим далеко идущим усилиям по амнистии нацистские военные преступники, осужденные союзными трибуналами и содержавшиеся в тюрьмах Ландсберга, Виттлиха и Верля, также подлежали реабилитации. Федеральное правительство стремилось как можно скорее добиться смягчения приговора и освобождения путем секретных переговоров, но при этом избежать привлечения слишком большого общественного внимания к этим процессам в западных странах. В отличие от них, партии малой коалиции, особенно СвДП и НП, призвали к «всеобщей амнистии» для всех нацистских преступников без различия приговора или обвинения. Предсказуемо, такое решение привело бы к конфликтам с западными союзниками. Но поскольку американцы постоянно шли на попятную в вопросе о военных преступлениях, сторонники всеобщей амнистии считали шансы на успех в таком конфликте относительно высокими – конфронтация с американцами по этому вопросу также могла быть желанной для многих из них как шаг к большей политической дистанции между ФРГ и западными державами[35].

В 1951–1953 годах это переросло в кампанию за освобождение всех нацистских преступников, иногда под лозунгом «Сначала всеобщая амнистия, потом всеобщий договор!», которая в целом оказалась очень успешной, особенно после того, как член парламента от СвДП и бывший офицер вермахта Эрих Менде поставил свое одобрение «Договора об отношениях между ФРГ и тремя союзными державами» (называемого также «Договором о Германии» или «Всеобщим договором») в зависимость от скорейшего освобождения «бывших солдат, все еще содержащихся за решеткой в Германии и за ее пределами». На некоторое время даже удалось заменить в западногерманской публичной сфере уже ставший проблематичным термин «военный преступник» неологизмом «военный осужденный», обозначавшим и военнопленных, и нацистских преступников, так что они, таким образом, оказывались приравнены друг к другу.

Наконец, в июле 1952 года американский верховный комиссар Джон Макклой был вынужден публично заявить, что общей амнистии не будет ни при каких обстоятельствах. Ратификация договора бундестагом, подчеркнул он, не может быть куплена в обмен на уступки по вопросу амнистии. После этого заявления, вызвавшего огромное возмущение германской общественности, о всеобщей амнистии не могло быть и речи. Тем не менее германским властям удалось, хотя и без большой огласки, добиться освобождения подавляющего большинства нацистских преступников из тюрем союзников менее чем за четыре года – включая тех, кто несколькими годами ранее был приговорен к пожизненному заключению или даже к смертной казни[36].

Отступление американцев в вопросе о военных преступлениях было также связано с тем, что США в значительных масштабах пользовались услугами тех бывших нацистов, которые казались им полезными. Это касалось, например, так называемых «восточных специалистов» из СС и вермахта, которые имели опыт и знания о Красной армии и советской разведке. Это касалось и тех инженеров, которые, подобно Вернеру фон Брауну, разрабатывали германское «чудо-оружие» Фау-2, при производстве которого погибли десятки тысяч заключенных в туннелях концентрационного лагеря Миттельбау-Дора в горах Гарца. Теперь эти специалисты-ракетчики были нужны для создания соответствующих производств в США. С началом холодной войны запреты американцев стали все больше смягчаться, так что даже такие отъявленные нацистские преступники, как бывший глава гестапо в Лионе Клаус Барбье, смогли поступить на американскую службу в качестве специалистов по коммунизму. Такое развитие событий, естественно, ослабило более жесткую позицию Макклоя, так что требования Германии об освобождении нацистских военных преступников встречали все меньше и меньше сопротивления.

Большинство освобожденных или реабилитированных нацистских функционеров в последующие годы посвятили себя профессиональной реинтеграции и правовой реабилитации и, как правило, добились в этом больших успехов. Некоторые из них также оказались в формирующейся среде неонацистских групп и партий, окружавших Социалистическую имперскую партию (СИП) и Германскую имперскую партию (ГИП) – но лица из руководящих групп нацистского режима появлялись лишь в редких случаях. В период между 1949 и 1953 годами они собирались в свободные ассоциации, в «кружки», «столы завсегдатаев» и «клубы» – по образцу организационной формы праворадикальных интеллектуалов «консервативной революции» 1920‑х годов, из которой многие из них и вышли. Наиболее известными из этих кружков были дюссельдорфский «кружок Наумана» под председательством Вернера Наумана, бывшего статс-секретаря при Геббельсе и его назначенного преемника, и кружок бывших гауляйтеров Флориана, Гроне и Кауфмана, который был отчасти идентичным.

Эти люди открыто и с некоторым успехом предприняли попытку вернуть себе влияние на политику через проникновение в СвДП Северного Рейна – Вестфалии. Тот факт, что это произошло с ведома и при одобрении уполномоченного СвДП по вопросам внешней политики Ахенбаха и работавшего в его офисе с 1952 года доктора Вернера Беста – бывшего заместителя Гейдриха, – придал этому событию дополнительную политическую скандальность. Кроме того, в отличие от других подобных кружков, дело тут шло уже не только о попытках отдельных лиц добиться реабилитации для себя или для целого периода в истории страны. Цель была в том, чтобы создать правое националистическое движение в лоне СвДП, дабы таким образом изменить расклад политических сил в ФРГ[37].

В то время преобладало мнение, что правая националистическая партия сможет набрать много голосов избирателей, особенно если экономическая стабилизация заставит себя долго ждать. Социалистическая имперская партия (СИП) насчитывала около 40 тысяч членов и, очевидно, имела немалую привлекательность для молодых людей, особенно бывших солдат. Поэтому попытки привлечь этот электоральный потенциал к себе предпринимались со всех сторон. Например, в октябре 1951 года Курт Шумахер встретился с бывшими старшими офицерами Ваффен-СС и обосновал это тем, что в годы войны Ваффен-СС были «своего рода четвертым родом войск вермахта» и никоим образом не были причастны к массовым преступлениям нацистов. Более того, по его словам, из 900 тысяч членов Ваффен-СС большинство было рекрутировано насильно, и сегодня этих людей не следует исключать из общественной жизни. Поэтому, подчеркивал Шумахер, необходимо «расчистить для большой массы бывших членов Ваффен-СС путь к перспективам в жизни и к участию в делах государства. <…> Им, не совершившим никаких уголовных преступлений, должна быть предоставлена возможность успешно освоиться с новым для них миром»[38].

Конрад Аденауэр тоже стремился к интеграции тех, кто был в ходе денацификации изобличен как преступник, и демонстративно принимал бывших генералов вермахта в Ведомстве федерального канцлера. Летом 1953 года он даже навестил в тюрьме генерала СС Курта Мейера («танкового Мейера») – одного из самых высокопоставленных генералов Ваффен-СС и самых популярных героев войны во времена нацизма. За убийство военнопленных он был приговорен военным трибуналом союзников к смертной казни, а после многочисленных ходатайств со стороны Германии – к пожизненному заключению. Визит Аденауэра в Верль стал кульминационным моментом в кампании против судов над военными преступниками союзников и выглядел коллективным заявлением немцев о своей невиновности. Мейер был освобожден через год и впоследствии стал одной из звезд националистической сцены в ФРГ в качестве председателя Общества взаимопомощи бывших членов войск СС (ХИАГ) и автора книг[39]. Однако в описанном здесь процессе реабилитации и реинтеграции 1953 год стал определенным поворотным моментом. Во-первых, неонацистская СИП была в октябре 1952 года запрещена. Этим была ясно проведена первая граница того, что власти были готовы терпеть: открытое и, прежде всего, публичное одобрение политики и идеологии нацистского режима в эти рамки не вписывалось[40]. Второй предел был установлен оккупационными властями, когда британцы в январе 1953 года арестовали всех членов кружка Наумана и кружка гауляйтеров и продержали их за решеткой несколько месяцев на основании законодательства об оккупационном режиме. Несмотря на то что суда не последовало и все участники были вскоре освобождены, сигнал был однозначным: угроза вмешательства западных держав, которая всегда присутствовала, но к тому времени почти забылась, была вновь продемонстрирована так, чтобы общество не перестало о ней помнить, и одновременно была обозначена еще одна граница готовности союзников к интеграции представителей правого крыла в политическую жизнь ФРГ: открыто неонацистская политическая деятельность бывших высокопоставленных нацистов не допускалась.

Третьим фактором в этом контексте стали выборы в бундестаг осенью 1953 года, на которых праворадикальные партии набрали менее одного процента голосов и, таким образом, были оттеснены на обочину политической жизни; СвДП, имевшая националистическую окраску, тоже потеряла много голосов, как и НП. Конрад Аденауэр увидел в этом подтверждение правильности своей политики в отношении бывших национал-социалистов. Согласно этой концепции, бывших нацистских функционеров следовало реинтегрировать в общественную и экономическую жизнь страны – при условии, что они, по крайней мере публично, примут демократическую республику и откажутся от неонацистской деятельности[41]. В результате, вопреки тому, что планировали державы-победители и германские демократические партии сразу после окончания войны, в начале 1950‑х годов была завершена почти полная реинтеграция национал-социалистов, включая их высший персонал, за редким исключением. В администрации, судебной системе и министерской бюрократии они почти полностью вернулись в органы власти на должности ниже уровня статс-секретаря; особенно МИД считался оплотом «бывших». Это, однако, было связано с постоянно ощутимым давлением, заставляющим их приспосабливаться к демократическим правилам игры, что постепенно становилось все легче, поскольку Боннская республика не только чрезвычайно великодушно обращалась со старой нацистской элитой, но и оказалась экономически чрезвычайно успешным предприятием. К тому же судебное преследование нацистских преступлений практически прекратилось, особенно после того, как оно в соответствии с Парижскими соглашениями перешло в ведение германских властей[42]. Реинтеграция распространялась и на главных действующих лиц нацистской политики террора и истребления – руководящий корпус гестапо, СД и айнзацгрупп. Этим людям было на тот момент около 50 лет, они были в большинстве своем образованны, многие имели диплом юриста и обладали прекрасными связями. Если они пережили послевоенный период, то после освобождения из тюрьмы или интернирования им удалось, за редким исключением, восстановить свою профессиональную позицию в ФРГ. Они совершенно не соответствовали образу нацистского преступника, существовавшему в массовом сознании в Германии и тем более за рубежом. Уже Конрад Аденауэр говорил германским журналистам в 1952 году, что среди «военных осужденных», отбывающих срок в тюрьмах союзников, было очень мало «настоящих преступников» и что в основном это были «асоциальные личности и рецидивисты»[43]. Не начальник гестапо или командир айнзацгруппы, а боевик из СА и охранник концлагеря олицетворяли образ нацистского преступника; и в качестве конкретных преступлений люди подразумевали скорее антиеврейские беспорядки во время «Хрустальной ночи», чем убийство миллионов евреев четыре года спустя, которое не вписывалось в воображение обычного человека. Фигура юриста, к тому же с докторской степенью, которого обвиняли в участии в массовых расстрелах «на Востоке», не обладала теми характеристиками, которые были присущи образу «преступника» в массовом представлении.

Эта комбинация стереотипов оказалась очень мощной. Даже люди, безусловно отвергавшие и ненавидевшие нацистский режим, не могли мысленно связать между собой преступления нацистов, воспринимавшиеся как ненормальные и далекие от любого человеческого опыта, и коллегу или соседа, разоблаченного как бывший начальник гестапо, поскольку бесконечная гнусность преступлений и добропорядочность этого соседа или коллеги не монтировались друг с другом[44]. Однако чем больше времени проходило и чем лучше было их социальное положение, тем более проблематичным становилось собственное прошлое для бывших нацистских функционеров, поскольку оно превращалось в потенциальную угрозу для их заново завоеванного буржуазного благопристойного имиджа. Их первейшей заботой теперь стало замаскировать свое прошлое, а по возможности сделать и так, чтобы оно было полностью забыто, дабы не подвергать опасности новое будущее. Поэтому они вели неприметную, конформистскую, нормальную жизнь, максимально избегали контактов с бывшими соратниками (и всеми, кто что-то знал) и воздерживались от любых политически опасных высказываний.

Этот механизм привел к внешне эффективной интеграции значительной части нацистских функционеров в новое германское государство и его общество. Вместе с этим шел другой процесс: нацистское прошлое превращалось во что-то абстрактное, лишенное осязаемой конкретики, нацистские преступники и их жертвы становились анонимными, история нацизма рассказывалась теперь без упоминания персонала и мест действия, так что можно было даже публично с некоторым пафосом выступать против ушедшей в прошлое тиранической диктатуры, не сталкиваясь при этом с конкретными местами и реальными людьми. Такое отношение к прошлому, называемое термином «вытеснение», стало характернейшей чертой общественного развития ФРГ вплоть до 1980‑х годов.

И все же тот факт, что, несмотря на миллионы жертв национал-социалистической политики, члены нацистской элиты и даже массовые убийцы из полиции безопасности и СД смогли в такой степени остаться практически безнаказанными и даже жить как уважаемые граждане, часто занимая высокие должности, был скандальным. Он настолько фундаментально противоречил всем представлениям о политической морали, что не мог остаться без серьезных и длительных последствий для этого общества, его внутренней структуры, а также его внешнеполитической репутации. На протяжении десятилетий и вплоть до сегодняшнего дня, несмотря на все успехи демократической стабилизации, этот скандальный факт остался каиновой печатью на ФРГ.

При трезвом размышлении и с учетом реальных масштабов преступлений и числа тех, кто прямо или косвенно причастен к ним и несет за них ответственность, удивительным в послевоенном развитии Западной Германии является не столько количество благополучно живших нацистских преступников, сколько тот факт, что, несмотря на такое бремя, ФРГ со временем стала самостабилизирующейся демократией. Прежде всего, тихий и скромный оппортунизм, связанный с реинтеграцией бывших сторонников и функционеров в западногерманское общество, можно рассматривать как выражение и предпосылку политической нейтрализации этой группы. Однако довольно многие из тех, кто воспользовался этой возможностью и увидел, что их оппортунизм вознагражден, в самом деле превратились в хороших и убежденных демократов. Приняв их оппортунизм, им во многих случаях тем самым и помогли фактически изменить свои убеждения.

Таким образом, буржуазно-демократическая республика изначально утвердилась на основе такой трансформации восприятия нацистского режима: люди проводили различие между миром своего собственного опыта, отличительными чертами которого были нормальность и непрерывность, и массовыми преступлениями нацистов – теми преступлениями, существование которых публично не подвергалось сомнению, но которые тем не менее многими людьми воспринимались и описывались как далекие от их опыта, как продукт другой памяти, а именно – памяти победителей.

Когда весной 1959 года британского посла в Бонне, сэра Кристофера Стила, спросили в лондонском правительстве, правда ли то, о чем ходили слухи среди британской общественности, – что в Западной Германии старые нацисты вернулись к власти и что нельзя исключать возвращения национал-социализма, он ответил, приведя подробный анализ: действительно, традиционные германские элиты почти полностью вернулись на свои прежние позиции в политике, бизнесе, администрации и науке, в меньшей степени – в армии. И бывшие великие нацисты действительно живут в некотором достатке и занимают хорошие должности, однако в основном в свободных профессиях и в промышленности, редко в политике. Тем не менее нет и речи об угрозе для западногерманской демократии, которая на самом деле чрезвычайно прочна и устойчива, а возвращение национал-социализма крайне маловероятно[45].

Однако не бывшие национал-социалисты и их успешные попытки восстановления своих позиций были в центре политических и юридических споров этих лет. С одной стороны, уголовное преследование нацистских преступлений с середины 1950‑х годов было обязанностью германских властей. С другой стороны, германские власти поначалу хранили молчание, поэтому судебное преследование за крупные нацистские преступления началось лишь в конце десятилетия, за исключением отдельных случаев. Политическое преследование было сосредоточено скорее на коммунистах. Это произошло потому, что параллельно с международным противостоянием холодной войны и соперничеством между двумя германскими государствами, борьба германских властей с коммунистами с 1949 года приобрела необычайную жесткость и вопиющий размах. В первые послевоенные годы КПГ была крупной партией с более чем 300 тысячами членов, ее членами были многие бургомистры и министры, она была представлена почти во всех правительствах и парламентах земель до 1948 года. На первых выборах в бундестаг компартия получила пятнадцать мандатов, но к тому времени пик ее популярности уже был позади. К 1956 году численность ее членов сократилась до примерно 70 тысяч. Политическая судьба КПГ в Западной Германии была предрешена после восстания рабочих в ГДР 17 июня 1953 года; уже на федеральных выборах в том году КПГ не смогла преодолеть пятипроцентный барьер, установленный 8 июля 1953 года.

Антикоммунистический консенсус в ФРГ был устойчивым – 80 процентов западных немцев поддерживали жесткую позицию в отношении КПГ, которую западногерманские власти рассматривали не как самостоятельную партию, а как пятую колонну СЕПГ – не без оснований, как видно в ретроспективе, поскольку партия получала руководящие указания из Восточного Берлина и была прежде всего инструментом СЕПГ в борьбе против «республики Аденауэра».

Таким образом, преследование коммунистов в Западной Германии продолжало усиливаться. Закон о внесении изменений в уголовное законодательство, принятый в августе 1951 года, вновь ввел положения о государственной измене, создании угрозы государству и измене родине, которые были исключены союзниками после войны: теперь они стали основой для начавшегося масштабного преследования коммунистов. В августе 1956 года компартия была окончательно запрещена Федеральным конституционным судом как неконституционная. Теперь политические контакты в ГДР также подвергались уголовному преследованию.

Борьба с коммунизмом в Западной Германии была частью холодной войны и не была делом только немцев. Рвение, с которым в США преследовали «красных» при сенаторе Джозефе Маккарти, было, конечно, не менее яростным, чем в ФРГ. В борьбе с коммунистами, однако, стало ясно, насколько непрочны еще конституционные принципы западногерманской демократии, как только дело дошло до борьбы с общим врагом. В период с 1951 по 1968 год против коммунистов было возбуждено около 125 тысяч дел о государственной безопасности, и примерно 6–7 тысяч человек были осуждены. Сами по себе эти масштабы являются политическим сигналом, поскольку количество судебных разбирательств за нацистские преступления было почти таким же: около 106 тысяч судебных разбирательств и 6000 обвинительных приговоров. Телефонная и почтовая слежка приобрела огромные масштабы. Ввоз «печатной продукции, представляющей угрозу государству», контролировался, и в период с 1955 по 1968 год более 100 миллионов почтовых отправлений из ГДР были задержаны и переданы в органы прокуратуры. Антикоммунистический фурор затронул также социал-демократов, профсоюзных деятелей и антиядерное движение, которых подозревали в том, что они являются замаскированными коммунистами или пятой колонной Москвы – атмосфера нелиберальности и подозрительности, которая еще больше накалилась в результате конфликта вокруг Берлина, разгоревшегося в конце 1950‑х годов[46].

КОМПЕНСАЦИЯ ЖЕРТВАМ НАЦИЗМА

Подобно тому как союзники в самом начале объявили, что они накажут нацистских преступников, выплата немцами компенсаций жертвам нацистских преступлений была одним из первых и основных их требований, а после окончания войны – одной из первых мер, принятых оккупационными властями. Однако были и разительные отличия между странами-победителями. Советский Союз рассматривал компенсацию жертвам нацизма в первую очередь как элемент социального обеспечения. Различия возникли в результате разной оценки различных групп жертв: борцы Сопротивления, особенно из коммунистического его крыла, были на самом верху иерархии и получали не только бо́льшие денежные пособия, но и социальные и политические привилегии. С другой стороны, реституция имущества, награбленного у жертв нацизма, особенно реституция имущества евреев, «ариизированных» властями и частными лицами, была исключена. На этих принципах была основана и система компенсации жертвам нацизма, как в советской зоне, так и после образования ГДР[47].

На Западе ситуация была совершенно иной. Здесь жертвы нацизма должны были получить индивидуальную компенсацию в соответствии с размером их физических или материальных потерь, и три западные оккупационные администрации с самого начала ясно дали понять, что этому вопросу будет уделяться первостепенное внимание: люди, подвергшиеся преследованиям во время нацистской диктатуры по расовым, политическим или идеологическим причинам, должны были получить денежную компенсацию; награбленное у них имущество должно было быть полностью возвращено. Кроме того, лицам, преследуемым нацистами, должны были предоставляться преференции при выделении жилья, назначении на государственные должности и профессиональной интеграции.

Эти указания союзников были выполнены, но имевшиеся в казне для этого суммы были слишком малы, чтобы хоть приблизительно покрывать урон, понесенный жертвами нацистов. Более того, с 1947–1948 годов усиливалась общественная критика компенсационных выплат жертвам нацизма в западных зонах. В частности, те немцы, которые приобрели или как-либо еще получили во владение еврейскую собственность после 1933 года, сопротивлялись предписанной реституции первоначальным владельцам или их потомкам.

Поэтому на переговорах о замене оккупационного статута страны антигитлеровской коалиции придавали большое значение тому, чтобы германская сторона, когда возьмет на себя компенсацию и реституцию, не отступала от принципов компенсации, установленных союзниками до 1949 года. В «Переходном соглашении» – одной из составных частей «Договора о Германии» – это было подробно изложено, и германская сторона по договору была обязана «загладить ущерб» (wiedergutmachen) – именно этот термин, предполагающий дружеский жест, германская сторона предпочитала, чтобы не приходилось использовать слово «компенсация» или «репарации», которое подразумевает право тех, кому они причитаются, на судебное истребование их[48].

Однако вписыванию в договор пункта о выплатах жертвам нацизма яростно воспротивилась германская сторона. Даже в федеральном правительстве звучали голоса, говорившие, что «союзники практически заставили нас принять созданные под их влиянием законы земель о компенсациях в рамках Переходного соглашения»[49]. Часто критике подвергались и привилегии, предоставленные жертвам нацистских преследований, и даже обоснованность компенсаций в целом была поставлена под сомнение. «Сегодня мы уже дошли до того, – писал в начале 1949 года представитель организации помощи преследуемым по расовому признаку, – что пока самые убежденные нацисты, широко улыбаясь, с безопасных высот самых лучших должностей раздают свои заветные милости, преследуемый по расовому признаку человек вынужден снова оставить свою работу, чтобы уступить место возвращающимся нацистам»[50].

Конкуренция между требованиями тех, кого преследовали нацисты, и требованиями германских жертв войны становилась все более очевидной. Осенью 1951 года 96 процентов всех западных немцев высказались за помощь вдовам и сиротам германских военнослужащих, 93 процента – за помощь тем, кто пострадал от бомбардировок, 90 процентов – за выплаты беженцам и перемещенным лицам, 73 процента – за помощь родственникам участников покушения на Гитлера 20 июля 1944 года, а 63 процента – за помощь евреям[51]. В то же время стало принято приравнивать друг к другу пострадавших от войны немцев и тех, кто пострадал от немцев: абстрактная категория «жертвы тирании» теперь включала в себя и беженцев из Восточной Пруссии, и евреев, переживших Холокост, и германских солдат, возвращавшихся домой из советского плена. Такое выдергивание судеб из исторического контекста не только позволило поставить виновных и жертв на одну доску, но и в ходе парламентских обсуждений законодательства о компенсациях неоднократно приводило к увязке льгот для обеих групп: льготы жертвам нацистских преследований были политически осуществимы только при условии одновременного утверждения льгот для германских жертв войны. Так, утверждение компенсаций для чиновников, вынужденных при Гитлере покинуть свой пост по политическим или расовым причинам, было связано с принятием постановлений для «131‑х».

Лишь косвенно с этими дебатами о западногерманском законодательстве о компенсациях был связан вопрос о том, может ли ФРГ предоставить компенсацию евреям, большинство из которых не проживали в ФРГ, и каким образом. Чрезвычайно тяжелое экономическое положение Израиля побудило израильское правительство, несмотря на значительное сопротивление в собственной стране, потребовать от немцев материальной компенсации, что вызвало преимущественно негативную реакцию в ФРГ. Уже хотя бы по этой причине было довольно удивительно, что Аденауэр принял израильские требования в размере миллиарда долларов США в качестве основы для переговоров и тем самым сделал возможным начало этих переговоров, которые сами по себе имели большое политическое значение[52]. В то же время, однако, к правительству Германии также обращались иностранные кредиторы, особенно американские компании, с требованием выплатить коммерческие долги, накопленные за пред- и послевоенный период. Это было весьма важно для западногерманской экономики, потому что восстановление кредитоспособности Германии было связано с этим. Одним из самых примечательных и не поддающихся простому объяснению фактов раннего периода истории ФРГ является то, что переговоры о репарациях Израилю (в Вассенааре) и об урегулировании германского долга (в Лондоне) проходили в одно и то же время и координировал их один и тот же человек – германский переговорщик в Лондоне банкир Герман Йозеф Абс. Это позволило немцам ссылаться в Лондоне на тяготы, вытекающие из ожидаемых обязательств перед Израилем, а в Вассенааре еврейским представителям – на требования, согласованные в Лондоне. «Восстановление нашего авторитета в мире, – сказал Аденауэр своему кабинету министров, – зависит от успеха обоих переговоров. Но в этом и заключается цель всего этого»[53]. По окончании переговоров ФРГ обязалась выплатить Израилю и Конференции по материальным претензиям евреев к Германии (JCC) – организации, которая представляла неизраильских евреев, – в общей сложности 3,45 миллиарда марок в течение 14 лет; треть этой суммы – в виде поставок германских товаров. На лондонской конференции совокупный долг Германии был зафиксирован на уровне около 15 миллиардов марок. Однако благодаря очень хорошему экономическому развитию ФРГ удалось погасить большую часть этого долга к концу 1950‑х годов.

Оба соглашения значительно улучшили положение ФРГ в мире. Лондонское соглашение открыло путь для возвращения западногерманской экономики на международные кредитные рынки и стало предпосылкой для свободной конвертируемости марки. Соглашение с Израилем и JCC также можно рассматривать как краеугольный камень западногерманской политики признания вины – хотя Аденауэру удалось провести это соглашение через бундестаг с трудом, вопреки общественному мнению (только 24 процента западных немцев высказались за соглашение) и только с помощью голосов СДПГ.

Кроме того, в Лондоне было принято серьезное фундаментальное решение, которое осталось почти незамеченным западногерманской общественностью: представители правительства США, по согласованию с правительством Германии, оговорили, что ФРГ первоначально должна будет погасить только долги – в основном перед западными банками – за довоенные и послевоенные годы. Долговые претензии периода войны, особенно со стороны стран, оккупированных немцами в те годы, должны были быть урегулированы только в мирном договоре, который должен был быть заключен позднее. Это было сделано для того, чтобы американские дотации в пользу ФРГ не утекали в качестве репараций третьим странам или в качестве компенсационных выплат в страны коммунистического Восточного блока – а ведь именно там проживало большинство тех, кто понес ущерб от рук немцев во время войны. Как следствие, несмотря на протесты небольших западноевропейских государств, это положение означало, что до подписания мирного договора к немцам нельзя было предъявить больше никаких требований, связанных с военными годами. А поскольку из‑за разделения Германии и глобального противостояния рассчитывать на заключение такого договора в долгосрочной перспективе не приходилось, это соглашение отложило на неопределенный срок все требования о выплате компенсаций со стороны иностранных узников концлагерей, подневольных рабочих и тех, кто подвергался другим преследованиям, то есть более 90 процентов всех выживших жертв национал-социализма[54].

Через год был принят Федеральный закон о компенсациях (пересмотренный и дополненный четыре года спустя), но только после того, как правительство согласилось с требованием своих собственных членов объединить его с законом о компенсациях для немецких военнопленных. Положения о компенсациях жертвам национал-социализма не были столь щедрыми, как помощь от выравнивания бремени, но все же оказывали существенную поддержку пострадавшим, особенно если они были больны и не могли работать. Однако и на западногерманскую компенсацию распространялась основная оговорка, согласованная в Лондоне, которая резко ограничивала круг лиц, имевших право на ее получение: в соответствии с Лондонским долговым соглашением компенсация полагалась исключительно гражданам Германии. Г-н Брилль, депутат бундестага от СДПГ, сам когда-то бывший узником концлагеря, описал последствия этого на примере концентрационного лагеря Бухенвальд: в конце войны в лагере числилось 42 тысячи заключенных, из которых реально находились в нем 35 тысяч. 95 процентов из них составляли иностранцы, в том числе одних русских было 11 тысяч. Всего 1800 заключенных были гражданами Германии, причем из них 1100 были заключены в лагерь как гомосексуалы или асоциалы и потому не имели права на компенсацию впоследствии. 700 немцев были политическими заключенными. Только на этих 700 заключенных (1,6 процента) распространялся Закон о компенсациях; на всех остальных 41 200 заключенных он не распространялся[55].

На исключение иностранных узников концлагерей и подневольных рабочих, особенно из Восточной Европы, из числа получателей компенсационных выплат общественность ФРГ обратила внимание лишь спустя сорок лет в связи с компенсационными выплатами бывшим подневольным рабочим со стороны немецкой промышленности. Группа немцев, имеющих право на компенсацию, также была ограничена относительно небольшими группами жертв нацистского беззакония. К ним не относились ни так называемые «цыгане», ни насильственно стерилизованные, ни заключенные в тюрьмы «асоциальные личности», ни жертвы медицинских экспериментов, ни многие другие. В общественном сознании того времени они рассматривались не как жертвы специфически нацистского беззакония, а как в чем-то даже справедливо преследуемые элементы. Прошло много лет, прежде чем определение жертв стало расширяться в восприятии немцев и эти группы тоже постепенно были признаны жертвами национал-социализма.

Еще более сильное сопротивление, чем компенсация, вызвала в Федеративной Республике Германия реституция имущества, отнятого у жертв нацизма, прежде всего у евреев. Новые владельцы-арийцы, как правило, отрицали, что когда-то незаконно приобрели дом, фирму, предметы обстановки или артефакты. Это приводило к целой волне судебных исков и процессов, часть из которых затягивались на долгие годы. Новые владельцы объединялись в организации и протестовали против «возмутительного, необоснованного обогащения и злостной наживы за счет того, что их заставляют вновь платить уже уплаченную покупную цену». Раздавались и голоса, оправдывавшие «ариизацию» при нацизме: ведь это, утверждали они, была не более чем «компенсация» за «огромные прибыли от недвижимости, полученные еврейскими «спекулянтами» в период инфляции[56]. Поэтому правительство Германии попыталось принять закон о компенсации «жертвам реституции», согласно которому государство должно было возместить бывшим владельцам «ариизированных» предприятий стоимость недвижимости, возвращенной исходным собственникам-евреям. Однако эта инициатива натолкнулась на твердый отказ американского верховного комиссара Макклоя.

В общей сложности сумма реституции составила около 3,5 миллиарда немецких марок. Многие судебные процессы были завершены только через много лет, и нередко ограбленным евреям приходилось годами бороться за возвращение своих домов, земель или предприятий. Тем не менее реституция в целом была успешным подходом к обеспечению справедливости для жертв и одновременно восстановлению привилегии собственности как краеугольного камня капиталистической экономики и демократической правовой системы.

Общая картина западногерманских компенсаций жертвам нацизма неоднозначна. С одной стороны, очевидно, что немцы, по сути, только реагировали на давление американцев, которые их буквально вынуждали принять на себя бремя выплаты компенсаций, назначенных в годы послевоенной оккупации. Без этого давления небольшая группа сторонников заглаживания ущерба в бундестаге не смогла бы провести эти положения через голосование. С другой стороны, через восемь лет после окончания войны, когда федеральный бюджет составлял менее 30 миллиардов дойчмарок в год, западногерманское государство взяло на себя столь масштабные финансовые обязательства, и это, безусловно, было не заурядным событием. Тот факт, что это было связано с политическими и экономическими намерениями, не умаляет значения этого достижения.

ОБЩЕСТВО В 1950‑Х ГОДАХ

Динамика экономического чуда и акцент на долгосрочных и масштабных изменениях в социальной структуре заслоняют исходную ситуацию: в начале 1950‑х годов жизнь в Западной Германии была довольно бедной, и для большинства немецких граждан она оставалась таковой еще долгое время. Хотя в 1950 году уровень жизни примерно достиг уровня 1913, 1928 и 1938 годов, около трети населения и более половины беженцев и изгнанных лиц по-прежнему жили во временных, неадекватных или переполненных жилищах[57]. Около половины занятых западных немцев были рабочими, жизнь которых характеризовалась тяжелым физическим трудом, продолжительностью рабочего дня восемь часов при одном выходном и низкой заработной платой. В первой половине 1950‑х годов среднестатистическая западногерманская семья тратила на предметы первой необходимости, такие как еда, жилье и одежда, две трети своего бюджета, в то время как семьи квалифицированных рабочих – около трех четвертей, а семьи неквалифицированных рабочих – более 80 процентов[58].

Жизнь промышленных рабочих по-прежнему была прочно привязана к пролетарской среде и оторвана от общества в целом. Хотя влияние социалистического и католического рабочего движения в послевоенные годы уже не было столь широким, как в десятилетия до их уничтожения нацистами, социальные контакты и тем более браки рабочих по-прежнему в большинстве случаев ограничивались своей, пролетарской средой. Мышление в терминах классовой борьбы сохранилось теперь лишь за небольшой частью рабочей силы, но представление о резком социальном разрыве между верхами и низами общества по-прежнему оставалось доминирующим. Вырваться из пролетарской среды и подняться в более высокий социальный слой все еще казалось практически невозможным. В 1951 году 80 процентов детей посещали только начальную школу. Гимназия, как и прежде, была царством буржуазии, и лишь около 3 процентов выпускников гимназий, получивших аттестат зрелости и право на поступление в высшие учебные заведения, составляли выходцы из рабочего класса.

Около четверти рабочей силы было занято в сельском хозяйстве, в том числе более миллиона сельскохозяйственных рабочих. Почти половина населения Западной Германии проживала в деревнях или небольших городах с населением менее 5 тысяч человек. Иностранные подневольные работники во время войны и беженцы в послевоенный период уже привнесли первые изменения в сельскую жизнь. Однако во многих регионах жизнь в сельской местности в 1950 году еще мало отличалась от жизни в 1900 году: в основном крестьяне вели хозяйство сами, силами собственной семьи; размеры их земельных владений были невелики; уровень механизации был невысок. Социальная стратификация, трудовые и бытовые привычки, инфраструктура мало изменились; в культуре также преобладали традиционные ориентации, особенно религиозные. Более 50 процентов всех католиков регулярно посещали церковь, а в сельских общинах – до 80. Эпоха модерна еще не пришла в немецкую деревню[59].

Судьба беженцев рассматривалась как самая крупная социальная проблема того времени, она также считалась и политически взрывоопасной. Большинство беженцев с восточных территорий пережили резкий социальный спад: если до войны менее половины из них были заняты в качестве рабочих, то теперь – три четверти. Кроме того, прибывшие нередко сталкивались с сильным ресентиментом местного населения, особенно в конфессионально и социально однородных сельских районах: многие старожилы, видимо, воспринимали переход от польских подневольных рабочих к изгнанникам из Восточной Пруссии как просто замену одних чужаков другими. Перспективы собственного будущего казались большинству беженцев неопределенными и мрачными – тот, кто рассматривает положение беженцев только с точки зрения 1960‑х годов и принимает за мерило успешные процессы интеграции и социального продвижения, легко упускает это из виду[60].

В начале 1950‑х годов западные немцы были еще далеки от «общества потребления»; даже довоенный уровень во многих областях был достигнут лишь с опозданием. Например, потребление говядины и свинины в немецких домохозяйствах в 1950 году не превышало и половины уровня 1937 года; вместо зернового кофе до середины десятилетия в большинстве немецких семей пили суррогат под названием «Мукефук». Рабочий день был долгим, у людей оставалось не так много «досуга» для отдыха или культурных интересов. Особенно это касалось молодежи. В 1953 году 85 процентов мужчин и женщин в возрасте 18–20 лет работали; специфическая молодежная культура сформировалась лишь позднее, когда рабочий день стал короче, а финансовые возможности – больше. Типичными средствами передвижения в то время были трамвай и велосипед, хотя уже в 1940‑х годах увеличилось количество мотоциклов и мопедов. Лишь немногие имели автомобиль, а большинство людей были очень маломобильны, так что жилье и рабочее место обычно располагались недалеко друг от друга[61].

Поэтому главной целью большинства людей в первые послевоенные годы было вернуть тот достаток, которым они когда-то обладали. Эталоном для сравнения служили предвоенные годы. Учитывая опыт предыдущих десятилетий и ощущение тревожного настоящего, особенно в условиях корейской войны, неудивительно, что стремление к миру и безопасности стало главным приоритетом для западных немцев с начала 1950‑х годов.

Таким образом, зарождение экономического чуда происходило в обществе, социальная структура которого была очень похожа на социальную структуру 1920–1930‑х годов, характеризующуюся бедностью, лишениями, низкой социальной мобильностью, а также традиционными гендерными ролями и жестким социальным неравенством. С другой стороны, опыт войны и послевоенного периода изменил понимание людьми своего положения. Границы социальных сред уже не казались такими нерушимыми, как прежде, а связь между собственной судьбой и судьбой своего социального коллектива в представлениях многих немцев ослабла.

На это общество наложился продолжающийся экономический подъем, изменивший его до основания. Прежде всего, это коснулось постоянной и долгосрочной гарантии занятости. Мужчина, которому в 1950 году исполнилось сорок лет, в среднем по статистике до этого момента имел постоянную работу лишь несколько лет подряд: сначала после окончания школы с 1924 по 1929 год, затем после экономического кризиса и безработицы примерно с 1934 по 1939 год. После службы в армии, фронта и плена последовал еще один этап нерегулярной занятости вплоть до 1950 года. Таким образом, за 25 лет, прошедших после окончания школы, он имел постоянную работу лишь около десяти лет, причем никогда более трех-четырех лет непрерывно. Теперь ситуация коренным образом изменилась: с 1950 года и до выхода на пенсию в 1975 году этот среднестатистический работник работал без перерыва в течение 25 лет.

Общая численность занятых в 1950‑х годах значительно увеличилась – почти на 20 процентов, с 23,5 миллиона человек в 1950 году до 26,8 миллиона человек в 1961 году; это было связано как с высокой рождаемостью в определенные годы, так и с притоком беженцев из восточных территорий и ГДР. Преобладал индустриальный труд: за период с 1950 по 1970 год численность промышленных рабочих удвоилась, а число занятых в промышленном секторе служащих увеличилось почти в три раза. В эти два десятилетия для ФРГ, как ни для одной другой западноевропейской страны, были характерны промышленность и индустриальный труд. Символами повседневной культуры в первой половине 1950‑х годов были заводская сирена и обед, принесенный из дома в судке, а не молочный бар и танцевальная музыка.

Именно чрезвычайный спрос на рабочую силу в бурно развивающейся промышленности позволил решить наиболее острые социальные проблемы. То, что в ФРГ находились миллионы беженцев, сначала воспринималось как тяжелое бремя для экономики, но теперь оказалось удачным обстоятельством и в значительной степени способствовало подъему. Беженцы не только обеспечивали «резервуар квалифицированной рабочей силы», в котором остро нуждалась растущая экономика. Они также обладали особенно сильным стремлением к продвижению и мотивацией, а также убежденностью в том, что они могут «справиться сами».

С увеличением срока пребывания беженцев, лишь небольшая часть которых работала в сельском хозяйстве, стали меняться и сельские регионы. В частности, на юге Германии в ранее чисто сельскохозяйственных регионах стали планомерно создаваться промышленные предприятия. В результате постепенно утрачивалась культурная и конфессиональная однородность этих регионов: если до войны в Баварии насчитывалось 1400 чисто католических общин, то после прибытия беженцев – только девять. Около 3,5 миллиона беженцев из ГДР к 1961 году также быстро интегрировались в западногерманский рабочий класс. Среди них доля молодых и профессионально подготовленных людей была выше среднего уровня, что стало огромным экономическим и политическим выигрышем для ФРГ, но не меньшим проигрышем для ГДР. К 1960 году процесс интеграции беженцев был в основном завершен. В 1964 году три четверти беженцев c восточных территорий уже заявили, что не вернулись бы на родину, если бы это было возможно[62].

Вторым фактором устойчивых изменений, помимо постоянной занятости, стал постоянный рост заработной платы и доходов населения. К 1962 году реальная заработная плата промышленных рабочих удвоилась, а к 1976 году – увеличилась в четыре раза. В начале 1960‑х годов «благосостояние» стало охватывать и рабочую силу. Одновременно постепенно сокращалась средняя продолжительность рабочего времени: в 1955 году она достигла своего максимума – 48,6 часа в неделю, в 1962 году впервые опустилась ниже 45 часов, а в 1975 году впервые – ниже 41 часа. Кампании профсоюзов за сокращение рабочего времени вскоре оказались успешными, а лозунг «По субботам папа – мой» стал одним из самых популярных требований в истории Объединения немецких профсоюзов, несмотря на то что на практике еще в 1960 году лишь треть работающих могла пользоваться субботним выходным. Кроме того, сокращение рабочего времени сопровождалось соответствующим всплеском рационализации: в период с 1950 по 1960 год производительность экономики в расчете на душу населения увеличилась на 157 процентов. Однако постоянный приток дополнительных работников – сначала беженцев с восточных территорий, затем из ГДР, а с 1961 года – «гастарбайтеров» из Южной Европы – не позволил еще больше усилить давление на работников, принуждающее их к повышению производительности[63].

Особенно резкие изменения произошли в сельской местности. Сокращение сельскохозяйственного сектора было устойчивым процессом еще с начала века, но теперь этот процесс резко ускорился. Всего за десять лет доля занятых в сельском хозяйстве сократилась с 25 процентов (1950) до 14 процентов (1960); за это время из сельского хозяйства ушло около двух миллионов человек. Особенно быстро сокращалось число сельскохозяйственных наемных рабочих: батраки не оставались на своих низкооплачиваемых рабочих местах и шли работать на фабрики. В 1949 году в стране насчитывалось еще 1,9 миллиона крестьянских усадеб, а через 25 лет их осталось всего около 900 тысяч. Такие хозяйства становились все более крупными и все более рационализированными. Улучшение транспортного сообщения также теснее связало сельские регионы с городом, в который теперь ездила на работу все большая часть сельского населения. Менее чем за 20 лет сельские общества быстро и необратимо изменились – процесс, который не совсем точно описывается термином «революционный» только потому, что революции обычно ассоциируются со вспышкой социальных волнений, а в данном случае все было наоборот[64].

Изменилась структура и во вторичном секторе экономики. Численность шахтеров сокращалась уже с середины 1950‑х годов. Напротив, особенно резко возросла доля занятых в таких современных растущих отраслях, как химическая, нефтяная, машиностроительная и автомобильная. В квалифицированных профессиях уменьшилось значение таких традиционных специальностей, как пекари, маляры и портные, зато быстро выросло число строителей и автомехаников. В то же время изменилось соотношение рабочих и служащих. В 1950 году на каждого служащего приходилось три рабочих, в 1960 году – два, а в 1980 году – один. Разница между работниками физического труда и конторскими служащими, которая была характерна для индустриального классового общества на протяжении 80 лет, стала менее значимой. В сфере услуг быстро сокращалось число домашних профессий, особенно горничных. Все большее значение приобретали новые отрасли, такие как банковское дело, страхование и государственный сектор.

Хотя с 1950 по 1960 год число работающих по найму женщин выросло с 4,3 до 6,8 миллиона человек, их доля в общей численности рабочей силы практически не изменилась. Как и практически постоянно с 1920‑х годов, она оставалась на уровне около трети; даже в 1980 году она составляла 32 процента. Однако за этим скрывались существенные сдвиги: среди женщин в возрасте от 15 до 20 лет уровень участия в наемном труде резко снизился из‑за того, что девочки стали значительно дольше ходить в школу. А доля замужних женщин в возрасте до 30 лет, наоборот, выросла с 27 до 43 процентов. При этом характерно, что женщины все больше перемещались в ряды служащих, где они занимали преимущественно низкооплачиваемые должности: в 1962 году к двум самым низкооплачиваемым группам принадлежали 73 процента работающих женщин и только 22 процента мужчин. Постепенное социальное продвижение мужчин вверх происходило за счет того, что низшие ступени занимали женщины[65].

ПОВСЕДНЕВНАЯ КУЛЬТУРА

Очевидно, что эти масштабные изменения не могли не повлечь за собой и колоссальные процессы социальных и культурных перемен. Уже с середины 1950‑х годов в семейных бюджетах стала заметно снижаться доля расходов на жизненно необходимые товары и услуги. Впервые среднестатистические семьи получили возможность приобретать товары длительного пользования. Первоначально это нашло отражение в устойчивом росте доли сбережений, которая в 1950‑х годах утроилась и, таким образом, росла быстрее, чем доходы населения. Особой популярностью пользовались сберегательные контракты на строительство домов, а с конца 1950‑х годов вклады «на собственное жилье» стали распространяться и среди рабочего класса. Увеличение числа сберегательных вкладов со сроком действия десять или двадцать лет также свидетельствовало о растущей уверенности западногерманских граждан в завтрашнем дне[66].

Бытовые товары и мебель, особенно электрические бытовые приборы, изначально были в центре желаний людей, а благодаря массовому производству стали доступны многим и раскупались быстро и в больших количествах. За 1953–1958 годы количество электрических плит и утюгов в частных домах удвоилось, стиральных машин – утроилось, число холодильников увеличилось в четыре раза, а сушилок-центрифуг для белья – в десять раз. Спросом пользовались и радиоприемники – на смену устаревшим «Народным приемникам» пришли новые приборы, часто в корпусах из дуба или полированного дерева, с проигрывателями для пластинок и нередко со встроенным баром. На крупные покупки люди копили: «платить в рассрочку» считалось делом рискованным и подозрительным: в 1964 году обязательства по рассрочке имели всего 11 процентов домохозяйств. С резким увеличением объемов жилищного строительства вырос спрос на мебель, не в последнюю очередь среди пострадавших от бомбежек и беженцев, долгие годы живших во временном жилье. Особой популярностью пользовались диваны и мягкие кресла, громоздкие шкафы для гостиных и спальные гарнитуры – выражение тоски по стабильному, традиционному уюту, которого так долго не хватало. Такая мебель, которая впоследствии ретроспективно стала считаться типичной для 1950‑х годов, – журнальные столики в форме «почки», торшеры с абажурами-колокольчиками, полукруглые кресла с низкой спинкой – играла лишь незначительную роль. Это же касается и еды: типичными блюдами тех лет были не тост «Гавайи» и не кубики сыра на шпажках, а хлеб, колбаса, картофель и мясо. Новым было стремительное увеличение потребления овощей и салата – в особенности помидоры стали любимым блюдом, как и курица, молоко, зерновой кофе и «хорошее», то есть не содержащее добавок, сливочное масло.

С сокращением, хотя и медленным, рабочего времени и, прежде всего, с появлением свободной от работы субботы, которая постепенно утвердилась с конца 1950‑х годов в качестве выходного дня, все большее значение приобретало свободное время. И здесь сохранялись традиционные формы досуга: прежде всего это были чтение, радио, кино, а также спорт, садоводство и рукоделие. Свободное время немцы проводили преимущественно в кругу семьи. Если в военный и послевоенный периоды члены семьи были не только родственниками, но и товарищами по несчастью, на чью помощь приходилось полагаться, поскольку только семейные связи оказались достаточно прочными в условиях экзистенциальной чрезвычайной ситуации, то на этапе экономического чуда семья стала местом отдыха и уединения в чрезвычайно динамичной среде. Опросы постоянно подтверждали это «стремление внутрь»: в 1955 году четыре пятых респондентов, принявших участие в опросе в одном из городов Рурской области, ответили, что их любимым видом досуга являются занятия в доме, квартире или саду. Любимыми занятиями, которым предаются вне собственного домохозяйства, были только кино и спорт.

Но прежде всего досуг использовался для восстановления сил после работы. Типичный ответ жены рабочего на вопрос о привычных способах проведения досуга: «Муж предпочитает быть дома, может часами спокойно сидеть в своей комнате или под деревом в саду. Работа его слишком изматывает, никакой социальной жизни, никакого активного досуга, кроме скота и сада. Он всегда ложится спать уже в 8 часов вечера. Работа слишком тяжелая, иногда муж засыпал от усталости во время еды»[67].

До 1960‑х годов радио было центром вечернего общения. По сравнению с 1930‑ми и 1940‑ми годами здесь мало что изменилось: большой популярностью пользовались сборные концерты «пестрый вечер» и игра в угадайку, в основном все еще с участием звезд эстрады военных лет, а также танцевальная музыка и, все чаще, эстрадные песни. Кроме этого, люди читали: прежде всего газеты и иллюстрированные журналы, которые вскоре достигли огромных тиражей. Особым успехом пользовались «Квик» и «Штерн», а также женский журнал «Констанца», в котором давались советы по одежде, внешнему виду, здоровью и ведению домашнего хозяйства: «Если в одном номере „Констанцы“ давался совет, как починить поврежденный воротник рубашки, то миллион его читательниц опробовали его на практике». Самым читаемым журналом в Западной Германии, а вскоре и во всей Европе, стал журнал радиопрограмм «Хёрцу», тираж которого в 1966 году достиг 4,2 миллиона экземпляров, что свидетельствует о значительном росте роли радио, а с конца 1950‑х годов и телевидения. Стиль жизни, описываемый журналом «Хёрцу», современники называли «мещанский уют» или «у теплой печки»; в другом издании о нем же говорилось «умно идущий в ногу со временем; благовоспитанный, сердечный, аполитичный и всегда с юмором»[68].

И наконец, кино: долгое время на немецком кино-Олимпе доминировали актеры прошлых десятилетий – такие звезды, как Хайнц Рюман, Ханс Альберс, Мария Шелл. Большой популярностью пользовались ремейки старых кассовых фильмов. Как и за десять или двадцать лет до этого, публика с удовольствием смотрела романтические, танцевальные и детективные картины. Однако гораздо больше зрителей привлекала продукция американских студий: в период с 1949 по 1963 год голливудская продукция составляла почти половину всех фильмов, демонстрировавшихся в кинотеатрах ФРГ, преимущественно это были вестерны и детективы. Американизация германской развлекательной культуры продолжалась; впрочем, она отнюдь не была феноменом 1950‑х годов – начавшись еще до войны, она не прерывалась полностью даже в военные годы.

Новым веянием было большое количество «фильмов о родине» (Heimatfilme) – «Зеленеет пустошь», «Девушка из Шварцвальда», «Лесник из Зильбервальда», «И вечно поют леса», – почти пятая часть германской кинопродукции этого десятилетия была посвящена теме утраченной и вновь обретенной родины. С учетом десяти миллионов беженцев это было неудивительно. Однако родина, показанная в этих фильмах, мало походила на реальную. Вместо нее зритель видел вымышленное сельское прошлое с современными героями, как его всегда изображали в тривиальной литературе. В то же время в фильмах провозглашалась вечная мораль верности, любви, порядочности и скромности, которую можно было, как сладкий соус, вылить на значительно более суровые переживания последних пятнадцати лет.

Тоска по родине нашла отражение и в эстрадных песнях-шлягерах. В 1956 году песня Фредди Куинна «Тоска по дому» стала одной из первых пластинок, проданных тиражом более миллиона экземпляров в послевоенные годы, а в ее тексте узнавали что-то свое люди с самыми различными воспоминаниями:

Раскаленной пустыни песок,

Я от родины так далек.

Много лет, как каторжник, паши,

А платят – гроши.

День за днем, день за днем,

где счастье, где дом?

Там, где цветы алеют,

Долины зеленеют,

Там жил когда-то я.

А нынче не дойти туда.

В этих словах нетрудно было увидеть и отсылку к судьбе немецких военнопленных последних лет[69].

А в конце 1950‑х годов начало свое триумфальное шествие телевидение, и ничто так не изменило досуг людей за столь короткий промежуток времени, как это средство массовой информации. В 1957 году в стране насчитывался миллион домохозяйств, где был телевизор, а в 1961 году – уже четыре миллиона. К 1970 году был достигнут уже практически общенациональный охват – пятнадцать миллионов домохозяйств. Здесь, как и во всех промышленно развитых странах, а вскоре и во всем мире, телевидение стало важнейшим средством информации современного мира, без которого уже невозможно понять культурный облик отдельных обществ. С появлением телевидения все остальные виды домашнего досуга и походы в кино стали менее важными; радио все чаще слушали фоном. Среднестатистический житель Германии проводил перед телевизором два, а потом и более трех часов в день – как правило, в кругу семьи. Телевидение своими новостными программами все больше определяло, что важно, а что нет. Только бульварная газета «Бильд» смогла удержаться в качестве средства массовой информации наравне с ним. Поначалу для телевизионных передач в основном адаптировали форматы, заимствованные у радио, но телевидение быстро выработало свой собственный визуальный язык: оно приближало к зрителю далекие страны, равно как и политическую жизнь в своей стране; оно сокращало культурную дистанцию, отделявшую немцев от остального мира; оно формировало нормы и моральные ориентиры. Показывая всем зрителям одни и те же вымышленные миры, телевидение унифицировало их жизненный опыт, их модели восприятия и установки, так что региональные и социальные различия становились менее резкими. С триумфом телевидения политика также стала все больше зависеть от этого средства коммуникации. То, что можно было увидеть по телевизору, оказывало гораздо большее воздействие, чем то, что можно было лишь передать словами. В результате телевидение быстро стало средством холодной войны, поскольку телестудии ГДР вещали и на Запад, а западногерманские – и на Восток, но в этом соревновании западногерманское телевидение быстро победило[70].

Одновременно с телевидением массовым товаром стал и автомобиль. В Германии, в отличие от Франции и тем более от США, к середине 1950‑х годов частный транспорт еще не преобладал над общественным, но в 1960 году в ФРГ насчитывалось уже пять миллионов легковых автомобилей, что в десять раз больше, чем в 1950‑м, и сразу было очевидно, что скоро их станет гораздо больше. Последствия массовой автомобилизации вскоре отразились на облике городов и ландшафтов страны: наиболее заметным стало расширение сети автомагистралей (в 1950 году она составляла около 2000 километров, в 1970 году – уже 4110), федеральных и местных дорог, а также реконструкция центров городов с целью превратить их в «города, удобные для автомобилей». Город и деревня стали ближе друг к другу, пространственная близость между местом работы и домом стала менее важной, обычной практикой стали ежедневные поездки на машине на работу и обратно. Но самый важный эффект автомобиля был индивидуальным: автомобиль принес людям такой огромный выигрыш в мобильности, что стал воплощением индивидуальной свободы, поскольку позволял человеку добираться куда угодно по собственному усмотрению и в соответствии с собственными представлениями о времени[71]. С автомобилем тесно связан и отпуск-путешествие, который тоже стал массовым явлением в конце 1950‑х годов. Раньше проводить свободное время в дальних развлекательных поездках было привилегией буржуазии, и даже введение минимального отпуска во времена нацизма мало что изменило на практике. В 1950 году в среднем предоставлялось двенадцать дней отпуска; этот показатель неуклонно рос и к середине 1960‑х годов достиг двадцати, а с 1980‑х годов – почти тридцати дней. Западные немцы стали нацией путешественников. Уже в 1960 году четверть всех граждан ФРГ (и более половины служащих) проводили отпуск в поездках, а десять лет спустя их число почти удвоилось. Сначала поездки были в основном по германским направлениям, но с 1960‑х годов немецкие отпускники все чаще выезжали за границу, особенно в Италию, Испанию и Австрию. Большинство немцев никогда раньше не выезжали за границу – за исключением мужчин, которые во время войны служили солдатами в соседних европейских странах. Многие из них вернулись в 1960‑х годах туристами в места, где двадцатью годами ранее побывали в качестве солдат-оккупантов.

В отличие от распространения телевидения или автомобилизации, немецкая страсть к путешествиям была довольно специфическим явлением, которое не встречалось так массово в других странах. Волна фильмов и шлягеров 1950‑х годов, в которых описывалась меланхолическая тоска по чужим странам (в парадоксальном соседстве с волной тоски по дому в фильмах и песнях того же времени), уже указывала на то, что старые традиции немецкой тоски по Италии смешивались с раздражением от тесноты и скученности жизни в не до конца восстановленной после войны Германии[72].

Однако общество досуга в узком смысле слова еще не существовало в ФРГ в 1960 году, поскольку новые возможности для большей части населения открывались лишь постепенно, по мере увеличения бюджета и свободного времени. Но перспектива того, что не только детям когда-нибудь будет лучше, но, возможно, и взрослым в течение их жизни тоже, давала многим людям оптимистическое отношение к жизни, которое можно назвать характерным для той эпохи.

Эти изменения в рабочем времени, потребительских привычках, досуге были тесно связаны с заметными изменениями в функции семьи и роли женщин. Понятие «уход в узкий круг» семьи как реакция на потрясения военного и послевоенного периода уже в 1950‑х годах было распространенным топосом. В 1953 году социолог Шельски назвал семью «последней основой социального убежища и безопасности», «последней стабильной структурой общества в целом». Однако это сопровождалось «восстановлением старого семейного уклада и образа жизни», согласно которому мужчины зарабатывали деньги, а женщины занимались домашним хозяйством и воспитывали детей. Существует множество свидетельств того, что такое восстановление традиционных семейных структур, безусловно, было желанным для самих людей, потому что здесь, казалось, было выполнено требование нормальности, об отсутствии которой немцы сокрушались десятилетиями. С другой стороны, возможности потребления, существовавшие с середины 1950‑х годов и широко рекламируемые, как правило, не могли быть реализованы на одну только зарплату мужа. В 1957 году около 50 процентов работающих женщин заявили, что они «пошли работать», чтобы сделать возможными покупку товаров для дома, приобретение жилья в собственность или чтобы обеспечить более высокий уровень жизни. Церковь, политики и консервативные интеллектуалы осуждали такую «материалистическую» позицию работающих матерей, которые пренебрегали заботой о детях и создавали угрозу для семьи, – но напрасно: обещание процветания и руководящие ценности семейной политики явно противоречили друг другу. Если в 1950 году лишь добрая четверть замужних женщин имели оплачиваемую работу, то эта доля неуклонно росла и достигла в 1961 году 43 процентов. В то же время, однако, в 1960 году еще половина населения ФРГ все еще выступала за запрет женской занятости[73].

Политика правительства Аденауэра также характеризовалась подобными противоречиями. Поощрение многодетной семьи и роли домохозяйки для замужней женщины было в центре многочисленных законодательных мер, но все равно уровень жизни в семьях с тремя детьми в 1960 году не достигал даже двух третей от уровня бездетной пары. Принцип равноправия мужчин и женщин, закрепленный в Конституции, – одно из самых замечательных новшеств конституционного законодательства – столкнулся с социальной реальностью, которая была далека от таких стандартов. В конце концов наиболее дискриминационные нормы были отклонены Федеральным конституционным судом как противоречащие Конституции, например исключительное право мужчины принимать решения касательно работы женщины или в вопросах собственности. С принятием Закона о равных правах 1957 года дальнейшие привилегии мужчин были отменены – с другой стороны, идея «естественного разделения функций» между мужчиной и женщиной осталась, и работа замужних женщин по найму по-прежнему разрешалась только при условии, что она совместима с обязанностями женщины в браке и семье[74]. Здесь намечались очень фундаментальные сдвиги, которые начали ставить под сомнение те модели брака – жена домохозяйка, муж зарабатывает деньги, семья нуклеарная, а воспитание детей преимущественно осуществляет женщина, – которые закреплялись со времен промышленной революции. По мере того как мир труда менялся и доля тяжелого физического труда уменьшалась в пользу офисной работы и в то же время часть традиционного труда домохозяйки все больше облегчалась машинами, менялись также гендерные роли и представления о семье.

Скачок благосостояния в 1950‑х годах происходил аналогичным образом в других странах Западной Европы, но с различиями в скорости и начальном уровне. В 1950 году было только три богатых государства (согласно подсчетам, которые делят европейские государства на четыре группы по валовому внутреннему продукту на душу населения): Дания, Швеция и Швейцария. Западная Германия следовала в третьей группе, примерно на одном уровне с Финляндией, Францией и Австрией. Пятнадцать лет спустя Западная Германия, как и большинство крупных западноевропейских государств, относилась ко второй группе, и только в 1985 году – к первой. Развитие возможностей потребления также следовало этой структуре, причем элементы общества потребления возникли в Великобритании гораздо раньше, чем, например, во Франции или Западной Германии. Однако во всех странах скачок в благосостоянии воспринимался, прежде всего, как событие, характерное для конкретной страны, а также, в первую очередь, как собственная заслуга нации[75]. Влияние экономического подъема на отдельные социальные слои было очень разным. Ведь, несмотря на значительный рост реального дохода, различия в доходах и богатстве изменились незначительно. Если разделить население на пять равных групп (от самых богатых до самых бедных), то в 1950 году члены самой богатой группы имели 45 процентов общего дохода, а самой бедной – 5 процентов. К 1985 году этот дисбаланс изменился незначительно: самые богатые теперь имели 42 процента, самые бедные – 7 процентов, хотя это тоже не германская особенность; Западная Германия в этом отношении находилась примерно в середине Западной Европы. Различия в богатстве были более серьезными: в начале 1960‑х годов два самых богатых процента населения Западной Германии владели 70 процентами производственных активов, то есть компаний, заводов и т. д., и 20 процентами совокупного национального богатства. Только с точки зрения доходов различия начали несколько уменьшаться, начиная с 1970‑х годов; различия между рабочим классом и средним классом несколько сократились, но разрыв с верхними доходами не уменьшился.

Несмотря на такое развитие событий, тезис Шельского о «выровненном обществе среднего слоя», выдвинутый им еще в начале экономического подъема, встретил одобрение. Согласно этому тезису, классовые различия в Западной Германии явно начали нивелироваться, так что все больше и больше можно было наблюдать одинаковые или похожие условия жизни у большинства немцев. Статистическими данными это подтвердить было невозможно; скорее наоборот, статистика со всей очевидностью показывала сохраняющиеся и даже растущие социальные различия. Однако сравнение с веймарскими годами показывает еще и другой аспект. В свое время возмущение неравными условиями жизни подпитывалось видимой разницей между нищетой и безнадежностью нижней половины населения и показным процветанием верхних слоев; в 1960 году разница между нижним и верхним слоями все еще была кричащей, а по некоторым критериям даже большей, чем в 1920‑х годах, но на значительно более высоком начальном уровне. Пятьдесят процентов населения, относившиеся к низшему слою, в большинстве своем, уже не жили ниже прожиточного минимума или близко к нему; их уровень жизни значительно улучшился, и они имели все основания надеяться на дальнейший рост благосостояния. Это сделало социальное неравенство более терпимым в восприятии[76].

ЗАПАД И НРАВСТВЕННОСТЬ

Большинство западногерманских интеллектуалов взирали на масштабы и скорость социальных изменений в 1950‑х годах скептически или отвергали их. Одним из наиболее часто используемых ключевых слов было слово «американизация». Топос о культурной пустоте американизма, его сведение к технике и потреблению, был связан с более старыми моделями восприятия и защиты, которые стали конституирующими для образа США в сознании немецкой буржуазии образования с начала ХX века, но были широко распространены и в таких странах, как Франция или Швейцария. Реальное бессилие европейцев перед лицом американцев, превосходящих их в военном, политическом и экономическом отношении, компенсировалось подчеркиванием европейских традиций в противоположность отсутствию истории у Нового Света и утверждениями о культурной поверхностности американизма в противоположность европейской глубине. Еще до окончания войны массовая культура была очень привлекательной для значительной части населения, и эта привлекательность еще больше возросла с 1950‑х годов, что привело многих консерваторов к страху потери их постулируемой культурной идентичности. Поэтому в 1950‑х годах критика массового общества, потребления и СМИ как шифров культурной эпохи модерна становилась все громче[77].

В качестве антонима «американизму» стали использовать понятие «Запад» (Abendland). В первые послевоенные годы в Германии уже часто ссылались на «возвращение к западному культурному сообществу» как на спасительный вывод из бездуховности нацистской эпохи в сочетании с возвращением к религиозному – настоящее движение рехристианизации, в котором проявилась огромная потребность в надвременных ориентациях и ценностях[78]. В то же время, однако, концепция окцидента также означала одну из основных идеологий холодной войны. После войны, например, историк Герман Аубин, страстный приверженец нацистского государства до 1945 года, в своих работах подчеркивал роль, которую Германия играла в течение тысячи лет как «щит, охраняющий Запад» от славянского натиска с Востока. Однако поражение Германии во Второй мировой войне привело к тому, что эту роль она больше не выполняет, писал Аубин, и потому опасность того, что Европа будет подавлена Востоком, велика как никогда, поэтому необходима обновленная ориентация на идею Запада, ибо это понятие «содержит в себе и память о тех составных частях многовековой общности, которые сегодня кажутся отчужденными от него в результате советизации за железным занавесом». В то же время это понятие заставляет вспомнить, как «тесно эта общность тем, что ныне объединяется для формирования новой Европы, в силу исторического развития связана [с] Германией»[79]. В этом представлении были связаны воедино три идеи: война Германии против Советского Союза как часть вечной борьбы Запада против вечной русскости; немцы как основной народ западной мысли; ориентация на Европу как бастион защиты от большевизма. Картина истории, которую представил Аубин и которая получила широкое распространение, позволяла игнорировать массовые преступления нацистов, равно как и войну и германскую оккупацию на Западе, которые трактовались как конфликт, второстепенный по сравнению с борьбой против русских и вообще как бы внутризападный.

Однако эти упорные попытки оправдывать то, что произошло во время нацистской диктатуры, покоились на шатких основаниях и годились лишь как временная интеллектуальная конструкция. Ведь, в отличие от периода после 1918 года, эти попытки радикальных националистов закрепить за собой некие позиции в истории идей не удалось соединить с нарративом о предательстве, обмане и несправедливом обращении, что придало бы им правдоподобность и эмоциональную силу на несколько поколений.

Более глубоким, чем такие апологетические интерпретации нацизма, было возрождающееся отторжение культурной модерности (но не технического прогресса). Среди ведущих консервативных мыслителей послевоенных лет понятие «техника» обозначало не станки, автомобили или самолеты, а рационализацию жизненного мира, зарождающийся «аппарат», «вторичную систему». Используя то одну метафору, то другую, мыслители этого направления снова и снова сетовали на подчинение великой личности массам, диктату бюрократии, рационализации и цивилизации: благодаря урбанизации, нивелированию социальных различий, постоянному росту населения личность одомашнивается, «словно тигр или орел в клетке», как выразился Ганс Фрайер в 1955 году. Необходимо, считал он, восстать против «фабрики», против цивилизации, против «этих квартир стандартных размеров и этих поездок по стандартным маршрутам, консервированной еды, консервированной музыки и женской униформы из перлоновых чулок». «На отчуждение такой степени можно ответить только возвращением к наследию, из глубинных слоев которого хлынут широким потоком силы, которые наполнят нынешнее засушенное человечество. Каждая толика исконности, связи с родной землей, которую удастся сохранить, пусть даже как инородное тело, между бетонными блоками вторичной системы, каждый закон и право, передающиеся по наследству, являют собой целительный противовес прогрессу и островок человечности, который надо защищать от затопления»[80].

«Защита от затопления», «строительство плотин» от модерной цивилизации – метафоры, часто использовавшиеся в то время; они отражали пугающие тенденции, с которыми сталкивались консервативные представители общественной мысли 1950‑х годов. После победы Запада, который как раз и определялся тем самым «аппаратом» отчуждения буржуазного индивида, эти мыслители видели угрозу окончательной победы культурного модерна. Противостоять ему можно было, по их убеждению, только держась традиции, родной земли, формы и порядка.

Положительным полюсом в системе взглядов Фрайера, а также, с некоторыми различиями, Гелена и Шельского (все трое были в свое время членами партии национал-социалистов) был уже не Третий рейх. Нацистское государство теперь интерпретировалось скорее как неудачная попытка выступить против модерна, используя его средство – массовое общество. Вместо него эти мыслители ориентировались на время до возникновения «вторичных систем»: на некое фиктивное прошлое, из которого нужно было черпать силу и содержание для восстановления великого индивида. Здесь очевидна связь с призывом Фридриха Майнеке к «уютному бюргерскому порядку», якобы царившему до того, как начали действовать цивилизационные эффекты модерна; некоторые из рекомендуемых противоядий также были похожи. Если Майнеке рекомендовал Гёте, то Фрайер рекомендовал «гуманитаристику как образование и как нравственный каркас, как полноту общения, как домашний книжный шкаф и как культ великих мастеров», как точку схода, в которой фокусируется духовность, защищающая от низменных поползновений индустриального общества[81].

Вытекавший из этого политический вывод сделать было легко: против «фабрики», против огрубляющего воздействия цивилизации необходимо построить плотину, последовательно ориентируясь на ценности и структуры позапрошлой эпохи. И именно потому, что техническая индустриализация, которую считали неостановимой, совершалась так быстро, тем более необходимым казалось противодействие связанным с нею проявлениям цивилизации – огрублению людей и превращению их в массы.

Подобные эвокации традиционной буржуазности шли рука об руку с авторитарными представлениями о государстве, с мечтами об укрощении и организации «масс», и, как нетрудно заметить, отсылали к «мышлению в категориях конкретного порядка», характерному для предшествующих десятилетий. Они оставались вирулентными в 1960‑х и начале 1970‑х годов и формировали отправные точки консервативной социальной критики. Их приверженцы интерпретировали и национал-социализм, и коммунизм как варианты массового общества и, таким образом, как подтверждение тех опасений, которые культурные пессимисты в Германии высказывали еще до Первой мировой войны. В политическом плане они образовывали аргументационную основу для отстаивания авторитарной модели общества и государства и выступлений против попыток расширить институционализированную демократию с тем, чтобы обеспечить более широкое участие общества в управлении государством. В культурном плане эта концепция была направлена, прежде всего, против насаждения либеральных концепций в области семьи, воспитания и личной жизни. В этих областях усилия по «строительству плотин» были особенно заметны. Центральную роль играли такие понятия, как «нравственный закон» и «нравственность», под которыми подразумевалась «этика, действующая во все времена, и стабильная константа, не подверженная никаким социальным изменениям», «ментальный якорь стабильности», по словам историка Сибиллы Штайнбахер. Прежде всего, социально исцеляющая сила приписывалась «усвоению понятия о приличиях в области сексуальной морали»: «Что необходимо в связи с нашей общей судьбой в последние десятилетия, – говорилось в лекции фрайбургского преподавателя уголовного права Ешека в 1956 году, – это, прежде всего, мощный уголовный закон, который знает и признает моральные ценности, предполагает существование и обязательность нравственного долга и предъявляет народу, словно в зеркале, улучшенный образ его самого». Распространилось опасение, что исходящие от модерна вредоносные и опасные воздействия уже глубоко проникли в повседневную жизнь германского населения – а потому нужно тем резче им противодействовать[82].

Такие требования касались всех тех явлений, которые считались девиантными, неестественными или характерными для эпохи массового общества: преступность среди несовершеннолетних, молодежные группировки, работающие матери и незаконнорожденные дети, гомосексуальность и сексуальная распущенность; а также комиксы и джаз, иллюстрированные журналы и массовое потребление – короче говоря, все то, в чем проявлялось «пребывание человека в безнадежном плену у аппарата цивилизации»[83].

Отношение бывших нацистских мыслителей, ставших теперь консерваторами, к новообразованному в 1949 году западногерманскому государству тоже было преимущественно критическим и презрительным. Карл Шмитт высмеивал Конституцию ФРГ как «тиранию ценностей», а Эрнст Форстхофф считал, что такое государство, как ФРГ, уже не способно к «духовному самовыражению», поскольку оно не рассматривает и не может рассматривать себя как образование, обладающее «духовной индивидуальностью». Будучи «государством без войны», такая Германия, по его убеждению, больше практически не принимает участия в мировой политике и «должна будет довольствоваться тем, что является уже не субъектом, а только объектом мировой политики». Государство, которое служит лишь экономическому подъему и социальному обеспечению населения, не имеет, по мнению этих консерваторов, реальной цели. «Наша страна экономически жизнеспособна, что она продемонстрировала в последние годы с впечатляющей, хотя порой и несколько тревожащей ясностью, – подчеркивал влиятельный литературный критик Фридрих Зибург. – Но мы не можем гордиться этим; более того, мы даже не чувствуем себя способными ощутить благодарность за это», ведь очевидно, «что у того временного образования, в котором мы живем, нет и не может быть души. Все попытки вселить в нас ощущение реальности ФРГ как нации являются попытками изображать из себя нечто, чем мы не являемся»[84]. Консервативные правые не могли представить себе государство иначе, чем как центр власти. Такое государство, цель которого исчерпывалась материальным благосостоянием его граждан, они могли только презирать.

Но и слева к западногерманскому государству относились крайне критически. Как и правые, левые критиковали его за ориентированность главным образом на экономический рост и социальное обеспечение, но помимо этого их скепсис и неприятие новой республики обосновывались еще и тем, что она не разбиралась открыто с нацистским прошлым, а само ее создание не стало результатом революционного акта. По сути, эта претензия основывалась на их неверной оценке политической роли и позиции населения Германии в нацистский период, согласно которой германский народ – или рабочий класс – только и ждал падения национал-социализма и жаждал смести старые элиты, чтобы затем собственными силами и по собственному праву создать демократическое и социально справедливое общество, но этому помешали западные державы и боннские политики. Учитывая статистически заметный уровень одобрения Гитлера и его государства, такая картина истории была основана на чистом выдавании желаемого за действительное, и тем не менее она оказалась весьма живучей.

С другой стороны, после 1945 года широко распространенное ощущение, что теперь, после самой ужасной из всех катастроф, возникнет, даже не может не возникнуть, новая, настоящая демократия, очищенная от наносов прошлого, было столь же сильным, как и разочарование реальностью ФРГ, которая по сравнению с этим казалась серой и невзрачной. Однако стало очевидно, что, ввиду политической неопытности немцев, преимущественно институциональная концепция демократии и авторитарное понимание государства, которые были характерны для концепции Аденауэра, могут рассматриваться и как стадия развития в процессе обучения. Привыкание к функционирующей партийной демократии, постепенное изучение правил игры и функционирования парламентаризма и плюрализма оказались необходимым условием для постепенной трансформации, наконец, для расширения и критики модели демократии, установленной в 1949 году.

Но в конце 1950‑х годов до этого было еще далеко. После создания государства, организованного американцами, западные немцы добились огромного прогресса в политическом, экономическом и социальном плане. Стабильность западногерманского государства, тут Форстхофф был прав, была «позаимствована у индустриального общества» – ибо чем бы это государство было без экономического подъема? В конце 1950‑х годов еще не было предрешено, удастся ли, помимо экономического процветания, стабилизировать государство и общество на новой основе и установить в обществе новый консенсус, подтвержденный опытом и традициями.

Таким образом, страна в культурном отношении ориентировалась на фиктивную модель буржуазного прошлого, что позволяло, по крайней мере временно, компенсировать значительную динамику изменений в политике, экономике и обществе. Это было источником особой ригидности, которую позже описывали как важнейшую характеристику тех лет. Одновременно это общество укрыло свое собственное участие в массовых преступлениях Третьего рейха защитным лаковым слоем, предполагая нормальность и отсутствие предпосылок. Но было неясно, сможет ли эта стратегия сокрытия и маскировки сохраниться в долгосрочной перспективе. И наконец, вопрос о национальном будущем немцев также был открыт. И здесь можно было предвидеть, что на выбранном пути далеко не уедешь: постоянная холодная война вряд ли была приемлема, учитывая связанные с ней риски, а признание системы двух государств было явно политически неприемлемо для большинства.

Таким образом, с одной стороны, состояние в начале 1960‑х годов не было достаточно стабильным в плане внешней политики, общества и культуры, чтобы обеспечить долгосрочную стабильность. С другой стороны, новое государство было институционально стабильным и обеспечило западным немцам безопасность и экономическое благополучие, как никогда ранее с 1914 года. Учитывая политические альтернативы, которые уже были, а также те, которые можно было наблюдать в ГДР в то же время, сохранение достигнутого было наиболее очевидным вариантом. Лозунг предвыборной кампании Аденауэра в 1957 году – «Никаких экспериментов» – лаконично формулировал эту дилемму: благодаря умению трудиться и большому везению, вопреки всем ожиданиям, западные немцы добились большего, чем можно было себе представить. Поэтому вывод о том, что лучше ничего не менять, казался правдоподобным.

13. СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

КОММУНИСТИЧЕСКИЙ ПРОЕКТ

Строительство социализма в ГДР было не только элементом политики расширения и стабилизации Советского Союза в холодной войне. С точки зрения германских коммунистов, оно оправдало и надежды человечества, и историческую закономерность, и только на этом фоне можно понять развитие ГДР. Этот марксистский взгляд на историю основывался на трех положениях[1].

История человечества протекает в классовой борьбе, а с момента индустриализации – в форме борьбы между буржуазией и пролетариатом. Такова отправная точка. В этом конфликте рабочего класса, то есть подавляющего большинства народа, с собственниками средств производства и их политическими и интеллектуальными помощниками рабочее движение выработало социализм как радикальную альтернативу буржуазному обществу. В Германии, как и в других промышленно развитых странах, кризис буржуазного общества на рубеже веков породил убеждение левых в том, что социализм может быть скоро достигнут, причем революционным путем. Борьба между революционным трудом и правящим классом обострилась во время Первой мировой войны, когда революционная партия коммунистов отделилась от германской социал-демократии после того, как та одобрила империалистическую войну, согласившись на военные кредиты. В то же время в России царская система была свергнута большевиками и было создано первое рабочее государство. Согласно марксистской концепции истории, классовая борьба приобрела мировые политические масштабы, поскольку во всех промышленно развитых государствах появились революционные коммунистические и социалистические партии, бросившие вызов капиталистическим обществам.

Первая попытка, в 1918–1919 годах, установить социализм потерпела неудачу в Германии, как и в других странах. Однако в ходе мирового экономического кризиса, начавшегося в 1929 году, ситуация вновь обострилась. Для подавления постоянно растущего революционного рабочего движения, экономические и политические элиты Италии, Германии и других стран отказались от прежней парламентской формы правления и прибегли к инструменту открытой диктатуры, которую они установили с помощью фашистских массовых партий – в Италии в форме фашизма Муссолини, в Германии в форме гитлеровского фашизма, под эгидой которого было разгромлено рабочее движение и развязана Вторая мировая война. Здесь, однако, оказалось, что советская власть уже достаточно сильна, чтобы противостоять нападению нацистской Германии и выиграть войну.

После победы над нацистской Германией СССР, вопреки сопротивлению западных держав, начал строить социализм на основе коммунистических движений в освобожденных Советской армией странах. В Германии это стало возможно только в оккупированной Советским Союзом зоне из‑за создания Соединенными Штатами западногерманского государства. Но поскольку победа социализма – это не проявление исторической случайности, а выражение исторической закономерности, то, по твердому убеждению коммунистов, пройдет совсем немного времени, прежде чем социализм одержит победу во всей Германии и Европе. Поэтому для коммунистов не имело решающего значения, получат ли они большинство на выборах. Они называли свое правление «демократическим», даже если против них было подавляющее большинство. Те, кто не пошел за ними, просто еще не понимали, по мнению коммунистов, что только при социализме могут быть представлены реальные интересы большинства людей. Ужасы национал-социалистического правления, по их убеждению, окончательно доказали, что капиталистический и империалистический порядок имеет ужасные последствия и должен быть уничтожен. И разве не коммунисты были единственными, кто распознал истинный характер нацистского варианта фашизма и кто заплатил самую большую цену кровью в сопротивлении? Кто выступает против фашизма, тот, следовательно, должен быть сторонником социализма, считали они, поэтому не может быть никаких веских причин против социализма – ведь он выступал не только за борьбу с фашизмом, но и за идеи освобождения людей от зависимости и нужды, справедливости, равенства и мира. Тот, кто выступает против такой идеи, выступает против всех добрых и благородных принципов, и ему необходимо любой ценой воспрепятствовать.

Для того чтобы установить социализм в Германии, необходимы были три вещи: во-первых, необходимо было стабилизировать власть рабочего класса, воплощенную в партии рабочего класса. Первоочередной задачей было устранить классового врага от власти. На момент создания ГДР, в восприятии германских коммунистов, многие из этих целей уже были достигнуты с помощью советской военной администрации. Денацификация уничтожила не только нацистских функционеров, но и, по мнению коммунистов, их сторонников и бенефициаров, и отбросила буржуазию далеко назад. И действительно, коммунисты в немецких администрациях повсеместно занимали решающие позиции; благодаря слиянию с СДПГ они имели также солидную массовую базу. Во-вторых, полная отмена частной собственности на средства производства была необходима для установления социализма, особенно в промышленности и сельском хозяйстве. Для этого к 1949 году уже были созданы важнейшие предпосылки: банки и бо́льшая часть частных промышленных предприятий были национализированы, крупные землевладельцы экспроприированы; дальнейшие шаги должны были последовать быстро. В-третьих, необходимо было изменить сознание народа – через просвещение, культурное образование и борьбу с вредными влияниями извне. Борьба на этих трех уровнях еще далека от завершения. Скорее, классовая борьба будет продолжаться до полной победы над врагом и достижения социализма.

Нужно примерно представлять себе эти (здесь очень грубо очерченные) взгляды убежденных коммунистов в 1949–1950 годах, чтобы понять многочисленные противоречия и разочарования, а также устремленный в будущее энтузиазм и фанатизм сторонников и кадров коммунистического движения в ГДР. Их уверенность в том, что посредством социализма они стремятся к исторически необходимой и неизбежной цели – обществу социального равенства и справедливости, – сочеталась с осознанием того, что они были единственными, кто понял природу национал-социализма уже на ранней его стадии и последовательно боролся с ним. Эта связь – социализм и антифашизм – была специфической легитимацией ГДР, а также причиной готовности кадров держаться за убеждение, что они преследуют правильную цель и знают путь к ней, несмотря на постоянные неудачи и неоднократные провалы. В патетически решительной манере, характерной для коммунистических поэтов, Йоханнес Бехер резюмировал эти основные убеждения следующим образом:

Вы знали, что́ это значит —

Выбрать трудный путь.

По обочинам этого пути

Лежало много трупов.

Но мы знали:

Мы должны воскреснуть.

Свободная немецкая земля

Была целью нашего чаяния.

И вот, великое свершилось.

Люди сами создают свою жизнь.

Пусть труден был путь,

Вздымается ликование.

Знайте, какова ваша власть!

Власть дана вам,

Чтобы вы никогда, никогда больше

не выпустили ее из рук![2]

Однако марксистская уверенность неоднократно смешивалась с краткосрочными расчетами и тактическими соображениями. Обобществление частной собственности на средства производства, отстранение классовых противников от власти, перевоспитание народа – коммунисты неуклонно следовали этим целям. Но, когда этого требовали обстоятельства, допускалось и замедление процесса общественного перерождения. Это привело к характерному для истории ГДР чередованию фаз идеологической и политической жесткости и фаз отступления.

Особое значение имела политика КПСС, которой германские коммунисты следовали беспрекословно и до самоотречения. Если вспомнить о чрезмерности сталинского культа личности и об экономическом и политическом абсурде, связанном с этой преданностью, то формирующая сила партийной преданности становится еще более очевидной. Хотя руководство СЕПГ и рассматривало систематическую экономическую эксплуатацию сначала советской зоны оккупации (СОЗ), а затем и ГДР Советским Союзом как исторически законную ввиду ущерба, нанесенного немцами СССР, ему было очень трудно объяснить это собственному населению. Кроме того, стабилизации ГДР в первые годы противостоял СССР, чья внешнеполитическая стратегия была нацелена на предотвращение появления на Западе Германии с американским доминированием больше, чем на укрепление социалистической части Германии. Это привело для руководства СЕПГ к шизофренической ситуации: с одной стороны, с помощью Советской контрольной комиссии в Германии (СКК), преемницы Советской военной администрации в Германии (СВАГ) после провозглашения государства, оно продолжало осуществлять социалистическую трансформацию общества ГДР. С другой стороны, ГДР была до 1955-го, если не до 1961 года, государством лишь условно – пока Советский Союз все еще считал создание нейтральной общегерманской республики перспективным или даже возможным вариантом. До этого момента политика СЕПГ обязательно ориентировалась, в том числе программно и пропагандистски, на воссоединение, что на разные лады варьировалось в ходе различных национальных кампаний. Причем это противоречие не было привилегией только восточногерманского государства. В ФРГ политика безоговорочной ориентации на Запад, исключающая воссоединение под иной, чем Запад, эгидой, также сопровождалась патетической риторикой о национальном единстве[3].

СОВЕТИЗАЦИЯ

Экономические преобразования имели приоритет в строительстве социализма в ГДР и должны были проводиться строго по модели Советского Союза. Это означало, во-первых, централизованную плановую экономику; во-вторых, подавление и в конечном итоге ликвидацию частного предпринимательства, особенно в промышленности, но и в ремесле и торговле; в-третьих, упор на создание тяжелой промышленности, при этом отход производства потребительских товаров на второй план; и, в-четвертых, коллективизацию сельского хозяйства и создание крупных агропромышленных комплексов. Теперь эти цели активно преследовались, и примерно через десять лет они были в основном достигнуты. Однако для них были характерны сильные колебания, прежде всего политически продиктованные ускорения и замедления темпов преобразований в зависимости от того, насколько сильное сопротивление формировалось в обществе и какова была позиция советского правительства по отдельным мерам.

Экономические условия во время основания ГДР были чрезвычайно сложными. Оккупированная Советским Союзом часть Германии не только была отделена от своей восточной, сельскохозяйственной глубинки, но и не имела ни крупных центров тяжелой промышленности, ни необходимого сырья, прежде всего угля или руды. Кроме того, традиционные торговые отношения с Западом были прерваны, и в отличие от западной части страны, ГДР не имела на своей стороне богатой, хорошо финансируемой страны, такой как США, а только СССР, истощенный войной и ненасытный, что касается репараций. Бремя репараций в ГДР было почти в шестьдесят раз выше, чем на Западе, и составляло 1349 марок на душу населения. Значительная часть отраслей промышленности, существовавших в СОЗ к концу войны, была демонтирована, как описано выше, включая три четверти металлургии и автомобильного, инструментального и локомотивного производства. Кроме того, для товаров, производимых в ГДР, не существовало такого же восприимчивого рынка, каким была Западная Европа для ФРГ, поскольку страны восточного блока, объединенные в Совет экономической взаимопомощи (СЭВ), в который с сентября 1950 года входила и ГДР, имели низкую покупательную способность и постоянно страдали от еще больших экономических проблем, чем ГДР[4].

Были, конечно, и положительные предпосылки. Например, во время войны в центральной Германии, защищенной от воздушных налетов, было построено множество новых оружейных заводов. Особенно в химической промышленности, точной механике и оптике здесь имелись высокотехнологичные промышленные предприятия. В свете этой исходной ситуации решение руководства СЕПГ сконцентрировать все силы на создании комплексной тяжелой промышленности по советскому образцу имело особенно далекоидущие последствия. Ведь таким образом и без того скудные ресурсы шли на строительство доменных печей и металлургических заводов, в то время как не осуществлялись необходимые инвестиции в современную и конкурентоспособную химическую и оптическую промышленность. Более того, основные материалы для запланированных центров тяжелой промышленности должны были импортироваться из социалистических зарубежных стран, поэтому их строительство оказалось чрезвычайно дорогостоящим.

Коммунистическая критика капитализма была нацелена не только на социальное неравенство и несправедливость, но и на отсутствии планирования в рыночной экономике: анархический, иррациональный характер современного капитализма был причиной регулярных кризисов перепроизводства, ввергающих миллионы людей в страдания, что недавно ярко продемонстрировал мировой экономический кризис, – это убеждение разделяли далеко не только коммунисты и им сочувствующие. Вывод о том, что экономика отныне должна планироваться и рассчитываться единообразно, как и все остальные сферы общественной жизни, нашел отражение и в партийных программах социал-демократических или христианских партий на Западе. И разве социалистическая плановая экономика не превратила отсталую Россию в СССР, одну из самых могущественных стран мира всего за одно поколение, в страну, чья экономика вооружений оказалась даже выше, чем у нацистской Германии? Введение плановой экономики в ГДР, начавшееся уже в первые послевоенные годы, не встретило значительного сопротивления в обществе, даже со стороны блоковых партий, чье и без того ограниченное политическое влияние, впрочем, все больше таяло. Согласно первому пятилетнему экономическому плану, объем промышленного производства должен был к 1955 году удвоиться.

Проблемы и противоречия в плановой экономике стали очевидны уже с самого начала. Во-первых, не существовало исторических прецедентов социалистической трансформации развитой индустриальной страны. Поэтому исход этой операции на живом пациенте был весьма неопределенным, тем более что эксперимент проводился политиками, не имеющими достаточных экономических знаний и хозяйственного опыта. Во-вторых, претензии СЕПГ на лидерство вскоре привели к появлению огромной бюрократии планирования, особенно в экономике, которая централизованно регулировала даже второстепенные индивидуальные вопросы и не оставляла отдельным предприятиям возможностей для гибких решений. В-третьих, целевые показатели, выполнение которых было обязательно, привели к приоритету чисто количественного роста, а поскольку интересы клиентов и потребителей в этой системе рассматривались только как подчиненные, то стимулы для качества продукции и технических инноваций отсутствовали. И в-четвертых, примат тяжелой промышленности был связан с игнорированием индустрии потребительских товаров, вследствие чего снабжение населения в течение многих лет оставалось совершенно недостаточным.

Голод послевоенных лет был преодолен и в ГДР, но дефицит, продовольственные карточки и черный рынок продолжали определять повседневную жизнь. Нормированные основные продукты питания в магазинах государственной торговой организации (Handelsorganisation) были очень дешевыми, зато цены на все остальные товары были весьма высоки. Проблемы со снабжением оставались отличительной чертой экономики ГДР и источником недовольства населения вплоть до конца существования государства. Но это был и вопрос сравнительных стандартов. Ведь по сравнению с другими государствами восточного блока и особенно с Советским Союзом, условия жизни в ГДР даже в начале 1950‑х годов оставались довольно благоприятными. Однако восточная половина разделенной Германии всегда соизмеряла себя с экономикой западной части, которая с 1953 года столь невероятно расцвела. Экономика ГДР так и не смогла выиграть это соревнование вплоть до 1989 года.

Тот факт, что цели роста вскоре оказались завышенными, можно объяснить недостаточным опытом работы с механизмами централизованного экономического планирования. Слишком низкая производительность труда, с другой стороны, в значительной степени была обусловлена устаревшим, неадекватным оборудованием и нехваткой основных материалов, но в не меньшей степени – слишком низкой трудовой отдачей. Идея заключалась в том, что готовность рабочего класса трудиться все усерднее должна была проистекать из убеждения, что они работают во имя социализма и собственных интересов. Но первые сдельные системы были созданы уже в 1947 году, и переход на сдельную оплату сопровождался масштабными пропагандистскими кампаниями по повышению производительности труда. В подражание советскому «стахановскому движению» шахтер Адольф Хеннеке пропагандировался как пример нового, социалистического отношения к труду: 13 октября 1948 года он перевыполнил норму труда на 387 процентов. С тех пор 13 октября отмечался как «День активистов», когда награждались рабочие, значительно перевыполнившие план. Однако на практике трудовые стандарты, навязанные централизованным экономическим планированием, то и дело становились предметом споров, тем более что недавно созданное Объединение свободных германских профсоюзов (FDGB) функционировало не как представитель рабочих, а как передаточный ремень партии в рабочих коллективах, и поэтому у рабочих практически не было возможности влиять на формирование стандартов[5].

Широкомасштабный переход промышленности в «народную собственность» уже в 1952 году охватил около 75 процентов предприятий с примерно 85 процентами промышленного производства. Тем более сильное давление оказывалось на оставшиеся частными промышленные предприятия с целью передачи их бизнеса кооперативам или государству. Но частные ремесленные предприятия и торговые компании все же были пока пощажены. То же происходило и в сельском хозяйстве: пропагандируемое объединение индивидуальных хозяйств в сельхозкооперативы встретило сопротивление со стороны крестьян, многие из которых только что получили землю от «юнкеров» и крупных крестьян, экспроприированных после 1945 года. Поэтому коллективизация сельского хозяйства была пока отложена[6].

Не только в экономической политике, но и в обеспечении и расширении власти СЕПГ в первые три года после основания государства, руководство режима во многом равнялось на советскую модель. Партия создала собственный инструмент власти в виде военизированной Народной полиции и агентурную сеть «Службы государственной безопасности» (Штази), которая, конечно, сначала была направлена на «врагов» в других западных странах, особенно в ФРГ, и только потом преимущественно на собственных граждан. Внутренние политические противники преследовались с максимальной жестокостью, а число политических заключенных держалось в секрете; в 1952 году оно, вероятно, составляло несколько десятков тысяч человек[7].

СЕПГ ужесточила свой курс и внутри партии. В 1948 году впервые была проведена масштабная «партийная чистка», в ходе которой искали в основном сторонников «социал-демократизма» – «людей Шумахера», которых исключали из партии, а иногда и преследовали по суду. Кроме того, была вновь реформирована партийная структура. Политбюро, центр власти, состоящий из нескольких человек, был поставлен над партийным президиумом. Многоголосие, инакомыслие, даже «фракции» больше не допускались. Вальтер Ульбрихт как генеральный секретарь СЕПГ был неоспоримым лидером; в этом отношении СЕПГ также взяла за образец сталинский Советский Союз. Собственно правительство играло в этой системе подчиненную роль. Министерства и ведомства были всего лишь исполнительными органами партийного руководства. Выборы в октябре 1950 года – с «единым списком» и «открытым голосованием» – дали 99,7 процента голосов за единый список Национального фронта при 98-процентной явке. Партии «блока» служили лишь псевдоплюралистической бутафорией и не имели влияния, парламент был чисто одобряющим органом, а судебная власть была полностью подчинена партии. Всего через год после основания ГДР новое государство было лишено всех демократических атрибутов и представляло собой диктатуру советского образца.

Уже летом 1950 года в СЕПГ началась очередная кампания внутрипартийной чистки, направленная против реальных и мнимых оппозиционных течений, аналогичная той, что проводилась в других странах Восточного блока. Главными противниками после разногласий между Советским Союзом и Югославией во всех странах советской сферы влияния стали «титовцы», но все чаще и партийные функционеры еврейского происхождения, так называемые «космополиты», которые в сталинском воображении боролись против советской власти как агенты сионизма мирового масштаба. Были подготовлены показательные судебные процессы в СССР, а также в Чехословакии, Болгарии, Венгрии и Польше – и в ГДР, где в центре нападок оказался еврейский коммунист Пауль Меркер, вернувшийся из изгнания. Он требовал возврата имущества, награбленного нацистами у еврейских владельцев, что противоречило главной цели – экспроприации частной собственности на средства производства. Эта кампания против Меркера и других была окрашена явными антиеврейскими обертонами, как это было в СССР и Чехословакии, где «заговорщики» из окружения еврейского коммуниста Сланского были отданы под суд. К осени 1951 года из СЕПГ было исключено 175 тысяч членов[8].

Вскоре эти непрекращающиеся подозрения и разоблачения вражеских агентов выказали явные признаки потери реальности и паранойи. Впрочем, сходно обстояло дело и в Америке, которую потрясли сенатские комитеты Маккарти против коммунистической деятельности; преследование коммунистов в ФРГ также приобрело в это время совершенно истерические черты. Очевидно, что в коммунистических системах тут сказывались не только особенности холодной войны, особенно во времена корейского кризиса, но и определенные структурные причины. Если что-то не получалось, если запланированные цели не достигались, если росло сопротивление, это объяснялось не неверной линией партии, по определению непогрешимой, а ошибками отдельных людей или кознями внутренних и внешних врагов. В этом отношении непрекращающийся поиск врагов и шпионов, как в СССР, так теперь и в ГДР, снова и снова подтверждал принципиальную правоту линии партии и необходимость устранения врагов, виновных во все еще имеющихся недостатках. Поэтому «ошибки» и «враги» были важнейшими легитимирующими фигурами для объяснения неудач и провалов.

Третий решающий шаг в становлении социализма – изменение сознания людей путем просвещения, культурного воспитания и борьбы с вредными влияниями извне – изначально был связан в первую очередь с образовательной политикой. Необходимо было воспитать новую, социалистическую интеллигенцию, которая бы вышла уже в основном из рабочего класса и крестьянства. Этой цели служили, например, «рабоче-крестьянские факультеты», студенты которых получали высшее образование на ускоренных курсах, а после учебы должны были занять руководящие должности, освободившиеся в результате денацификации, репрессий или бегства старой элиты. Детям буржуазии ставились дополнительные препоны, и уже в 1954 году дети рабочих и крестьян составляли 53 процента учащихся. В то же время преподавание профильных предметов и политическая подготовка ставились на один уровень, поскольку политическое перевоспитание и, в частности, идеологическая ориентация молодого поколения стали основой и центром всех усилий образовательной политики. Новые учебные программы ориентировали образование на научный социализм, школьные учителя должны были пропагандировать на уроках «ведущую роль партии», а основы марксизма-ленинизма стали обязательными в университетах[9].

Культурная политика также была полностью подчинена этой цели: антифашизм являлся обязательным ориентиром при работе с демократическим культурным наследием. Помимо реакционной и фашистской культуры, главным врагом все чаще становилась американская «упадническая культура», к которой относились джаз, жевательная резинка и поп-музыка, а также абстрактная живопись и «формализм», под который подверстывались любые стилистические эксперименты. Летом 1950 года СЕПГ определила прогрессивную культурную политику как борьбу «против антинародных теорий космополитизма, буржуазного объективизма и американского культурного варварства». Этим вариантам устаревших культурных традиций противостоял социалистический реализм, который полностью отказался от формальных экспериментов и абстракций и должен был отображать реальность социалистического строительства[10]. Бросаются в глаза параллели между неприятием СЕПГ абстрактного искусства и американской повседневной и молодежной культуры и очень похожей критикой американизации и уплощения германской национальной культуры, которую в то же время практиковали консерваторы в Западной Германии. В обоих случаях гнев был направлен против тенденций плюрализации и индивидуализации, культурного экспериментирования и коммерциализации – в конечном итоге против культурной эпохи модерна, которой здесь и там противостояли понятия долга, субординации и воспитания.

Все эти меры по строительству социализма, однако, продолжали подчиняться советской внешней политике, которая в марте 1952 года с «нотой Сталина» предприняла еще одну отчаянную попытку предотвратить включение Западной Германии в западную экономическую и оборонную орбиту и создать нейтральную общенемецкую Германию. Хотя пропаганда СЕПГ преуспела в национальной фразеологии, было слишком ясно, что реализация советских предложений поставит ГДР под угрозу. Но когда Запад отверг советское предложение о воссоединении, это давление ослабло, и руководство СЕПГ решило, что пришла пора перейти в наступление. В июле 1952 года партия объявила о начале «планового строительства социализма в ГДР», что означало и демонстративное утверждение независимости восточной республики, и значительное ускорение преобразований. Этот рывок вперед следовало понимать и как реакцию на все еще низкое экономическое развитие, поскольку, по убеждению руководства СЕПГ, эта сложная ситуация была вызвана главным образом излишними компромиссами с осторожным, «народно-демократическим» курсом первых лет. Теперь борьба против «враждебных сил» должна ужесточиться, решило руководство СЕПГ, опираясь на Сталина с его курсом на «усиление классовой борьбы»[11].

Поэтому СЕПГ объявила о создании национальных вооруженных сил, учредила «заводские дружины» в качестве военного резерва и укрепила государственный централизм, распустив земли и заменив их пятнадцатью административными округами. В экономической сфере предстояло широко развернуть коллективизацию сельского хозяйства. На все еще существующие частные предприятия в промышленности, а теперь и в ремесле и торговле оказывалось давление с помощью повышения налогов и даже изъятия продовольственных карточек. СЕПГ «сражалась» на всех фронтах.

Усиленно коллективизируя сельское хозяйство, партийное руководство прибегало и к уголовному преследованию и экспроприации крестьян, выступавших против объединения в сельхозкооперативы. Согласно новому закону, нарушение «народной собственности» каралось большими штрафами; в течение нескольких месяцев более десяти тысяч человек были наказаны за это едва поддающееся определению правонарушение. В то же время началась кампания против протестантской церкви. «Молодая община» (Junge Gemeinde), широко распространенная среди старшеклассников и студентов, составила сильную конкуренцию государственному FDJ и теперь была криминализирована как «незаконная агентурная и шпионская организация». Около трех тысяч молодых людей были исключены из школ, многие студенческие пасторы и лидеры молодежных групп арестованы и обвинены в «подстрекательстве к бойкоту»[12].

Последствия нового, сурового курса оказались фатальными. Число побегов из ГДР приняло драматические масштабы, а неприятие политики СЕПГ стало по нарастающей проявляться в городах, на селе, в школах и даже в партячейках. Кроме того, экономические трудности продолжали нарастать: одновременное наращивание армии, огромные инвестиции в тяжелую промышленность и коллективизация сельского хозяйства давили тяжелым бременем на экономический потенциал страны – только на вооружение и содержание армии уходило около десяти процентов государственного бюджета. Главной проблемой по-прежнему оставалась недостаточная производительность труда, которая (при всей сложности точного расчета) достигала примерно половины уровня Западной Германии. Весной 1953 года партийное руководство сочло кризисное развитие экономики настолько угрожающим, что решилось на радикальные меры: резкая экономия, повышение цен на нормированные продукты питания и, прежде всего, значительное повышение трудовых норм должны были в долгосрочной перспективе улучшить экономическое положение страны[13].

ПУТЬ ОТ 17 ИЮНЯ К 13 АВГУСТА

В этой сложной ситуации смерть Сталина застала руководство СЕПГ врасплох. Советский Союз возглавило сначала коллективное руководство. Берия, глава секретной службы, сталинский палач, ответственный за смерть и рабский труд миллионов людей, теперь предпринял первые шаги по десталинизации: были освобождены более миллиона заключенных ГУЛАГа, а сами репрессивные органы подвергнуты реорганизации. Новое руководство решило устранить вопиющий дефицит в СССР путем активизации сектора производства потребительских товаров и проведения дальнейших экономических реформ. Однако Берия был арестован в июне 1953 года и казнен в декабре того же года. Прошло более трех лет, прежде чем новый сильный человек Советского Союза, Никита Хрущев, после непрозрачной борьбы за власть утвердился в качестве партийного лидера. Послесталинская оттепель в советской политике продолжилась[14].

Эти радикальные изменения немедленно отразились на ГДР. Новое руководство КПСС уже через несколько дней после смерти Сталина прямо заявило германским товарищам, что политика усиления классовой борьбы, которую проводил Сталин, привела к дестабилизации ГДР и что политика «нового курса» распространяется и на ГДР. Для «оздоровления ситуации в Германской Демократической Республике» оно потребовало прекратить и повернуть вспять вытеснение частных предпринимателей, расширить индустрию потребительских товаров, замедлить темпы коллективизации, прекратить борьбу с церковью, укрепить «законность и гарантию гражданских прав»[15]. Результатом стало полное замешательство в Восточном Берлине, и в адрес Ульбрихта быстро раздались первые обвинения в «ошибках» прошлого. Через несколько недель руководство СЕПГ объявило о некоторых послаблениях в соответствии с указаниями из Москвы: темпы коллективизации решено было замедлить, повышение налогов на частных предпринимателей, экспроприации и аресты должны были быть отменены, члены «Молодой общины» были освобождены из тюрем, а исключенные студенты допущены к занятиям.

После «обострения классовой борьбы» наступила фаза «отхода» (Zurückweichen): объявленный СЕПГ «новый курс», однако, отнюдь не оправдал тех ожиданий, которые были вызваны у населения сообщениями о переменах в СССР; в частности, не было отменено повышение трудовых норм. Руководство СЕПГ не обращало внимания на вести о растущем недовольстве среди рабочих, поступавшие в течение нескольких недель. Когда даже партийная газета «Нойес Дойчланд» критически отозвалась о внедрении повышения стандартов в строительной промышленности Берлина, это было истолковано как сигнал.

Народное восстание 17 июня 1953 года пронеслось над диктатурой СЕПГ подобно буре. Тот факт, что накануне руководство партии поспешно отозвало повышение трудовых нормативов, практически не был замечен населением. Самой примечательной была скорость, с которой забастовки и демонстрации распространились по всей стране, начавшись со строителей бульвара Шталиналлее в Восточном Берлине. Цели протестов расширились так же быстро – от критики стандартных повышений до требований свободных выборов и отставки правительства. Протесты прошли в 242 городах и поселках, в забастовках и демонстрациях приняло участие около полумиллиона человек. Во многих местах были распущены сельхозкооперативы, а в нескольких городах здания партийных комитетов были взяты штурмом. На несколько часов руководство СЕПГ потеряло контроль над страной. Народная полиция оказалась бессильной, а попытки умиротворения по государственному радио успеха не имели. Вместо этого граждан ГДР о происходящем информировала западноберлинская радиостанция РИАС[16].

Промышленный треугольник Галле-Лейна-Мерзебург был одним из центров восстания. 17 июня начали забастовку 3 тысячи рабочих завода в Лейне, и их число быстро перевалило за 20 тысяч. Хотя руководство СЕПГ уже отозвало требование о повышении норм, требования бастующих работников химической промышленности уже давно вышли за эти рамки. Они прошли многолюдным маршем до Галле и взяли штурмом городские тюрьмы и здания горкома СЕПГ. Во второй половине дня 60 тысяч человек собрались в центре Галле. Их требованиями были отставка правительства, свободные выборы, освобождение политических заключенных и воссоединение Германии. Ранним вечером появились первые советские танки, толпа рассеялась, и сразу же началась охота советской тайной полиции и госбезопасности на лидеров забастовки. Химические заводы в Лейне и Буне были оккупированы советскими войсками. Работы там возобновились 20 июня. Однако четыре недели спустя в Лейне началась еще одна забастовка, в которой приняли участие 5000 рабочих. Она тоже была подавлена. Пресса ГДР ни словом не обмолвилась об инцидентах в промышленных районах центральной Германии. Но даже на Западе обо всем масштабе восстания стало известно лишь после 1990 года[17].

Уже утром 17 июня Советская контрольная комиссия (СКК) объявила чрезвычайное положение и начала вооруженное подавление восстания. Когда советские танки въехали в центры городов, демонстрации быстро сошли на нет. 18 июня восстание было подавлено, хотя отдельные протесты продолжались и в последующие дни. Начались масштабные аресты: три тысячи человек были арестованы советскими войсками и более десяти тысяч – властями ГДР в последующие недели. Было убито около пятидесяти демонстрантов, двадцать из которых были расстреляны на месте, а также, вероятно, двадцать советских солдат, которые отказались принять меры против демонстрантов.

Восстание 17 июня затронуло все слои населения, но прежде всего это было одно из крупнейших рабочих восстаний в новейшей истории Германии; две трети арестованных были рабочими. Их недовольство экономическими условиями и неприятие диктатуры СЕПГ были неоспоримыми движущими мотивами этого восстания. Время восстания имеет большое значение: смерть Сталина, новый многообещающий курс в СССР, недостаточность реформаторских усилий руководства СЕПГ, наконец, повышение трудовых нормативов, но прежде всего очевидная неуверенность режима перед лицом событий в Москве – все это побудило людей выйти на улицы против заметно ослабевшего режима. Этот расчет на слабость правителей оказался верным, что касается руководства ГДР: партийное руководство и власти были парализованы перед силой восстания. Только ввод советских танков спас диктатуру СЕПГ.

Потребовалось много времени, чтобы ситуация в ГДР вновь стабилизировалась после восстания, и во многих отношениях СЕПГ так и не смогла полностью оправиться от этого потрясения. Здесь было слишком очевидно, что правление СЕПГ встретило подавляющее неприятие среди народа и особенно среди рабочего класса. Даже стремительно растущее число беженцев указывало на утраченное доверие: только в 1953–1956 годах из ГДР на Запад уехало более миллиона человек – надежный индикатор настроений в стране[18].

Таким образом, 17 июня внесло ясность: во-первых, никто больше не мог усомниться в том, что режим СЕПГ был диктатурой меньшинства, а не правлением народа, что бы под этим ни понималось. Во-вторых, СССР продемонстрировал готовность к прямому вмешательству при малейшей угрозе его власти и намерение обеспечить власть СЕПГ даже военными средствами; это гарантировало безопасность партийного руководства и подавляло любые мысли об открытом восстании на десятилетия вперед. И в-третьих, США не вмешались в конфликт, тем самым подтвердив, что даже в конфликтных ситуациях они признают разделение сфер интересов и придерживаются соглашений четырех держав. Что бы ни говорила пропаганда, СССР мог быть спокоен: военная интервенция Запада в ГДР не предвиделась.

Во время восстания руководство СЕПГ по-прежнему использовало лозунг, что это было не что иное, как «фашистский переворот», и это оставалось официальной формулировкой до 1990 года. Но эта классификация лишь скрывала степень недоумения и разочарования в своей собственной базе – рабочем классе. Ибо внутри страны было слишком хорошо известно, кто и против кого проводил демонстрации. Возникшее (или укрепившееся) недоверие к собственным рядовым членам так никогда и не исчезло у руководства СЕПГ до конца его правления. «Надежде, должно быть, трудно противостоять июньскому опыту», – говорил после событий 17 июня герой пролетарского романа партийного конформиста Германа Канта, а для будущего это означало: «Берегись, будь бдителен, будь начеку, никакого легковерия, никакого ленивого либерализма, никакого романтизма, борьба еще не закончена, не бойся упрека в узости, если это значит: ни пяди земли врагу и никогда больше ни одного шанса для еще одного июня»[19].

Однако тот факт, что население восстало против плохого снабжения, дефицита товаров и злоупотреблений властью со стороны партии, подтверждался внутри страны в многочисленных отчетах от партячеек, а также от Штази. Одна из руководительниц Политбюро СЕПГ жаловалась, что «оправдывались вещи, которые нельзя было оправдать, и замалчивались обстоятельства, замалчивать которые было преступлением». Однако в курсе партии никто не сомневался: «Генеральная линия партии была и остается верной» – имелось в виду «строительство социализма». Однако ускорение процесса преобразования было «ошибкой». В результате скорость изменений в экономике оказалась слишком высокой. Ошибочными были и «попытки вытеснения и ликвидации городской средней и мелкой буржуазии и крупного крестьянства»[20].

Внутри партии основным объектом критики стал авторитарный стиль правления Вальтера Ульбрихта, против которого теперь, казалось, было большинство в руководящих органах. Однако, когда через несколько недель ситуация в Москве снова стала неясной из‑за ареста Берии, критики уклонились от дальнейших шагов, и падение Ульбрихта, которое казалось уже неизбежным, было предотвращено. Лидер же партии теперь занялся тем, что обычно и делают лидеры компартий: стал громить своих внутрипартийных оппонентов; многие из них были по его указанию арестованы и заключены в тюрьму. Последовала обширная «чистка», особенно в нижних эшелонах партии, в сочетании с усилением силовиков и особенно Штази, которая с этого момента должна была больше сосредоточиться на внутриполитической ситуации и меньше на «разведке» в Западной Германии.

Одновременно руководство партии пытается быстро, без лишнего шума и пыли устранить наиболее важные помехи. Большинство мер, принятых во времена «обострения классовой борьбы», были возвращены назад; путем дальнейших социально-политических улучшений предпринимается все, чтобы вернуть доверие населения: зарплаты и пенсии были повышены, цены снижены – что, с другой стороны, означало, что центральные экономические планы не могли быть выполнены, поскольку производительность труда не поспевала за зарплатой. СССР также стремился как можно быстрее стабилизировать ситуацию в ГДР. Поэтому он отказался от дальнейших репарационных выплат, расходы на размещение Советской армии были сокращены, а некоторые предприятия Советских акционерных обществ (САГ) были возвращены.

Решающим же обстоятельством для дальнейшего развития было то, удастся ли руководству СЕПГ устойчиво увеличить экономический рост, производительность и ситуацию с поставками за счет более масштабных реформ. В Советском Союзе «новый курс» был продолжен при новом партийном лидере Хрущеве: там увеличивалось производство товаров народного потребления, совхозы и колхозы получили бо́льшую автономию, а в результате сокращения репрессий готовность к реформам возросла как среди населения, так и в аппарате власти.

Это нашло яркое выражение на ХХ съезде КПСС в феврале 1956 года, где Хрущев выступил с резким, дотоле не слыханным с официальной трибуны, обличением Сталина и его преступлений. Его критика была направлена в первую очередь на самого диктатора, на «культ личности» вокруг него и установленную им политическую линию. Партия и созданная ею система власти остались нетронутыми, как и принципы марксизма-ленинизма или причастность членов нынешнего руководства КПСС к сталинским преступлениям. Тем не менее речь Хрущева стала сенсацией, ведь он сказал то, что раньше невозможно было произнести безнаказанно: что миллионы невинных людей были осуждены и уничтожены во время правления Сталина. Хрущев особо подчеркнул, что партия также стала жертвой сталинского террора. 98 из 139 членов ЦК, 2210 из 2750 районных секретарей партии были расстреляны или погибли в ГУЛАГе в сталинскую эпоху. Из 200 членов украинского ЦК в живых осталось только трое[21].

Выступление Хрущева стало вторым шоком после восстания 17 июня для руководства СЕПГ, которое предавалось культу великого вождя Сталина так же бездумно и беззаветно, как и все остальные компартии. Однако в ГДР «обсуждения ошибок» не последовало; здесь любой ценой не допускалась информация или дискуссии о сталинских массовых преступлениях. Только спустя годы Шталиналлее в Восточном Берлине была переименована в Карл-Маркс-аллее, Шталинштадт стал Эйзенхюттенштадтом, а большая бронзовая статуя Сталина в берлинском районе Фридрихсхайн была переплавлена. Кадровых изменений от такой формы «десталинизации» в ГДР так и не последовало. Руководящие кадры, полностью исповедовавшие сталинизм и поклонявшиеся Сталину, остались на местах.

В своей речи Хрущев объявил не только о внутрипартийных изменениях, но и о корректировке внешнеполитического и экономического курса: принцип «сосуществования» должен был перенести соревнование между коммунистическими и западными государствами с военного уровня на экономический и технический. Теперь было разрешено допускать, что к социализму могут привести различные пути. Однако главной целью было как можно быстрее, примерно за десятилетие догнать западные страны в экономическом и технологическом плане. С учетом реальных экономических условий в СССР, ГДР и других странах восточного блока такая ориентация казалась хорошей миной при плохой игре. Но она должна была придать и партийным лидерам, и народу уверенность и оптимизм после шока от обнародования сталинских преступлений. И в определенной степени это удалось.

Эти импульсы ХХ съезда КПСС руководство СЕПГ восприняло более решительно и в рамках нового пятилетнего плана 1956–1960 годов начало проводить серьезные экономические реформы. Основное внимание уделялось упору на модернизацию, которая в первую очередь означала автоматизацию, механизацию и использование атомной энергии. Таким образом, в течение пяти лет производительность труда должна была вырасти на невероятные пятьдесят процентов. Кроме того, необходимо было укрепить частный сектор в промышленности и в кустарном производстве, замедлить коллективизацию сельского хозяйства и расширить выбор потребительских товаров. Рабочим были обещаны повышение заработной платы на тридцать процентов и сорокачасовая неделя[22].

В политической сфере реформы продвигались более робко. Тем не менее многие партийные лидеры, смещенные или заключенные в тюрьму в предыдущие годы, были реабилитированы, и более 20 тысяч заключенных были освобождены. Лозунг партии о преодолении «догматизма» и активизации научных дискуссий также нашел положительный отклик среди интеллектуалов. В университетах, в частности, активизировались дискуссии о праве на свободную научную дискуссию и о независимости науки от политического диктата. Философы Вольфганг Харих и Эрнст Блох, а также германист Ганс Майер были здесь самыми важными фигурами. Они стали проводниками надежды на реформированный социализм, в котором станут возможны демократия и свобода мнений.

В других странах Восточного блока стремление к реформам проявилось более выраженно, чем в ГДР. Повсеместно подавление частного предпринимательства, упор на тяжелую промышленность и на силовые структуры по сталинскому образцу приводили порой к чудовищным проблемам со снабжением и усиливали противостояние между населением и партийным аппаратом. После смерти Сталина реформы и волнения усилились во многих странах. В Чехословакии забастовки и демонстрации прошли уже летом 1953 года. В Польше усилия по коллективизации сельского хозяйства натолкнулись на сопротивление, а форсированная индустриализация страны создала гораздо больше проблем, чем решила. И здесь рост цен на потребительские товары и заметное повышение стандартов способствовали ухудшению настроений, тем более что сложная экономическая ситуация открыто обсуждалась в польской прессе.

После хрущевского сведения счетов со Сталиным в феврале 1956 года возникла новая ситуация: люди стали смелее, а протесты – громче. В промышленном городе Познань на западе Польши демонстрация рабочих против повышения стандартов за несколько дней в июне 1956 года переросла в народное восстание. Десятки тысяч людей вышли на демонстрацию против правительства, требуя свободы вероисповедания и свободных выборов, штурмовали городскую тюрьму и защищались от вмешавшейся армии силой оружия; в результате 53 человека были убиты и сотни ранены. Назначение на пост первого секретаря партии коммуниста-реформатора Владислава Гомулки, который был свергнут несколькими годами ранее, казалось, временно разрешило кризис. Новое правительство обещало прекратить коллективизацию сельского хозяйства, создать независимые рабочие советы на заводах и предоставить больше свободы католической церкви. Но когда волнения продолжились, Хрущев пригрозил военным вмешательством Советской армии. Эскалации удалось избежать только благодаря обещанию Гомулкой безоговорочной лояльности Советскому Союзу, который в ответ отменил уже подготовленную военную интервенцию[23].

Почти в то же время обострились события в Венгрии. И здесь протест был вызван экономическими трудностями, но с самого начала центральное место занимали и политические требования, особенно требование восстановления в должности ранее свергнутого премьер-министра Имре Надя, проведения свободных выборов и вывода советских войск из Венгрии. Когда на второй день демонстраций в Будапеште тайная полиция открыла огонь по толпе и убила тридцать человек, демонстрации переросли в восстание и, наконец, в вооруженную революцию. В дело вмешалась Советская армия, и вскоре тяжелые бои потрясли всю страну. После того как Надь был восстановлен в должности главы правительства, ситуация, казалось, успокоилась. Но когда Надь объявил о выходе Венгрии из Варшавского договора и обратился за помощью в ООН, перед Советским Союзом встал вопрос о власти. Имея 15 дивизий и четыре тысячи танков, Советская армия за неделю кроваво подавила восстание; число жертв с венгерской стороны достигло от трех до четырех тысяч человек, среди советских солдат – около 670 человек.

После этого по всей Венгрии начались недели террора. Надь и другие революционные лидеры были казнены, как и, вероятно, несколько сотен повстанцев. Около 15 тысяч молодых венгров были заключены в советские исправительно-трудовые лагеря; более 200 тысяч человек бежали на Запад. СССР наглядно показал, что ждет непокорных. В течение последующих двенадцати лет в восточном блоке восстаний уже не было[24].

Восстания эти имели далеко идущие последствия. С одной стороны, события в Берлине, Познани и Будапеште дали понять, что СССР может обеспечить свою сферу влияния только силой. Все три восстания возникли в основном в среде рабочего класса. Отныне никто в здравом уме не мог считать правдоподобной претензию коммунистических режимов в Восточной и Центральной Европе на роль представителей интересов трудящихся. С другой стороны, подтвердилось то, что стало известно уже 17 июня: в западном мире с большим сочувствием следили за событиями в Польше и, прежде всего, в Венгрии, но США не вмешались; ведь не могло быть сомнений, что вмешательство Запада в Венгрии привело бы к войне между двумя ядерными державами, США и Советским Союзом. Таким образом, статус-кво был подтвержден; в этом отношении позиция Москвы укрепилась.

Наконец, для народа ГДР после 17 июня и тем более с осени 1956 года стало ясно, что диктатуру СЕПГ свергнуть не удастся. Как и в Польше, Чехословакии или Венгрии, в долгосрочной перспективе людям пришлось смириться с режимом. Но в отличие от других государств Восточного блока, любой, кто был недоволен условиями жизни, мог просто покинуть ГДР, что ежегодно делали почти четверть миллиона человек. Это ослабило политическую оппозицию в ГДР, но в то же время показало уязвимость режима СЕПГ: люди просто убегали от него.

Во всех странах восточного блока восстания обозначили конец оттепели. В Советском Союзе Хрущев призвал к борьбе с «ревизионизмом», и внутриполитический режим был вновь ужесточен. В ГДР Ульбрихт лишь убедился в правоте своего неприятия любых форм внутриполитического «отхода» и теперь вновь обрушился с репрессиями на тех, кто с 1953 года выступал за бо́льшую демократию и свободу слова. Вольфганг Харих был арестован и приговорен к десяти годам тюремного заключения, Эрнста Блоха принудили к уходу на пенсию, над университетами снова установили жесткий контроль. Руководство партии приструнило внутренних политических критиков и конкурентов Ульбрихта и провело очередную «чистку партии», четвертую по счету за последние десять лет. Чтобы предотвратить развитие событий по венгерскому сценарию, была ужесточена политическая часть уголовного кодекса; кроме того, была расширена Штази и усилен ее прицел на собственное население. Надежды на реформированный социализм с демократией и свободой слова были развеяны[25].

И все же экономические перспективы, похоже, улучшились. Начали сказываться экономические реформы; промышленное производство в ГДР выросло в 1957 году на восемь, в 1958‑м на одиннадцать и в 1959‑м на двенадцать процентов. Особой поддержкой пользовался химический сектор. На основе советской нефти планировалось массовое расширение производства пластмасс (под впечатляющим лозунгом «Химия дает хлеб, благосостояние, красоту»). Значительный рост был достигнут в отрасли потребительских товаров. В 1958 году было отменено нормирование жиров, мяса и сахара и исчезли последние талоны на питание. С точки зрения руководства ГДР, механизмы государственного экономического планирования срабатывали успешно и «закономерное» превосходство социализма над капитализмом должно было вот-вот возобладать и на практике. Число беженцев также сократилось. Если в 1958 году их число составляло 204 тысячи, то в 1959 году оно снизилось до 143 тысяч, что могло свидетельствовать об определенной стабилизации[26].

Экономическая ситуация в СССР также улучшилась. Всемирное восхищение и престиж принесли режиму впечатляющие успехи в области естественных наук и технологий. Взрыв первой советской водородной бомбы в 1953 году изрядно напугал западных политиков и военных. В 1957 году выход Советского Союза в космос с первым космическим зондом под названием «Спутник» привлек огромное и встревоженное внимание на Западе, поскольку, казалось, демонстрировал преимущества советской науки и техники. В ГДР Спутник также породил самые смелые надежды. «Эмиграция из [нашей] республики – это не только измена, но и глупость, – писала „Берлинер цайтунг“ в декабре 1957 года. – Какой умный человек покинет войска победителя?!» Ведь теперь было ясно, «что впервые силы социалистического лагеря превосходят силы капиталистического остального мира. Советские спутники являются символом и доказательством этого сдвига, который будет происходить теперь все быстрее»[27]. Заявление Хрущева о том, что Советский Союз догонит США в экономическом отношении к 1970 году, вдруг перестало казаться такой фантастикой, какой она была воспринята на Западе. Правда, имеющиеся сегодня данные показывают, что сила советской экономики была на Западе сильно переоценена. В тогдашнем восприятии, однако, это было соревнование с открытым исходом.

Поэтому руководство СЕПГ вскоре сочло уместным снова перейти в наступление. На V съезде партии в 1958 году Ульбрихт провозгласил новой «главной задачей» доказать «превосходство социалистического общественного строя ГДР над господством империалистических сил в боннском государстве». Это должно было коснуться даже сферы потребления: ГДР должна была в течение нескольких лет превзойти ФРГ по потреблению потребительских товаров и продуктов питания[28].

По аналогии с экономическим планированием в СССР, в октябре 1959 года экономика ГДР была переведена на семилетний план, который предусматривал увеличение промышленного роста и производительности труда до уровня ФРГ к 1965 году. Поскольку в скором времени ожидался крах западногерманской экономики, эти цели также казались достижимыми. И действительно, в начале 1960‑х годов экономика ГДР пережила фазу экономического роста, которая позволила ей занять видное место в сообществе стран СЭВ. Однако ожидание экономического спада на Западе не оправдалось, поэтому разрыв с Западной Германией в промышленном производстве, доходах на душу населения и производительности труда не сократился, а продолжал увеличиваться.

Тем не менее уверенность в себе руководства СЕПГ вновь возросла с ростом производственных показателей, и поэтому на партийном съезде в 1958 году оно начало новую кампанию по усилению классовой борьбы во всех областях. После того как первое наступление такого рода привело к 17 июня и было вынужденно прервано, вторая попытка должна была достичь прежде отложенных целей. Сначала это относилось к сектору культуры. В средних школах преподавание следовало более последовательно направить на воспитание в духе социализма, искусство и литература должны были сильнее ориентироваться на социалистический реализм, а борьбу с церковью следовало возобновить. Было успешно введено обязательное «молодежное посвящение», нерелигиозный обряд инициации, широко распространенный в рабочем движении с начала века и противопоставлявшийся протестантской конфирмации. Расцерковление общества вскоре приобрело значительные масштабы, параллельно с процессами секуляризации на Западе[29].

Теперь, по расчетам руководства СЕПГ, наступило время, когда оно могло с позиции силы заняться отложенной до сих пор коллективизацией сельского хозяйства. После 17 июня партия была очень осторожна в вытеснении частной собственности в сельском секторе, но в начале 1960 года она начала как никогда жесткую кампанию против частника. Партийные агитотряды обрабатывали одну деревню за другой, парткомы и судебные органы боролись против непокорных крестьян угрозами, обещаниями и арестами. Так в течение первых трех месяцев года был почти достигнут 40-процентный рубеж коллективизации сельскохозяйственных земель. К концу 1961 года только десять процентов земли все еще находилось в руках «индивидуальных крестьян»[30].

Последствия сразу стали заметны. В условиях невозможности открытого восстания у людей не осталось другого выбора, кроме как бежать. Тысячи сельских жителей уехали в ФРГ, экономическая мощь которой открывала перспективы, способные перевесить утрату родины. Брожение в сельской местности распространилось и на города. В 1960 году число людей, бежавших в Западный Берлин, вновь возросло до 200 тысяч. Среди них, помимо крестьян, было непропорционально много молодых, хорошо образованных людей. Экономически и политически это было долгосрочной угрозой для существования ГДР. Если она не хотела снова свернуть свое социалистическое наступление, а в то время это казалось совершенно невозможным, она должна была отреагировать на это массовое бегство.

Проблема заключалась в Западном Берлине. Ответственность четырех держав за столицу Германии привела к тому, что в центре ГДР оказался кусочек Запада, где были размещены западные войска и где действовали с некоторыми оговорками законы ФРГ. Пока СССР поддерживал вариант нейтральной, воссоединенной Германии, статус Западного Берлина его устраивал. После того как в 1955 году оба немецких государства получили обширный суверенитет и полностью интегрировались в соответствующие блоки, роль Западного Берлина подлежала пересмотру, по крайней мере с восточной точки зрения. Руководство СЕПГ сочло необходимым вмешаться. Еще в 1958 году Ульбрихт постулировал, что весь Берлин относится к «суверенной территории» ГДР. Несколько недель спустя Хрущев выдвинул ультиматум западным державам: в течение шести месяцев Западный Берлин должен быть превращен в демилитаризованный «вольный город», иначе ГДР при поддержке Советского Союза объявит о своем суверенитете над всей территорией, включая весь Берлин[31].

На Западе, как в США, так и в Великобритании, тогда высказывались соображения о возможности пойти здесь навстречу советским требованиям, поскольку расположение Западного Берлина, открытые границы и массовый исход из ГДР воспринимались как элементы опасной дестабилизации. Канцлер Аденауэр, напротив, указал, что если Запад проигнорирует хотя бы один пункт правовых основ, созданных в послевоенный период в отношении Германии и Берлина, то вся западная концепция права быстро рухнет. Новая администрация США при президенте Кеннеди, вступившая в должность в начале 1961 года, определила свою позицию по Берлину в «трех основных положениях» (Three Essentials) и гарантировала «во-первых, свободу народа Западного Берлина выбирать свою собственную политическую систему; во-вторых, присутствие западных войск до тех пор, пока народ хочет и нуждается в них; в-третьих, беспрепятственный доступ в город»[32].

Таким образом, статус-кво Западного Берлина был подтвержден, но совместная ответственность четырех держав за весь Берлин не была эксплицитно упомянута. США признали – как это было в 1953 и 1956 годах – право Советского Союза принимать решения в сфере своих интересов, что включало регулирование доступа между восточной и западной частями города.

Но риски оставались. После ультиматума Хрущева конфронтация между двумя сверхдержавами вновь усилилась. Военные угрозы со стороны советского партийного лидера, сбитый американский военный самолет над территорией СССР, неудачное вторжение американцев на Кубу – количество и острота столкновений росли. В этой ситуации излишняя настойчивость руководства СЕПГ по берлинскому вопросу была бы опасной, чем можно объяснить его колебания, равно как и сдержанную реакцию западных держав. С другой стороны, экономическая ситуация в ГДР с 1960 года снова стала более сложной: динамика реформ быстро исчерпалась, темпы роста в ГДР оказались ниже, чем ожидалось. Поэтому СЕПГ призвала Хрущева и правительства других стран Восточного блока к быстрому исправлению ситуации: драматические трудности экономики ГДР были вызваны не только недостаточными поставками сырья, долгами и нехваткой рабочей силы, но и прежде всего последствиями «открытых границ». Чтобы удержать население в стране, пришлось пойти на значительные уступки: «Открытые границы заставили нас повышать уровень жизни быстрее, чем с этим могли справиться наши экономические силы». Поэтому необходимо найти пути их закрытия[33].

На самом деле, продолжение бегства в тех же масштабах, что и последние десять лет, когда страну покинули почти три миллиона человек, то есть шестая часть населения, поставило бы под угрозу существование самой ГДР. Это, в свою очередь, отразилось бы и на других странах Варшавского договора, которые не в последнюю очередь зависели от импорта из ГДР, особенно машин и промышленного оборудования. Для СССР существование ГДР было необходимо не только по экономическим и стратегическим причинам. В политическом плане социалистическая ГДР служила доказательством того, «что коммунизм является высшим, лучшим общественным строем даже для промышленно развитых стран, – как заявил в июне 1961 года Анастас Микоян. – Если социализм не восторжествует в ГДР, если коммунизм не докажет здесь свое превосходство и жизнеспособность, значит, мы не победили»[34].

Тем не менее еще в марте 1961 года лидеры стран Восточного блока отказались перекрыть границы в Берлине, опасаясь резкой реакции Запада. Но быстро распространившиеся слухи о таком перекрытии границ привели к дальнейшему увеличению потока беженцев, и к концу июля почти 150 тысяч человек уже снова уехали на Запад. Теперь руководители партий изменили свое мнение. В начале августа они согласились на предложение ГДР преградить доступ между Восточным и Западным Берлином путем строительства барьера. В ночь с 12 на 13 августа военные подразделения ГДР закрыли колючей проволокой границу сектора, проходящего через Берлин, и колонны строителей начали возводить стену через Берлин, которая была укреплена в последующие недели и месяцы.

К СОЦИАЛИЗМУ ЧЕРЕЗ НАУКУ И ТЕХНИКУ

Те, кто не покинул ГДР к 13 августа, теперь оказались заперты внутри и должны были волей-неволей смириться с этим. Одни преуспели лучше, другие хуже. «Человек был лишен возможности решать, бежать или остаться, – писал в своих воспоминаниях писатель Гюнтер де Бройн. – Временное приобрело твердые очертания; временное вдруг стало выглядеть постоянным. Поэтому пришлось надолго остепениться, потому что в постоянной политической шизофрении живется плохо»[35]. Но это имело и последствия. «Строительство стены 13 августа 1961 года, – вспоминал Йоахим Гаук, – неизбежно оказало особенно длительное воздействие на настрой и ментальность людей в стране: объективное бессилие, которое навязывал населению подавляющий государственный аппарат, теперь превратилось в субъективное бессилие. А поскольку народ был лишен институциональных возможностей участия во власти, он постепенно утратил способность действовать под свою ответственность»[36].

Для руководителей же СЕПГ строительство Стены было триумфом: «Мы были опьянены и находились в состоянии триумфа», – писал в автобиографии член ЦК Герман Осин[37]. Теперь, наконец, они могли делать в своей стране все, что хотели, не считаясь с согласием населения, для которого бегство на Запад перестало быть вариантом.

И в самом деле, задним числом можно сказать, что строительство Стены было своего рода вторым основанием ГДР. После этого страна стабилизировалась как экономически, так и политически, возросло ее значение в кругу государств восточного блока. В конце концов ее признали и западные государства, и даже ФРГ. Стратегия руководства ФРГ, заключавшаяся в простом игнорировании ГДР и ожидании ее, казалось бы, неостановимого распада, потерпела неудачу. Для переориентации нужен был принципиально иной подход к немецкому вопросу, и для его формирования в западногерманской политике должны были пройти годы. Наконец, западные державы воздержались от реакции. Поскольку СССР не вышел за рамки соглашений четырех держав и ограничился своей сферой влияния, у Запада не было причин вмешиваться, как это и было 17 июня или во время венгерского восстания. Многие западные дипломаты уже за несколько месяцев до этого предполагали, что ГДР закроет пути отхода, и многие, конечно, ожидали, что это стабилизирует ситуацию в одной из горячих точек холодной войны.

В то же время Берлинская стена стала открытым символом поражения коммунизма, который для сохранения своего правления был вынужден запирать свое население и расстреливать тех, кто хотел сбежать. Этот режим не мог быть стабилизирован никаким другим способом, кроме как силой; лидеры СЕПГ прекрасно понимали это. Официальное обозначение Стены как «антифашистского оборонительного вала» было лишь тщательным сокрытием собственной политики насилия режима и, более того, делегитимировало антифашизм. Хотя постоянная пропаганда СЕПГ о том, что ФРГ является прибежищем фашизма и милитаризма, при всех искажениях не была полностью надуманна, не осталось никого, кто всерьез бы верил, что Стена построена, чтобы сдержать натиск западногерманских нацистских батальонов. По сути, СЕПГ продемонстрировала лишь верность своему убеждению: легитимация социализма проистекает не из одобрения большинством народа, а из исторической правильности идеи.

Поэтому первыми мерами режима после возведения Стены были идеологическая борьба и репрессии. С лета и до конца 1961 года общее число заключенных в ГДР выросло более чем на пятьдесят процентов. Во второй половине 1961 года почти двадцать тысяч человек были заключены в тюрьму за политические преступления. Кроме того, в качестве новой формы наказания был введен «трудовой лагерь», куда «тунеядцев» отправляли для «трудового воспитания». «Врагам социализма» открыто угрожали законом силы: «С провокаторами дискуссии не ведутся. Их следует сначала избивать, а затем передавать органам», – приказывало вечером 13 августа руководство Союза свободной немецкой молодежи (ССНМ/FDJ). Пограничным войскам было приказано применять огнестрельное оружие против «нарушителей границы». В частности, необходимо было бороться с влиянием западных СМИ; каждый, кто смотрел западное телевидение, подвергался преследованию. ССНМ организовала акцию «Блиц-акция против натовских антенн», в ходе которой активисты ССНМ уничтожили или выкрутили телевизионные антенны, направленные на запад, с крыш домов[38].

Эта политика запугивания и насилия со стороны СЕПГ определяла повседневную жизнь до ноября 1961 года, после чего террор ослаб. Власть государственной партии была консолидирована. Со строительством Стены и возобновлением борьбы с внутриполитическими «врагами», казалось, были созданы все условия для построения реального социализма.

Импульс к тому, чтобы с новой силой начать всеобъемлющие реформы и активизировать усилия по преодолению экономических проблем последнего десятилетия, был двоякий. С одной стороны, он исходил от Советского Союза: здесь коммунистическая партия вновь усилила критику Сталина и сталинизма и пропагандировала в качестве важнейших целей модернизацию экономики, мирное сосуществование и системное соревнование между социалистическими и капиталистическими государствами. Партия считала теперь, что фаза обострения классовой борьбы осталась позади, СССР теперь был государством всего народа, а не только одного класса; переход к коммунизму было суждено осуществить уже нынешнему поколению. На этот раз импульсы из СССР были восприняты СЕПГ с большей готовностью, чем в период оттепели после смерти Сталина. Впервые газеты ГДР рассказали о преступлениях сталинизма, а предложения о далеко идущих экономических реформах, обсуждавшихся в Советском Союзе, встретили внимательный интерес[39].

Второй импульс пришел изнутри. По сравнению с 1960 годом экономическое положение страны вновь ухудшилось, цели семилетнего плана не были достигнуты, показатели роста снижались. Хотя руководство ГДР теперь могло повышать трудовые стандарты и цены, не опасаясь увеличения числа эмигрантов, уже заметное падение реальной заработной платы в 1962 году и явная нехватка потребительских товаров вызвали явное недовольство, особенно среди рабочего класса, о чем сообщала Штази: на листовках уже можно было прочитать: «Коммунисты, дайте нам больше еды, или вы уже забыли 17 июня?» или «Как накормишь, так и поедешь!»[40]. Про обещание вскоре догнать ФРГ уже никто не вспоминал. Провал прежней экономической политики был очевиден.

Экономическая система, которую СЕПГ создала в ГДР в послевоенный период, во всех существенных моментах копировала народное хозяйство СССР, страны, которая все еще была в основном аграрной по своей структуре и с помощью сталинской командно-административной экономики за тридцать лет завершила догоняющую индустриализацию. Если ГДР хотела обогнать ФРГ по производительности и уровню жизни, а это было заявленной целью, ей, очевидно, нужны были другие методы, специально разработанные для высокоиндустриальной страны.

Из этих импульсов выросла «Новая экономическая система планирования и руководства» (NÖS), которая определяла дебаты об экономической политике страны в течение почти десяти лет и привела к всесторонней модернизации экономического управления и значительному росту производительности. Она была основана на осознании того, что централизованное экономическое планирование, которое распространялось на решения по продукции каждой отдельной компании, оказалось неэффективным и негибким. Поэтому централизацию экономического планирования решено было сократить, а головным управлением должен был предписываться лишь «среднесрочный перспективный план». Вместо этого предприятиям и, прежде всего, Союзу народных предприятий (VVB), который теперь функционировал как отраслевая ассоциация или холдинговая компания, было предоставлено значительно больше самостоятельности. Главным критерием стало не выполнение плана, а прибыль – не слыханная дотоле в экономике ГДР идея. Прежде всего, это потребовало пересмотра цен для их большей ориентации на спрос. Заинтересованность работников в повышении производительности труда больше не должна была проистекать исключительно из сдельной системы и политической сознательности. Напротив, работники должны были быть материально заинтересованы в результатах деятельности компании – через бонусы, поэтапную заработную плату и другие льготы[41].

Руководители экономики ГДР считали, что нашли в Новой экономической системе способ реализовать на практике теоретически выведенное превосходство социализма над (по их мнению, исторически устаревшим) капитализмом, и таким образом впервые в истории создать социалистическую экономическую систему развитого индустриального государства. Эта историческая перспектива всегда была понятна как экономическим плановикам, так и политикам СЕПГ, особенно Ульбрихту, который теперь поставил себя во главе реформаторов и тем самым на время заглушил возражения скептиков.

Экономические реформы Новой экономической системы встретили одобрение и даже энтузиазм на заводах и среди плановиков. В партийном аппарате, однако, многие кадры оставались скептиками – если доминирует экономическая рациональность и мышление эффективности, как это можно совместить с приматом политики и претензией партии на лидерство? Ответ был: на основе науки. Так же как социализм не является волюнтаристской конструкцией, а основан на научных категориях, то есть имеет «объективный» характер, так и социалистическая экономика должна управляться в соответствии с научными принципами. Фундаментальные исследования, кибернетика, теория систем, новые технологии, организационная наука – это были новые, часто используемые термины, которые говорили о том, что экономический успех социализма в ГДР основывался на последовательно научно обоснованной политике, а значит, был неизбежен. «На смену капиталистической экономической анархии, – формулировала СЕПГ в своей партийной программе января 1963 года, – приходит плановое управление и развитие социалистической экономики в соответствии с высочайшим уровнем науки <…>. Это требует применения передовой науки и техники, освоения самых современных методов производства и квалифицированного управления и организации национальной экономики»[42].

Соответственно, смена курса экономической политики сопровождалась существенным и ускоренным расширением образования. «Всестороннее строительство социализма в ГДР требует овладения технической революцией и развития социалистической общины, – подчеркнул ЦК СЕПГ. – Техническая революция, новая экономическая система планирования и управления народным хозяйством и единая социалистическая система образования образуют неразрывное единство во всестороннем созидании социализма»[43]. Дошкольное образование, десятиклассная политехническая средняя школа, профессиональная переподготовка взрослых, расширение сети техникумов и университетов – здесь разворачивались основные усилия, причем с несомненным успехом: если в 1951 году только 16 процентов учеников посещали школу более восьми лет, то к 1970 году этот показатель составил 85 процентов, что является очень высоким показателем даже по международным стандартам[44].

Реформы в экономике и системе образования сопровождались и другими изменениями. Молодежь, от которой руководство партии ожидает таких больших достижений, следует не запугивать, а поощрять, говорилось теперь. К «неудобным вопросам молодежи» следует относиться серьезно и не отмахиваться от них как от провокации, говорилось в «Молодежном коммюнике» СЕПГ в 1963 году. ГДР нужны были не «мелкие душонки, выскочки и карьеристы», а «независимые и уверенные в себе граждане с устойчивым характером, с социалистическим мировоззрением, основанным на передовых научных знаниях, приобретенных благодаря собственному мышлению и в противостоянии с отсталыми взглядами и реакционными идеологиями»[45].

Для достижения этой цели необходимо было мобилизовать не только рабочих, но и все слои и классы общества. Строгие критерии социального отбора при поступлении в вузы были смягчены, в 1966 году почти треть студентов составляли представители «интеллигенции», в 1960 году их было менее пятнадцати процентов. Реформы наконец дошли до политики и культуры: статуи Сталина исчезли с городских площадей, амнистии 1962 и 1964 годов принесли свободу более чем 16 тысячам политических заключенных. Произведения критически настроенных писателей печатались и привлекали огромное внимание. В рассказе Кристы Вольф «Разделенное небо» критически обсуждались утечка людей на Запад и строительство Стены, роман Эрика Нойча «След камней» описывал конфликты между рабочими и начальством. Ощутимое изменение атмосферы в ГДР в 1963–1964 годах оценили прежде всего интеллектуалы. Для рабочих же более решающим фактором было улучшение материальных условий, и действительно экономические показатели пошли вверх: в 1964 и 1965 годах национальный доход вырос на пять процентов в год, производительность труда – на семь процентов. Уровень жизни рос медленнее, чем надеялись и предсказывали, и значительно отставал от уровня ФРГ, но все же был заметен. Даже дорогостоящие потребительские товары, символы бытового благосостояния, теперь стали доступны многим: в 1966 году в ГДР имели телевизор 54 из 100 семей, стиральную машину – 32, холодильник – 31; всего десятью годами ранее это была привилегия единиц[46].

Несмотря на такие показатели, вскоре стало очевидно, что основные проблемы экономики ГДР не были решены даже Новой экономической системой. Конечно, производственные результаты предприятий теперь должны были рассчитываться не на основе чистого объема производства, а больше на основе цен, но поскольку рыночные цены не могли быть использованы в качестве основы, успех предприятия по-прежнему зависел от выполнения плана. Заработная плата все еще не была связана с ростом производительности. Стимулы для инноваций оставались слабыми. Повсюду экономические, ориентированные на эффективность меры вступали в противоречие с политической гегемонией партийной власти. СЕПГ хотела провести экономическую реформу на основе научно-технической революции, но не могла позволить экономической сфере стать независимой, поскольку это противоречило бы претензиям партии на управление всем обществом, а особенно экономикой[47].

Более того, оказалось, что задуманная демонстрация силы оказалась непосильным грузом для экономики ГДР. Уже Хрущев подозревал, что ГДР сможет победить в соревновании с ФРГ, только если будет получать дешевое сырье из Советского Союза. В долгосрочной перспективе, однако, это оказалось проблематичным, поскольку СССР субсидировал ГДР, поставляя сырье по ценам ниже мировых, и поэтому был вынужден сокращать поставки во время кризиса. Тот факт, что ГДР при Ульбрихте попыталась активизировать торговлю с Западом, вызвал у некоторых советских руководителей подозрение, что в перспективе ГДР хочет использовать экономические реформы для разрыва с СЭВ[48].

В декабре 1965 года Новая экономическая система была пересмотрена. Индивидуальная ответственность предприятий и полномочия экономических реформаторов были снижены, централизованное планирование вновь усилено, был снова подчеркнут примат политики над экономикой, а значит, партийного руководства над экономической экспертизой. Новый лозунг – «Экономическая система социализма» (ÖSS) – по сути означал концентрацию финансовых средств и ресурсов в тех областях, где технологические изменения считались особенно выраженными, а перспективы – особенно радужными: электроника, прежде всего новейший сектор обработки баз данных, автоматизация производственных процессов, химия, особенно нефтехимия, а также машиностроение и строительство заводов. Задача центрального планирования заключалась в инициировании и ускорении инновационных процессов и структурных изменений. Фабрики и заводские ассоциации должны были получить больше автономии в своих областях, чтобы повысить производительность труда, качество и эффективность. Таким образом, экономика ГДР должна была совершить не только количественный, но и качественный скачок, что позволило бы ей не позднее 1980 года достичь главной цели – экономически догнать ФРГ. Все усилия были направлены на достижение этой цели, и именно она придавала усилиям экономики ГДР такой специфически национальный тон[49].

В этом контексте возникла и знаменитая многократно высмеянная формула Ульбрихта о том, что ГДР «обгонит Запад, не догоняя его». Однако мысль, лежащая в его основе, была не такой уж и надуманной. Она восходила к идеям одного советского кибернетика, который, ссылаясь на развивающиеся компьютерные технологии, утверждал, что превосходство социалистической системы нельзя доказать, соревнуясь с Западом его средствами и на одном уровне. Напротив, по его мнению, необходимо перепрыгнуть через нынешний этап научно-технического развития и доказать превосходство социализма с помощью технологий следующего поколения. С началом цифровой революции несколько лет спустя это видение в определенной степени стало реальностью – хотя и в совершенно других условиях: не в контексте социалистического экономического планирования и государственных инновационных кампаний, а в среде одержимых новыми медиа технооптимистов, творивших в квазихипстерском, крайне либеральном климате калифорнийских университетов.

Но даже эта последняя версия социалистической экономики вскоре показала свои противоречия и недостатки. Правда, теперь стали прислушиваться к экспертам, прежде всего к техникам и инженерами, а лозунгами стали современность, эффективность, инновации. Но поскольку масштабы экономических проектов, считавшихся инновационными и перспективными, превышали возможности экономики ГДР, пришлось создавать координационные центры, прежде всего крупные исследовательские центры, в которые в среднем вкладывалось в три раза больше средств, чем в другие отрасли промышленности. В результате другие области, не в последнюю очередь в сфере производства потребительских товаров, остались без внимания. Кроме того, потребности в финансировании расширяющегося военного аппарата и аппарата безопасности постоянно росли, поэтому средства становились еще более скудными. Для достижения цели – к 1980 году догнать Западную Германию – был необходим рост производительности труда не менее девяти процентов в год. Фактически было достигнуто около пяти процентов – что было отличным показателем по сравнению с другими государствами СЭВ, но не сократило отставания от ФРГ.

Таким образом, итог политики реформ в конце 1960‑х годов вновь не оправдал ожиданий. Уровень жизни населения ГДР в самом деле значительно повысился и был явно выше, чем в других странах СЭВ. В особо развитых отраслях экономики, прежде всего в области химии и строительства заводов, ГДР обогнала все другие страны СЭВ, хотя по техническому уровню и качеству продукции ей было еще далеко до пресловутого «мирового уровня». В то же время инфраструктуре, производству потребительских товаров, энергетике и хронически отстающему сектору услуг не уделялось должного внимания. Предполагалось, что такие отсрочки будут временными, пока модернизация ключевых секторов не придаст динамизма всей экономике. Но недостатки и узкие места в снабжении становились все заметнее и приводили к постоянному недовольству населения.

Оказалось, что экономическое творчество и эффективность не могут быть просто приказаны правящей партией. СЕПГ просто не смогла представить практические доказательства превосходства рационального социалистического управления экономикой над анархическим, иррациональным характером капитализма. Но это было связано в первую очередь не с тем, что партия постоянно мешала полным наилучших намерений технократам. Скорее, централизованное планирование само по себе было главным препятствием на пути экономического прогресса. Отсутствие плюрализма концепций и подходов, открытых дискуссий, стимулов к работе и конкуренции оказалось решающим препятствием на пути к динамичной и конкурентоспособной национальной экономике.

Конечно, распространение Новой экономической системы в начале 1960‑х годов сопровождалось и характерными идеологическими сдвигами. Подобно СССР, считавшему себя «государством всего народа», СЕПГ теперь описывала ГДР как такое «социалистическое общество, для которого характерны товарищеское сотрудничество и взаимопомощь. При социализме начинает становиться реальностью сообщество свободных людей, объединенное общим, свободным и творческим трудом»[50]. Понятие «сообщество» здесь вновь выражение стремления к целостности и против противоречивой реальности индустриальной эпохи модерна, ориентированной на различия интересов, конфликты и разнообразие. По словам Ульбрихта, искусство должно передать «героизм мирного труда», «людей, которые строят великие промышленные гиганты» или выполняют сварочные работы «на стальных опорах головокружительной высоты». ГДР была одной из самых промышленно развитых стран в мире, с баснословной 57-процентной долей промышленности в валовой добавленной стоимости, а промышленность, технологии и наука считались выражением истинного гуманизма, в то время как критика технологий и прогресса считалась выражением буржуазного декаданса и «капиталистического культурного разложения»[51].

Здесь таилась почва для новых противоречий. Более либеральный климат, который стал заметен в культурной и научной политике после начала экономических реформ 1962 года, повлек за собой более открытые дебаты и новые формы искусства. Ученые-естественники жаловались, что им приказывают выйти на мировой уровень, но не разрешают обмениваться идеями с передовыми западными учеными. Юристы указывали на недостаточное развитие правового государства в ГДР. Писатели описывали деформации личности при социализме. Артисты кабаре, такого как лейпцигская «Пфеффермюле», высмеивали перекосы в планировании и дефицит: неудивительно, что через некоторое время СЕПГ отреагировала на это резкой отповедью. Поводом стала критика политической системы ГДР со стороны Роберта Хавемана. В 1943 году этот знаменитый физик-коммунист был приговорен к смертной казни нацистским судом, затем казнь была отложена из‑за «деятельности, полезной для военных нужд»; до 1945 года он просидел в бранденбургской тюрьме. Это обеспечило ему почти сакральное положение в ранней ГДР. Однако после ХХ съезда КПСС Хавеман превратился в критика сталинизма и с тех пор призывал к соединению социализма и демократии. Хотя он видел в ГДР «решающий шаг вперед в истории Германии», он считал, что некоторые тенденции ГДР «выглядят как воспроизведенные фашистские поведенческие нормы и способы мысли». Снова есть [главная] партия, скучная, полностью подмятая пресса, всевластная тайная полиция, парламент без оппозиции, официальная культурная политика, вмешивающаяся во все вопросы искусства и литературы, навязанное государством мировоззрение и государственное подавление любых отклонений от правящей „идеологии“»[52]. Это были неслыханные слова, за которые другие, менее заметные критики были бы упечены в тюрьму на долгие годы. Но Хавемана сперва лишь исключили из СЕПГ и уволили с должности профессора Университета имени Гумбольдтов, и только в 1966 году поместили под домашний арест. Руководство партии увидело в критике Хавемана, которую он опубликовал и в западных СМИ, подтверждение своей убежденности в том, что оно зашло слишком далеко со своей «мягкой волной» в культурной политике ГДР.

В результате в декабре 1965 года либеральная линия культурной политики была отменена, и было принято решение об ужесточении контроля над наукой и культурой в соответствии с линией партии. «Некоторые деятели культуры, – сказал Ульбрихт, – поняли большую творческую свободу, которая существует в нашем общественном строе для писателей и художников, как отказ уполномоченных органов общества от любой направляющей деятельности и как предоставление свободы нигилизму, полуанархизму, порнографии или другим методам [!] американского образа жизни»[53]. Реакцией стала жесткая культурная политика, разрушившая на долгие годы все надежды на более открытую дискуссию, культурный динамизм и творческую свободу в ГДР.

ПРАГА И БОНН

Если в ГДР предварительные попытки реформ в обществе и культуре были с декабря 1965 года пересмотрены в пользу жесткой линии, то в других странах СЭВ события развивались иначе. Здесь также имелись значительные экономические проблемы, но стимул для далекоидущих экономических реформ, особенно в Польше, Венгрии и ЧССР, был более тесно связан с культурной открытостью и свободными дискуссиями, что резко критиковалось СЕПГ, поскольку, по словам министра культуры Клауса Гизи, опыт показал, что «любая интеллектуальная дискуссия может превратиться в политическую»[54].

В ЧССР и экономические реформы пошли дальше, чем в ГДР. Здесь реформаторы в руководстве компартии пытались включить элементы рынка в социалистическую экономику и допустить плюрализм политических дебатов. Это быстро натолкнулось на сопротивление консервативного крыла партии, которое в 1967 году вновь взяло верх и обрушилось с репрессиями на политических критиков и писателей. Но после избрания Александра Дубчека лидером КПЧ в январе 1968 года реформаторы одержали верх и форсировали процесс демократизации, который на Западе окрестили «Пражской весной». Отмена цензуры, фундаментальные экономические реформы и пересмотр роли коммунистической партии были самыми важными целями. Социализм должен был сохраниться, но обрести «человеческое лицо». Вызванная такими импульсами динамика породила среди населения ожидания перемен, подобных югославским, но которые носили бы прежде всего социал-демократические черты. В частности, манифест «2000 слов», опубликованный в конце июня 1968 года и подписанный многочисленными писателями и интеллектуалами, сформулировал цели такой плюралистической демократии[55].

В СССР курс реформ КПЧ был первоначально одобрен новым лидером партии Брежневым и охарактеризован как внутреннее дело ЧССР. Когда же требования демократизации расширились и студенческие демонстрации произошли и в Варшаве, Советский Союз увидел параллели с 1956 годом и ужесточил свой тон в отношении Праги. В марте лидеры стран Варшавского договора в Дрездене потребовали от Дубчека отменить реформы. Партийные лидеры ГДР и Болгарии, в частности, требовали решительного вмешательства на ранних этапах, не в последнюю очередь указывая на то, что ФРГ пытается оказать влияние на ЧССР. Наконец, 20 августа 1968 года войска Советского Союза, Польши, Венгрии и Болгарии вошли в Чехословакию и положили конец реформаторскому эксперименту. Войска Национальной народной армии ГДР, которые участвовали в подготовке вторжения, остались, однако, на границе и свели свое участие к снабжению. Воспоминания о немецком вторжении в Прагу двадцатью девятью годами ранее были слишком свежи, чтобы не вызвать немедленных сравнений.

Перед вторжением в ЧССР страны-интервенты в письме Дубчеку обосновали свои действия тем, что нельзя допустить, «чтобы враждебные силы столкнули вашу страну с пути социализма и создали опасность отделения Чехословакии от социалистического сообщества. Теперь это не только ваши дела»[56]. Согласно этой формуле, которую вскоре стали называть «доктриной Брежнева», любое движение за реформы в странах СЭВ отныне грозило вмешательством братских стран. Параллели с 1956 годом действительно поразительны: фаза экономического и культурного смягчения быстро привела к растущей политической динамике, что СССР истолковал как угрозу своему правлению и предпринял военное вмешательство. В результате КПЧ переломила свои либеральные тенденции и вновь стала проводить жесткую политику насилия.

Руководство СЕПГ расценило «Пражскую весну» как подтверждение своих опасений, что социальные и культурные реформы неизбежно приведут к политической дестабилизации, и заявило, что оно было право, отказавшись от политики культурной открытости в декабре 1965 года. Оно признало, правда, и прямую связь между курсом пражских реформ и активизацией усилий ФРГ по улучшению отношений с государствами восточного блока. Поэтому обвинение в «социал-демократизме» всегда предполагало прямое влияние западногерманской СДПГ, которая впервые с 1966 года в составе Большой коалиции возглавляла правительство. Поэтому поддержка вторжения войск Варшавского договора в Прагу имела для СЕПГ значение и в связи с германским вопросом.

«Национальный вопрос» с самого начала был одной из самых больших и сложных проблем для правительства ГДР. Вслед за советской политикой в отношении Германии она до 1955–1956 годов, по крайней мере тактически, выступала за национальное единство и воссоединение, а затем выступила за «конфедерацию» двух государств, что, однако, предполагало «изменение политического баланса сил в Западной Германии». Однако с середины 1960‑х годов внешняя политика СЕПГ вообще и в отношении Германии в частности была направлена исключительно на признание ГДР в соответствии с международным правом и признание Западного Берлина в качестве независимого политического образования. Создание задним числом собственного гражданства ГДР в 1967 году усилило этот курс, который был решительно поддержан Советским Союзом[57].

Однако этой цели противостояла западногерманская политика, построенная на притязании ФРГ на статус единственного представителя немецкого народа (Alleinvertretung). В соответствии с «доктриной Хальштейна» (названной так в честь долгое время занимавшего пост статс-секретаря при канцлере и в министерстве иностранных дел Вальтера Хальштейна), ФРГ угрожала разорвать дипломатические отношения с любым государством, признавшим ГДР в соответствии с международным правом. Учитывая экономическую мощь западногерманского государства, в течение длительного времени это было эффективным рычагом. В 1963 году между ГДР и сенатом Западного Берлина было достигнуто соглашение о том, чтобы позволить жителям Западного Берлина посещать своих восточных родственников на Рождество, а с 1964 года пенсионеры ГДР получили возможность ездить на Запад. В целом, однако, отношения между двумя германскими государствами в эти годы характеризовались, прежде всего, ожесточенной конкуренцией и идеологическими диверсиями. Предложение правительства ГДР продавать западные газеты в ГДР, а «Нойес Дойчланд» – в ФРГ встретило возражения со стороны федерального правительства: это могло привести к созданию слишком позитивного образа восточного соседа. Встречное предложение о взаимном обмене ораторами между СЕПГ и СДПГ, которые должны были выступить в Хемнице и Ганновере, было после долгих колебаний отклонено на сей раз восточноберлинским руководством.

Тем не менее казалось, что время работает на восточногерманскую сторону. ГДР добилась первых успехов в плане признания: в Египте в начале 1965 года Ульбрихт был принят президентом Насером как глава государства, и в том же году команда ГДР была допущена к участию в Олимпийских играх 1968 года. Когда федеральное правительство Большой коалиции начало проявлять первые признаки ослабления своей жесткой позиции в отношении германского вопроса и негласно отказалось от политики единого представительства, положение руководства ГДР осложнилось. Из-за сложной экономической ситуации большинство государств СЭВ были заинтересованы в установлении более тесных отношений с ФРГ. ГДР, однако, хотела предотвратить это до тех пор, пока она не будет признана ФРГ в соответствии с международным правом. Поэтому СЕПГ также отклонила первоначальное предложение правительства Кизингера – Брандта начать переговоры. Таким образом, германо-германские отношения вновь оказались в тупике.

Однако в контексте наметившейся политики разрядки между сверхдержавами германо-германские распри постепенно стали бременем. Советская сторона хотела улучшить отношения с Западом и интенсифицировать экономические контакты, чтобы наконец добиться экономического прогресса. Максимализм требований восточногерманского правительства в отношении германского вопроса противоречил этому – и ситуация ФРГ в западном контексте была аналогичной.

Тот факт, что восточная политика социал-либерального правительства проходила через Москву, еще больше осложнил положение правительства ГДР. Хотя Брандт впервые заговорил о двух германских государствах в своей правительственной декларации осенью 1969 года, подтвердив тем самым существование ГДР, он также сказал, что эти два государства не являются чужими друг другу: «Их отношения друг с другом могут быть только особого рода»[58]. Это подпитывало недоверие со стороны Восточной Германии. Эрих Хонеккер, второй человек после Ульбрихта, говорил о том, что правительство Брандта – Шееля стремилось «постепенно установить господство в Европе, используя экономические возможности западногерманского империализма и социал-демократической идеологии». С этой целью, по его словам, она хотела «открыть ворота на Восток» в духе долгосрочного проникновения в социалистические страны. Ульбрихт отказывался от любых форм установления национального единства словами: «Не может быть единства между [капиталистом] Круппом и [рабочим] Краузе, между миллиардерами и рабочим народом»[59]. По его убеждению, общей германской нации больше не существует; в ГДР сформировалась отдельная, социалистическая нация. Не существовало даже «культурной нации», потому что, по словам Ульбрихта, «американизированная западногерманская культурная трясина не может называться немецкой культурой»[60].

Только благодаря давлению советских товарищей руководство СЕПГ было вынуждено скорректировать свой курс и начать переговоры с германским правительством. ГДР должна была поставить свои отношения с ФРГ на договорную основу, но в то же время взять курс на четкое размежевание со своим западным соперником, чтобы противостоять западногерманской политике «перемен через сближение»[61]. Московский и Варшавский договоры, а также Основополагающий договор между ГДР и ФРГ 1972 года наконец принесли ГДР признание, которое она так долго искала, хотя отношения между двумя германскими государствами по-прежнему носили особый характер, что дало повод СЕПГ вновь и вновь дистанцироваться от ФРГ и идеи дальнейшего существования германской нации. Тем не менее подписание Основополагающего договора означало нечто вроде третьего основания ГДР после 1949 и 1961 годов. За короткое время она была признана почти всеми государствами мира, расширила свои мировые торговые связи и стала известной ведущей спортивной державой, чья команда на Олимпийских играх 1972 года в Мюнхене была успешнее команды ФРГ. С точки зрения внешней политики путь ГДР с 1949 по 1972 год был историей успеха.

КОНЕЦ ЭПОХИ УЛЬБРИХТА

В конечном итоге именно экономические трудности привели к концу эры Ульбрихта. Конечно, и отношения между советским правительством и правительством ГДР были уже некоторое время напряженными, не в последнюю очередь потому, что Ульбрихт постоянно восхвалял успехи ГДР в научно-технической революции и указывал на свою страну как на образец и пример для подражания партнерам по СЭВ. Когда лидер СЕПГ говорил, например, что ГДР достигнет больших экономических успехов в сотрудничестве с СССР «как подлинно немецкое государство» – мы же, в конце концов, не «Белоруссия какая-нибудь», – такое зазнайство не снискало ему больше друзей среди московских товарищей[62]. В советском правительстве росла озабоченность по поводу того, не может ли экономическое сотрудничество ГДР с ФРГ привести к сближению двух германских государств. «Будущее ГДР – за социалистическим сообществом, – неоднократно предупреждал Брежнев. – Нет, не может быть и не будет процесса сближения между ГДР и ФРГ»[63].

В руководстве партии в Восточном Берлине Ульбрихта считали высокомерным и необучаемым. Преисполненный убеждения, что только ГДР может предоставить историческое доказательство превосходства социализма в развитых индустриальных странах и что она может достичь этого только под его чутким руководством, Ульбрихт видел себя на одном уровне с великими деятелями социализма в историческом масштабе и тем самым все больше раздражал своих товарищей по Политбюро.

Однако, прежде всего, страстная ориентация Ульбрихта на НТР и его увлечение технологиями будущего привели к серьезным перекосам в экономике. Перебои в поставках, разрушающаяся инфраструктура, теневая экономика и простои были оборотной стороной экономического баланса, предъявлявшего внешнему миру лишь рекордные цифры. Очередная попытка победить Запад на его собственной почве роста производительности и уровня жизни потерпела неудачу, как и все предыдущие попытки. Это склонило чашу весов: в конце 1970 года большинство руководства СЕПГ приняло решение о серьезных корректировках экономической программы – возражения Ульбрихта больше не принимались. Вскоре после этого тринадцать из двадцати членов политбюро во главе с Эрихом Хонеккером направили запрос советскому партийному лидеру Брежневу с просьбой попросить Ульбрихта уйти в отставку. Ульбрихт «отдалился от реальной жизни партии, рабочего класса и всех трудящихся», в результате чего «невыполнимые идеи и субъективизм все больше и больше овладевали им. В общении с членами политбюро и с другими товарищами он часто груб, резок и считает себя непогрешимым». Брежнев выполнил просьбу, и 3 мая 1971 года Ульбрихт объявил о своей отставке[64].

Первые двадцать лет существования ГДР были периодом глубоких, вполне революционных потрясений. Опираясь на мощь Советской армии, СЕПГ установила социалистическую диктатуру по образцу СССР, которую отличали постоянные тактические колебания между фазами политических «наступлений» и, напротив, фазами замедления темпов преобразований, ослабления репрессий и культурной открытости. СЕПГ захватила всю власть, контролировала и регулировала все сферы государства, экономики и общества и, наконец, построив стену, закрыла своим гражданам возможность уехать из ГДР на Запад.

Политическая цель и «историческая миссия» ГДР заключалась в том, чтобы впервые создать социалистическое общество в развитой индустриальной стране и тем самым обеспечить превосходную альтернативу капитализму и западному буржуазному обществу. Это видение, основанное на марксистско-ленинской концепции будущего общества, определяло все возобновляющиеся попытки социалистического эксперимента. Поскольку подавляющее большинство населения не хотело следовать за СЕПГ добровольно, то в политической, социальной и культурной сферах СЕПГ могла навязать себя только силой, и она делала это, при необходимости, как показало 17 июня, опираясь на советские танки. Однако экономика – основная сфера революции – не хотела слушаться команд, не помогали ни насилие, ни идеологический ригоризм. Это поставило под угрозу легитимность правления СЕПГ. Ибо если вопиющая нехватка товаров и низкий уровень жизни по сравнению с Западом, потеря свободы и самоопределения и перекрытие границ, то есть все недостатки и лишения, объявленные временными, не могут быть оправданы конечным достижением социализма, который обещал процветание, свободу и счастье, – то что же может легитимировать диктатуру СЕПГ? С падением Ульбрихта уверенность в лучшей, чем на Западе, жизни ушла в прошлое – очень быстро, возможно, за одно поколение. После этого единственным оправданием диктатуры остались антифашизм (чья убедительность начала ослабевать через двадцать пять лет после войны), миролюбивая внешняя политика (в значительной степени утратившая доверие из‑за военных вмешательств Советской армии в Венгрии и Чехословакии) и равенство (для многих граждан ГДР самое важное достижение социализма наряду с гарантией занятости). Но поскольку граждане ГДР, как и ее руководство, постоянно сопоставляли свое положение с уровнем жизни в Западной Германии, это равенство, граничащее с уравниловкой по нижним показателям, не могло перевесить экономической отсталости и политического угнетения.

Конечно, руководство СЕПГ истолковывало такие недавние неудачи лишь как «ошибки». По его мнению, устранив Ульбрихта, оно могло их исправить и начать новую, на этот раз, несомненно, успешную попытку экономического подъема. Но после двух десятилетий неудачных экспериментов уверенность в том, что в ближайшем будущем с развитием социализма противоречия индустриального общества будут разрешены и Запад будет превзойден, утратила свою непоколебимость – как назло, именно теперь, когда после долгожданного признания со стороны Запада наконец-то было гарантировано существование ГДР как государства.

14. ПРЕДВЕСТНИКИ ПЕРЕМЕН

ПОЛИТИКА ГЕРМАНИИ В ХОЛОДНОЙ ВОЙНЕ

Летом 1953 года Советский Союз произвел первый взрыв водородной бомбы. Осенью 1957 года он своим «Спутником» продемонстрировал свой высокий технический уровень в ракетной технике, а с 1957 года он оснастил армию межконтинентальными ракетами, которые позволяли ему достичь территории США ядерным оружием. Это изменило глобальный баланс сил. Стратегическое преимущество американцев превратилось в «равновесие страха», которому суждено было определять мировую политику на протяжении более чем тридцати лет. Этот изменившийся расклад придал дополнительную взрывоопасность основным проблемным точкам холодной войны. Эскалация противостояния блоков в Азии, на Ближнем Востоке или в Берлине уже не только несла риск военной конфронтации, но и могла привести к ядерной катастрофе, в которой были бы уничтожены территории обеих великих держав.

Между этой исходной ситуацией в конце 1950‑х годов и кульминацией «политики разрядки» в Хельсинки в 1975 году прошло неполных двадцать лет. В этот период аксиомы глобальной политики и политики в отношении двух германских государств коренным образом изменились. Этот процесс описывается ниже в несколько схематизированном виде по отдельным этапам, чтобы была понятна динамика изменений, часто параллельных[1].

– Многочисленные встречи на высшем уровне и конференции министров иностранных дел по вопросу о разделе Германии в 1955–1959 годах неоднократно подтверждали, что соглашение по этому вопросу между двумя блоками невозможно. То же касалось предложений, выдвинутых различными сторонами для решения германского вопроса, например те, что были разработаны польским министром иностранных дел Адамом Рапацким в 1957 году о создании безъядерной зоны в Европе (ФРГ, ГДР, Польша). Идеи американского дипломата Джорджа Ф. Кеннана об объединении двух частей Германии на нейтральных условиях также оказались неосуществимыми, как и «План Германии» СДПГ (март 1959 года), основанный на этой идее и предлагавший отделить воссоединенную Германию от западного военного альянса.

Разумеется, никакой пересмотр западной интеграции не мог быть проведен без федерального правительства. Но и все предложения по созданию европейских зон безопасности или территориальному ограничению вооружений также встречали его сопротивление – по двум причинам. С одной стороны, правительство боялось, что такие изменения могут привести к снижению американской защиты ФРГ. Во-вторых, оно опасалось, что это будет означать признание статус-кво в Европе и, тем самым, имплицитно права ГДР на существование. Против таких проектов оно утверждало, что воссоединение может быть достигнуто только с помощью «политики силы». Однако именно это предположение опровергалось продемонстрированным военным потенциалом Советского Союза.

– Ультиматум Хрущева от 27 ноября 1958 года и последовавший за ним второй Берлинский кризис довели противостояние блоков до предела. Для СССР, как потом объяснял Хрущев, существовало три варианта действий в связи с продолжающимся ослаблением ГДР из‑за масштабного бегства через Западный Берлин: либо отказаться от ГДР – это было бы равносильно сдаче результатов Второй мировой войны и советских территориальных завоеваний за бесценок и поэтому исключалось. Или, как требовалось в ультиматуме, присоединить Западный Берлин к ГДР – это изменило бы статус-кво в ущерб Западу. Президент США Кеннеди отреагировал на это своими «тремя основными положениями», которые для США в отношении Берлина оставались непоколебимыми: право западных держав присутствовать в своих секторах в Западном Берлине; право доступа западных держав в Западный Берлин; сохранение западными державами безопасности и прав граждан Западного Берлина. Против воли США интеграция всего Берлина в ГДР не могла быть достигнута мирным путем. Это оставило Советскому Союзу третий вариант: отгородить Западный Берлин от окружающей ГДР. Этот путь был выбран потому, что не нарушал ни послевоенных соглашений союзников, ни «трех основных положений»[2].

При всех протестах против варварских барьеров в центре Берлина западные державы признавали, что строительство Стены способствовало стабилизации ситуации в Европе. Оно закрепило статус-кво: Запад принял разделение, а СССР больше не претендовал на Западный Берлин. Это лишило ситуацию в Берлине неопределенности и опасности. Но стратегия германского руководства, направленная на сохранение вопроса о разделе Германии как открытой проблемы мировой политики, потерпела крах. Ни у правительства Аденауэра, ни у оппозиции не было никакой альтернативы тому варианту, который проводился до этого момента в отношении германского вопроса. В связи с изменившимися рамочными условиями правительство попыталось изменить свой подход к восточноевропейским государствам, но это ничего не изменило по существу. Согласно платформе политиков ХДС/ХСС, признание «противоправного государства ГДР» (Unrechtsstaat DDR) означало бы признание не только государства, но и противоправности.

– В Карибском ракетном кризисе холодная война достигла своей драматической кульминации и переломного момента. Попытка свержения революции Фиделя Кастро на Кубе была организована правительством Эйзенхауэра, но в апреле 1961 года потерпела неудачу, в результате чего островная страна оказалась в руках Советского Союза. Год спустя Куба договорилась с СССР, что в качестве защиты от возобновления военной интервенции разместит на острове советские ядерные ракеты, нацеленные непосредственно на территорию США. Мотивы, толкнувшие Хрущева на этот чрезвычайно рискованный шаг, поставивший мир на грань ядерной войны, до сих пор остаются неясными. С одной стороны, ракеты на Кубе должны были служить противовесом ядерным ракетам, размещенным американцами в Турции, которые угрожали советской территории в той же степени, в какой размещенные на Кубе ракеты угрожали территории США. С другой, западный мир увидел в этом действии Советского Союза попытку экспортировать революцию и бросить прямой вызов США. СССР действительно поддерживал антиколониальные национально-освободительные движения по всему миру и неоднократно вступал в конфликт с западными державами. В целом советская акция была частью внешнеполитического наступления Хрущева, целью которого было продемонстрировать военную мощь и уверенность СССР как здесь, так и в Берлине, по отношению к Западу и коммунистическому Китаю, который все больше становился соперником Советского Союза. Решение кризиса, найденное в последнюю минуту после драматических дней страха перед мировой ядерной катастрофой, включало немедленный вывод советских ракет с Кубы и – с некоторой задержкой и без ведома общественности – вывод американских ракет из Турции[3].

– Ужас тех октябрьских дней 1962 года запомнился надолго. Дальнейшая политика конфронтации все больше приближала ядерную войну – это было очевидно правительствам в Москве и Вашингтоне. Поэтому уже в январе 1963 года президент Кеннеди впервые публично заговорил о необходимости снижения напряженности холодной войны. Первым следствием стало подписание в августе 1963 года соглашения об ограничении ядерных испытаний: еще в 1962 году в испытательных целях каждые два дня производился взрыв в среднем одной атомной бомбы. Соглашение, которое в итоге подписали более ста государств, в ретроспективе можно считать первым шагом на пути к формирующейся политике «разрядки».

Одновременно в США были пересмотрены стратегические принципы НАТО. Согласно прежней доктрине, на обычное нападение Советского Союза следовало немедленно ответить ядерным ударом, чтобы компенсировать ядерным потенциалом предполагаемое конвенциональное превосходство Варшавского договора. Но это означало, что у правительства США не было вариантов защиты «ниже» уровня ядерной войны. Поэтому администрация Кеннеди заменила доктрину «массированного возмездия» концепцией «гибкого ответа», которая позволяла США отвечать на обычные нападения обычным, а не ядерным, оружием, а ядерное оружие применять только в ответ на первый ядерный удар противника. Это также оказало деэскалирующее воздействие[4].

– Основной целью США было постепенное создание определенной основы взаимного доверия с СССР путем сотрудничества по отдельным вопросам с тем, чтобы исключить повторение Берлинского и Карибского кризисов 1961–1962 годов. Однако основой такого сотрудничества мог быть только статус-кво, то есть признание взаимных сфер влияния и власти – включая признание разделения Европы и Германии на два силовых блока. Федеральное же правительство настаивало именно на непризнании статус-кво: оно не признавало ни разделения Германии, ни отделения восточных территорий. Такое противоречие не могло быть разрешено политикой ФРГ. Напротив, строительство Стены показало несостоятельность их прежней политики в отношении Германии, а соглашение о ядерных испытаниях дало понять, что США и СССР в будущем будут игнорировать германский вопрос, преследуя свои собственные цели. Это выразилось уже в том, что, нравилось это правительству ФРГ или нет, ГДР также было разрешено подписать договор о запрещении испытаний.

– Переориентация американской внешней политики после кризиса 1961–1962 годов привела к заметному ухудшению отношений между США и ФРГ. Федеральное правительство увидело в первых шагах к взаимопониманию между двумя сверхдержавами опасность того, что решение будет достигнуто через голову немцев и в любом случае без учета жизненных интересов ФРГ. В этой ситуации боннское правительство увидело возможность решить проблему за счет расширения сотрудничества с Францией. Политика президента Франции де Голля, который вернулся к власти после краха Четвертой республики в 1958 году и установил президентскую систему, скроенную под его персону, была строго направлена на обеспечение национального суверенитета и восстановление позиций Франции как мировой державы. Генерал отверг превращение Европейского экономического сообщества в политическое сообщество, а также присоединение Великобритании, которое обсуждалось уже в течение некоторого времени. Но прежде всего он выступал против американского превосходства в Европе, не в последнюю очередь посредством наращивания собственных ядерных сил, и рассматривал тесное сотрудничество между Францией и ФРГ как подходящий способ достижения этих целей. В таком союзе, объединяющем французское лидерство и экономическую мощь Западной Германии, Аденауэр также видел перспективный вариант будущего, позволяющий уже не уповать исключительно на администрацию Кеннеди, к которой он все чаще относился с подозрением.

– Новый франко-германский альянс, подтвержденный в 1962 году рядом взаимных не без помпы организованных государственных визитов, был, таким образом, с обеих сторон выражением стратегических соображений и расчетов политической силы. Но это был и исторически значимый элемент примирения бывших «заклятых врагов», которые трижды за последние девяносто лет вели войну друг с другом. Так он был воспринят и населением Западной Германии, которое приветствовало французского президента во время его визита в Ахен в сентябре. Вскоре подписанный франко-германский «Елисейский договор», однако, получил настолько четкую ориентацию против США, Великобритании, а также продолжения европейской интеграции в нескольких интерпретирующих заявлениях де Голля, что бундестаг, вопреки намерению Аденауэра, счел нужным добавить к договору преамбулу, в которой были подтверждены тесные связи с США и НАТО, а также решимость углублять европейскую интеграцию и вступление Великобритании в ЕЭС[5].

В течение ряда лет вопрос о приоритетных связях Западной Германии с Францией или США вызывал глубокий раскол в рядах германской христианской демократии. Для тех в ФРГ в начале 1960‑х годов, кто мечтал о возврате Германии как великой державы, обязательства перед США, связанные с исключением доступа к ядерному оружию, не могли быть приемлемой целью. С де Голлем и его идеями более независимой Европы, организованной вокруг оси Париж – Бонн, доступ к ядерному оружию казался ФРГ хотя бы косвенно достижимым. Вероятно, стала бы возможной и более независимая политика, тем более что авторитарный правящий генерал представлял собой в раскладе властных отношений альтернативу массово-демократическому консенсусному либерализму США, к которому многие союзные политики все еще относились с большим скептицизмом. Напротив, «атлантисты» в ХДС считали попытку независимой германской великодержавной политики без тесных связей с США столь же опасной, сколь и бесперспективной. Они имели явное большинство в ХДС/ХСС, и по мере развития политики разрядки спор быстро потерял свое значение[6].

– После возведения Стены Бонн был в растерянности относительно дальнейшего курса по германскому вопросу. Это относилось как к правительству, так и к оппозиции. Еще в 1959 году СДПГ рассматривала возможность выхода из военного союза Запада в своем «Плане Германии», и только после важного выступления заместителя лидера парламентской группы Герберта Венера в бундестаге 30 июня 1960 года социал-демократы окончательно одобрили западную интеграцию и бундесвер[7]. СДПГ жестко враждовала с СЕПГ и ее государством, поскольку переворот, совершенный коммунистами при создании партии «Единство» в апреле 1946 года, оставил столь же неизгладимое впечатление, как и преследования и аресты социал-демократов, не желавших объединяться в начале 1950‑х годов. Тот факт, что именно СДПГ во главе с Брандтом сначала постепенно, а затем быстро разработала новые концепции германской политики, также объясняется функцией Брандта как правящего мэра Берлина. В этом кабинете он непосредственно испытал на себе печальные последствия разделения и строительства стены и мог ежедневно наблюдать, как прежняя политика сказалась на гражданах ГДР. Но Брандт был ближе других германских политиков к политике Кеннеди, триумфально принятого жителями Западного Берлина во время государственного визита летом 1963 года. Поскольку Кеннеди придерживался мнения, что, пока существует СССР и его империя, необходимо снижать напряженность противостояния блоков, угрожающую самому существованию Германии, то и Брандт вместе со своим доверенным лицом Эгоном Баром считал, что поскольку разделение Германии нельзя ни предотвратить, ни устранить, его последствия, по крайней мере, необходимо сглаживать и смягчать.

Бар пошел еще дальше: только стабилизировав ГДР, можно добиться изменений и улучшений для ее жителей. По его мнению, строительство Стены было признаком не силы режима СЕПГ, а его слабости. И пока существование режима находилось под угрозой, суровость его диктатуры не ослабевала: «Вопрос в том, нет ли возможности постепенно развеять эти вполне оправданные опасения режима до такой степени, что ослабление границ и Стены также станет достижимым, поскольку риск будет терпимым». Это политика, которую можно охарактеризовать как «изменение через сближение»[8]. Улучшение ситуации для народа в ГДР, согласно основной идее Бара, могло быть достигнуто, только когда на режим СЕПГ больше не будет оказываться давление в сторону признания. Только тогда она сможет проводить более либеральную и открытую политику.

– Однако это предполагало уверенность в том, что система СЕПГ окажется достаточно экономически сильной, чтобы позволить себе такую более открытую политику – например, чтобы избежать нового массового исхода, как перед строительством Стены. В начале 1960‑х годов многие западные социологи придерживались мнения, что политико-идеологические различия между системами станут менее значимыми по мере развития современных индустриальных обществ. Другие возражали, что социалистическая система будет столь же неспособна к экономическому росту, как и к внутренней либерализации. В то время этот вопрос так и остался открытым[9].

В середине 1960‑х годов население Западной Германии по-прежнему подавляющим большинством отвергало признание ГДР. Однако в прессе позиции начали меняться, и все громче звучали голоса в пользу признания границы между Одером и Нейсе и объявления воссоединения нереальным в долгосрочной перспективе. Работающий в Базеле философ Карл Ясперс пошел в этом отношении дальше всех. Он подчеркнул, что приоритет должен быть отдан не воссоединению, а свободе людей в ГДР. У немцев больше не было права на национальное единство, которое они утратили в годы диктатуры. Ясперс сомневался, «что сегодня есть какой-либо смысл в том, что имело смысл в XIX веке и когда-то означало великую возможность, растраченную с тех пор гитлеровским рейхом. Теперь, когда с этим покончено, больше не имеет смысла пропагандировать единство Германии, а имеет смысл только желать нашим соотечественникам свободы!». Тезисы Ясперса вызвали огромный, хотя и преимущественно критический отклик, в котором, в частности, отвергалась связь между нацистским прошлым и национальным государством. Однако дискуссия о принципах политики Бонна по германскому вопросу с тех пор не утихала[10].

– За рассуждениями Брандта и Бара последовали первые шаги по вступлению в переговоры с ГДР о содействии частным лицам. К ним относятся так называемые соглашения по поводу пропусков (Passierscheinabkommen, 1963), которые позволили гражданам Западного Берлина посещать своих восточных родственников во время рождественских праздников. Было подано 1,2 миллиона заявлений; уже одно это показало всю важность принятия согласованных взаимно полезных мер. Но за это приходилось платить, поскольку каждый раунд переговоров, как бы тщательно он ни был огражден от любого подобия признания власти СЕПГ, означал именно это: частицу признания. «Стена не будет демонтирована с помощью транзитных пропусков, – предупреждал новый канцлер Людвиг Эрхард об этом «троянском коне». – С помощью таких хитростей и уловок к нам хотят протащить теорию трех государств»[11]. Эрхард скорее рассчитывал на улучшение отношений с государствами восточного блока без признания ГДР. С 1962 года новому министру иностранных дел Шрёдеру также удалось создать торговые представительства в нескольких странах Восточной Европы, не упоминая при этом ГДР. Однако доктрина Хальштейна, согласно которой дипломатические отношения должны были быть разорваны с любым государством, признавшим ГДР, была сохранена. Благодаря экономической мощи ФРГ она в течение определенного времени была действующим рычагом для обеспечения притязаний ФРГ на «единоличное представительство».

Однако в долгосрочной перспективе федеральное руководство стало уязвимее для шантажа. Это стало очевидно в мае 1965 года, когда в ответ на военную поддержку Израиля со стороны ФРГ большинство арабских государств пригрозили признать ГДР, а после признания Западной Германией Израиля фактически прервали свои отношения с ФРГ. На фоне международной тенденции к разрядке и признанию послевоенных реалий становилось все более очевидным, что ФРГ не может продолжать свою политику изоляции стран Восточного блока и ГДР. Западногерманская политика в отношении Востока и Германии топталась на месте. С 1961 года она не смогла добиться никакого прогресса. Она не добилась ни открытости на Восток, ни облегчения положения населения ГДР. Она также не смогла остановить тенденцию к международному признанию ГДР, которая была отчетливо видна не только в дипломатической сфере, но и в культуре и, прежде всего, в спорте. Ему нечего было противопоставить динамике политики разрядки, основанной на статус-кво. ХДС/ХСС, однако, не хотели и не могли решиться на новое начало.

КРИЗИС И КРИТИКА ЭПОХИ АДЕНАУЭРА

Во внутренней политике убедительность и решительность правительства под руководством Аденауэра также заметно снизились вскоре после победы на выборах 1957 года. То, что стало очевидным для внешней и германской политики после возведения Стены, относилось и к внутренней политике: ни правительство, ни поддерживающие его союзные партии не имели сколько-нибудь правдоподобных концепций будущего ФРГ после завершения этапа реконструкции. ХДС и ХСС были сильно зациклены на правительстве, канцлере и завоевании большинства. Отсутствовали глубокие программные дебаты и профессиональная партийная структура; не случайно участились разговоры о [ХДС/ХСС как] «союзе по выборам канцлера». Канцлер, который в первые десять лет так решительно и безошибочно руководил Республикой в сфере экономического возрождения и решения в пользу Запада, теперь все чаще сталкивался с неопределенностью, противоречиями и казусами, которые постепенно подрывали его репутацию. Например, в апреле 1959 года Аденауэр, которому 5 января 1956 года исполнилось восемьдесят, к всеобщему удивлению, объявил о выдвижении своей кандидатуры на пост федерального президента; вероятно, полагая, что таким образом он сможет установить президентский режим, подобный де Голлю во Франции, и, прежде всего, самостоятельно контролировать внешнюю политику – с министром финансов Этцелем, которому он очень доверял, в качестве федерального канцлера для текущей повестки. Только когда ему стало ясно, что это не только повлечет за собой значительные конституционные проблемы, но и что парламентские фракции ХДС/ХСС изберут канцлером министра экономики Эрхарда (который в его глазах был совершенно непригоден), Аденауэр снял свою кандидатуру[12]. Действия старого канцлера не только нанесли ущерб президентству, но и вызвали сомнения в его толковании конституции. С тех пор призывы к его отставке не прекращались.

В следующем году канцлер выступил с инициативой создания второго телевещания наряду с Рабочим сообществом государственных вещательных организаций ФРГ (ARD), основанным в 1954 году, чье все более критическое отношение к его правительству уже некоторое время раздражало его. Новая телестудия должна была находиться под государственным контролем – но и эта инициатива была подвергнута резкой критике и в итоге отклонена Федеральным конституционным судом. «Второе немецкое телевидение» было основано федеральными землями как общественная вещательная организация и таким образом выведено из-под прямого контроля федерального правительства.

В обоих случаях действия главы правительства были юридически проблематичными; однако оба случая показали, что институты разделения властей в Республике функционируют даже в случае спора. В частности, Федеральный конституционный суд оказался большой удачей для западногерманской демократии. Однако промахи главы правительства накапливались. Общественность не понимала, почему Аденауэр не поехал в Берлин сразу после возведения Стены, а невозмутимо продолжил свою избирательную кампанию в Западной Германии. Его манера пренебрежительно называть своего соперника Вилли Брандта «Брандт по прозвищу Фрам» (намекая на его деятельность в норвежском Сопротивлении во время германской оккупации) или упоминать его внебрачное происхождение усилила широко распространенное впечатление, что время Аденауэра подходит к концу.

Тем не менее ХДС/ХСС победил на выборах в бундестаг в сентябре 1961 года, хотя и с некоторыми потерями. С 45,5 процента он оказался на пять пунктов ниже своего результата 1957 года, в то время как СвДП (FDP) добилась значительных успехов, набрав 12,8 процента. После четырех лет единоличного правления ХДС/ХСС в правительство вновь вошла СвДП, которая выиграла от потери престижа Аденауэра. СДПГ получила 36,2 процента, что было на 4,4 пункта больше, чем в 1957 году, но слишком мало для получения большинства. Холодная война и строительство Стены, как это интерпретировали тогдашние наблюдатели, убедили многих, что на такой сложной переправе менять лошадей не стоило. Превращение из рабочей в народную партию на партийной конференции в Бад-Годесберге произошло слишком недавно, чтобы привлечь на сторону СДПГ сколь-нибудь значительную часть избирателей ХДС/ХСС.

Смесь недостаточной политической ясности и авторитарного понимания демократии, очевидная в стиле Аденауэра в последние годы, достигла кульминации в «деле Шпигеля», в разгар Карибского ракетного кризиса, а поэтому в нервозной и перегретой обстановке. Здесь нужно учесть продолжавшуюся с начала 1958 года критику со стороны части общественности подхода правительства к вопросу о ядерном вооружении. Журнал «Шпигель» с его главным редактором Рудольфом Аугштайном обрушился на министра обороны Франца Йозефа Штрауса, активно пытавшегося получить для ФРГ доступ к ядерному оружию НАТО и даже, как казалось, одобрявшего превентивный ядерный удар по Советскому Союзу. Затем, в начале октября 1962 года, «Шпигель» сообщил о недостатках в готовности бундесвера к конвенциональной обороне, вызванных тем, что правительство бундесвера, как и Штраус, в случае обороны полагалось именно на ядерное оружие. После этой статьи, содержавшей весьма подробные детали, по инициативе министерства обороны были арестованы ведущие редакторы «Шпигеля», а в редакциях прошли обыски. В течение нескольких недель «Шпигель» выходил только с экстренными выпусками. Аденауэр оправдывал эти действия и говорил в бундестаге о «бездне предательства». Обвинения не подтвердились, и дело было прекращено. Однако с самого начала стало ясно, что министр обороны Штраус обошел министра юстиции (который принадлежал к СвДП) и солгал бундестагу о собственном участии в этом деле. После этого СвДП отозвала своих министров из правительства и вышла из коалиции. По словам его председателя Менде, новый состав возможен только без Штрауса. Аденауэр, которому к этому времени исполнилось 87 лет, все же сформировал свое пятое правительство – с СвДП и без Штрауса – но уже через год, 15 октября 1963 года, ему пришлось уйти в отставку по обоюдному согласию и освободить место для своего преемника Эрхарда, чему он пытался препятствовать до последнего[13].

Более значительной, чем кризис коалиции, вскоре преодоленный, была реакция общества на дело «Шпигеля». В центре внимания оказалась не мнимая измена, а посягательство на свободу прессы. Демонстрации и митинги профессоров и студентов прошли во многих университетских городах, повсюду состоялись дискуссии о состоянии и свободе прессы; как ни удивительно, почти все редакции солидаризировались со «Шпигелем».

Аденауэру и его окружению было трудно понять такое развитие событий, поскольку оно не вписывалось в их устаревшее представление о взаимоотношениях между государством, правительством и обществом. Историк Герхард Риттер из Фрайбурга, национал-консерватор старой закалки, поспешил встать на защиту канцлера и настаивал на примате государства над обществом: «Неужели мы настолько ослепли к окружающей нас действительности из‑за вечного созерцания ужасов гитлеровской диктатуры, что скорее согласимся с любым, пусть даже грубым, злоупотреблением личных прав на свободу, гарантированных конституционным государством, чем с той или иной неуклюжестью (или пусть даже некорректностью) наших правоохранительных органов?» Ему ответил боннский политолог Карл-Дитрих Брахер, на тридцать лет младше его, который раскритиковал заявления Риттера как попытку оправдать «катастрофическое традиционное авторитарное государство в Германии, действующее в ущерб нашей демократии» и ту «особенность нашей государственной идеологии, что она допускает применение политики только сверху вниз и отдает почти безусловный приоритет государственным интересам (Staatsräson), толкуемым во внешнеполитическом смысле, над внутренней свободой и верховенством закона»[14]. Позиция Брахера нашла широкую общественную поддержку, даже в консервативных газетах. Стали очевидны произошедшие изменения в отношениях между государством и обществом, правительством и общественностью, не замеченные правительством.

Как это часто бывает, именно писатели первыми зафиксировали эти изменения. Двумя годами ранее появилась тонкая книжка в мягкой обложке под редакцией Вольфганга Вейрауха под названием «Я живу в ФРГ»: «Процветание обрушилось на нас и почти съело нас, – программно говорилось в предисловии. – Однако пока мы едим, а не думаем. <…> Писатели же должны критиковать – самоотверженно, страстно, в том числе и себя <…>. Согласование мнения писателя с мнением государства – как, например, в ГДР и Испании – не идет на пользу ни писателю, ни государству. Государства без свободы слова окостеневают, разлагаются, деградируют и погибают»[15].

Книга вызвала сенсацию, поскольку, с одной стороны, внутриполитические условия в ФРГ рассматривались в ней критически, не следуя проторенными путями холодной войны. А с другой, в ней рассматривался вопрос о самопризнании ФРГ как государства и общества в долгосрочной перспективе, а не только как переходного государства – в определенной параллели с бурной дискуссией по германскому вопросу. Презрение к западной республике, широко распространенное как слева, так и справа, как к промежуточному решению, установленному союзниками и не обладающему национальной жизненной силой, натолкнулось на энергичное противодействие: «За десять лет своего существования, – заявил, например, Казимир Эдшмид, – ФРГ вызвала много недовольства и мало похвалы. Она была трудолюбивой и эффективной, хотя и не отличалась особой фантазией. Но в целом к ней несправедливы. Она не Германия, хоть и достойно воплощает всех, кто ее населяет. <…> Если бы одному из тех миллионов нолей без палочки, что сейчас разъезжают на автомобилях, в 1948 году сказали, что когда-нибудь он станет богатеньким, хорошо обеспеченным, будет ездить за границу с твердыми дойчмарками в кармане, респектабельным, вообще уважаемым человеком (хотя покуда подбирает окурки за оккупационными солдатами), он бы вытаращил глаза и счел пророка идиотом. Зато теперь он принимает эти перемены за должное и за свои собственные заслуги, а не за заслуги правительства своей страны»[16]. Ханс Вернер Рихтер, организатор писательской «Группы 47», противопоставил в своем тексте преимущества и недостатки ФРГ, по мнению студентов в Восточном Берлине. В качестве положительных моментов они отметили «правовую защищенность, свободу мнений, возможность зарабатывать, благосостояние, беспрепятственное передвижение». С другой стороны, негативными сторонами были «возвращение национал-социалистов, тенденция к диктатуре, чрезмерная ремилитаризация и ядерное вооружение»[17].

Идея о том, что ФРГ была всего лишь своего рода расширенной оккупационной зоной, временной республикой в ожидании национального единства, явно теряла свою правдоподобность. Об этом свидетельствуют и опросы: в 1951 году только два процента жителей Германии считали, что им живется сейчас лучше, чем когда-либо в этом столетии. Десять лет спустя такого мнения придерживались почти две трети немцев. Такое изменение отношения сначала произошло среди интеллектуалов, а затем распространилось на более широкие круги. Западногерманское государство стало рассматриваться не как что-то, приведенное в движение извне, а как собственное дело[18].

До этого момента основные внутриполитические дебаты велись вокруг учредительных решений республики: интеграции в Запад, вопроса о разделении Германии, представительной демократии как формы правления, перевооружения, социальной рыночной экономики и основ социальной политики. Теперь же, когда граждане все больше воспринимали ФРГ как нечто независимое, постоянное, явно превосходящее представления о демократии канцлера Аденауэра, условия, лежащие в основе этих решений, подверглись критическому анализу – например, закрепленная государством концепция демократии, ориентация на устаревший моральный кодекс, авторитарный контроль над гражданами; и это уже не на привычных фронтах дебатов времен основания, а прежде всего в противостоянии между государством и интеллектуалами.

Особенно ясно это стало в отношениях между правительством и прессой. В 1950‑х годах правительство Аденауэра создало систему эффективного контроля над СМИ, которая позволяла независимые репортажи лишь в ограниченной мере. По словам медиаисторика Кристины фон Ходенберг, для журналистов негласное соглашение с правительством означало «одобрение широкой линии правительственной политики, ориентацию политических репортажей на образованную аудиторию, терпимость к националистическим и антикоммунистическим тонам и по возможности избегание щекотливого вопроса о нацистском прошлом»[19].

Примат государства над обществом и общественностью, доступ к информации о власти только при условии «хорошего поведения» были основой этой концепции журналистики без функции контроля, которая начиная с конца 1950‑х годов все больше игнорируется. Одной из важных причин этого была смена поколений, поскольку новые журналисты, пришедшие в редакции, никогда не писали в газетах при нацистах, а прошли профессиональную социализацию в послевоенный период. Ориентация на западные, особенно англосаксонские СМИ, которые с большим успехом выполняли роль четвертой власти в контроле над правительством, также сыграла свою роль. Если в первое десятилетие ФРГ критика и конфликт понимались преимущественно как элементы раскола и дезинтеграции общества и отвергались как возвращение ситуации последних лет Веймарской республики, то теперь, с конца 1950‑х годов, «критика эпохи» стала одной из новых ведущих концепций журналистики. В частности, на телевидении политические журналы, такие как «Панорама», «Репортаж» и «Вельтшпигель», передавали критические репортажи о политике и обществе, в которых не было ни запретных областей для освещения, ни сделки с правительством.

В конце 1950‑х годов в сфере науки также назревали интересные перемены. Хотя после 1945 года университеты остались практически неизменными в плане структуры и персонала, во многих дисциплинах ученые все больше интегрировались в международные, прежде всего англосаксонские, исследования; здесь также происходила смена поколений. С другой стороны, число ученых, вернувшихся в Западную Германию из изгнания после войны, было невелико, и большинство университетов не предпринимало никаких усилий для их привлечения. Но в некоторых областях и в некоторых местах так называемые реэмигранты сыграли важную роль и оказали значительное влияние на интеллектуальную жизнь, например Эрнст Френкель и Рихард Лёвенталь в недавно основанном Свободном университете в Западном Берлине или социологи Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер во вновь основанном Институте социальных исследований во Франкфурте. Собравшаяся там группа социологов рассматривала связь между капитализмом и фашизмом и угрозу буржуазной демократии, исходящую от правления старых элит, но в то же время дистанцировалась как от восточных государственных социалистических диктатур, так и от нового консюмеризма западных немцев, сочетая классическую критику массовой культуры эпохи модерна с марксистской социальной критикой. Помимо публикаций двух основателей, особое значение для формирующейся новой левой интеллигенции приобрели работы Людвига фон Фридебурга и Юргена Хабермаса. В отличие от Френкеля и Лёвенталя, отношение франкфуртцев к ФРГ долго оставалось двойственным. Они, как правило, занимали критическую или безразличную позицию по отношению к институционализированной демократии, как она развивалась с 1949 года, и призывали к более широкой демократизации не только государства, но и общества в целом. С другой стороны, либерально-консервативные интеллектуалы молодого поколения, например мюнстерская школа вокруг философа Йоахима Риттера, а также политологи, такие как Карл-Дитрих Брахер и Вильгельм Хеннис, преодолели насмешливо-презрительное отношение к демократии и плюрализму, унаследованное от своих учителей, и разработали интересные подходы в исследовании институционализации конфликта и влияния групп интересов[20].

Благодаря «Группе 47» уже в послевоенные годы сформировался круг литературных деятелей, чье критическое внимание все больше сосредотачивалось на условиях жизни в ФРГ. В 1959 году вышли романы Уве Йонсона «Догадки насчет Якоба», Гюнтера Грасса «Жестяной барабан» и Генриха Бёлля «Бильярд в половине десятого», в которых речь шла о разделении Германии, эпохе нацизма и ее последствиях. Все три книги стали очень влиятельными. «Группа 47», в которую некоторое время входили почти все выдающиеся немецкоязычные писатели, с годами становилась только заметнее и значимее. В годы после 1960 года она временно сформировала нечто вроде литературно-политической оппозиции в ФРГ с колоссальным влиянием[21].

Через два года после сборника под редакцией Вейрауха появился еще один том, в котором критически «подводились итоги» ситуации в ФРГ и теперь уже был представлен широкий спектр интеллектуалов всех направлений и дисциплин, которые будут определять критические дебаты по социальным вопросам в Западной Германии в последующие годы и десятилетия[22]. Наряду с некоторыми старшими, такими как Вольфганг Абендрот, Роберт Юнг или Александр Митчерлих, здесь выделялись прежде всего тридцатилетние, такие как Ральф Дарендорф и Ханс Магнус Энценсбергер, Хартмут фон Хентиг, Вальтер Йенс, Йоахим Кайзер, Фриц Раддац и Петер Рюмкорф; здесь также наметилась важная смена поколений.

Еще широко распространенная ориентация на нацию, народ и сильное государство, на власть и патриархальную структуру была особенно ярко выражена в возрастной группе, родившейся между началом века и Первой мировой войной. Они считались не только самым важным поколением сторонников нацистского режима, но и поколением, построившим ФРГ. Им противостояли те, кто родился около 1930 года, кто непосредственно пережил национал-социализм, но в конце войны был достаточно молод, чтобы переориентироваться политически. С начала 1960‑х годов они (часто очень молодыми) перешли на руководящие должности, которые процветающая ФРГ предлагала в изобилии и которые они сохраняли в течение десятилетий, в некоторых случаях до конца ХX века. Критика недостатков демократии, устаревших норм и ценностей, появившаяся в 1960‑х годах, исходила в основном от них и была связана с подчеркнуто трезвой и практической ориентацией. Их объединяло неприятие политического и интеллектуального наследия нацистского режима, но и ястребов холодной войны, а также в основном положительное, хотя и критическое отношение к западногерманской демократии[23].

Как отмечал социолог Ральф Дарендорф в своих влиятельных книгах «Общество и свобода» (1961) и «Общество и демократия в Германии» (1965), западногерманская модель общества характеризовалась отсутствием способности выносить конфликты, свойственные плюралистическому обществу: «Те, кто не любит конфликты, выражают тем самым важное предубеждение относительно представительных институтов. Но это предубеждение ощутимо во всех слоях германского общества. Вместо борьбы политических партий многие хотели бы видеть (мнимую) гармонию большой коалиции; широко распространено желание (по крайней мере, среди незаинтересованных лиц) положить конец производственным спорам между предпринимателями и работниками; аналогичные реакции можно проследить в школах, в правовой системе, в частных организациях. Пожалуй, ни в одном месте традиция авторитарного решения всех проблем не проявляется так явно, как именно в отношении к социальным конфликтам; здесь наблюдаются лишь весьма нерешительные сдвиги»[24].

С этой критикой было связано требование распространить демократию не только на институты, но и на сосуществование людей в обществе. «Демократия реализуется только в обществе ответственных людей, – сформулировал Юрген Хабермас в 1959 году, – поэтому она возможна далеко не при любых социальных условиях, она даже не просто привязана к определенным условиям – скорее она сама и есть само это свободное общество»[25]. Не вопрос объединения является основной проблемой Германии в настоящее время, как выразился Ральф Дарендорф, а вопрос о препятствиях на пути к либеральной демократии: «Что должно произойти, чтобы Германия тоже стала страной либеральной демократии?» Хотя, в отличие от периода после 1918 года, ФРГ удалось создать стабильные и широко признанные демократические институты государства, само общество по-прежнему характеризуется неприятием конфликтов, авторитарными структурами и ограничением индивидуальной свободы. Дарендорф проиллюстрировал это многочисленными примерами – от роли судебной власти до форм воспитания в семье, школах и университетах, баланса власти между мужчинами и женщинами и отношения к меньшинствам[26].

Политика в области образования сразу оказалась в центре внимания. Неудачи в этой области осуждались с конца 1950‑х годов, когда успех советского спутника вызвал в США и в ФРГ бурные дебаты об «отсталости» по сравнению с коммунистическим миром. Теперь тревога усилилась. «Сегодня мы значительно отстаем как от американской, так и от российской школьной системы, где на одно и то же количество учеников приходится в два раза больше учителей, чем у нас, – писал Ханс Вернер Рихтер в 1962 году, – и эта опасность превышает любую непосредственную военно-политическую угрозу»[27].

Эта жалоба обрела особую убедительность в серии статей гейдельбергского философа Георга Пихта, который драматично описал образовательную отсталость ФРГ и ее влияние на благосостояние: «В сравнительной школьной статистике ФРГ замыкает таблицу европейских стран наряду с Югославией, Ирландией и Португалией. Молодые ученые эмигрируют тысячами, потому что не могут найти необходимую работу в своей стране. Еще худшее ждет нас в школах: через несколько лет, если ничего не предпринять, детей школьного возраста снова придется отправлять домой, потому что для них не будет ни учителей, ни классов. Мы столкнулись с чрезвычайной ситуацией в сфере образования, которую мало кто может себе представить». По его мнению, необходимо срочно увеличить число выпускников средних школ, поскольку это число указывает «на интеллектуальный потенциал народа, а в современном мире от интеллектуального потенциала зависит конкурентоспособность экономики, уровень социального продукта и политическая позиция». Его вывод таков: экономический подъем ФРГ скоро закончится, «если у нас не будет квалифицированных молодых людей, без которых в техническую эпоху не может ничего достичь ни одна производственная система. Если система образования дает сбой, под угрозой оказывается существование общества в целом»[28].

В первое десятилетие Республики политика в области образования действительно была обделена вниманием. После того как попытки западных союзников реформировать германскую школьную систему в послевоенные годы потерпели неудачу, потребовались годы, чтобы восстановить традиционную трехступенчатую систему «народная школа-восьмилетка – реальная школа – гимназия» и завершить реинтеграцию учителей, сначала уволенных после 1945 года за сотрудничество с нацистами, а затем вновь принятых на работу. Поскольку сотни тысяч беженцев из ГДР также принесли с собой в ФРГ непропорционально большое количество молодых людей с хорошим школьным образованием, казалось, что острой необходимости реформировать систему образования нет. Только в начале 1960‑х годов накопившийся здесь дефицит стал очевидным для широкой общественности, в том числе благодаря сравнению с соседними государствами: структуры школ и университетов так же мало изменились с 1920‑х годов, как и социальный дисбаланс, заложенный в них. Государственные расходы на образование составляли 13,9 процента от общих государственных расходов в 1925 году и 9,6 процента в 1962 году. В период с 1956 по 1962 год доля расходов на образование в государственных бюджетах почти не изменилась. В 1952 году из тринадцатилетних школьников 79 процентов посещали основную школу, 6 – реальную школу и 13 – гимназию; только 5 процентов сдавали экзамен на аттестат зрелости, и хотя рабочие составляли почти 50 процентов рабочей силы, лишь 5 процентов учащихся были из семей рабочего класса. Только чуть менее 7 процентов работающих были государственными служащими, зато целую треть студенчества занимали выходцы из семей чиновников. В особенно неблагоприятном положении оказались девочки, дети из сельской местности и конфессиональных школ. «Консервативный крестьянский образ жизни как барьер для образования» был часто используемым термином того времени. В 1965 году 45 процентов начальных школьников Западной Германии посещали государственные конфессиональные школы, 90 процентов в Баварии и около 80 процентов в Северном Рейне – Вестфалии[29].

Если Пихт основное внимание уделял экономическим последствиям «образовательной катастрофы» и угрозе отставания от других западных и восточных стран, то для Дарендорфа образовательная политика должна была руководствоваться прежде всего «заботой о выживании внутреннего порядка современного либерализма». Политика в области образования должна служить «прежде всего не потребностям экономики и не дополнительным желаниям народа <…> а фундаменту свободы для человека и его общества». Требование Дарендорфа о том, что «образование – это гражданское право», стало часто цитируемым лозунгом того времени, а расширение системы образования – одним из приоритетных проектов реформ 1960‑х годов[30].

Быстрота этого поворота говорит о том, что здесь ожидания были давними. Пока социальная ситуация была такой скованной, как в первые десять лет Республики, политика в области образования не привлекала особого внимания общественности. Однако по мере того, как общество становилось более динамичным и социальный прогресс становился возможным или, по крайней мере, мыслимым, система образования стала привлекать все более пристальное внимание, поскольку могла способствовать или же препятствовать социальной мобильности. В предыдущие десятилетия немцы неоднократно сталкивались с тем, как быстро они могут потерять свои материальные ценности. Однако образование и обучение казались непреходящими ценностями и надежными гарантами восстановления. Поднимающийся бум в сфере образования был ответом на сильную потребность снизу.

Однако теперь традиционные формы и содержание образования также подвергались критике, касалось ли это школьных наказаний и военизированных уроков физкультуры, консервативного отечественного литературного канона или гневного неприятия современной массовой культуры публицистами и ответственными за охрану прав молодежи. Озабоченность тем, что молодежь развращается кино и эстрадой, о чем теперь можно было прочитать в педагогических журналах, проистекала из «идей прошлого века» и служила не защите молодежи, а необходимости защиты взрослых[31]. «Теперь пришел раз и навсегда конец светловолосым и голубоглазым идолам, читай – Хорсту Весселю и „Квексу из гитлерюгенда“. <…> Отсталые идеологии, националистические обиды и другие довольно сомнительные предложения способны вызвать у молодых людей на улице лишь улыбку сострадания»[32]. Аналогичным образом, каталоги «аморального поведения» подвергались тщательному изучению, особенно в области сексуальной морали. «Взгляды на сексуальность и регулирование рождаемости коренным образом изменились в этом столетии», – писал известный франкфуртский адвокат по уголовным делам Фриц Бауэр. «Современное индустриальное общество выдвигает новые нормы поведения, которые существенно отличаются от буржуазного морального порядка рубежа веков. Для широких слоев населения это привело к возникновению противоречий между динамично развивающимися сексуальными и моральными принципами поведения и статичной, основанной на традициях правовой системой, что вызвало неоднократные призывы к реформе уголовного права, в частности в этой области». Поэтому нынешний моральный уголовный закон должен быть радикально ограничен: «Уголовное право не карает за грехи; светский суд не предвосхищает Страшный суд. Государственное право должно ограничиваться защитой элементарных правовых благ»[33]. Возражения и сомнения сопровождали традиционные концепции государства и общества, образования, морали и этики уже в начале 1950‑х годов, но только в конце десятилетия они переросли в критику оснований. Пронзительные предупреждения о культурных побочных эффектах разнузданного модерна пока что не отвечали реальному опыту людей в западногерманском обществе, тем более что часто упоминаемые симптомы вырождения и запустения так и не проявились. Политическая стабильность, экономическое процветание и возможности для социального развития с начала 1950‑х годов не только повысили одобрение политической системы ФРГ, но и уменьшили страхи перед современным массовым обществом, а безопасность в обращении с ним стала настолько явной, что индивиды все меньше нуждались в защитной броне, которую обеспечивали антимодернистские критические моральные постулаты.

Это не было исключительно германским явлением, а тенденцией, свойственной всем странам капиталистического Запада, пусть и с существенными различиями[34]. То, что социальные и культурные потрясения, вызванные промышленными переменами на рубеже веков, меньше чем через сорок лет успокоились, что образ жизни, соответствующий новым условиям жизни, постепенно приобрел более твердую и стабильную форму, в то же время неся новые нормы, уже наблюдалось в США в течение 1940‑х годов[35]. Однако в Западной Европе, и особенно в Германии, эта стабилизация была вновь отложена и отсрочена войной и периодом послевоенного восстановления. Только когда после Парижских договоров и третьих выборов в бундестаг утвердилась политическая форма республики, фаза экономической реконструкции была в основном завершена, а ликвидация массовой бедности с динамизацией пенсионного обеспечения достигла явных успехов, фундаментальные принципы рубежа веков утратили свое компенсаторное и стабилизирующее значение.

Конечно, интеллектуальных критиков, которые имели множество каналов высказывания, встречали отнюдь не только с одобрением. И даже рассуждения о том, какие еще концепции следует противопоставить традиционному порядку, долгое время оставались туманными. Отсутствовал опыт социального участия, демократизации процедур, либеральной образовательной практики и сексуальной морали. Традиционные ориентации и критические альтернативные концепции часто развивались параллельно и сталкивались в течение многих лет. Таким образом, 1960‑е годы в целом предстают фазой перехода. Лишь после долгих споров появились новые консенсусные элементы социального порядка и культурной практики.

ПРЕОДОЛЕНИЕ ПРОШЛОГО

В центре «критики эпохи» (Zeitkritik) первой половины 1960‑х годов находилось нацистское прошлое. После десяти лет относительного молчания она превратилась в главный вызов, стоящий перед государством и обществом, и, как внутри страны, так и за ее пределами, стала самым важным критерием серьезности и надежности демократического развития в Западной Германии.

Отправной точкой послужил случай политического избавления от прошлого: с середины 1950‑х годов многочисленные бывшие сотрудники гестапо, избежавшие смертных приговоров или длительных сроков заключения в послевоенные годы, требовали восстановления их на государственной службе, ссылаясь на «131‑й Закон». О том, насколько уверенно они себя чувствовали при этом, свидетельствует и тот факт, что многие из них не скрывали своей деятельности во время войны. Среди них был бывший начальник полиции Мемеля (Клайпеды), который пытался добиться восстановления на государственной службе в судебном порядке и в ходе этого разбирательства по запросу дал информацию о своей деятельности в айнзацкоманде «Тильзит» айнзацгруппы А, которая сразу после начала войны против Советского Союза расстреляла сотни, а затем тысячи евреев в Литве. Это запустило первый крупный судебный процесс против членов айнзацгрупп в западногерманских судах, который проводился в Ульме и, благодаря активности прокурора, закончился приговором бывшему начальнику полиции к двенадцати годам тюремного заключения[36].

Этот судебный процесс широко освещался в прессе – но теперь уже с заметно изменившимся акцентом. Пятью годами ранее приведение в исполнение последних смертных приговоров Нюрнбергского трибунала в отношении командиров айнзацгрупп вызвало огромное возмущение среди западногерманской общественности. Однако теперь сообщения о массовых убийствах, совершенных полицией и подразделениями СС, вызывали удивление и ужас. Те же журналы, которые в начале 1950‑х годов критиковали суды союзников за неоправданное преследование невинных германских солдат, теперь печатали возмущенные статьи о массовых убийцах из Тильзита. Очевидно, что за это время в Западной Германии отношение к нацистскому прошлому определенным образом изменилось. Национал-социалистическое прошлое этого западногерманского общества, которое уже считало себя достаточно стабильным, теперь выглядело скандальным, особенно когда его представляли обвиняемые в Ульме офицеры СС и полиции, и дистанцирование от этого прошлого стало отличительной чертой конституции общества, которое считало себя уже отдалившимся от него.

Первой реакцией стало основание «Центра по расследованию преступлений национал-социалистов» в Людвигсбурге, или сокращенно Людвигсбургского центра, где отныне компетентными прокурорами проводились систематические предварительные расследования нацистских преступлений. Однако дискуссии вокруг суда в Ульме сопровождались волной антисемитских акций, в ходе которых осквернялись еврейские кладбища, а синагоги пестрели антиеврейскими надписями. На рубеже 1959–1960 годов она достигла своего пика в Кёльне, где на стенах синагоги появились антисемитские надписи – как потом выяснилось, их нанесли молодые сторонники праворадикальной Немецкой имперской партии. В последующие недели было зарегистрировано почти пятьсот подобных случаев. Очевидно, национал-социализм еще не ушел в прошлое, как казалось по реакции на процесс против нацистских преступников в Ульме[37].

Это сочетание – публичное осуждение преступлений нацистов в контексте нацистских процессов, с одной стороны, и актуализация неонацистских тенденций, с другой, – привело в следующие месяцы и годы к общественным дебатам о «преодолении прошлого», как теперь часто употреблялся этот термин, которые были столь же интенсивными, сколь и имевшими большие последствия. С одной стороны, это касалось системы правосудия. То, что в 1950‑х годах обозначалось как патриотический долг немецких судей и прокуроров, а именно – прекращение преследования германских военных преступников, к чему призывали союзники, теперь стало обвинением. В конце 1959 года в Карлсруэ по инициативе студентов была показана выставка «Безнаказанное нацистское правосудие», которая вызвала широкий резонанс и послужила толчком к дискуссии по вопросу общественной преемственности в сфере управления и правосудия. В это же время в кинотеатрах демонстрировался фильм Вольфганга Штаудте «Розы для прокурора», в котором та же тема была впечатляюще инсценирована и имела большой общественный резонанс. В это же время власти ГДР опубликовали списки судей и прокуроров, которые работали в нацистскую эпоху и беспрепятственно продолжили свою карьеру в ФРГ, – однако такие списки, как и опубликованные позже «Коричневые книги», были немедленно отвергнуты в ФРГ как восточногерманская пропаганда, а затем даже имели контрпродуктивный эффект. Тем не менее нацистское прошлое ведущих западногерманских политиков теперь все чаще обсуждалось в критическом ключе, в первую очередь, статс-секретаря федеральной канцелярии Ганса Глобке, а также министров Шрёдера и Оберлендера.

Дебаты получили дополнительный импульс после впечатляющего ареста Адольфа Эйхмана в Аргентине и суда над ним в Иерусалиме в 1961 году. Этот процесс перевел дебаты о нацистском прошлом в другие измерения. Если до этого момента в большинстве стран мира и, особенно среди бывших противников войны, в центре внимания находились военные события и германская оккупационная политика, то теперь – массовые преступления Германии против евреев. Вскоре они стали определять образ немцев в мире в большей степени, чем блицкриг или Сталинград. То, как западные немцы – восточные немцы, живущие в государстве без свободы слова, почти не упоминались – относились к убийству евреев, оказалось более решающим для их репутации в мире, чем прошлые военные и нынешние экономические успехи.

В ФРГ внимание к этому процессу было значительным; в 1962 году девяносто процентов западных немцев слышали о процессе, а две трети считали правильным, что Эйхман был осужден. Четырнадцатисерийный документальный фильм «Третий рейх» шел по телевидению с октября 1960 по май 1961 года; его посмотрели до шестидесяти процентов всех взрослых телезрителей, и два года спустя он был показан повторно. То, что упускалось в течение многих лет или, как позже стали говорить, «вытеснялось», теперь, казалось, было восполнено[38]. Это в равной или даже в еще большей степени относилось к школам. Опросы подтвердили, что знания молодежи об эпохе нацизма были крайне скудными, а волна граффити со свастикой, выполненных преимущественно молодыми людьми, усилила опасения, что здесь зарождается новый праворадикальный потенциал. Сразу после антисемитских акций в Кёльне Германский комитет по вопросам воспитания и образования заявил, что эти инциденты связаны «с другими симптомами определенного недовольства в отношении демократии и политики в целом, с признаками возрождающихся или новых антидемократических настроений, а также с тем, что демократия, как бы очевидна она ни была сегодня, среди широких слоев населения не обладает силой и укорененностью убеждения, основанного на опыте и подтвержденного жизнью»[39]. Ощущение необходимости действовать быстро, выраженное здесь, было широко распространено. Основание в 1963 году Федерального центра политического образования (который возник на базе основанного в 1952 году Федерального центра тыловой информационной службы) стало реакцией на это. Он был призван расширить знания о Третьем рейхе и о функционировании демократии в школьном и внешкольном контекстах. Еще в 1962 году Конференция министров по делам образования и культуры приняла соответствующие рекомендации по преподаванию. Национал-социализм должен был более интенсивно рассматриваться в школах, хотя и под рубрикой тоталитаризма, чтобы иметь возможность параллельно рассматривать национал-социализм и сталинизм с акцентом на текущую проблему коммунистического правления в «Восточной зоне» и в Восточной Европе. Однако это смещение фокуса с нацистского государства на ГДР стало менее эффективным. Основной интерес учеников был связан с нацистским периодом как предысторией их собственного настоящего, и этот интерес продолжал расти. Они часто встречали неприятие со стороны учителей, так что отношение к нацистскому периоду в классе стало предметом противоречивых дебатов на многие годы.

В декабре 1963 года во Франкфурте начался судебный процесс над служащими концлагеря Аушвиц, подготовленный Фрицем Бауэром. С момента основания Людвигсбургского центра прокуратуры открыли сотни, а вскоре и тысячи предварительных расследований в отношении нацистских преступников. Однако лишь сравнительно небольшое число дел было рассмотрено в судебном порядке. На процессе во Франкфурте-на-Майне систематическое убийство миллионов евреев впервые было представлено перед германским судом. Таким образом, как германская, так и международная общественность постепенно получила более точную и, прежде всего, более достоверную картину массовых преступлений, чем за предыдущие 15 лет. Однако большинство последовавших за этим нацистских процессов касались в основном членов лагерного персонала. Гораздо сложнее оказалось привлечь к ответственности тех, кто отвечал за политику убийств, то есть членов высшего правительства Главного управления имперской безопасности, руководителей гестапо и высших чиновников германских оккупационных администраций[40].

В то же время, отчасти в связи с крупными судебными процессами, стали появляться важные исторические исследования по истории нацистского режима, нацистской системы и массовых преступлений военного периода. Прежде всего, исторические справки, подготовленные экспертами для процесса над сотрудниками Аушвица о преследовании и убийстве европейских евреев, о системе концентрационных лагерей, об СС и полиции были напечатаны большим тиражом и на десятилетия вперед определили состояние знаний о нацистской политике истребления. Если до этого времени научные исследования нацистских преступлений часто были уделом одиночек, в основном бывших жертв преследований, таких как Леон Поляков, Йозеф Вульф или Ханс-Гюнтер Адлер, то теперь академическая историческая наука, особенно в институтах новейшей истории в Мюнхене и Гамбурге, начала более интенсивные исследования нацистской эпохи[41].

Однако вместе с дебатами о времени нацизма возникли и дискуссии о его предпосылках. Здесь особенно значимой оказалась дискуссия о тезисах гамбургского историка Фрица Фишера. В книге «Рывок к мировому господству», опубликованной в 1961 году, он, в противоположность мнению, разделяемому большинством западногерманских историков того времени, подчеркнул вину Германской империи за начало Первой мировой войны: Германия планировала войну, хотела ее и преследовала далеко идущие аннексионистские цели. Это сразу вызвало протесты, из которых развилась длительная полемика. Герхард Риттер был самым ярым оппонентом Фрица Фишера, подчеркивая оборонительную позицию германской стороны, отмечая изоляцию и окружение империи и резко отвергая тезис Фишера о том, что Германия спровоцировала войну. Политики также выступили против Фишера, например федеральный канцлер Людвиг Эрхард и президент бундестага Ойген Герстенмайер.

Для многих историков старшего поколения аргументация Фишера была настолько возмутительной, поскольку тезис о том, что Германия в основном виновата в Первой мировой войне, также ставил под сомнение центральный элемент национального самовосприятия, а именно идею, что немцы попали в руки Гитлера в результате навязанной им войны и Версаля. А теперь война 1914–1918 годов предстала первой попыткой немцев завоевать европейское господство, за которой последовала вторая в 1939 году. Более того, поскольку публикация книги Фишера совпала с иерусалимским процессом над Эйхманом, дебатами об изображении свастик на стенах и с первыми западногерманскими процессами над нацистами, полемика временами приобретала характер пересмотра истории Германии в целом, тем более что историки ГДР также изображали империю как империалистическую державу и диктатуру.

Оглядываясь назад, становится ясно: полемика с Фишером способствовала тому, что взгляд немцев на историю вырвался из узкой национальной перспективы. Последующие исследования вопроса о военной вине подтвердили многие тезисы Фишера. Однако нарисованная им картина была раскритикована в целом как слишком односторонняя. Однако, помимо конкретной темы, значение дебатов, по словам Конрада Ярауша, заключалось «не столько в раскрытии вины Германии в войне, сколько в универсализации национальной самокритики как центральной задачи новейшей истории в целом»[42].

Дебаты о «преодолении прошлого» достигли кульминации в споре о сроке давности по нацистским преступлениям. 8 мая 1960 года, через пятнадцать лет после окончания войны, истек срок давности преступлений, связанных с непредумышленным убийством, и, согласно преобладающему правовому мнению, к ним относилась и большая часть преступлений нацистов. После антисемитской волны в начале 1960 года и обнаружения новых скандальных фактов в биографиях многих деятелей парламентская фракция СДПГ в бундестаге изменила свой до тех пор весьма оборонительный курс в отношении исторической политики и внесла предложение о продлении срока давности на четыре года, чтобы дать только что основанному центру в Людвигсбурге возможность продолжить и, как считалось, завершить расследование. Это предложение было отклонено в бундестаге; против него выступило, в частности, Министерство юстиции, тем самым определив линию правительства в отношении политики срока давности. За это отвечал начальник отдела уголовного права Федерального министерства юстиции государственный чиновник высшего ранга д-р Эдуард Дреер, но он действовал и в своих интересах, поскольку смертные приговоры, о которых он ходатайствовал как прокурор в Специальном суде в Инсбруке во время войны, также подпадали под этот срок давности[43].

Однако эта тема была практически проигнорирована общественностью. Три года спустя, когда встал вопрос о сроке давности за убийство, начиная с 1965 года, все было совсем иначе. Еще до этого многочисленные еврейские организации и многие политики западных государств предостерегали от прекращения преследования нацистских убийц, которое только началось. Федеральное правительство строго настаивало на соблюдении срока давности и предлагало не выносить этот вопрос на обсуждение парламента. Однако это не удалось благодаря СДПГ и, прежде всего, благодаря берлинскому депутату от ХДС Эрнсту Бенде, который выступил против мнения большинства в парламентской фракции ХДС/ХСС и стал самым главным сторонником продления срока давности за убийство. План правительства по предотвращению продления срока давности с аргументом о его неконституционности теперь все чаще наталкивался на противодействие. Во многих западных странах прошли бурные протесты против плана правительства, а отношения с Израилем и США, в частности, грозили значительно ухудшиться. В ФРГ и Австрии возникла инициатива против срока давности, поддержанная многочисленными общественными деятелями – от таких писателей, как Уве Йонсон и Ханс Вернер Рихтер, издателей, как Эрнст Клетт и Хайнц Ульштайн, таких профессоров, как Иринг Фетчер и Вальтер Йенс, до теологов, таких как Мартин Нимёллер и Йозеф Ратцингер. Большинство газет также поддержали отмену срока давности за убийство.

Однако среди населения Западной Германии большинство было против продления срока давности, а также против дальнейшего преследования нацистских преступников, и многие политики из правящих партий ссылались на это, когда резко высказывались против отмены срока давности. «Мы не можем позволить, чтобы Израиль оказывал на нас давление по вопросу, который является для нас юридическим», – безапелляционно настаивал назначенный от СвДП министр юстиции Бухер. «Мы должны взять на себя ответственность жить с некоторыми убийцами, если это необходимо». Лидер ХСС Штраус пошел еще дальше и заявил, что продление срока давности означает «потрясение правосознания человечества и фальсификацию истории, поскольку этим документируется, что только одни немцы совершали военные преступления»[44].

Однако во время дебатов в бундестаге самое глубокое впечатление оставила речь Эрнста Бенды: продление срока давности было связано с тем, что «чувство справедливости народа было бы развращено нетерпимым образом, если бы убийства оставались безнаказанными, даже если бы их можно было искупить». В стране, «где кто-то попадает в тюрьму за юношеские шалости, а люди, совершившие убийства, остаются безнаказанными», следует спросить, сказал Бенда, какое чувство справедливости здесь преобладает. В конце концов, был достигнут компромисс о продлении срока заключения на четыре года – при условии, что к тому времени большинство судебных процессов будет завершено. Как было легко предсказать, это оказалось заблуждением[45].

Ответственным за нацистские преступления лицам, служившим в Министерстве юстиции, все же удалось спасти от дальнейшего преследования большую часть ответственных за преступления лиц, служивших ранее в рейхминистерствах и в Главном управлении имперской безопасности (РСХА). Это было достигнуто с помощью юридической хитрости, организованной Эдуардом Дреером: в документе, скрытом от общественности, было закреплено положение, согласно которому соучастие в убийстве, при котором не могут быть доказаны «низменные мотивы», должно было караться не по статье об убийстве, а по статье о покушении на убийство. Это автоматически изменило срок давности за пособничество и подстрекательство к убийствам, сократив его до пятнадцати лет, в результате чего почти все дела против ведущих членов гестапо, СД и РСХА были прекращены. Не политические кампании за всеобщую амнистию или срок давности привели к цели, но процедурная уловка[46].

БЫСТРЫЙ КОНЕЦ ПРАВИТЕЛЬСТВА ЭРХАРДА

По сравнению с растущей динамикой социальной критики и политической ангажированности, попытки правительства управлять ФРГ с помощью концепций предыдущих лет выглядели менее впечатляющими. Новый канцлер Эрхард в своей правительственной декларации попытался удовлетворить потребность в обновлении и новых начинаниях, говоря о том, что сейчас идет процесс «выхода из послевоенного периода». Но его представления о формировании будущего казались скорее старомодными: «Мы рискуем тем, что продуктивный настрой нашего общества все больше будет уступать место наслаждению достигнутым. Ситуация характеризуется зачастую исключительно материалистическим отношением больших слоев населения». Главное сейчас – «увести молодых людей с неправильного пути, когда они хотят лишь зарабатывать деньги и быть обеспеченными». Подобные наставления, критикующие потребление, звучали удивительно из уст автора книги «Процветание для всех». Канцлер был особенно зол на ассоциации и организации по интересам. «Конфликт интересов не приводит к созданию органического целого до тех пор, пока участники сознательно или бессознательно придерживаются девиза, что правильно только то, что полезно для них», сетовал Эрхард. Необходима была «ответственность организаций перед общим делом»[47]. Это, конечно, не было ошибкой, но не демонстрировало ни осознанного доверия к механизмам плюралистических обществ, ни, как сразу же заметил старый Аденауэр, укорененности в христианских принципах.

Это относилось и к лозунгу «формированного общества», разработанному в ходе избирательной кампании 1965 года. Западногерманское общество, сказал Эрхард, больше не является «классовым обществом», а стало «обществом достижений». Оно также «определенно не было свободно от столкновения интересов. Но они уже не являются элементами распада его единства, а все больше становятся двигателем постоянного примирения интересов с точки зрения общего блага»[48]. Если Эрхард хотел укротить социальную динамику капитализма и не мог использовать для этого ни христианские или западноевропейские принципы, ни, как СДПГ, солидарность в качестве альтернативы, то оставалось только апеллировать к диффузной концепции сообщества и надеяться, что споры между группами интересов приведут не к распаду общества, а к примирению в интересах общего блага. Это социальное видение Эрхарда и его советников не обладало созидательной силой, поскольку не выходило за рамки пресловутого призыва сдерживать опасности современного им общества. Однако спонтанная реакция Эрхарда на статью в журнале, в которой драматург Рольф Хоххут нападал на капиталистический строй ФРГ, показала, насколько критика интеллектуалов задела нервный центр правительственных политиков. Когда поэты вновь оказались среди социальных политиков и социальных критиков, по мнению Эрхарда, их нужно было называть теми, кем они были, «а именно невеждами и некомпетентными людьми, которые судят о вещах, о которых они просто ничего не знают», добавив: «На этом поэт заканчивается, на этом начинается маленький пинчер». Позже он даже жаловался на «определенный интеллектуализм, переходящий в идиотизм» и, наконец, даже на «дегенеративные явления» в современном искусстве[49].

Отношения правительства с интеллигенцией, которая, естественно, была возмущена выпадами Эрхарда, опустились до низшей точки. У главы правительства не было устойчивого плана по решению множества новых задач после окончания восстановительного периода в ФРГ, он болезненно реагировал на критику, а также столкнулся с растущей оппозицией внутри партии. Внутрипартийные конфликты между атлантистами и голлистами сочетались с постоянными личными ссорами, и все это рассматривалось как проявление недостатка лидерских качеств канцлера – несмотря на то что Эрхард оправдал свою репутацию электорального локомотива на выборах в бундестаг 1965 года: ХДС/ХСС одержали победу на этих выборах с уверенностью; набрав 47,6 процента, они показали свой второй лучший результат после 1957 года и улучшили его на два пункта по сравнению с 1961 годом. СвДП с 9,6 процента вернулась к среднему показателю 1950‑х годов, а СДПГ, несмотря на лучший результат на выборах в своей истории – 39,3 процента, вновь не смогла попасть в правительство – после того как в опросах за прошедшее время находилась на уровне 47 процентов. СДПГ, похоже, не могла выиграть выборы самостоятельно, даже с Вилли Брандтом в качестве кандидата на пост канцлера.

Главной причиной явной победы ХДС/ХСС, несомненно, была все еще необычайно хорошая экономическая ситуация: 6,6 и 5,2 процента роста (1964 и 1965) и всего 147 тысяч безработных (0,7 процента) на 700 тысяч вакансий. Однако неудержимый экономический рост, казалось, постепенно заканчивался. Первые признаки экономических проблем появились уже в 1963 году. С одной стороны, это имело структурные причины: приток подготовленных молодых рабочих из ГДР был резко прерван строительством стены; рождаемость упала, а сроки обучения удлинились. Кроме того, горнодобывающая промышленность попала в тяжелый кризис, когда экономика начала переходить с угля на нефть в качестве основного источника энергии. Многочисленные шахты были закрыты; «черные флаги на Руре» сопровождали протест шахтеров, который значительно усилился с началом экономического спада в 1966 году. Первая крупная забастовка металлургов в 1963 году также показала, что конфликты в сфере распределения становятся все более острыми. Помимо структурных факторов, существовали и конъюнктурные факторы кризиса: высокий профицит экспорта не был компенсирован повышением курса дойчмарки, что неизбежно привело к росту цен. Более того, экономика США начала слабеть, что быстро сказалось и на ФРГ – в 1962 и 1963 годах темпы роста составляли всего 2,6 и 2,3 процента. Ввиду едва ощутимо низкого уровня безработицы такие изменения были в принципе незначительными. Однако в ФРГ, где экономическое развитие сделало возможным растущее политическое принятие нового государственного устройства среди населения, а память о Веймарской республике, разрушенной в ходе мирового экономического кризиса, все еще была очень сильна, даже незначительные признаки экономического спада уже вызывали беспокойство и тревогу.

В 1963 году федеральное правительство создало экспертный совет по экономической политике для изучения возможности одновременного достижения четырех приоритетных целей экономической политики: стабильность цен, высокая занятость, внешний баланс и экономический рост. В то время как Эрхард считал стабильность цен самой важной целью, а причиной роста цен – чрезмерное повышение тарифов, эксперты указывали на высокий рост государственных расходов – с 1961 по 1965 год расходы федерального правительства выросли на 55 процентов, а доходы – на 49 процентов, в то время как потребительские расходы частных домохозяйств выросли только на 47 процентов. Это произошло в основном благодаря пышным «предвыборным подаркам» и снижению налогов перед выборами в бундестаг. Теперь необходимо было сокращать расходы, и правительство Эрхарда также пошло на это, но только путем отсрочек за счет более поздних бюджетов, так что дефицит, который в 1966 году составлял 1,3 миллиарда марок, к 1969 году достиг бы 8 миллиардов. В федеральном правительстве возникли две позиции по поводу того, как справиться с зарождающимся кризисом. Часть фракции ХДС/ХСС, особенно Штраус, который теперь позиционировался как финансовый политик, считала, как и СДПГ, слабость роста решающей проблемой и требовала активной финансовой политики, интегрированной в макроэкономический пакет мер. Эрхард отвергал подобные тенденции экономического планирования; для него самой большой опасностью была инфляция, и он призывал Бундесбанк не придерживаться антициклического подхода. Если «Бундесбанк ослабит кредитный тормоз и тем самым якобы разгрузит экономику», это ускорит инфляцию и ввергнет Германию «в почти непредсказуемый хаос». Такие опасения были связаны, прежде всего, с травматическим опытом немцев в 1913 и 1948 годах, когда дважды за двадцать пять лет у них отнимали состояние из‑за разрушения денежной стабильности[50].

К этому добавилась проблема внешней политики. Правительство США, испытывая сильное экономическое давление из‑за войны во Вьетнаме, потребовало от правительства Германии компенсацию в размере трех миллиардов долларов США за валютные потери, вызванные присутствием американских войск. Западногерманская сторона была полна решимости предотвратить вывод американских войск из Германии и Европы, который в противном случае состоялся бы, а США настаивали на своей позиции, что европейцы, и особенно немцы, должны платить за свою безопасность. Тот факт, что Эрхарду не удалось добиться отсрочки или переноса этих выплат, был истолкован в союзе ХДС/ХСС (то есть связке партий ХДС и ХСС) как еще одно доказательство слабости правительства канцлера, на которого теперь оказывалось все большее давление. Когда осенью 1966 года обсуждался бюджет на следующий год и бюджетные дыры должны были быть восполнены за счет повышения налогов, СвДП вышла из коалиции. Эрхард потерпел неудачу.

В целом время пребывания Эрхарда в правительстве оказалось переходным этапом – от эпохи Аденауэра к эпохе реформ. Хотя союз ХДС/ХСС снова и с блеском выиграл выборы, ни в одной из важных политических областей у них не было убедительного ответа на вопросы, которые становились все более актуальными с конца 1950‑х годов: в немецкой политике не было видно выхода из тупика единоличного представительства и постулата воссоединения. Во внешней политике интеграция с Западом была бесспорной, но спор о том, на кого в первую очередь ориентироваться – на США или Францию, – парализовал союз ХДС/ХСС. Во внутренней политике не хватало перспектив для динамично меняющегося общества послевоенного периода, а в экономической политике назревал первый кризис после 1949 года. Правда, экономические проблемы тогда не были действительно угрожающими – скорее колебания конъюнктуры, чем депрессия. Но никто не знал этого заранее, и, кроме того, страхи, связанные с экономическими трудностями, были гораздо сильнее у населения и в политике, чем реальные проблемы: выдержит ли политическая система ФРГ такую нагрузку? Возникнут ли вновь радикальные антидемократические движения? И были ли политические институты республики достаточно стабильны, чтобы справиться с такими нагрузками? Более активное вмешательство государства в экономику и общество казалось столь же необходимым, как и научно обоснованное планирование политики – а также достаточно сильный правящий альянс для решения таких задач. Так родилась Большая коалиция.

15. ГЕРМАНИЯ В 1965 ГОДУ: МЕЖДУ ЭПОХАМИ

ДВА ОБЩЕСТВА

1965 год стал годом потрясений. С одной стороны, он зафиксировал высшую точку развития индустриального общества в Западной Германии, с другой стороны, указал на его уже зарождающийся упадок. В период между 1965 и 1970 годами около 48 процентов рабочей силы в ФРГ было занято в промышленности и ремеслах; это больше, чем когда-либо прежде или после. Однако за тот же период значительно увеличилось и число людей, занятых в сфере услуг: 41 процент в 1965 году, 47 процентов десять лет спустя. Однако в то время сильное преобладание промышленности уже было особенностью в международном сравнении, поскольку тенденция перехода к услугам началась раньше в других промышленно развитых странах. В Великобритании 47 процентов и в 1970 году 44 процента валового национального продукта было произведено в производственном секторе, в США только 38 и 34 процента – в Западной Германии, напротив, 54,4 и 53,5 процента. Особенно высокая доля промышленности в ФРГ была обусловлена, с одной стороны, значительным отложенным спросом в результате военных разрушений, а с другой – огромными экспортными успехами западногерманских промышленных компаний, особенно в химической и машиностроительной отраслях, а также в электротехнике и автомобилестроении.

Эта промышленная ориентация отразилась примерно в 1965 году в высокой доле неквалифицированного и физически тяжелого труда, относительно низком количестве работающих женщин и большой значимости профсоюзов, которые достигли самых высоких показателей членства в классических промышленных секторах. С другой стороны, сектор услуг с его более высокими требованиями к квалификации, меньшим значением физического труда и быстрым ростом числа служащих и женщин, уже начал расширяться. Этот разнонаправленный расклад формировал социальные и политические условия в Западной Германии в середине 1960‑х годов[1].

В 1965 году ФРГ также была особенно молодым обществом. В период с 1961 по 1967 год число рождений превышало один миллион в год; затем оно снизилось, и в 1978 году составило лишь около половины этого числа. В период между 1960 и 1975 годами почти треть населения составляли люди моложе двадцати лет; после этого доля неуклонно снижалась, и в 2011 году она составила пятую часть. В то же время, однако, улучшились возможности социального продвижения. Если в 1955 году 70 процентов сыновей оставались в социальном классе своих отцов, то в 1969 году – 56 процентов, с дальнейшей тенденцией к снижению. За тот же период число рабочих мест для служащих увеличилось на 2,5 миллиона.

В середине 1960‑х годов традиционная модель семьи все еще оставалась практически основной. В период с 1960 по 1965 год в среднем заключалось 514 тысяч браков в год, только один процент браков распадался. Десять лет спустя эта устойчивая структура уже расшаталась: между 1970 и 1975 годами число браков снизилось примерно до 400 тысяч в год, еще через десять лет – до 360 тысяч, в то время как число разводов увеличилось более чем в два раза.

В середине 1960‑х годов чуть меньше половины всех женщин были работающими – а среди замужних женщин таковых не было даже трети. Но и здесь уже была заметна обратная тенденция, которой предстояло закрепиться в последующие годы и десятилетия – хотя и медленно: число работающих жен выросло с 30 до 35 процентов только к 1970 году. Однако число женщин-служащих заметно увеличилось: в 1960 году около 30 процентов чиновников и служащих составляли женщины, десять лет спустя – почти 40 процентов. Доходы женщин также начали повышаться; однако в 1965 году женщины в промышленности по-прежнему зарабатывали на треть меньше, чем мужчины за ту же работу. Правда, в последующие годы этот показатель постепенно увеличивался. Однако и в последующие сорок лет равенство так и не было достигнуто.

Более двух третей замужних женщин оставались дома и несли ответственность за ведение домашнего хозяйства и воспитание детей. Это соответствовало настоятельным рекомендациям консервативных партий, а также церквей, которые иногда даже выступали за законодательный запрет на работу замужних матерей. Однако число работающих жен неуклонно росло, особенно среди чиновников и служащих.

Зарождающиеся перемены проявились и в отношении к религии и церкви: в середине 1960‑х годов принадлежность к церкви среди западных немцев достигла самого высокого уровня с послевоенного периода, но затем резко снизилась: в 1965 году более половины католиков регулярно посещали воскресные службы, в 1973 году – треть, а в 1979 году – четверть. Среди протестантов число прихожан снизилось с 15 процентов в 1963 году до 7,5 процента в 1973 году. С конца 1960‑х годов выросло и число людей, покидающих церковь: среди протестантов в 1965 году церковь покинули чуть менее 40 тысяч человек, через пять лет их число увеличилось в пять раз; среди католиков их число выросло с 22 тысяч до 70 тысяч.

Здесь также наблюдается одновременность обеих ориентаций в период около 1965 года: по-прежнему преобладал традиционный образ жизни, который характеризовался браком, детьми, неработающими матерями и посещением церкви. После того как многие из этих фиксированных отношений были поколеблены в военные и послевоенные годы, с середины 1950‑х годов они стабилизировались и даже расширились. Но противоположная тенденция уже была заметна и быстро набирала силу, начиная с середины 1960‑х годов: разрыв связей с церковью, уменьшение количества браков и увеличение возраста вступающих в них, уменьшение числа детей, рост занятости, в том числе среди матерей.

Аналогичным было и развитие в сфере образования: в 1960 году почти две трети молодых людей посещали начальную (Volksschule) или неполную среднюю школу (Hauptschule): 59,3 процента. Около трети пошли в старшие средние школы – 12,5 процента в реальные школы (Realschule), 23,9 процента в гимназии. Экзамен на аттестат зрелости сдавали только 6,1 процента от общего числа учащихся. Только через десять лет число учеников неполных средних школ снизилось до 47,6 процента, но число учеников реальных школ выросло до 17,7 процента, а гимназий – до 27,7 процента. В карьерах в сфере образования также вырисовывается картина общества, которое в большинстве своем было все еще традиционно ориентировано, но в котором уже стали заметны всеобъемлющие изменения. В 1985 году большинство 13-летних подростков уже посещали гимназию[2].

Это оказало драматическое влияние на разницу в уровнях образования между поколениями: в 1965 году доля взрослых, родившихся между 1900 и 1940 годами, которые посещали основную школу, была примерно в семь-восемь раз выше, чем доля учащихся гимназии. Среди молодых людей, то есть родившихся между 1948 и 1953 годами, соотношение было примерно два к одному; а в годы между 1953‑м и 1974‑м пропорция была уже равной. Никогда ранее различия в уровне образования между старшим и младшим поколениями не были столь значительными, как в 1960‑х и 1970‑х годах.

В 1965 году, если описывать общую картину несколько утрированно, западногерманское общество было идеально разделено на две группы с явно различными базовыми социальными и культурными ориентациями: старшая группа, преимущественно занятая в сфере промышленности и принадлежащая к рабочему классу, большей частью с низким образованием и довольно традиционно ориентированная в отношении семьи, брака, роли женщины и отношения к религии и церкви. Рядом существовала пока еще малочисленная, но неуклонно растущая группа: более молодая, более образованная, все чаще занятая в сфере услуг; явно менее традиционно ориентированная в отношении семьи, брака, роли женщины и отношения к религии. Конечно, существовали всевозможные смешения: рабочие, не связанные с церковью, или чиновники с крайне консервативным образом жизни встречались очень часто. Но как модели образа жизни и общественного устройства, обе ориентации были четко различимы и определяли социальную структуру, а также культурную ориентацию и политическую принадлежность.

Эти две направленности столкнулись в Западной Германии в середине 1960‑х годов: одна еще не сломлена, другая уже окрепла. Ввиду таких явных различий напряженность и конфликты были вполне возможны, даже неизбежны – тем более что социальные, межпоколенческие и межкультурные различия были взаимосвязаны.

ВОСХОДЯЩАЯ СОЦИАЛЬНАЯ МОБИЛЬНОСТЬ И ПОЯВЛЕНИЕ НОВЫХ НИЗШИХ СЛОЕВ

Как мы уже видели, эти процессы социальных изменений вследствие высоких темпов роста, которые продолжали характеризовать экономику Западной Германии в 1960‑х годах, сопровождались очень хорошими возможностями карьерного роста, а также дальнейшим значительным повышением доходов: между 1960 и 1965 годами чистый ежемесячный семейный доход рабочих и служащих вырос на 31 процент, между 1965 и 1970 годами – на 47 процентов. Реальная почасовая заработная плата промышленных рабочих за те же периоды выросла на 37 и 28 процентов соответственно[3].

Тенденция, казалось бы, непрерывного экономического роста продолжалась уже пятнадцать лет и глубоко изменила самовосприятие работников в ФРГ. В 1961 году 58 процентов западных немцев причисляли себя к низшему классу, а в 1972 году – только 38. Дихотомическая картина общества старого трудового движения, в котором положение рабочих считалось неизменным, начала разрушаться и постепенно сменилась – опять же, преимущественно среди молодежи, а не среди старшего поколения – оптимистической уверенностью, которая фокусировалась на личных деловых способностях и убежденности в том, что судьба находится в собственных руках. Однако реальное распределение доходов продолжало препятствовать этому, причем даже в еще большей степени: доля доходов от наемного труда в общем доходе снизилась с 64 процентов (1950) до 58 процентов (1960 и 1970) – явное выражение растущего социального неравенства. Однако, поскольку реальные доходы домохозяйств продолжали неуклонно расти, это не стало социально взрывоопасной проблемой. Однако описанные здесь процессы выявили проблему, которая вскоре приобрела большое значение в дискуссиях того времени: поскольку в 1960‑х годах число социальных продвижений от рабочих к служащим сильно возросло, а число неквалифицированных рабочих мест в промышленности не уменьшилось, учитывая огромные мощности этого сектора, дефицит рабочей силы, особенно неквалифицированных рабочих, возник уже в конце 1950‑х годов. После возведения Берлинской стены и связанного с этим отсутствия беженцев из ГДР она приняла угрожающие масштабы, поскольку эти разрывы увеличились под воздействием дополнительных факторов: на трудовой рынок вышло поколение, появившееся в военные годы, характеризовавшееся низкой рождаемостью; улучшение пенсионного обеспечения по старости привело к более раннему наступлению пенсионного возраста; среднее рабочее время сократилось с 44,4 (1960) до 41,4 часа в неделю (1967); удлинились сроки обучения[4]. Еще в середине 1950‑х годов федеральное правительство приняло принципиальное решение ликвидировать этот разрыв путем привлечения иностранных работников. Ввиду экономического и технического развития, по мнению министра экономики Эрхарда того времени, немецких работников придется усиленно обучать на срочно необходимых квалифицированных специалистов: «Однако для того, чтобы иметь возможность это сделать, нам, конечно, если такая экономическая ситуация сохранится, не избежать того, чтобы на относительно более примитивную работу в Германии нанимать иностранных рабочих»[5].

Поэтому с 1961 года началось широкомасштабное привлечение иностранных работников, особенно в странах Южной Европы с высоким избытком рабочей силы – в Италии, Испании, Португалии, Греции, Югославии и только позднее в Турции. В европейском масштабе в этом не было ничего нового: в 1970 году во Франции проживало 2,6 миллиона иностранцев, в Великобритании – 2 миллиона, большинство из которых были выходцами из бывших колоний. Самая высокая доля иностранцев была зафиксирована в Швейцарии, где наем иностранных работников начался еще в 1950‑х годах[6].

Наем иностранных работников в Западной Германии, как и в других европейских промышленно развитых странах, рассматривался как положительное явление. Для федерального правительства в центре внимания были высокие показатели роста и эффект снижения цен за счет иностранной занятости, в то время как работодателям стало гораздо проще получить рабочую силу на менее квалифицированные должности. Это также позволило избежать повышения заработной платы в группах с более низкой заработной платой из‑за нехватки рабочей силы. Профсоюзы не определились в своей оценке притока иностранной рабочей силы. С одной стороны, они опасались, что привлечение иностранцев приведет к снижению заработной платы; с другой стороны, по их мнению, это улучшило условия для желаемого сокращения рабочего времени.

Страны – поставщики рабочей силы, казалось бы, тоже получали много преимуществ: там снизился бы уровень безработицы, платежный баланс улучшился бы за счет переводов заработной платы, а квалификационная структура рабочей силы повысилась бы за счет работы на германских заводах – «часть помощи в развитии для южно-европейских стран», как часто отмечали западногерманские политики. Благодаря трудоустройству иностранцев в Германии, заявил министр труда Бланк в 1964 году, «слияние Европы и сближение людей самого разного происхождения и нравов в дружбе стало реальностью». Число иностранных рабочих в ФРГ выросло с 279 тысяч в 1960 году до 1,3 миллиона в 1966 году – это 6,1 процента всех рабочих[7].

Общим убеждением всех участников было то, что наем «гастарбайтеров» – этот термин стал набирать популярность после того, как ранее использовавшийся термин «иностранные рабочие» вызывал неприятные исторические воспоминания, – был временным явлением, явлением переходного периода. Однако в то время ответственные лица в политике и бизнесе мало задумывались о возможных последствиях и долгосрочных перспективах привлечения все большего числа гастарбайтеров. Но большинство «гастарбайтеров» также рассматривали свою жизнь в ФРГ как временную. На деньги, заработанные здесь, они хотели через несколько лет построить новое, лучшее существование у себя на родине. В результате социальные и экономические условия в их родных странах оставались стандартом сравнения, по которому они оценивали свою жизнь в Германии. В результате они охотнее, чем немцы, соглашались браться за грязную и особо тяжелую работу, много работать сверхурочно, отказываться от уровня жизни и потребления, соответствующего их зарплате, и жить насколько это возможно экономно. Кроме того, они, как правило, не проявляли интереса к политической и профсоюзной деятельности в ФРГ.

В 1966 году 90 процентов иностранных мужчин были заняты в качестве рабочих – по сравнению с 49 процентами немецких мужчин. Почти три четверти были заняты в промышленности и работали там в качестве полуквалифицированных или неквалифицированных рабочих. Они также получали более низкую зарплату из‑за более низкой квалификации или категории, имели значительно больше несчастных случаев на производстве и чаще меняли работу, чем немцы. Они к тому же работали в основном в тех областях, где были особенно распространены тяжелый и грязный труд, сдельная работа, посменная система и конвейерная работа. Для компаний это имело значительные преимущества в период высокого спроса на рабочую силу, поскольку немецкие рабочие не были бы доступны для таких работ, или только при значительных уступках в оплате труда, что сделало бы неквалифицированную работу нерентабельной.

Среди населения Западной Германии присутствие иностранцев поначалу не вызвало особого интереса. Скорее, казалось, что их наличие рассматривается как неизбежный побочный эффект экономического чуда. Проблема возникла только тогда, когда с началом рецессии осенью 1965 года привлечение иностранных работников совпало с хотя и небольшим, но ростом безработицы среди немцев. Безусловный приоритет немецких работников над иностранными – таково было требование, которое теперь нашло свое выражение в полемических нападках на якобы преференциальное отношение к иностранцам.

Однако некоторые экономисты уже на ранних этапах указывали на возможные проблемы с наймом иностранцев. Берлинский экономист Карл Фёль, например, подсчитал, что благодаря привлечению неквалифицированной иностранной рабочей силы будут сохранены, а не рационализированы прежде всего нерентабельные рабочие места с низкой производительностью труда. Однако в долгосрочной перспективе это привело бы к проблеме, которая не была продумана заранее, поскольку с экономической точки зрения иностранные рабочие имели бы положительный эффект только в том случае, если бы они оставались в Германии лишь временно и для них не требовалось крупных государственных инвестиций. Если они останутся дольше, потребуются дополнительные детские сады, школы, больницы и т. д., что нивелирует дополнительную прибыль. Однако иностранцев тоже нельзя было отправить обратно, потому что «немецкие работники, которые за это время перешли на более высокооплачиваемые и высокие должности, не хотят возвращаться на прежнее место работы. Уже одно это затрудняет сокращение»[8].

Это последнее замечание относится к вторичным последствиям найма иностранцев. Ведь это позволило ускорить социальный прогресс и быстро увеличить количество рабочих мест для высококвалифицированных специалистов. Немецкие рабочие были главными бенефициарами и того и другого. С другой стороны, усиленная рационализация, предложенная Фёлем в качестве альтернативы привлечению иностранных рабочих, требовала больших затрат и более длительного времени.

ЭЙФОРИЯ НОВИЗНЫ: СТРОИМ НОВОЕ!

С начала 1960‑х годов стала заметна последняя фаза восстановления и на рынке жилья. Но вопреки мнению большинства экспертов в области жилищного строительства, спрос на жилье не снизился, а продолжал расти. С одной стороны, это было связано с ростом числа браков и рождений. Но помимо этого, долгосрочные тенденции сочетались с новыми потребностями и желаниями: пожилые люди все чаще переезжали в собственные квартиры, чтобы преодолеть несущую конфликты тесноту в квартирах детей. Это значительно ускорило пространственное разделение между поколениями. Кроме того, теперь, когда самые тяжелые трудности были устранены массовым строительством жилья в послевоенные годы, вырос спрос на лучшие и большие квартиры. Средняя площадь квартиры для семьи из четырех человек в 1950 году составляла менее пятидесяти квадратных метров, к 1960 году она выросла до семидесяти, а к 1970 году – до 86 квадратных метров[9]. В 1950‑х годах среди экспертов и политиков существовало единодушие относительно принципов, в соответствии с которыми следует проектировать массовое жилье: «город-сад» 1920‑х годов предлагал идеальную модель. В нацистскую эпоху она была дополнена специфическими национальными элементами, но основные принципы были сохранены и теперь служили примером. В противоположность натиску большого города, доходным домам и высотным зданиям, новые районы должны были планироваться по принципу «структурированного и негустонаселенного» города – в пригородах, с большими зелеными пространствами, вблизи природы, с большим количеством света и солнца. Многие планы строительства новых городов 1950‑х годов следовали планам развития, разработанным в годы войны, в которых разрушения, вызванные воздушными налетами союзников, рассматривались как возможность для «органической» реконструкции. Освобожденные от идеологического балласта нацистской эпохи, но в значительной мере спланированные теми же архитекторами, многочисленные крупные новые жилые районы 1950‑х годов были спроектированы и построены за пределами центров городов в соответствии с принципами «децентрализации» и «озеленения».

Это было полностью в духе правительства Германии; канцлер Аденауэр также неоднократно подчеркивал, насколько высотные здания «способствуют обезличиванию человека, особенно потому, что они делают невозможным столь необходимое соединение семьи, мужа, жены и детей, с природой, с уходом за садом». Многоэтажные жилые дома, в частности, многократно усиливали опасность «превращения большого города в место, где сгинет настоящий человек». Напротив, собственный дом он считал лучшей формой жилья, поскольку он был наиболее удобным для семьи. И наоборот, съемные квартиры, по словам Люке, многолетнего министра жилищного строительства, препятствовали тому, чтобы семьи обзаводились детьми и тем самым способствовали «контрацепции, абортам и развращению нравов, а значит, биологической смерти народа»[10].

Критические идеи в отношении большого города были широко распространены в это время и в СДПГ, а еще больше – в профсоюзах, которые в строительстве социального жилья рано обнаружили важное поле общественно-политической деятельности, и принадлежащая профсоюзам компания «Нойе Хаймат» вскоре превратилась в одну из крупнейших компаний по строительству жилья в ФРГ. Сочетание жилищной политики с профсоюзными идеалами и социальным видением будущего особенно ярко проявилось в строительной деятельности «Ное Хаймат».

Одним из первых новых крупных жилых районов «Нойе Хаймат» стал гамбургский проект Хонеркамп, реализованный Хансом Бернхардом Райховом в середине 1950‑х годов. Во время войны Райхов участвовал в разработке «Генерального плана Ост», а после войны пропагандировал ставший вскоре очень влиятельным принцип «органичного урбанизма». В Хонеркампе 1500 квартир были построены на большой территории за пределами центра города, более половины участка было благоустроено, с домами на одну и две семьи, а также трех-, максимум шестиэтажными зданиями – «озелененное поселение», «оазис покоя» вдали от опасностей большого города и промышленности. Подобное поселение, которое долгое время пропагандировалось как «городской шедевр» и образец современного строительства, появилось в Зеннештадте недалеко от Билефельда. Такое поселение, как утверждало в 1958 году правление «Нойе Хаймат», не только удовлетворяет потребность в жилье, но и «возвращает людей к самим себе из массы, тем самым служа социальному порядку и давая семье настоящую родину». Наконец, в 1961 году в Бремене было торжественно открыто поселение «Нойе Фар», которое стало «самой систематической реализацией программы структурированного и негустозаселенного города в Германии, даже во всей Европе», с 10 тысячами квартир для 25 тысяч человек, с низкой плотностью застройки, масштабными зелеными зонами и планированием дорог, которое удерживает движение транспорта за пределами жилых районов[11].

Однако эти парадные жилые комплексы были лишь вершиной развития, которое выманивало, прежде всего, молодые семьи из все еще сильно разрушенных или лишь временно и дешево восстановленных городских центров в зеленые пригороды, в результате чего все меньше и меньше людей, в основном пожилых, оставалось жить во все более пустеющих центрах городов. Несомненно, новые городские поселения-сады пользовались большим спросом у тех, кто искал жилье. Однако, помимо преимуществ, вскоре проявились и недостатки пригородных поселений: поскольку они планировались как чистые, тихие жилые районы вдали от шума и суеты трудовой жизни, в них отсутствовала не только инфраструктура и деловые районы, но, зачастую, и транспортное сообщение с другими районами города. Кроме того, цены на землю в близлежащих районах вскоре значительно выросли, так что финансовые преимущества городских поселений-садов были утрачены как для застройщиков и муниципалитетов, так и для жителей.

С начала 1960‑х годов, с новым ростом спроса на жилье, но теперь уже ориентированным преимущественно на качество, усилилась критика пригородных поселений и связанных с ними семейных и социально-политических идеалов. Его кульминацией стал памфлет 1965 года франкфуртского социального психолога Александра Митчерлиха о «негостеприимности наших городов». В нем Митчерлих критиковал «стремление к природе», распростирающиеся пригородные поселения, связанную с ними изоляцию и одиночество жителей, а также разделение функций между работой и жизнью. Митчерлих призывал к восстановлению урбанизма путем интеграции жилых и рабочих пространств: «Высоко централизованный старый город функционально расслоился. Неуютность, которая распространяется по этим новым городским районам, удручает»[12]. Эту критику разделяли многие градостроители и застройщики молодого поколения, иногда с явной ссылкой на первую фазу функционализма 1920‑х годов. Города-сады во внешних округах лишили города их идентичности, которая описывается такими терминами, как взаимосвязанность, интеграция и коммуникация. Для того чтобы вернуть эти утраченные функции городского сосуществования, необходимо прекратить «воздержание» и форсировать плотность застройки и «интенсивное заселение». Поэтому необходимы были «проекты в рамках высотных жилых комплексов» с целью собирания города «на минимально возможном пространстве, чтобы таким образом дать возможность большому количеству живущих людей улучшить внутригородские коммуникационные пути»[13]. «Общество через плотность» и «возвращение городского пространства» были новыми идеалами, которые понимались как маркеры прогресса и уже с середины 1960‑х годов стали преобладающей градостроительной доктриной. «Современное строительство» означало высотные здания и серийное производство, лифты, стеклянные фасады, встроенные кухни, мусоропроводы и централизованное отопление, в общем: функционалистская архитектура в «интернациональном стиле».

С этим трендом, который с начала 1960‑х годов начал развиваться с удивительной скоростью, было связано политическое осознание, что таким способом архитекторы и градостроители, а также политики в области жилищного строительства могли дистанцироваться от градостроительных идеалов 1950‑х годов и предшествующих лет. Таким образом, новое городское строительство также понималось «как часть „денацификации“ и „депровинциализации“, как отказ от критики консерваторами модерна и цивилизации, от содержащегося в ней презрения к жизни в метрополии и ориентации исключительно на семью с детьми как модель совместной жизни». Пригородные жилые массивы «на природе» теперь рассматривались как свидетельство индивидуалистического и антигородского, даже асоциального образа жизни, дом – как «концепция городской безответственности», как «проявление частного эгоизма», домовладельцы – как «садовые гномы – капиталисты»[14].

Новая основная линия городского планирования, направленная на «реурбанизацию» и плотность застройки, быстро и надолго нашла отражение в строительной практике. Многочисленные крупные жилищные проекты, построенные с середины 1960‑х годов, теперь планировались преимущественно в черте города и как комплексы зданий с большим количеством этажей, чтобы обеспечить «интеграцию и коммуникацию», одновременно целью было строить дешево, быстро и при этом по высоким стандартам. В Гамбурге был построен большой жилой массив Мюммельмансберг, в Гейдельберге – жилой массив Эммертсгрунд, в Мюнхене – «разгрузочный город-спутник Ной-Перлах» – с 25 тысячами квартир, один из самых больших жилых комплексов, когда-либо построенных. В 1960‑х годах в более чем 100 городах было построено в общей сложности около 600 тысяч квартир в таких многоэтажных и сильно уплотненных жилых комплексах.

Приверженность к городскому прогрессу и функционализму преобладала и в постройках целевого назначения. Новый стиль преобладал в школьных зданиях, больницах и ратушах, но прежде всего в зданиях университетов. Для того чтобы как можно быстрее восполнить апострофированное отставание в образовательной политике, в частности охватить малообразованные регионы и слои, в короткие сроки были возведены многочисленные новые университетские здания, часто огромные высотные комплексы на окраинах городов, в виде экономичных бетонных конструкций. Они должны были демонстративно выделяться на фоне традиционных университетов для элиты, расположенных во внутренних политических городах, таких как Гейдельберг или Гёттинген, и излучать своим внешним видом модерность, социальную открытость и оптимизм в отношении прогресса. Университет в Бохуме считается особенно ярким примером такой архитектуры. Он был создан по решению правительства земли, возглавляемого ХДС/ХСС, и открыт в 1965–1969 годах как первый университет в пролетарской Рурской области. Планировка и архитектура нового университета почти образцово выражали многие современные в тот момент идеи. Тринадцать одинаковых высотных зданий из стандартных сборных бетонных элементов, каждое длиной 200 метров, шириной 70 метров и высотой 12 этажей, окруженные автостоянками, развязками автомагистралей и жилыми кварталами, построенными в том же стиле, создавали впечатление промышленного комплекса, научной машины. Однако архитекторы ни в коем случае не считали такое впечатление чем-то устрашающим; напротив, они понимали Рурский университет как выражение функционального, даже демократического строительства. Исследования и преподавание должны были проводиться не в представительных зданиях императорской эпохи или резиденциях феодального прошлого, а в светлых, современных зданиях, в которых предполагаемое равенство всех факультетов отражалось во внешнем равенстве всех зданий. Даже соединение со специально построенной автострадой должно было символизировать не только пространственную, но и социальную доступность университета для всех: «Равенство, максимально возможная близость и человеческий и профессиональный обмен стали встроенными программами – в архитектурном стиле без символики господства, который стал известен как „интернациональный стиль“»[15].

Однако примерно через десять лет эта эйфория от чрезмерной модерности в городском строительстве начала угасать, когда стало ясно, что идеи планировщиков об интенсивной городской жизни, коммуникации и интеграции не оправдались, и вместо этого во многих новых жилых районах картина стала характеризоваться запустением, изоляцией и постепенным разрастанием трущоб. Однако интенсивность строительства в эти пятнадцать с лишним лет была настолько высокой, что оставила непоправимые следы в западногерманских городах. Реализация новых крупных жилых комплексов отнюдь не была обусловлена исключительно или главным образом экономическими интересами застройщиков, а следовала градостроительной тенденции постулатов плотности и урбанизации и связанным с ними социально-политическим представлениям и целям тех лет. Но это не было специфически западногерманским явлением: «интернациональный стиль» функционалистских, плотно застроенных больших жилых комплексов стал характерной чертой строительной деятельности во всей Западной Европе и в аналогичной, часто даже более чрезмерной форме в странах Восточного блока, не в последнюю очередь в ГДР.

Наряду с масштабным строительством, санация центров городов была вторым направлением строительной политики начиная с середины 1960‑х годов. Речь уже не шла о восстановлении разрушенных во время войны зданий в городах, поскольку к середине 1960‑х годов это было в основном завершено, хотя во многих случаях это были быстровозводимые дешевые строения. Интерес планировщиков теперь все больше сосредоточивался на оставшихся старых жилых и коммерческих зданиях в центрах городов, появление большинства из которых датируется десятилетиями до Первой мировой войны. Прежде всего, предметом ожесточенной критики стали «доходные дома имперской эпохи» – кварталы больших городов, в которых социально слабые слои населения жили в старых, часто технически немодернизированных домах. Однако на самом деле буржуазные здания вильгельмовского периода и начала века также попадали под пристальное внимание градостроителей, особенно когда они мешали модернизации центра города. Городские центры, возникшие на рубеже веков, теперь объединяли в себе все, что – вне зависимости от партий – считалось немодным и устаревшим, даже реакционным. Для социал-демократии и профсоюзов, в частности, эти городские районы символизировали Германию угнетения и ограниченности, против чего они выступали семьдесят лет назад. В ходе федеральной избирательной кампании 1965 года СДПГ выбрала в качестве своей эмблемы автомобильный регистрационный знак с надписью «SPD 1965», а в телевизионной рекламе впервые показала узкий старый город на юге Германии, который пощадила война – с разрушающимися вильгельмовскими фасадами и узкими городскими воротами, затрудняющими въезд грузовика со строительными материалами. Этому противопоставлялся новый город как видение лучшего будущего – с надземными автобанами, проходящими прямо через центры Берлина и Дюссельдорфа, как пример современного, уплотненного, удобного для движения города, который обещала построить СДПГ[16].

С нехваткой жилья и теснотой должно было быть покончено, старые здания, оставшиеся после войны от имперской эпохи и предшествующих веков, должны были быть убраны, а место, наконец, освобождено для современной жизни, в соответствии с распространенным в тот момент видением будущего. При перепланировке городов, как объяснил в 1967 году Фиетор, председатель «Нойе Хаймат», речь идет «не о восстановлении и сохранении города Средневековья, Ренессанса, барокко, построенного для пешеходов, и уж точно не об ужасном дегенеративном стиле эпохи Вильгельма, то есть не об удушении дальнейшего развития общества, культуры и экономики, жизни как таковой, а о строительстве новых областей жизни в новых формах и так, чтобы построенное обеспечивало возможность для дальнейшего развития»[17].

Какой радикализм был связан с такими представлениями, показательно отобразилось в Гамбурге, где в 1966 году был представлен как «предложение по преобразованию гамбургского района Санкт-Георг» проект «Альстерцентрум», также спроектированный «Нойе Хаймат». Согласно этому предложению, старый рабочий район, плотный клубок старых зданий с дешевыми квартирами, магазинами и заведениями красных фонарей, расположенный прямо рядом с железнодорожной станцией, должен был быть полностью снесен, а все жители переселены. На его месте должен был быть построен современный комплекс из пяти соединенных между собой высотных зданий высотой до 63 этажей, длиной 700 метров и шириной 300 метров, рассчитанный на 6 тысяч квартир и 20 тысяч жителей, многочисленные офисные и торговые помещения, а также 16 тысяч подземных парковочных мест. Это здание, которое после завершения строительства должно было стать самым большим зданием в мире, больше, чем Пентагон в Вашингтоне, было проведено градостроителями и местными политиками по всем инстанциям в Гамбурге и в конце концов не было построено только по финансовым причинам. Профсоюзная газета «Вельт дер Арбайт» описала свое видение нового центра в узнаваемо эйфорическом ключе: «Сразу за набережной Внешнего Альстера, где нуждающийся в перепланировке район Санкт-Георг доходит до задней части шикарного отеля „Атлантик“, возвышается охватывающий весь бывший район, современный жилой комплекс, белый и избавленный от впечатления тяжеловесности благодаря пирамидообразному сужению к вершине»[18].

Пик перепланировки центров городов пришелся на начало 1970‑х годов и осуществлялся не только и не главным образом жилищными кооперативами, а следовал рыночному принципу, который выступал против дешевого жилья в дорогих районах. Однако основная идея утвердилась в середине 1960‑х годов и была связана с видением социального прогресса через реурбанизацию, плотность застройки и санацию. «Модернизация» была магическим словом, означающим победу прогресса над силами прошлого – и под этим подразумевался не национал-социализм (ведь не были снесены ни жилые комплексы, построенные в хайматстиле 1930‑х годов, ни представительная архитектура нацистского государства), а период кайзеровской Германии конца XIX века, а с ним изначальная социальная исходная конъюнктура индустриализации и рабочего движения. Консерваторы рассматривали строительство современных массовых жилых комплексов и снос старых рабочих кварталов внутри города как ликвидацию очагов социальных беспорядков, пролетаризации и безнравственности. Социал-демократы, напротив, видели в новых функциональных центрах городов, современных университетских зданиях и больших жилых комплексах с новым доступным всем жильем преодоление социальной непривилегированности рабочего класса и победу прогресса.

АТОМ: НАДЕЖДА ЭТОГО ВЕКА

Связанный с прогрессом экономический и социальный оптимизм был еще теснее связан со второй крупной промышленной концепцией, которая перешла от планирования будущего к практической реализации в середине 1960‑х годов – снабжение энергией за счет электроэнергии от атомных электростанций. В 1962 году в Грундреммингене началось строительство первого ядерного реактора за пределами исследовательских центров, который был запущен в 1966 году. В последующие пятнадцать лет в ФРГ была построена в общей сложности 21 атомная электростанция, которые в 1980 году обеспечивали около 5,7 процента всей производимой в ФРГ энергии[19].

В начале 1950‑х годов с «мирным использованием ядерной энергии» связывались почти фантастические ожидания. После первой международной атомной конференции в Женеве в 1955 году ученые, инженеры, политики и журналисты почти всех промышленно развитых стран с одинаковым энтузиазмом восприняли открывающиеся новые возможности. Под заголовком «Перед лицом нового этапа промышленной революции» физик Эдгар Салин предсказал, что «уже сегодня все крупные и малые предприятия коммунального хозяйства, угольной, сталелитейной и химической промышленности и т. д. должны привести свои долгосрочные планы и инвестиции в соответствие с этой новой ситуацией». «Нет абсолютно ни одной отрасли промышленности, ни одного завода и ни одной мастерской хотя бы среднего размера, которые не смогли бы добиться значительного сокращения трудозатрат, если бы их консультировал практикующий физик-ядерщик и физик изотопов», – заявил физик Паскуаль Йордан. Новая энергия, ликовал в 1960 году журнал «Атомвиртшафт», откроет «неисчерпаемую россыпь новых знаний, новых задач и новых возможностей для всей национальной экономики»[20].

На этом этапе «атомной эйфории» в конце 1950‑х годов ни один проект не был ни слишком большим, ни слишком фантастическим, чтобы не быть описанным как возможность, которая может быть реализована всего через несколько лет: ядерная энергия позволит опреснять моря, согревать полярные регионы, орошать пустыни, открывать арктические районы, приводить в движение корабли, самолеты, локомотивы и автомобили, обогревать дома, производить новые пластмассы и даже обеспечивать «гигантскую коррекцию Земли». Другие, такие как мюнхенский физик Вальтер Герлах, оправдывали использование ядерной энергии более просто, говоря, что она скоро станет незаменимой в связи с надвигающимся дефицитом энергии, а вышеупомянутый журнал «Атомвиртшафт» уже в 1956 году подсчитал, что ядерная энергия скоро сможет покрыть восемьдесят процентов потребности в энергии.

Учитывая энергетическую ситуацию тех лет, это было маловероятно, поскольку отечественная угольная промышленность достигла пика добычи каменного угля в 1956 году – 156 миллионов тонн. Из-за значительно более дешевого импортного угля и быстро растущего значения дешевой нефти, избыточные мощности стали очевидными, и начался процесс сокращения и монополизации добычи угля на Руре, который в конечном итоге привел к основанию компании «Рурколе АГ» в 1968 году и постоянному сокращению рабочей силы и производственных мощностей. Действительно, было много голосов, в том числе из правительства Германии, которые считали зависимость от импорта нефти или угля проблематичной, особенно после Суэцкой войны 1956 года, и высказывались за хотя бы частичную энергетическую самодостаточность ФРГ. Но такие аргументы не оказали решающего воздействия на массовое продвижение ядерной энергетики государством[21].

После полувека политических катастроф, экономического упадка и социального обнищания ядерная энергетика стала олицетворением оптимизма и надежды на будущее. Было широко распространено мнение, что она решит многие, если не все проблемы последних десятилетий или, по крайней мере, облегчит их решение. В американском справочнике о последствиях применения ядерных технологий 1957 года говорилось, что ядерная энергия будет означать «в ближайшем будущем промышленную, экономическую и социальную революцию, которая окажется важнее всех революций прошлого», революцию, сравнимую лишь с открытием Америки[22].

Более того, использование ядерной энергии в гражданских целях также рассматривалось как мирный ответ на ужасы ядерного оружия. Его пропагандировали и те германские физики, такие как Гейзенберг или Герлах, которые работали над созданием немецкой атомной бомбы во время войны. Распространенное ранее мнение о том, что немецкие физики намеренно отказались от разработки бомбы для нацистского государства, сегодня можно считать опровергнутым. Однако, например, Гёттингенская декларация физиков 1957 года против немецкого ядерного оружия безоговорочно подтвердила их твердую убежденность в том, что немецкое открытие ядерного деления было новаторским актом на благо человечества, который теперь необходимо защищать от использования в военных целях[23].

Тесная связь c объединением Европы также подтвердила такую политическую динамику ядерной энергии. Евратом и ЕЭС были созданы общими усилиями в 1957 году. Но если экономическое сообщество вскоре оказалось успешным, то новое ведомство по ядерной энергетике так и не приобрело какого-либо значения, выходящего за рамки декларативного, – национальный эгоизм стран-участников был слишком ярко выражен для этого, каждая из них хотела извлечь особую выгоду из новых чудо-машин. Однако, по крайней мере, Атомиум – монументальное схематичное изображение атомного ядра, отличительный знак Всемирной выставки 1958 года в Брюсселе, являлся символом объединения Европы и ясно демонстрировал перспективы будущего, которое в себе в равной степени несли ядерная энергия и объединение Европы[24].

Кроме того, ядерная энергия ассоциировалась с далеко идущими социальными надеждами; не только у левых, но в их рядах особенно. Марксистский философ Эрнст Блох, например, рассматривал атомную энергию как окончательное решение проблемы энергии, да и вообще общественного богатства[25]. Лео Брандт, ведущий мыслитель социал-демократов в области ядерной политики, предсказывал, что ядерная энергия («в три миллиона раз лучше угля») может также устранить голод в мире: «У этих людей теперь будут электростанции, на которые ежегодно самолетом доставляется от ста до двухсот килограммов [урана]»[26].

В 1956 году СДПГ даже провела партийный конгресс, почти полностью посвященный ядерной энергии и ее возможностям. Лео Брандт выступил с основным докладом – программным текстом о соотношении экономического и социального прогресса. В нем он описал «вторую промышленную революцию»: автоматизация и рационализация, как и ядерная энергетика, были разработаны в военные годы. Но теперь, в мирное время, важно было использовать их огромный потенциал для прогресса человечества. Первая промышленная революция, напротив, по мнению Брандта, принесла не пользу, а вред большинству населения: обнищание, шестнадцатичасовой рабочий день, детский труд и высокий уровень смертности были ее отличительными чертами. Сейчас, во время второй промышленной революции, именно социал-демократия должна позаботиться о том, чтобы это не повторилось. Но если бы удалось использовать ядерную энергию планомерно и разумно, она могла бы умножить богатство народа, снизить социальную напряженность и даже предотвратить войны, которые велись в основном из‑за полезных ископаемых и источников энергии[27].

Сформулированные в этой программе убеждения стали основной линией политической деятельности германских социал-демократов в последующие годы – настолько, что они даже начали с них преамбулу Годесбергской программы 1959 года: «Противоречие нашего времени состоит в том, что человек высвободил первозданную силу атома и испытывает теперь страх от последствий этого; что человек добился высочайшего развития производительных сил и накопил огромные богатства и в то же время не обеспечил всем людям справедливой доли в результатах этого совместного достижения <…>. Но у нашего времени также есть и надежда, что человек в атомный век может облегчить свою жизнь, освободиться от тревог и создать благосостояния для всех, если он направит только на мирные цели свою повседневную растущую власть над силами природы». Однако это может быть достигнуто только через новый и лучший порядок, демократический социализм[28].

Буржуазные партии также были убеждены в эпохальном значении атома. Зримым выражением этого стало создание отдельного Министерства по атомным вопросам под руководством молодого и чрезвычайно амбициозного министра Франца Йозефа Штрауса, который призвал немецких ученых и предпринимателей «внести реальный вклад в соответствии с нашей традицией, чтобы слово „атом“ перестало так пугать людей»[29]. Это был выпад в сторону американцев, которые, в отличие от немецких изобретателей, использовали атомную энергию в качестве оружия против Японии. Однако на деле технические и финансовые проблемы оказались гораздо серьезнее, чем ожидалось. В 1957 году была запущена первая «ядерная программа», но из пяти запланированных в ней электростанций были реализованы только две, поскольку энергетические компании, учитывая кризис сбыта каменного угля, чрезвычайно дешевую нефть и уже вполне конкретные перспективы природного газа, не видели рыночной необходимости в производстве электроэнергии с помощью дорогих атомных электростанций, которые технически находились еще в стадии разработки. Только благодаря огромной инвестиционной помощи и гарантиям возмещения убытков со стороны государства, которые практически освобождали компании от риска неудачи, стало возможно строительство первых экспериментальных реакторов за пределами исследовательских центров в Карлсруэ, Юлихе и Мюнхене.

В силу этих обстоятельств «атомная эйфория» вскоре несколько поутихла, но убежденность в том, что ядерная энергия – это энергия будущего, сохранялась. В первую очередь, именно государство продолжало поддерживать интерес к разработке ядерных реакторов. В рамках второй ядерной программы 1963 года на исследования, разработку, строительство и эксплуатацию ядерных реакторов было выделено 3,8 миллиарда марок; четыре года спустя, в рамках третьей ядерной программы, эта цифра составила уже 6,1 миллиарда. Количество коммерческих ядерных реакторов, по-прежнему в основном финансируемых государством, постепенно увеличивалось начиная с середины 1960‑х годов, в то же время общественный интерес к ядерной программе и ядерной энергетике явно снизился, а в центре внимания оказался кризис в угольной промышленности, вызванный избыточными мощностями.

В эти годы также был разработан новый тип ядерного реактора, технические возможности которого казались еще более захватывающими, чем у старых тяжело- и легководных реакторов: «реактор на быстрых нейтронах», или «реактор-размножитель», в котором в процессе ядерного деления образуется больше расщепляющегося материала – плутония, – чем теряется при работе реактора. Этот тип реактора, согласно быстро распространяющемуся в науке и политике убеждению, мог бы производить больше энергии из очень небольших немецких урановых месторождений, чем можно было бы получить из всех запасов угля Германии[30]. Однако ни одна из крупных компаний, ни строители электростанций, ни энергоснабжающие компании, не были готовы финансировать эти станции, поскольку на рынке не было спроса на новые виды энергии. Энергетический концерн РВЕ занимался расчисткой огромных территорий для открытой добычи бурого угля, другие вступали в перспективный газовый бизнес. Кроме того, частный сектор по-прежнему скептически относился к техническому развитию таких электростанций, что влекло за собой огромные затраты – тем более что получить соответствующую страховку для таких электростанций оказалось очень сложно, поскольку крупные страховщики отказывались заключать такие контракты ввиду трудно прогнозируемых рисков. Однако, по словам историка Йоахима Радкау, «эксперты по страхованию с самого начала предполагали, что риск, связанный с ядерной энергией, не может быть рассчитан частнохозяйственным образом, и поэтому обратились к государству; а поскольку государство обычно быстро помогает в ядерных вопросах, страховым компаниям даже не пришлось долго размышлять о количественной оценке этой новой области риска»[31].

По этой причине энергоснабжающие компании согласились сотрудничать в проекте реакторов-размножителей только при условии, что финансирование «реактора на быстрых нейтронах», построенного вблизи Калькара, а также высокотемпературного реактора, построенного в Хамм-Унтропе, полностью возьмет на себя государство. В 1963 году Вольф Хефеле, руководитель проекта реактора на быстрых нейтронах в Карлсруэ, заявил, что проекты такого масштаба не могут быть оценены по обычным стандартам экономической эффективности. Ядерная энергия и космические путешествия важны «для самоутверждения народа, зависящего от промышленности», что также включают в себя «постоянное развитие научных и технических достижений, даже если цена, которую приходится за них платить, фантастическая и другими вещами приходится пренебрегать». Однако это не является принципиально новым явлением; всегда существовали «рационально неоправданные акты овеществления времени»: «Развитая цивилизация Египта строила пирамиды, Средневековая – великолепные соборы, а модерн – большие дворцы. Сегодня, похоже, именно атомные города и ракетные станции наиболее убедительно представляют волю и возможности современного индустриального государства»[32]. Развитие подобных крупномасштабных технологий, сказал Хефеле два года спустя, обеспечивает «выживание нации в высокотехнологичном мире» и находится «политически рядом с обороной, к которой она приближается и финансово»[33].

В то же время вопросы безопасности атомных реакторных установок в целом, и реактора на быстрых нейтронах в частности, почти не играли роли в общественной и политической дискуссии. Ядерная энергия рассматривалась как контролируемая, а ссылки на возможные опасности – как недопустимый перенос опасений, связанных с применением ядерного оружия. Поэтому в западногерманском общественном мнении практически не было слышно критики рисков, связанных с «мирным использованием ядерной энергии». Возникшая в самом начале надежда, что эта форма энергии может в одночасье покончить с большой частью материальных трудностей человечества, была одним из основных убеждений этой короткой эпохи эйфории прогресса до середины 1970‑х годов.

ОПТИМИСТИЧЕСКАЯ ВЕРА В ПЛАНИРОВАНИЕ

Чрезмерное строительство крупных жилых комплексов, санация центров городов и внедрение атомной энергетики в середине 1960‑х годов объединяло не только энтузиазм прогресса и пафос модернизации, но и примат планирования и государства над принципами динамики, управляемой рынком и социальными силами. «Планирование – это великая черта нашего времени. Планирование – это ключевое понятие нашего будущего, которое в настоящее время растет в общем сознании», – писал юрист Йозеф Х. Кайзер в 1965 году. «Планирование – это систематическое проектирование рационального порядка, основанного на всех имеющихся знаниях» и соответствующий времени «инструмент для построения лучшего и более справедливого порядка»[34]. Отправными точками этого убеждения, распространявшегося с начала 1960‑х годов, были «индустриальное общество», которое тем временем сменило «массовое общество» в качестве ведущего топоса цивилизации, и осознание того, что его социальная и экономическая сложность теперь настолько велика, что с ней нельзя справиться ни с помощью рынка и интересов частных предприятий, ни с помощью политических идеологий. Только строго рациональная власть науки была в состоянии использовать многообразные возможности, возникшие в развитом индустриальном обществе. Более того, как показала проблема ядерной энергии, частным компаниям такие проекты были не по плечу – в противном случае, будучи монополистами атома, они приобрели бы такую мощь, что только по этой причине стоило бы отдать предпочтение государству, заметил Карло Шмид на партийной конференции СДПГ по ядерной энергии в 1956 году. Если действовать строго по плану и согласно указаниям науки, сегодня можно и контролировать прогресс, и даже управлять им[35].

Отправной точкой этой мысли не в последнюю очередь стала теория, разработанная в конце 1950‑х годов в США Уолтом Ростоу и другими, согласно которой индустриальные общества модернизировались по определенной, предсказуемой схеме. Она возникла в контексте холодной войны, деколонизации и конкуренции между двумя сверхдержавами за новые национальные государства, которые вскоре стали называть третьим миром, и привлекла к себе большое внимание в Западной Германии. Причина, по которой Советский Союз был более успешен, чем США, в этом отношении, согласно первоначальному аргументу, заключалась в том, что коммунистическая идеология предлагала людям в развивающихся странах целевое видение, рецепт, который обещал привести бедные страны юга и востока к процветанию и социальному прогрессу с почти научной достоверностью. Это видение, согласно которому уровень развития развитых индустриальных обществ может быть достигнут в социалистических обществах после этапа неслыханных усилий в течение всего одного, максимум двух поколений, уже питало надежды на построение социализма в Советском Союзе и не могло не оказать влияния и на развивающиеся страны.

Параллельно с этим теория модернизации Ростоу выводила некую историческую закономерность из истории США: если на ранней стадии промышленного развития были созданы соответствующие условия – свободный рынок капитала, функционирующая государственная бюрократия, внедрение демократической социальной структуры, образование, появление активной буржуазии, – то следующий этап, глубокая индустриализация, появление процветания и социальной защищенности для растущих слоев населения, можно было ожидать почти закономерно[36].

Эта концепция основывалась на предположении, что развитие современных обществ протекает по просчитываемому курсу. На этом также основывалась вера в прогресс, потому что те, кто знал законы истории, могли распознать будущее развитие общества и планировать его. Здесь также прослеживалась наиболее тесная связь с марксистским мышлением, которому была прямо противопоставлена, например, модель Ростоу[37].

С этим также было связано представление о том, что этот процесс не может быть ускорен или замедлен посредством политической идеологии – он присущ динамике индустриальных обществ. Поэтому было предсказано, что даже в странах с советским доминированием после фазы революции в среднесрочной перспективе руководство будет основываться уже не на идеологических, а на рациональных, что в конечном итоге означает – научных точках зрения. Современные теоретики конвергенции предсказывали, что индустриальные общества со временем будут становиться все более похожими друг на друга и они будут тем более успешными, чем более четко они будут ориентированы на научность и планирование. Чисто рыночно-либеральная система, которая была по другую сторону этих соображений, была не способна на это, поскольку на первый план всегда выходили краткосрочные интересы участников рынка – о чем свидетельствовал неконтролируемый рост числа домов в пригородах, на который сетовал Митчерлих, а также нежелание энергетических компаний оценивать долгосрочные преимущества атомной энергетики выше, чем свои краткосрочные интересы в получении прибыли.

Поэтому планирование было необходимо для реализации долгосрочных и научно обоснованных целей государства. Это убеждение определило долгое десятилетие эйфории планирования в ФРГ, а также во всей Западной Европе в период с 1963 по 1975 год. Однако эти симптомы, происходившие из синтеза науки и государства, распространились уже с конца 1950‑х годов, будь то быстро расплодившиеся научные консультативные органы – от Совета по науке до Совета по образованию и Совета экспертов – или могучий поток планов – от «Зеленого плана» до плана федеральных автодорог, ядерных программ или координации территориального планирования. Никогда еще влияние подобных экспертных органов не было столь велико, как в эти годы. Не политики, члены парламента или избранное правительство должны были решать будущее и формировать его в соответствии с интересами и идеологиями, а научные эксперты, которые руководствовались не мнениями, интересами и идеологиями, а научными, конструктивными точками зрения.

Помимо убежденности в том, что наука предлагает однозначные и не затрагиваемые оценками рецепты, как справиться с настоящим, эйфория от планирования была связана с уверенностью в том, что будущее может быть научно исследовано и, таким образом, сформировано. «Футурология», которая появилась как серьезный научный предмет и процветала в середине 1960‑х годов, предлагала, с одной стороны, перспективы преимущественно технических решений таких актуальных проблем, как голод и бедность. С другой стороны, она концентрировалась на прогнозировании экономических событий, занималась проблемами управления системами национальной и международной экономики и давала прогнозы развития потребления и обеспечения экономического роста – например, французский экономист Жан Фурастье, чьи книги «Великая надежда XX века» или «Законы экономики завтрашнего дня» привлекли большое внимание в ФРГ. Общим для большинства футурологов было убеждение, что научно обоснованное общественное планирование позволит преодолеть более рациональным способом, чем это было возможно ранее, все еще существующие социальные, политические и экономические дефициты и проблемы. Планирование, по мнению самого известного немецкого футуролога Роберта Юнга, будет определять политические дебаты ближайших десятилетий; действительно, «„homo novus“, объявляющийся в типе планировщика», станет «прототипом нового человечества»[38].

Критика этих моделей происходила преимущественно из консервативного лагеря. Католический преподаватель конституционного права Эрнст-Вольфганг Бёкенфёрде, например, отмечал, насколько проблематично при государственном планировании «перенести фактическое принятие политических решений с политических инстанций на независимые, политически нейтральные экспертные комитеты», и сомневался, что «такая политическая деполитизация через научное обоснование политики пойдет на пользу политике». А по поводу футурологии социолог Гельмут Шельски заметил, что она основана преимущественно на драматизированном решении: либо начать рациональное планирование сейчас – либо мир скоро погибнет. «Но альтернатива „планирование мира или уничтожение мира“ – это вообще не альтернатива, потому что: кто „выберет“ уничтожение? <…> Здесь плановое мышление открыто превращается в учение о спасении с хилиастическими чертами, которое противопоставляется самоуничтожению мира как апокалиптической катастрофе. Как и все утопии, утопия планирования заимствует наиболее эффективные средства религиозной инвокации будущего»[39].

Такие возражения, однако, были неэффективны против модели прогресса, основанной на линейной экстраполяции текущих тенденций развития, чьей центральной, но негласной предпосылкой был устойчивый, если не сказать повышенный, экономический рост. Опыт непрерывного пятнадцатилетнего экономического подъема, казалось, опроверг все скептические возражения, противоречащие такому оптимизму в отношении будущего – включая возражения консерваторов, критикующих модерность. Их предупреждения о массовом обществе, материальном процветании, моральном упадке и нивелировании социальных различий, повторявшиеся на протяжении десятилетий, были едва услышаны обществом и воспринимались как попытка сохранить социальные различия и классовые привилегии. Технический и социальный прогресс, с другой стороны, казался не только чем-то социально и экономически разумным, сколько неизбежным и присущим самой истории. Это придало вере в прогресс необычайную силу убеждения и проникновения. Противоречия «идеологической эпохи», как ее теперь называли, казалось, были преодолены.

ПОТРЕБЛЕНИЕ И ПОПУЛЯРНАЯ КУЛЬТУРА

С 1960 по 1970 год чистый доход западногерманских рабочих удвоился. В результате доля «неизменных» потребностей, считающихся «необходимыми для жизни», снизилась, а расходы на свободные, «наличные» потребности резко возросли. Кроме того, рабочее время стало короче, пятидневная неделя вошла в норму, увеличилось количество праздников. Таким образом, западные немцы имели в своем распоряжении значительно больше денег и больше времени, чтобы их тратить. Теперь в ФРГ начало утверждаться то, что вскоре было названо, с критическим оттенком, «обществом потребления». Под этим подразумевалось больше, чем общество с растущим уровнем жизни. Скорее, увеличение «избыточного» дохода, то есть дохода, который не обязательно должен был быть потрачен на еду, жилье и одежду, привело к возможности свободного выбора. Это, в свою очередь, создало предпосылку к тому, что стали предлагаться товары всех видов и в достаточном количестве, среди которых можно было выбирать и которые нужно было рекламировать. В дополнение к зависимым работникам, которые должны были зарабатывать деньги, чтобы иметь возможность обеспечить необходимые условия жизни для своих семей, появился новый социальный тип – потребитель, за которого боролись производители, чтобы он покупал именно этот товар, а не другой. Отношения работодателя и работника не были разрушены этой новой конфигурацией производителя и потребителя, но они потеряли свое уникальное положение.

Общество потребления начало развиваться в Западной Европе в середине 1950‑х годов, сначала в Великобритании, затем в начале 1960‑х годов в странах континента. Оно получило широкое распространение лишь в конце 1970‑х годов, и даже тогда огромное социальное неравенство не позволяло в равной мере пользоваться плодами массового рынка. Но в качестве модели общество потребления уже действовало и присутствовало в западноевропейских странах примерно с 1965 года[40].

В центре внимания были семейный быт, мобильность и коммуникация. Оснащение собственного дома самыми необходимыми электроприборами – холодильником, стиральной машиной, пылесосом, электроплитой – было практически завершено в ФРГ во второй половине 1960‑х годов. К ним добавлялись новые приборы, такие как посудомоечные машины, морозильные камеры и сушильные машины. Так же выросли потребности в большем жилом пространстве, представительных гостиных и новой мебели, в собственном жилье с центральным масляным отоплением и просторной ванной комнате. Огород прошлых лет превратился в декоративный сад, а угольный погреб – в комнату для вечеринок. В 1965 году телефон был уже у двух третей домохозяйств, а к концу десятилетия – почти у всех. В 1971 году впервые в ФРГ было сделано больше телефонных звонков (11,7 миллиарда), чем отправлено писем (11,5 миллиарда). То, что до и после войны было доступно только буржуазии, теперь постепенно становилось доступным все более широким слоям населения. Буржуазный образ жизни оставался образцом, но в специфическом, довольно наивном виде, который еще долго проявлялся в свежеприобретенных знаниях, что можно увидеть в немецких развлекательных фильмах того времени и по сей день.

Наряду с домом автомобиль был символом прогресса и индивидуализации. В 1970 году было зарегистрировано почти 14 миллионов автомобилей, в три раза больше, чем в 1960 году – в то время количество автомобилей в Западной Германии составляло 69 на 1000 жителей, что лишь немного превышало средний показатель по Западной Европе (67); десять лет спустя этот показатель был уже значительно выше – 207. В 1989 году в ФРГ была самая высокая плотность автомобилей в Западной Европе[41]. Конечно, это отражает экономический рост и рост доходов – но не только. Как никакое другое потребительское благо, собственный автомобиль олицетворял социальное продвижение. Вскоре, однако, решающим стало не то, что человек водит машину, а то, какую именно. Автомобиль указывал на социальный статус владельца и давал представление о его финансовых возможностях и эстетических предпочтениях: если ездишь на собственном «Жуке» – значит, вышел из бедности. Пересел на Опель «Рекорд» – значит, из рабочих выбился в служащие. Владение «Мерседесом» означало принадлежность к высшему классу. Вскоре произошла дифференциация: владение французским автомобилем придавало некую беззаботность, а «Ситроен» 2CV, так называемая «утка», означал молодость и свободомыслие.

О том, насколько автомобиль рассматривался как элемент свободы и самореализации, можно судить по длительным тщетным усилиям Федерального министерства транспорта по введению ограничений движения и скоростного режима. Ввиду стремительно растущего числа несчастных случаев и смертей на дорогах это казалось крайне необходимым. Но когда в 1960 году на проселочных дорогах планировалось ввести ограничение скорости, поднялась буря негодования. Говорили даже о «холодной диктатуре», напоминающей нацистскую эпоху, или, что еще хуже, о «режиме зоны». По мнению дорожного лобби, возглавляемого ADAC, рост числа аварий на сельских дорогах связан не с превышением скорости, а со слишком большим количеством опасных препятствий на обочинах, особенно аллей с их плотными рядами деревьев, настоящих «убийц автомобилистов», которые необходимо срочно устранить. Так и случилось. К 1970 году почти все деревья вдоль магистралей были вырублены. Только в 1972 году, когда на дорогах погибло более 11 тысяч человек и 500 тысяч были ранены, Министерство транспорта смогло добиться ограничения скорости до 100 км/ч на проселочных дорогах, несмотря на резкие протесты автомобильного лобби и бульварной прессы, – но никогда на автомагистралях.

С точки зрения регуляторов автомобильное движение означало прогресс и индивидуальность. Дорожное строительство и автомобильная промышленность сменили жилищное строительство в качестве ключевых отраслей западногерманской экономики, а с середины 1960‑х годов западногерманская автомобильная промышленность также занимает лидирующие позиции в Европе. В отличие от них, общественные автобусы, трамваи и, прежде всего, железные дороги выглядели как пережитки коллективистского прошлого. СДПГ также последовала этой тенденции, отказавшись от общественного транспорта после 1957 года, и отныне позиционировала себя как автомобильная партия. Это нашло отражение в 1960 году в особенно важном решении о финансировании дорожного строительства: вопреки предложению правительства и при поддержке голосов СДПГ, СвДП и меньшинства парламентской группы ХДС/ХСС было решено, что средства от налога на нефть отныне могут быть полностью и исключительно использованы для дорожного строительства. Такого целевого финансирования не было ни в одной другой области, ни в обороне, ни в образовании, ни в здравоохранении. Это особое бюджетное положение транспорта «освобождало дорожное строительство от ежегодных бюджетных ассигнований», так что «динамика автомобилизации автоматически переносилась на дорожное строительство», по словам историка транспорта Дитмара Кленке – чем больше транспортное движение, тем больше средств поступало в дорожное строительство, автоматически и без необходимости дальнейшей координации или правового регулирования. Федеральной железнодорожной компании «Бундесбан» было отказано в таком финансировании. Она рассматривалась как старомодное, неэффективное государственное предприятие, не имеющее будущего и имеющее право на существование лишь в сильно сокращенном виде, потому что вскоре куда угодно по всей республике будет удобнее добираться на легковых или грузовых автомобилях по новым автомагистралям. Также было отказано в освобождении регулярного общественного транспорта от налогов на нефтепродукты и автотранспорт. Местный общественный транспорт, казалось, не имел большого будущего. В будущем люди уже не ездили на работу на трамвае, а лишь на собственных автомобилях[42].

Как и в случае с автомобилем, во всех сферах потребления теперь преобладала идея брендированного товара, согласно которой товар с абсолютно одинаковым качеством предлагался по всей стране, а вскоре и в Европе или во всем мире. Таким образом, не только массовое производство, распространение и реклама дорогих потребительских товаров стали проще, но и желание потребителей быть особенным и отличаться от других могло быть таким образом лучше удовлетворено – и стимулировано. Сама реклама также стала брендированным товаром; она теперь не просто продавала товары, но ассоциировала с ними жизненные ощущения. В 1965 году стал популярен «Человек Мальборо» – ковбой, едущий верхом на лошади и курящий, который обещал «вкус свободы и приключений» и проводил ассоциации между свободной, ничем не ограниченной жизнью и употреблением никотина. «Эксперт по кофе Чибо» в черном костюме, который лично проверяет качество кофейных зерен, закупаемых в Латинской Америке, ассоциировался с кофе этой марки, экзотикой чужих миров и легким налетом колониальности. А реклама бензина «Эссо» со слоганом «Возьми тигра в бак» обещала силу хищника для борьбы за выживание на дороге[43].

Наряду с автомобилем, телевидение стало визитной карточкой 1960‑х годов. К концу десятилетия почти каждая западногерманская семья имела телевизор, а с 1967 года начался переход на цветное телевидение. Первая программа АРД и вторая ЦДФ, основанная в 1963 году, к концу десятилетия расширили сетку вещания до более чем десяти часов в день. Телевизионные фильмы, развлекательные передачи и все чаще художественные фильмы немецкого и международного производства, а также, прежде всего, спортивные события привлекали зрителей. В середине 1960‑х годов на контрасте с двумя основными каналами, ориентированными на широкие слои аудитории, были запущены региональные третьи программы, с классической культурой, образовательными и региональными передачами. Среднее потребление телевидения жителем Германии в день к 1970 году выросло почти до трех часов. Это означает, что все дополнительное свободное время, достигнутое с 1960‑х годов, было потрачено на телевидение. События, о которых не сообщалось по телевидению, практически не находили отклика. Кроме того, телевидение оказало нивелирующее воздействие: культурные установки и спортивные предпочтения становились столь же схожими, как и впечатления о далеких странах и чужих людях.

Телепрограмма 1965 года является примером синхронности старой немецкой идиллии и современного мира, «мещанства» и «прогресса», что было так характерно для этого этапа: детективы в стиле «Дарбридж», такие как «Ключи», в которых немецкие актеры изображали жителей английского загородного поместья; тривиальные семейные сериалы, такие как «Форелленхоф»; викторины, такие как «Кто я?», «Золотой выстрел» и «Кто-то один выиграет»; обширные отчеты о визите британской королевы в Германию; ночные победы «боксера-негра Кассиуса Клея» (под псевдонимом Мухаммед Али); американские сериалы, такие как «Бонанза» и «У подножия Голубых гор» – но также и более «серьезные» телефильмы, такие как «Неисправимые», и обстоятельные репортажи о выборах в бундестаг, о суде над персоналом Аушвица и о войне во Вьетнаме, первые передачи «Бит-клуба», а также политические журналы, такие как «Панорама» и «Монитор»: телевидение стало коммуникативным центром и инструментом интеграции западногерманского общества, отражая его предпочтения и неоднородность, а также формируя его. В большей степени, чем в других средствах массовой информации, таких как радио, газеты или кинохроника, размывались границы между событием и репортажем, показанным по телевидению[44]. Самой важной точкой отсчета продолжало оставаться американское общество и то, что западным немцам рассказывали о нем по телевидению и в американских фильмах. Таким образом, вымышленный образ жизни американских семей из среднего класса формировал социальные и культурные цели растущей части граждан ФРГ.

Телевидение, автомобили, квартиры, мебель, путешествия: в середине 1960‑х годов западные немцы погрузились в настоящее потребительское безумие – по крайней мере, так считало не уменьшавшееся число критиков потребления. На фоне энтузиазма, который вызвал у западных немцев новый мир прогресса и потребления, традиционное, консервативно мотивированное неприятие современной культуры, массового общества и западного образа жизни не нашло отклика. Критика слева была более успешной. Она порицала общество потребления как поверхностное и отупляющее, и рассматривала его прежде всего как инструмент господства: реклама пробуждает в людях желания, которых у них не было, стремление к вещам, которые им не нужны, и подчиняет все коммерции. Среди рабочего класса и пожилого населения такие тона не вызвали большого одобрения, поскольку они наконец-то смогли восполнить, хотя и на скромном уровне, то, чего им не хватало на протяжении десятилетий. С другой стороны, среди более молодых и образованных людей такая критика встречала определенное одобрение. После того как их базовые материальные потребности были в значительной мере удовлетворены, их структура потребностей и ценностей начала меняться. Стремление к большему потреблению постепенно сменилось стремлением к более высокому качеству – это могло выражаться в желании более дорогих, более индивидуальных форм потребления, а также в изменении образа жизни и взглядов. Этой потребности в отличие от других соответствовал рекламный слоган новых сигарет, ориентированных на буржуазную аудиторию, под названием «Атика»: «Иметь особый вкус всегда было немного дороже»[45].

Но это было больше, чем просто обмен «материальных» ценностей на «постматериальные» в обществе, в котором большинство населения теперь было базово обеспечено. Сокращение рабочего времени и увеличивавшаяся занятость жен изменили условия традиционной модели семьи. Улучшение образования, уменьшение физически тяжелой и увеличение интеллектуальной работы также изменили ролевую модель мужчин. Промышленное предприятие как прежний главный жизненный ориентир начало терять свое значение, как и социалистическая и католическая социальная среда, которая разрушалась с 1950‑х годов. Попытки государства нормировать частную жизнь все чаще наталкивались на критику и неприятие. Теперь и в ФРГ начались процессы либерализации, прошедшие ранее в других странах Западной Европы и США, где переход к обществу услуг был осуществлен за несколько лет до этого[46].

Сначала этот процесс происходил в основном в среде молодых людей с высшим образованием, но с середины 1960‑х годов он быстро вышел за ее пределы. Однако традиционные ориентации ни в коем случае не были преодолены или маргинализированы. Напротив, оба образа жизни и системы ценностей, как традиционная так и современная, в течение многих лет существовали рядом в многочисленных дифференцированных формах и составляли основу того длительного культурного конфликта, который с тех пор проявлялся, прежде всего, как конфликт поколений между молодыми и пожилыми, а также как политический конфликт между либеральным и консервативным, причем классификация здесь не всегда была однозначной.

Главным вопросом стало взаимоотношение между государством и личностью – как в вопросах участия в общественных делах, так и особенно в сфере семьи, образования и сексуальности, которые государство регулировало многочисленными нормативными актами. В школьном воспитании над традиционными методами обучения, основанными на авторитете и послушании, все больше преобладали подчеркнуто либеральные методы, направленные на участие и консенсус. Авторитет, не легитимированный результатами деятельности, потерял важность и убедительность. Телесные наказания, запрещенные с 1950‑х годов, исчезли из школьной практики – а вместе с ними и ранее широко распространенное одобрение: в 1959 году две трети граждан ФРГ все еще поддерживали базовое разрешение телесных наказаний, в 1971 году – только 41 процент, а в 1974 году – 26 процентов. Напротив, в 1974 году с тем, что целью воспитания должны быть «независимость и свобода воли», согласились 53 процента всего населения, а среди выпускников средних школ – 91 процент[47].

Особое значение в этом контексте приобрела сексуальность. Традиционные представления о «моральном законе» предусматривали строгие, карательные нормы, особенно в сфере гендерных отношений и сексуальности: например, принцип вины при разводе, ограниченная правоспособность жен, запрет на гомосексуализм по обоюдному согласию среди взрослых. Многие теперь реагировали на такие правила протестом или, что более эффективно, игнорированием. Регулирование сексуальности больше не рассматривалось как основа социального порядка; скорее, на первый план выходили личное счастье и наслаждение жизнью. Не ориентация на интересы народа и государства, а свободное развитие личности стало руководящей социальной ценностью. Давление общественного мнения усилилось, и с середины 1960‑х годов здесь были проведены фундаментальные изменения: после крупной реформы уголовного законодательства 1969 года сексуальность стала в основном частным делом, а также была декриминализована гомосексуальность. С 1966 года в школах преподается половое воспитание. С помощью противозачаточных таблеток сексуальность можно было отделить от деторождения, что дало возможность многим женщинам испытывать сексуальность без страха. В конце 1960‑х годов адвокат Альбин Эзер уже говорил в ретроспективе о «сексуальном веке»: «О том, о чем молчали столетия, теперь пишут и говорят откровенно <…>. То, что с незапамятных времен считалось моральным проступком самой серьезной степени, теперь является частью естественного опыта каждого подростка, который хочет, чтобы его считали сексуально здоровым и нормальным»[48].

Таким образом, новый подход к сексуальности рассматривался в значительной степени как «прогрессивный», как «освобождение от традиционных ценностей и государственной опеки», по словам историка Сибиллы Штайнбахер. «Новый сексуальный порядок, таким образом, означал просвещение, рациональность и либеральные принципы самоопределения и свободного выбора» и воспринимался как ассоциирующийся с современностью, индивидуальностью и социальной критикой, даже научностью. Журналист Освальд Колле стал самым успешным сексуальным просветителем республики с такими книгами, как «Твоя жена, неизвестное существо», а позже с такими фильмами, как «Сексуальность в партнерстве», и считал себя реформатором, который боролся против двойных стандартов и за освобождение сексуальности. Секс-бум, по словам Штайнбахер, «был отмечен эмансипационной этикой»; даже полупорнографические «Отчеты школьниц», которые достигли большой аудитории в кинотеатрах, вначале все еще имитировали стиль научно-просветительского репортажа.

В конечном итоге как раз здесь, однако, стало очевидно, что разрыв с давними традициями сексуального патернализма вскоре привел к тому, что маятник качнулся в противоположном направлении. В фильмах и журналах женщин показывали как объекты, которыми можно сексуально овладеть в любой момент; противозачаточные таблетки, казалось, оставляли вопрос контрацепции только для женщин, и закрепилась сексуализация повседневной жизни. Освобождение сексуальности от традиционных табу сопровождалось ее коммерциализацией. Ярким выражением этого стало открытие первого магазина эротических товаров Беаты Узе в 1965 году во Фленсбурге. Через четыре года он превратился в корпорацию с семнадцатью магазинами и оборотом в 35 миллионов марок[49].

Вопреки таким преобладающим тенденциям, в эти годы начали устойчиво меняться самовосприятие и самосознание в первую очередь молодых женщин. Увеличивающаяся трудовая занятость, лучшее школьное образование, изменяющиеся структуры семьи предоставили новые возможности для самоопределения, хотя и на фоне массового сопротивления. Мужская ролевая модель также начала меняться. В связи со снижением значимости тяжелой физической работы и все более критическим отношением к армии и милитаризму стали привлекательными менее доминирующие, партнерские черты мужчины, что можно увидеть, например, в новых журналах, таких как «Родители», которые пользовались большим успехом на рынке с 1965 года и рисовали новый, более мягкий образ отца. Внешний вид полов начал сближаться, например, в моде: джинсы, пуловеры, пуховики в равной степени предпочитали и мужчины и женщины. Юноши носили длинные волосы – самый явный признак отхода от традиционного мужского образа. В их среде не одобрялись мускулистые, тренированные тела, а также костюмы, галстуки и шляпы – знаки отличия мужчины из буржуазного слоя[50].

Все эти элементы были особенно сильны и ярко выражены среди молодежи того времени. Разрыв между поколениями, имевший в основном объективные причины, коренящиеся в экономической и социальной динамике того времени, нашел яркое выражение в контрасте между стилем жизни старших поколений и молодежной культурой 1960‑х, которая теперь начала быстро распространяться и определяла популярную культуру последующих десятилетий. Как в до- и послевоенный период, ориентация на популярную музыку из США была элементом западногерманской молодежной культуры в 1950‑х годах, часто опосредованно через американские и британские солдатские станции. Однако рок-н-ролл, как и поп-песни, был уделом рабочего класса; буржуазная молодежь, как правило, слушала классическую музыку или джаз. Все изменилось в начале 1960‑х годов. Из Великобритании пришел новый, дикий стиль музыки, развившийся из рок-н-ролла, – бит, который вскоре начал триумфальное шествие по всему миру. Участниками и последователями очень громкой, усиленной электрически гитарной музыки с грубым вокалом и бунтарским поведением, исполняемой такими группами, как «Битлз» или «Роллинг стоунз», теперь были в равной степени представители среднего и рабочего классов. Их зачастую провокационный внешний вид отличался нестандартностью, сарказмом и жизнерадостностью и вызвал несдерживаемый, ранее неизвестный энтузиазм среди молодежи как в Западной Германии, так и во всем западном мире. В ФРГ за короткое время было основано несколько тысяч «бит-групп». Выраженное в нем отношение к жизни, свойственное поколению битников, – свобода, индивидуализм и бунтарство, – охватившее молодых людей обоих полов и всех социальных классов, быстро распространилось и стало стилеобразующим.

Бит-движение было первой молодежной субкультурой в ФРГ, обеспеченной ресурсами общества потребления, и именно в этой смеси критики потребительства и коммерциализации оно раскрыло свой специфический эффект. Красочная, часто необычная одежда, демонстративно недисциплинированное поведение, специфические места встреч молодежи, такие как молодежные приюты, бит-клубы и только позднее дискотеки, формировали отличительные черты молодости. Они создали дистанцию по отношению к стилю жизни старшего поколения и дополитическое пространство, в котором условности благополучного общества критиковались в той же степени, что и использовались – «безмолвная оппозиция» без программы, но с сильными чувствами и потребностью в инаковости[51].

Вскоре движение битников дифференцировалось на множество музыкальных стилей и смешалось с другими культурными событиями. Вначале это касалось в основном фолк-музыки, которая, следуя союзным традициям, вскоре стала политизированной благодаря американскому фолк-движению и получила широкое распространение на больших мероприятиях, таких как «Замок Вальдек» в 1965 году и Дни песни в Эссене в 1968 году. Адаптация «черной музыки» – соул – создала культурную связь с движением за гражданские права чернокожих в США, формы протеста которых привлекли большое внимание в Европе. То, что бит-движение, фолк и культура хиппи становились связанными с политическим протестным движением с середины 1960‑х, было почти неизбежно. Англосаксонская молодежная поп-культура выступила и как катализатор, и как символическое и привычное выражение политического движения, которое вскоре усилилось.

В то же время стиль жизни поколения «битников» (и не обязательно их социальная практика) пропагандировал самореализацию и праздность вместо условностей и сорокачасовой недели. Старшее поколение, однако, понимало это не только как отказ от традиционных ценностей индустриального рабочего общества, таких как дисциплина, стремление и ориентация на материальный прогресс, но и как презрение к тому, что они построили в послевоенные годы – это было одной из центральных точек конфликта поколений. Известный поп-певец Фредди Квинн подытожил возмущение старшего поколения против хиппи в песне: «Вы слоняетесь в парках и переулках, кто не может понять вашу бессмысленную лень? Мы! У кого хватит смелости стыдиться вас? Кто не позволит забрать наше будущее? Мы! Кто вообще говорит, что работа только позорит, настольно скучная, настолько бескрайне слепая? Вы!»[52] Это подытожило разрыв между поколениями и культурами, хотя и с неожиданной стороны.

Реакция на девиантное поведение нередко была суровой: культурная война против «длинноволосых» и «хиппи» иногда принимала жестокие формы, особенно в провинциях, случались физические нападения на молодых людей с длинными волосами, во многих школах длинные прически для мальчиков были запрещены, как и мини-юбки для девочек. 75 процентов людей старше пятидесяти лет были против длинных волос, 61 процент людей моложе тридцати лет – за, причем чем ниже был уровень образования, тем резче выражалось неодобрение. Были реальные проявления народного гнева против хиппи, слышались призывы к «Адольфу» и «трудовым лагерям»; 56 процентов населения считали, что бездельников нужно принуждать к работе[53].

Длинноволосые люди и хиппи рассматривались в равной степени как эмиссары американизма и как новый вариант коммунистического проникновения, а когда военная хунта в Греции запретила мужчинам носить длинные волосы сразу после прихода к власти в 1967 году, политический характер моды на длинные волосы стал демонстративно очевидным. Однако провокация младших, как и реакция старших, содержала не только элементы реальности, но и проекции. В некоторых американских фильмах конца 1960‑х годов – «Беспечный ездок» или «Исчезающая точка» – конфликт поколений с точки зрения молодых был «сгущен до гнетущего климата всеобщего линчевания „девиантов“ и „аутсайдеров“ в маленьких городках и пригородах средней Америки», как отмечает историк Герд Кёнен. «В этом процессе никогда нельзя было точно различить, что было реальностью, а что проективной фантазией – размахом взаимной агрессии, которая всегда намного превышала обычную меру конфликта поколений – по крайней мере, в воображении»[54].

В действительности западногерманское общество довольно быстро привыкло к изменившейся внешности своих молодых мужчин и женщин, а символическая приверженность индивидуализму и независимости и отказ от унаследованных норм мужественности и женственности стали модой, которая возобладала в течение нескольких лет и вскоре распространилась во всех социальных группах. Сочетание небрежной, нетрадиционной одежды, длинных волос и критической дистанции от общества большинства оставалось до 1980‑х годов знаком отличия, признаком принадлежности к молодежной контркультуре. Но по мере того как семиотика субкультуры усваивалась культурой большинства, а стремление к тому, чтобы быть отличным от других, становилось всеобщим, границы размывались.

В СТРАНЕ ПРОБЛЕМ

«В Германии есть люди, которые верят, что Бог создал ГДР в наказание немцам». Так израильский писатель Амос Элон начал описание своих впечатлений от поездки в ГДР в 1965 году, через четыре года после возведения стены. Ранее он посетил ФРГ, и его впечатления от этой поездки оказались крайне противоречивыми. С одной стороны, он был поражен эффектом западногерманского «экономического чуда»: «Повсюду процветающие новые города; автострады, которые с трудом вмещают поток машин; витрины магазинов, переполненные товарами по общедоступным ценам». С другой стороны, он заявил: «Боннская демократия – это не удовольствие для тех, для кого прошлое всегда настоящее. В этой стране никогда не знаешь, кому пожимаешь руку». ГДР же он воспринимал как серую, измученную страну с подавленным населением, которое чувствовало себя обманутым после более чем тридцати лет диктатуры: «Первое впечатление от ГДР – это гнетущая, все покрывающая серая дряхлость. Кажется, что война закончилась только позавчера. Большие поля развалин, покрытые мусором и заросшие сорняками, тщетно прячутся за красно-крашеными, потемкинскими деревянными стенами, провозглашающими крупными буквами преимущества социализма: „Наши силы – социализму. Он обеспечит мир и процветание“». Эта атмосфера депрессии и отсутствия свободы почти физически ощутима. «Одиночество и отчуждение – универсальные явления нашего времени. Но нигде они не проявляются так остро, как в Восточной Германии; нигде так много людей не выглядят такими истощенными и деморализованными, как в этой безрадостной стране»[55].

Элон приехал из западной страны, что сформировало его мировоззрение. Большинство посетителей с Запада в те годы одинаково реагировали на недовольство в восточногерманской республике, зачастую не замечая прогресса. Ведь и в ГДР 1960‑е годы были отмечены экономическим ростом, повышением доходов, улучшением здравоохранения и увеличением свободного времени. В период с 1960 по 1965 год средняя заработная плата занятых в промышленности выросла на 15 процентов, с 471 до 539 марок. В декабре 1965 года была введена пятидневная неделя, сначала раз в две недели, а затем полностью. Улучшились и потребительские возможности: в 1965 году около 54 процентов всех домохозяйств имели телевизор, 26 процентов – холодильник, 28 процентов – стиральную машину. Однако такие ценные потребительские товары были очень дорогими – телевизор стоил в четыре раза больше среднемесячной зарплаты, холодильник и стиральная машина – почти в три раза[56]. Как и ФРГ, ГДР была одной из стран мира с самой высокой долей промышленности в экономике, пик этой тенденции пришелся на 1965–1970 годы. В 1960 году 46,5 процента рабочей силы было занято во вторичном секторе и 37 процентов – в третичном (ФРГ 47,9 и 38,3); в 1970 году – 48 и 37 процентов (ФРГ 48,9 и 42,6). Только после 1970 года сектор услуг в Западной Германии расширился намного больше, чем в ГДР. Число людей с высшим образованием также значительно увеличилось – в 1960 году в ГДР 100 тысяч учеников сдали экзамен на аттестат зрелости, в 1970 году – 143 тысячи[57].

Это также повлияло на социальную структуру. Хотя ориентация на рабочий класс как «правящий класс» не ослабевала и, по крайней мере согласно пропаганде, продолжала расти, общество ГДР также все больше характеризовалось наличием служащих и «работников умственного труда». Это противоречие выражалось, прежде всего, в культурной и образовательной политике, когда детям рабочих предоставлялись льготы при поступлении в университеты – что вело к постоянному расширению понятия «трудящиеся».

Однако, прежде всего, все большее значение приобретал огромный государственный, партийный и плановый аппарат с постоянно растущим числом сотрудников. Те, кто принадлежал к «номенклатуре», не только имели особые привилегии, например, в распределении жилья, отпусков или образовании детей. В социальном плане они также в некоторых отношениях заняли позицию буржуазии, которой в ГДР уже почти не существовало. Тем не менее мир кадров, как писал западногерманский журналист Тео Зоммер о своих впечатлениях от пребывания в ГДР в 1964 году, не был «сказочной страной с молочными реками и кисельными берегами: дисциплина строгая, партийное поручение – дело, которое не всем по вкусу. Нужно обладать хорошей долей идеализма, чтобы позволить себе без споров отправиться на любую должность, которую придумает правительство, в сельскохозяйственный производственный кооператив в Лаузиц или в серую промышленную зону под Биттерфельдом – как прикажет партия. А идеализма, не могу отрицать, я много встретил во время нашей поездки, среди молодых функционеров, которые живут надеждой на будущее». По словам Зоммера, одним из самых сильных впечатлений, полученных им в ГДР, было то, «что там так много искренности в работе, так много самоотверженности, так много непререкаемой моральной воли. Все было бы гораздо проще понять, если бы функционеры носили ножи в зубах». Однако у западного наблюдателя это пробудило и другие воспоминания: «С 1945 года ничто не заставляло меня так часто вспоминать о канувшей в Лету коричневой эпохе. Идеализм юнгштаммфюреров, их доброжелательность посреди всех невзгод, стремление к порядочности и чистоте на службе делу, которое не позволяло долго сохранять порядочность и чистоту, – они живут в ГДР. Скверно только то, что нельзя отделаться от подозрения, что злоупотребление идеализмом продолжает жить в то же время – как это всегда бывает, когда некое „дело“ ставится выше всего остального»[58].

Нельзя четко определить, рассматривалось ли и в какой степени выраженное равенство условий жизни в ГДР населением как преимущество, как «достижение». Ведь в годы после 1945 года не только значительно нивелировались различия в богатстве, но и значительно выровнялись доходы по сравнению с капиталистическими государствами. Социальные льготы также способствовали этому ощущению равенства – система здравоохранения, детские сады, школы, даже государственные отпуска не были или почти не были связаны с заработком или профессиональным положением, за исключением особого положения партийной элиты.

Тем более важны были небольшие отличия и привилегии, которые можно было заслужить особо активным участием в массовых организациях и общественной деятельности. Например, чтобы добиться ежемесячной надбавки к пенсии в размере 100 марок, один рабочий, ставший досрочным пенсионером на урановых шахтах в Висмуте, подчеркнул в заявлении свое многолетнее членство в военизированной дружине предприятия и участие в военизированном Спортивно-техническом обществе. Другой, подавая заявление на получение разрешения на выезд в Югославию, ссылался на свою многолетнию деятельность в качестве «освобожденного работника молодежной ассоциации и партии». Женщина, пытавшаяся приобрести садовый участок, ссылалась на многолетнюю деятельность в профсоюзном комитете своего предприятия и общественную работу на многочисленных постах[59]. Чтобы добиться личных выгод или хотя бы избежать потерь, общественная работа была необходима. Особенно на государственной службе, например для учителей возможности продвижения по службе часто были связаны с внеклассной деятельностью – в Союзе свободной немецкой молодежи, Национальном фронте, Обществе германо-советской дружбы, Демократической женской лиге или Объединении свободных немецких профсоюзов, и требовались значительное чувство собственного достоинства и уверенность в себе, чтобы уклоняться от этого.

Несмотря на такие постоянные попытки выделиться, достичь чего-то большего, чего-то лучшего, чем государство предназначало для всех граждан в равной степени – условия жизни и образ жизни населения в ГДР были несравненно более эгалитарными, чем в ФРГ или в других западных государствах. Равенство также было лозунгом в отношениях между полами. Необычайно высокая доля женщин в сфере занятости, несомненно, в первую очередь объяснялась явной нехваткой рабочей силы. В ФРГ это компенсировалось привлечением иностранных рабочих, в ГДР – мобилизацией женских трудовых резервов. Однако возникающее в результате этого сильное давление, заставляющее работать, воспринималось весьма неоднозначно. Это правда, что государство обеспечило необходимую инфраструктуру посредством комплексной программы строительства детских садов, чтобы можно было совмещать работу и воспитание детей. И согласно всем опросам, оплачиваемая работа среди женщин в ГДР привела к большей самостоятельности, большей независимости, а также к более выраженному чувству собственного достоинства. Однако от работающих матерей также ожидалась полная вовлеченность в работу, о чем говорилось в публикации СЕПГ 1974 года «Женщина при социализме»: «Важно, чтобы женщина могла строить свою жизнь в соответствии с растущими ожиданиями и требованиями обеих сфер жизни, чтобы она не считала необходимыми или не подлежащими пересмотру радикальные уступки в одной сфере ради другой (например, путем перехода на неполный рабочий день, отказа от ответственных должностей или решения иметь только одного ребенка или вовсе не выходить замуж)»[60]. Около половины замужних женщин и тридцать процентов незамужних, по данным исследования 1966 года, заявили, что они ходят на работу в первую очередь по материальным причинам и бросили бы работу, если бы доход семьи оставался на прежнем уровне каким-либо другим способом.

Основная проблема оказалась в том, что если роль и самовосприятие женщин в ГДР значительно изменились, то мужчин – нет. В 1965 году среднее время, затрачиваемое на домашнюю работу в семье из четырех человек, составляло 37,7 часа для жен и 5,5 часа для мужей, при полном рабочем дне у жены. Если мужчинам приходилось тратить в среднем 62,2 часа в неделю на работу, дорогу, работу по дому и уход за детьми, то работающие женщины тратили 80,3 часа. Женщины перенимали прежде преимущественно мужские занятия, а мужчины не брали на себя классические женские обязанности. Таким образом, двойная нагрузка на женщин оставалась одной из отличительных черт социальной политики ГДР вплоть до конца 1980‑х годов. Однако нельзя не отметить, что высокий уровень занятости женщин считался выражением гендерного равенства, по крайней мере частично достигнутого, и воспринимался с большим одобрением[61].

Вера в прогресс, основанный на науке и технике, прочно связывала Восток и Запад. Уверенность, что будущее можно планировать, что уровень процветания можно поднимать бесконечно и что перспективы – радужные, была широко распространена как здесь, так и там, хотя и при условии, что собственная модель порядка в каждой стране возьмет верх. В ГДР западногерманский поворот к плановому мышлению, который ощущался с начала 1960‑х годов, казался лучшим доказательством правильности их собственной экономической и социальной модели, которая преодолела «анархические» законы рынка и поставила на их место рациональное планирование. Таким образом, в эти годы функционеры и ученые в ГДР были пропитаны идеей, «что электронные мозги преодолеют главную слабость системы: ошибочность в человеческом планировании». Физик Манфред фон Арденне, один из самых значительных ученых ГДР, с энтузиазмом объяснял западным журналистам свою идею планирования как центра экономического и политического мышления: «Но планирование все еще несовершенно, потому что обилие необходимой информации не может быть достаточно быстро выработано, найдено, передано людьми. Как только электронные машины возьмут верх, мы преодолеем все трудности. Так что время и техническое развитие работают на нас»[62].

Самые грозные планы были связаны с жилищной программой. И здесь социалистическое строительство явно ополчилось против «буржуазных» зданий конца XIX века в центральных районах городов и заменило их социалистическим городом с широкими улицами, огромными площадями и новыми жилыми массивами на тридцать-сорок тысяч человек, единообразно спроектированными квартирами с современными кухнями и ванными комнатами. Жилплощадь в ГДР была крайне дефицитной; уже в 1970 году в каждой однокомнатной квартире проживало в среднем 1,4 человека. Возраст жилого фонда составлял в среднем 60 лет, в 60 процентах квартир не было ни ванной комнаты, ни туалета, а в 20 процентах не было даже водопровода. Поэтому неудивительно, что запланированные новые жилые поселения, какими бы гигантскими и единообразными они ни были, с нетерпением ожидались населением ГДР, тем более что старые здания в крупных городах не были учтены в жилищных планах и продолжали ветшать.

Однако постепенное разрушение старых зданий было вызвано, как часто предполагается, не идеологической концепцией ликвидации капиталистического города, а расчетами, сделанными при планировании строительства. Согласно им, производительность труда рабочего на стройке оценивалась на уровне 17 тысяч марок в год для нового здания и только 9 тысяч марок для ремонта старого здания. Однако в расчет был включен расход материалов, и поскольку для нового здания с огромными сборными бетонными конструкциями он был значительно выше, чем для ремонта крыши старого здания, ремонт откладывали, чтобы не ставить под угрозу показатели производительности труда в отрасли и тем самым выполнение плана – хотя все знали, что ремонт крыши обеспечит жилую площадь с несравненно меньшими средствами.

«Панельные дома» – система быстрого строительства из сборных бетонных элементов – начали завоевывать признание в середине 1960‑х годов и послужили основой для строительства около 700 тысяч новых квартир в 1960‑х годах и более миллиона в 1970‑х. Характеристики социалистического городского планирования в основном соответствовали тем, которые также преобладали в ФРГ в эти годы: разделение функций, уплотнение застройки, удобные для автомобилей центры городов и «свет, воздух и солнце», чтобы преодолеть тесный и нездоровый город периода грюндерства[63].

Через четыре года после возведения стены в ГДР начало устанавливаться нечто похожее на принудительную нормальность. Обеспечивались самые необходимые вещи, что характеризовалось, прежде всего, высоким уровнем социального обеспечения. Безработицы, как в капиталистических государствах, в ГДР не существовало, лишних работников не увольняли, а держали на заводах, даже если это снижало производительность в долгосрочной перспективе. Аренда жилья была дешевой, мест в детских садах, школах и университетах было достаточно, и они были бесплатными, как и медицинское обслуживание и госпитализация. Теперь также были возможны отпуска, особенно на Балтийском море или в горах Гарца, в основном организованные предприятием или Объединением свободных немецких профсоюзов; поездки в социалистические страны приобрели значение только в 1970‑х годах. В дополнение к государственным базам отдыха, как и на Западе, стали очень популярны кемпинги, но здесь возможности для индивидуального дизайна были больше, а государственный контроль – слабее. Кто мог, строил летний домик в сельской местности, «дачу». Личная «ниша» стала общим словом как знак ухода граждан от постоянной публичной политической презентации. Роль спорта возрастала, особенно после того как государство осознало возможности ГДР повысить свой авторитет посредством большого спорта, который привлекал все большее внимание международного сообщества.

Для посетителей из стран Восточного блока ГДР была практически потребительским раем. Для солдат Советской армии это была самая привлекательная заграница в социалистическом мире, и попасть туда было привилегией[64]. Для гостей с Запада, с другой стороны, ГДР казалась путешествием в прошлое. «Старая Германия» – так назвала ее западногерманская журналистка графиня Марион Дёнхоф, посетившая страну в 1964 году. Проселочные дороги, мощенные булыжником, города без кольца особняков, как на Западе, небольшое автомобильное движение, полная темнота ночью без постоянного свечения витрин и рекламных щитов, «а еще есть знакомые проспекты с великолепными старыми деревьями, которые в нашей стране в основном стали жертвами автомобильного движения. Все намного мрачнее, безрадостнее и менее гламурно, но также и проще и скромнее»[65].

Несмотря на все усилия, производство потребительских товаров оставалось ахиллесовой пятой экономики ГДР. Если в ФРГ в середине 1960‑х годов на тысячу жителей приходилось около 140 автомобилей, то в ГДР – едва ли десять. Время ожидания автомобиля «Трабант» в ГДР достигало семи лет; в 1966 году 67 процентов населения ГДР ожидали своей очереди на личный автомобиль. В 1970 году на 1000 домохозяйств приходилось всего 66 частных телефонных номеров. Но даже простые потребительские товары часто были недоступны или их можно было приобрести лишь в течение короткого времени, в недостаточном количестве и низкого качества. Кроме того, потребительские товары часто распределялись неравномерно: в крупных городах снабжение было лучше, чем в сельской местности; в Берлине, которому отдавалось предпочтение по политическим причинам, лучше, чем в Лейпциге или Дрездене. Определенные группы населения, например рабочие в особо поощряемых отраслях промышленности, пользовались привилегиями в снабжении, как и молодые семьи и служащие, в то время как пенсионеры, в частности, часто оставались в стороне[66].

В результате, наряду с официальным распределением потребительских товаров, развивались неформальные структуры снабжения. Без бартера вряд ли можно было получить определенные продукты, и нередко свою роль играли товары, «взятые с собой» с предприятий. Таким образом, дефицит оставался постоянным спутником повседневной жизни в ГДР, а «администраторы дефицита» занимали привилегированное положение. Продавщицы в магазинах, метрдотели в ресторанах, а также ремесленники и кладовщики на крупных предприятиях распоряжались дефицитными товарами и вызывали зависть и подозрение у менее привилегированных. Рыночной власти потребителя здесь не существовало, и режим отреагировал на постоянно растущий гнев населения, сделав эту тему запретной. Вопросы нехватки поставок публично не рассматривались. Таким образом, «западные посылки», в которых были кофе в зернах, джинсы или колготки, приобрели почти мифическое значение. Это был единственный способ получить вожделенные западные товары, и те, у кого не было родственников на Западе, оставались с пустыми руками. Старый лозунг СЕПГ начала 1950‑х годов – «От каждого по способностям, каждому по его труду» – теперь был заменен, как насмешливо заметил певец и поэт Вольф Бирман, на «Каждому в зависимости от места жительства его тети»[67].

И все же, – подытожил свои впечатления Амос Элон, – не только из‑за коммунистического режима жизнь в ГДР была такой безрадостной. Ведь по сравнению с Лейпцигом или Восточным Берлином, Прага, Варшава или Киев казались «настоящими оплотами жизнерадостности». «Даже уровень жизни не кажется здесь решающим фактором. Поляки, чехи, венгры и русские в среднем значительно беднее восточных немцев. В Восточной Германии самый высокий уровень жизни в социалистическом мире. Но у поляков и венгров есть то, чего явно нет у восточных немцев: определенное чувство, мера уверенности в себе, способная восстановить душевное равновесие даже перед лицом рабства. Депрессия, которую трудно объяснить, лежит над страной, как густой туман. Вы почти ощущаете это физически»[68]. Затворничество после строительства Стены, однообразие, отсутствие альтернатив были наиболее часто называемыми причинами такого положения дел, которые поразили большинство наблюдателей из‑за рубежа на Западе. «Пока не была построена стена, – объяснила израильскому журналисту одна из художниц-графиков из Восточного Берлина, – у вас всегда было ощущение, что вы можете уйти, если только захотите. Это было такое „сейчас все закончится“. А теперь многие люди поняли, что застряли здесь, в этом дерьме. От этого никуда не деться, это угнетает»[69].

Самой важной причиной различий в климате между ГДР и другими социалистическими государствами, также отмеченной Элоном, было существование ФРГ. Ни для Польши, ни для Венгрии не существовало западного государства в качестве национального ориентира. С другой стороны, граждане ГДР обращали внимание на то, что их рабочая неделя была на три часа длиннее, доход семей рабочего класса почти в два раза меньше, а пенсии на две трети меньше, чем в Западной Германии. Это не компенсировалось тем, что по всем этим категориям ГДР достигла самых высоких показателей среди государств Восточного блока. Таким образом, для значительной части населения «Запад» оставался синонимом процветания и свободы, тем более что после строительства Стены западное богатство больше не ограничивалось их собственным восприятием, а фильтровалось западным телевидением и усиливалось контрпропагандой СЕПГ. Все, что происходило в ГДР, соизмерялось с этим образом Запада[70]. Поэтому отношение граждан ГДР к Западу, к чему государство относилось с подозрением и чему препятствовало, было гораздо более выраженным, чем отношение западных немцев к ГДР, хотя там оно было желанным и поощрялось государством.

Для СЕПГ Западная Германия была, с одной стороны, «противником», которого подозревали повсюду, на которого все проецировалось и который был способен почти на все: «Противник был вездесущим, часто невидимым и обнаруживался только глазами, опытными в классовой борьбе. Но он прятался повсюду <…>. Всякий раз, когда на партийных собраниях упоминался враг, голос невольно понижался, как будто он притаился где-то за трибуной, обтянутой красной тканью. Если критика звучала в собственных рядах, говорилось: „Это объективно выгодно противнику“, и лица становились суровыми и непримиримыми»[71]. Таким образом, ФРГ также оставалась для СЕПГ эталоном ее собственного успеха – мерилом ее собственных усилий по модернизации, а также проекционным экраном для ее собственного недовольства американизированной культурной современностью в Западной Германии.

Благодаря динамике развития западной потребительской и популярной культуры с начала 1960‑х годов увлечение Западом в ГДР еще более усилилось и вскоре встретило энергичное противодействие со стороны руководства СЕПГ. Более девяноста процентов молодых людей, по данным Лейпцигского института молодежи, регулярно смотрели или слушали западные теле- и радиопрограммы[72]. Новая бунтарская и в то же время потребительски ориентированная молодежная протестная культура Западной Германии, вместе с ее музыкой, модой на одежду и прически, также завоевывала все больше последователей в Восточной Германии. Руководство СЕПГ видело прямую связь между этими явлениями и критикой условий жизни в стране со стороны многих художников и интеллектуалов, которая росла (и была разрешена) с начала 1960‑х годов. Критические голоса, как, например, Роберта Хавемана и Вольфа Бирмана, как здесь быстро поняли, были не более чем выражением подрывной силы культурного американизма. На уже упомянутом выше IX пленуме ЦК СЕПГ в декабре 1965 года, на котором были замедлены экономические реформы и отменены послабления в культурной политике предыдущих лет, Эрих Хонеккер в своей речи провел прямую связь между критическими текстами Хавемана о ГДР, романами Стефана Гейма, песнями Вольфа Бирмана и американской массовой культурой, которая считалась декадентской и аморальной и которая оказывала все более сильное влияние на молодежь через музыку и фильмы: «Наша ГДР – чистое государство. В ней существуют незыблемые нормы этики и морали, приличия и хороших манер. Наша партия решительно выступает против пропаганды безнравственности, проводимой империалистами, которая направлена на нанесение вреда социализму <…>. Так называемые стихи Бирмана характеризуют его буржуазное, анархическое поведение, его высокомерие, скептицизм и цинизм»[73]. Бирману запретили выступать, Союз писателей ГДР выступил с подобострастными заявлениями. Министр культуры Бенциен был уволен, и его сменил Клаус Гизи – человек, который был готов снова осуществлять линию партии.

Руководство СЕПГ считало святотатством не только критику в адрес партии, но, прежде всего, такие высказывания, которые, казалось, ставили под сомнение веру в промышленный прогресс, в науку и технику. Ульбрихт противопоставлял таким позициям «скептицизма и пессимизма» уверенность в том, что научно обоснованное расширение экономики создаст бесконфликтное «общество при социализме»: «Если мы допустим пропаганду скептицизма, то снизим рост производительности труда на 1 процент»[74].

В то же время волна новой молодежной культуры, хлынувшая с Запада, в частности, рассматривалась СЕПГ как угроза социализму: бит-группы, хиппи, носители джинсов и длинноволосые люди открыто выступали против социалистического сообщества и попадали в поле зрения государства. По мнению руководства СЕПГ, опасность «бит-музыки, завезенной империалистами», была преступно упущена из виду, поскольку «враг использует этот вид музыки, чтобы подстрекать молодежь к эксцессам, через увеличение ритмов бит-музыки. Пагубное влияние такой музыки на мышление и поступки молодых людей было сильно недооценено»[75]. Затем, в качестве меры предосторожности, «все было подавлено и объявлено нежелательным», отметил писатель Ганс Нолль в своих воспоминаниях об этом времени. «Длинные волосы, слишком узкие или слишком широкие брюки, разноцветные пластиковые пакеты и жевательная резинка, англицизмы или даже американизмы. Любое безобидное проявление моды – мини-юбки, макси-юбки, полосатые рубашки, тот или иной способ танцевать и прочее, проходили долгую борьбу, прежде чем были поневоле приняты центром. А некоторые особо закаленные товарищи продолжали вести с ней свою личную войну, при тайной благосклонности центра и в счастливом чувстве доказательства „неизменной верности“ социалистического партизана в мире, размягченном Западом. Не было ничего удивительного в том, что молодые люди получали чреватые последствиями записи в своих личных делах за нежелательное ношение синих джинсов или бород, даже если из‑за этого их исключали из средних школ и университетов. Они могли „проявить себя на практике“»[76].

На самом деле, однако, убежденность СЕПГ в том, что речь идет лишь о подражании западным образцам и даже о проникновении западных культурных ценностей с целью дестабилизации ГДР, была столь же абсурдной, как и предположение западногерманских консерваторов о том, что новая молодежная мода была инструментом коммунистической диверсии. Скорее, распространяющееся увлечение рок-н-роллом, битом и длинными волосами отражало возросшую потребность молодых людей в ГДР выделиться из мира своих отцов и матерей, чьи стандарты спокойствия, порядка и безопасности ничем не отличались от западных. Стремление к индивидуализации и самореализации здесь было, возможно, даже сильнее, чем на Западе, поскольку политические и социальные структуры были гораздо более жесткими, а постоянно расширяющийся контроль над населением со стороны государства делал потребность в отдушине почти непреодолимой. Реакция государства была соответствующе резкой.

Осенью 1965 года газета партийного руководства СЕПГ в Лейпциге сообщила, что в городе уже 83 музыкальные группы, которые следует считать опасными с политической и культурной точки зрения: «В последнее время усиливается тенденция использовать ритм гитар, чтобы донести до молодежи формы западного образа жизни». Молодые люди теперь следуют только за такими группами. Традиционные танцевальные группы, такие как «Вальтер Айхенберг», практически не поддерживаются[77]. Сначала предпринимались попытки остановить этот процесс с помощью таких мер, как центральный «конкурс гитарных групп», но после сообщений о концерте «Роллинг стоунз» в «Вальдбюне» в Западном Берлине 15 сентября 1965 года ситуация для руководства партии изменилась. Мероприятие посетили более 20 тысяч зрителей, а после концерта они несколько часов дрались с полицией Западного Берлина, разгромили «Вальдбюне» и повредили множество поездов городской железной дороги (восточно-берлинской). Руководство СЕПГ расценило эти события в Западном Берлине как настолько опасные, что ЦК решил пересмотреть свою прежнюю молодежную политику: отныне западное влияние на молодежную культуру должно было пресекаться, бунтующая молодежь отправлялась в трудовые лагеря. «Все перегибы во внешнем виде, особенно гитарных групп, в сторону американизма, деморализации, декаданса должны быть пресечены»[78].

В Лейпциге запретили бит-группы. Под заголовком «Нет злоупотреблениям против молодежи» местная ежедневная газета с возмущением писала о «молодых людях, которые видят свои идеалы в весьма сомнительном американском образе жизни, который они обожают и которому подражают. Длинные лохматые волосы, которые они отрастили в качестве внешнего выражения своего образа мыслей, сужают их кругозор до такой степени, что они не видят, насколько ненормально, нездорово и бесчеловечно их поведение». Таким образом, империализм пытался «разжечь и вести тайную войну против ГДР». Такие бит-группы, как «Шаттерз» или «Батлерз», «во время своих „выступлений“ ведут себя как обезьяны, издают невнятные звуки, сидят на корточках на полу или катаются по нему, неприлично выгибают конечности»[79]. Запрет бит-групп привел к беспорядкам и в конце концов к демонстрации молодежи, любящей бит, в которой приняли участие более двух тысяч человек. Но только от пятисот до восьмисот из них были сторонниками бита, все остальные – люди из госбезопасности или полицейские, которые немедленно приступили к разгону демонстрации. 267 молодых людей были арестованы, после чего полиция остригла им волосы. Около ста человек были впоследствии осуждены в ходе суммарных судебных процессов и отправлены на принудительные работы на буроугольную шахту открытого типа к югу от города[80].

На что же такое покусились демонстранты, что государство и партия так резко отреагировали? Беспорядки и непонятное поведение молодежи, а также ссылки на порнографию, «непристойное поведение» или декаданс были определены партией как «весьма сомнительный американский образ жизни», атака на писаные и неписаные нормы морали и устои семьи и общества. Более того, длинные волосы у мальчиков и путаница мальчиков и девочек понимались как нарушение общепринятого гендерного порядка. Это также был явный конфликт поколений, поскольку источники в партии и Штази сообщали, что пожилое население особенно симпатизировало репрессиям против хиппи. В то же время обвинения в нечистоплотности и уклонении от работы также относились к контексту «скептицизма» – поведения, которое отказывалось соответствовать нормам прогресса и производительности и поэтому должно было быть наказано принудительным трудом в шахтах. Но не только принципы коммунистического режима руководство СЕПГ считало в данном случае объектом нападок, но и ценности индустриального рабочего общества, которые оно отстаивало. Изменение структуры ценностей, происходившее на Западе с ростом общества услуг и потребления, ускоряющаяся либерализация социальных норм, индивидуализация и гетерогенизация образа жизни находились в остром противоречии с коллективизмом, дисциплиной и государственным контролем общественной жизни в ГДР.

Параллели с консервативной критикой американского образа жизни в Западной Германии трудно не заметить. В то время как движение битников в Западной Германии рассматривалось и как проявление пагубного американизма, и как продукт коммунистической инфильтрации, которому необходимо было противостоять соответствующим образом, «бит-шумиха» и в специфическом восприятии СЕПГ не могла толковаться иначе, чем в категориях холодной войны и теории заговора: битничество считали особо коварным методом империализма, своего рода промыванием мозгов, призваным удержать молодежь от преданности делу строительства социализма.

Здесь, как и на Западе, энтузиазм молодежи по поводу новой танцевальной музыки воспринимался как нечто бунтарское, сотрясающее устои общества. Хиппи, битники и длинные волосы воспринимались не только как отказ молодежи соответствовать традиционным нормам морали и нравственности, но и участвовать в экономическом строительстве и принимать главные категории промышленности, производительности, роста и технического прогресса. Очевидно, что здесь происходило нечто новое, отличающееся от предыдущих форм молодежного бунта и угрожающее основам как восточногерманского, так и западногерманского общества с доселе неизвестной стороны.

Но если в ФРГ рассерженные граждане максимум грозили бунтующей молодежи санкциями и «трудовыми лагерями», да и то никогда всерьез, то в ГДР «приверженцев бита» действительно отправляли на принудительные работы на буроугольные шахты. В этом была принципиальная разница между двумя Германиями.

16. РЕФОРМА И БУНТ

СОВРЕМЕННАЯ ПОЛИТИКА

Федеральное правительство «Большой коалиции» было временным целевым союзом, созданным для преодоления экономического кризиса и проведения требуемой со всех сторон модернизации государства, экономики и общества. В то же время, однако, объединение двух основных партий декларировалось как знак внутреннего примирения среди немцев, как союз между рабочим классом и буржуазией, подобного которому не было в веймарские годы. Кроме того, биографии канцлера Кизингера, который был членом НСДАП и высокопоставленным чиновником нацистского МИДа, и министра иностранных дел Вилли Брандта, который боролся против германских оккупантов в эмиграции в Норвегии, также представляли стремление к примирению между сторонниками и противниками национал-социализма.

Для СДПГ, спустя семь лет после общественно-политического разворота в Бад-Годесберге и одобрения интеграции в западном направлении, участие в правительстве в качестве младшего партнера стало, вероятно, единственным возможным способом получить власть, которой она не смогла добиться на пяти выборах в бундестаг. С другой стороны, для ХДС/ХСС коалиция давала шанс на политическое перепозиционирование после агонии конца аденауэровских лет и катастрофы правительства Эрхарда. Однако политические опасности, связанные со слиянием двух основных партий, нельзя было упускать из виду: коалиции, имеющей более двух третей мест в бундестаге, противостояла в качестве оппозиции только маленькая СвДП, которая к тому же оказалась во внутреннем конфликте между национально-либеральными традициями и социал-либеральной переориентацией. Поэтому неудивительно, что оппозиция этой новой концентрации власти возникла извне – справа в виде формирующейся НДПГ и слева в виде формирующейся внепарламентской оппозиции.

Поэтому слияние двух основных партий пришлось оправдывать как чрезвычайную меру в исключительно сложной ситуации, и ссылка на «длительный, тлеющий кризис, за которым с глубокой тревогой следил наш народ <…>» прозвучала и в правительственной декларации нового канцлера в декабре 1966 года. На самом деле экономические показатели ухудшались с лета 1966 года, и в 1967 году впервые в истории ФРГ было отмечено снижение валового внутреннего продукта (–0,3 процента). Рост цен, а также рост безработицы до 2,5 процента весной 1967 года также воспринимались как тревожные сигналы, тем более что в некоторых кризисных секторах, таких как горнодобывающая или текстильная промышленность, эти показатели были еще выше. Но это все еще не был настоящий экономический кризис, скорее «временное замедление темпов экономического роста». Ярко выраженное ощущение кризиса в то время нельзя объяснить только экономическими данными, которые были все еще хороши по европейским стандартам. Это было скорее результатом неуверенности в том, достаточно ли сильна ФРГ, чтобы пережить серьезный экономический кризис, или, как многие опасались, экономический кризис будет сопровождаться социальной и политической дестабилизацией страны[1].

Ввиду слабого роста экономики, растущих цен, бюджетного дефицита, кризиса горнодобывающей промышленности в Рурской области и отставания в сфере образования, почти все политические силы согласились с тем, что эти проблемы не могут быть решены с помощью традиционной либеральной экономической политики Эрхарда. Напротив, как объяснил канцлер Кизингер в своем правительственном заявлении, теперь необходима коренная модернизация экономики и экономической политики, определяемая перспективным государственным планированием, «новая политика глобального контроля», с помощью которой все сферы внутренней политики могут быть «рассчитаны на долгосрочную перспективу и скоординированы друг с другом». С помощью долгосрочного финансового планирования и новых типов консультативных и координационных органов должна была быть достигнута цель «контролируемого расширения» экономики с постоянным темпом роста около 4 процентов.

Оглядываясь назад, поражаешься, насколько быстро в ФРГ произошел переход от рыночно-либеральной к кейнсианской экономической политике. Теперь это изменение соответствовало уже упомянутой тенденции оптимизма в планировании, которое преобладало в большинстве западных индустриальных стран с начала 1960‑х годов. Однако его можно рассматривать и как реакцию на чрезвычайные экономические и технологические успехи Советского Союза и его сателлитов, по крайней мере с точки зрения внешнего восприятия. Многие на Западе были убеждены, что системное соревнование между Востоком и Западом не может быть выиграно только за счет свободной игры рыночных сил, тем более что некоторые из наиболее важных областей этого соревнования – такие, как сельское хозяйство, социальная политика, научные исследования или оборона – в любом случае не зависели от рыночных сил и в первую очередь определялись политическими условиями. Именно перенос критерия научности в политику, прежде всего, способствовал развитию планового мышления в правительствах промышленно развитых стран в столь сильной, хотя и различной степени.

Особенно это касалось экономической политики. Все больше распространялось убеждение, что параллельно с огромными достижениями в области естественных наук и медицины научными методами можно будет решить и основные проблемы экономики и общества, такие как экономические кризисы, безработица или инфляция. Казалось, что научные знания способны «предоставить обязательную информацию об обществе, дать однозначные указания к действию и тем самым помочь экономической политике принимать решения с большей уверенностью». Согласно справочнику по экономической науке 1967 года, уже существовали методы, которые можно было использовать для борьбы с кризисами в экономическом организме так же надежно, как врачи боролись с инфекционными заболеваниями с помощью пенициллина[2]. Экономическая политика, как и политика в целом, стала исполнением квазиестественных, поддающихся научному исследованию законов и, таким образом, была лишена своего реального политического характера, а именно баланса различных интересов и ценностей.

В центре этой новой экономической политики Большой коалиции был «Закон о содействии стабильности и росту экономики», разработанный, прежде всего, Карлом Шиллером, социал-демократическим министром экономики. Инструментарий, содержащийся в этом законе, был предназначен для предотвращения колебаний роста путем антициклического регулирования спроса и достижения равномерного экономического роста, не нарушаемого кризисами: во времена хорошей конъюнктуры государство создавало резервы, чтобы стимулировать спрос и оживить экономическую деятельность посредством государственных инвестиций и дополнительных займов, когда экономическая активность замедлялась. В будущем центральные, межземельные задачи должны были софинансироваться федеральным правительством, которое таким образом получало доступ к сферам политики, ранее остававшимся в ведении только земель – таким, как региональное экономическое развитие, реконструкция городов, защита побережья, строительство университетов, автострад или больниц. Инвестиционные программы по стимулированию конъюнктуры также были ориентированы на эти сферы.

Кроме того, повышение заработной платы больше не являлось результатом длительной борьбы между капиталом и трудом, а должно было стать следствием договоров между профсоюзами, предпринимателями и государством на основе объективных данных и в соответствии с рациональными критериями. На фоне «согласованных действий», которые были разработаны как инструмент современной политики для этой цели, забастовки, локауты и ночные тарифные переговоры казались пережитками старых времен. Лучшая координация, научные консультации и повышение активности государства в экономической политике сделают такие ритуалы ненужными в будущем и помогут не только быстро преодолеть текущий кризис, но и смягчить циклические кризисы капиталистической экономики в целом – или даже избежать их вовсе.

Когда в конце 1967 года экономика снова начала набирать обороты, а в 1968–1969 годах были достигнуты огромные темпы роста в 5,7 и 7,4 процента, казалось, что испытание пройдено: с помощью глобального контроля, среднесрочного финансового планирования, согласованных действий и других инструментов из волшебной шкатулки Шиллера, казалось, что не только рецессия была преодолена, но и было представлено доказательство того, что рыночную экономику можно контролировать, а рост можно планировать. Социал-демократическая экономическая политика последних трех лет, писал Карл Шиллер в 1969 году, показала, «чего способна достичь четко продуманная и последовательная экономическая политика: снижение уровня безработицы, рост доходов вместо их падения <…>. Мы ясно дали понять: экономическая реальность может быть изменена политикой»[3]. Поэтому современная политика – если она научно обоснована – могла бы не только изменить общество, сделав границы между классами проницаемыми и обеспечив возможность более качественного образования для большей части населения, но и преодолеть капиталистические кризисы, бич индустриальных обществ на протяжении почти ста лет, и тем самым ликвидировать безработицу и бедность. Это убеждение подкрепило оптимизм в отношении прогресса предыдущих лет и определило политику последующих лет, как среди социал-демократов, так и в буржуазном лагере.

Модернизации подлежала не только экономическая и финансовая политика, но и сам государственный аппарат. «ФРГ управляется технически с помощью тех же средств, которые знал Бисмарк. Но мастерство Бисмарка было выше», – критически заметил в 1966 году влиятельный журналист Йоханнес Гросс[4]. С реформой правительства и администрации, начавшейся во время Большой коалиции, и созданием штабов планирования и проектных групп, «образцы мышления и речи теории управления и административной науки» нашли свой путь в мышление и действия политических акторов и изменили политическую практику министерской бюрократии путем ее профессионализации – и увеличения числа сотрудников[5].

Помимо экономической политики, правительство сосредоточилось на ряде крупных проектов реформ в области правовой и социальной политики, самым важным из которых, несомненно, была масштабная реформа уголовного законодательства, которая готовилась с 1954 года. Посредством нее были заменены ранее доминировавшие критерии вины и наказания с акцентом на ресоциализации и реинтеграции. Реформа сексуального уголовного права положила начало давно назревшему уходу государства из частной жизни своих граждан, например когда была отменена наказуемость гомосексуализма среди взрослых или декриминализировано сожительство неженатых пар. В большинстве случаев это были адаптации нормативных актов, которые уже были изменены в других странах Западной Европы. Но там, где такие нормы затрагивали представления о ценностях, реформы встречали все большее сопротивление со стороны союза ХДС/ХСС. Даже уравнивание внебрачных детей с детьми, рожденными в браке, встретило здесь скептическое отношение, и его пришлось проводить через постановление Федерального конституционного суда после того, как законопроект министра юстиции ХСС Егера продолжал ставить в привилегированное положение детей, рожденных в браке[6].

Однако консерваторам противостояла фаланга сторонников реформ в СМИ, особенно в вопросах семьи и морали, которые массово поддерживали требование «современного закона» о незаконнорожденных детях: «Те, кто для обычных людей являются внебрачными и незаконнорожденными детьми, для боннских юристов остаются гражданами второго сорта, – писал «Шпигель» в октябре 1966 года. – Законопроект, переплетенный с моральными концепциями прошлых веков, отказывает незаконнорожденному ребенку в полном признании в обществе. <…> Говоря о благополучии ребенка, реформаторы имеют в виду семью и брак». Консервативные позиции, которые всего за несколько лет до этого могли рассчитывать на значительное большинство, теперь казались анахронизмом[7].

Тем не менее реформаторская политика Большой коалиции была замечательной, даже если она скорее начала, чем завершила многие вещи. Значительная часть «внутренних реформ» следующей социал-либеральной коалиции основывалась на инициативах предыдущего правительства. С другой стороны, во внутренней и внешней политике у двух партнеров по коалиции было не так много общего. Было достигнуто согласие в том, что блокада усилий западных держав по достижению разрядки не может продолжаться долго. По крайней мере, баланс со странами Восточного блока был крайне необходим – даже если это должно было привести к смягчению доктрины Хальштейна. Таким образом, германское правительство изначально пыталось улучшить отношения с государствами Восточного блока, не меняя своего отношения к ГДР. Оно установило отношения с Румынией и Югославией и стремилось улучшить политические отношения с другими странами Варшавского договора путем интенсификации экономических контактов. В то же время она предложила руководству СЕПГ переговоры об уменьшении последствий разделения – но не о признании ГДР. Но это натолкнулось на сопротивление со стороны Восточного Берлина. Для стран Варшавского договора ФРГ была чрезвычайно привлекательна в качестве торгового партнера. Поэтому правительство ГДР должно было опасаться, что теперь оно окажется в политической изоляции в Восточном блоке. Затем Ульбрихт настоял на том, чтобы члены Варшавского договора не нормализовывали свои отношения с ФРГ до тех пор, пока ГДР сама не сделает такой шаг – что требовало признания со стороны ФРГ в соответствии с международным правом. Однако это не могло быть согласовано Большой коалицией в Бонне. В то время как СДПГ выступала за политику бартера: постепенное признание ГДР в обмен на дальнейшее облегчение жизни населения ГДР, например в возможности поездок, каждый шаг к признанию ГДР встречал отказ со стороны ХДС/ХСС. После вторжения войск Варшавского договора в Чехословакию летом 1968 года союз ХДС/ХСС вновь увидел подтверждение своей оценки агрессивного, тоталитарного характера диктатур Восточного блока. Кроме того, в своей политике в отношении Германии ХДС/ХСС по-прежнему имели на своей стороне явное большинство населения: в начале 1967 года 61 процент населения поддерживал претензии ФРГ на единоличное представительство, только 14 процентов были против[8].

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРОТЕСТНОЕ ДВИЖЕНИЕ

Протестные движения 1960‑х годов были международным феноменом, который можно было наблюдать почти во всех развитых западных индустриальных странах и, в трансформированном виде, также в некоторых странах Восточного блока. Эти движения имели совершенно разные причины, глубоко укоренившиеся в противоречиях соответствующего национального развития. Их цели и методы были столь же разнородны, как и социальные группы их носителей. И все же они понимали себя как часть всемирного движения и осознавали себя таковыми. Общим для них был прежде всего временной параллелизм, который нашел свое наиболее ощутимое выражение весной 1968 года в убийствах Мартина Лютера Кинга, Руди Дучке и Роберта Кеннеди, произошедших в течение нескольких недель друг за другом. Таким образом, протесты и волнения в США, Западной Германии, Франции, Италии, Великобритании, Нидерландах, Японии и многих других странах, казалось, были напрямую связаны друг с другом[9].

Общим для них, во всяком случае, была базовая структура конфликта поколений. Старшее поколение пережило Вторую мировую войну, будучи взрослым, и было сформировано ужасами войны, а во многих случаях и социализировано в солдатских и военных категориях. После войны эта ориентация на авторитет и мышление в терминах врага была подтверждена и продлена холодной войной и постоянной ядерной угрозой. К этому добавилась гордость старшего поколения за экономический и социальный подъем после войны, что не позволяло им подвергать сомнению достигнутое и воспринимать попытки перемен как угрозу. Такие обобщенные атрибуты всегда слишком огульны и неточны в деталях, но они обозначают разрыв, ощутимый повсеместно между старшим поколением и молодым, которое не имело подобного опыта и часто воспринимало мировоззрение и поведение старшего поколения, основанное на этом опыте, как деспотичное, узколобое и репрессивное. Разрыв в плане жизненного опыта между теми, кто вырос до и после войны, по словам Норберта Элиаса, «был особенно глубоким в случае великой войны 1939–1945 годов. Это справедливо для значительной части мира. Особенно это касается имперских стран Европы. Это в высшей степени относится к Германии»[10].

Наконец, с начала 1950‑х по 1970‑е годы все западные страны пережили огромный всплеск экономических и социальных перемен, которые сделали эти общества богатыми, основательно перетряхнули их социальную структуру, перестроили культурные ориентации, а также повседневные практики и гендерные отношения, изменили шкалу человеческих ценностей. Уже не авторитет, послушание и выполнение обязанностей признавались в качестве главенствующих ценностей, а участие, прозрачность, равенство и либеральность – и это тоже характерная смена поколений. Столкновение между различными ценностями старших и молодых людей является одной из основных причин конфликтов, которые доминировали в 1960‑х годах в западных странах. Чем острее были эти противоречия, тем жестче становились столкновения между «истеблишментом» и новыми оппозиционными движениями»[11]. В политическом плане отправной точкой протеста стало разочарование по поводу очевидных противоречий между постулатами мира и демократии, сформулированными в послевоенные годы, и реальной повседневной практикой. Особенно это касалось оппозиционного движения в США, развитие которого сформировало базовую модель протестов в большинстве других западных стран и часто служило прямой моделью. Здесь наибольшее противоречие между нормами и реальностью безошибочно проявилось в систематической дискриминации афроамериканского меньшинства. Против этого сформировалось преимущественно черное движение за гражданские права, которое набирало популярность и значимость с конца 1950‑х годов – «большой взрыв» новых протестных движений в западном мире. Оно отличалось от социальной борьбы в промышленно развитых странах в пред- и послевоенные годы тем, что речь шла о дискриминации этнического, а не социального меньшинства. Это было связано с правами человека, а не с классовой борьбой. Это было новым, по крайней мере в таком масштабе, для послевоенного периода и быстро нашло подражателей.

Растущие протесты против войны во Вьетнаме также были реакцией на противоречие между нормами и практикой политики США. В то же время расширились и объекты протеста. Неодобрение американского военного участия во Вьетнаме сочеталось с критикой эксплуатации и угнетения стран третьего мира в целом. Протест против препятствий на пути к свободе слова перерос в общую критику недемократических практик в политике и обществе США и вскоре вышел далеко за пределы университетов и движения за гражданские права.

С середины 1960‑х годов протестное движение сочеталось с бунтарским, восторженным отношением к жизни среди молодых, первоначально преимущественно студенческих, активистов оппозиции. Возникла субкультура, или контркультура, которая служила символом культурного разрыва с критикуемыми условиями и традиционным образом жизни. Она пропагандировала новые, менее репрессивные формы совместной жизни и гедонистический образ жизни, критичный к достижениям. Это повысило привлекательность молодежного протеста далеко за пределами ядра политической оппозиции, а также сделало его транснационально адаптируемым[12].

После убийства Мартина Лютера Кинга, харизматичного спикера движения за гражданские права чернокожих, и Роберта Кеннеди, который в качестве кандидата в президенты также воплощал надежды части протестующей молодежи, американское протестное движение распалось на разные направления. В то время как одно из них привело к созданию устоявшихся организаций и партий, а другое – к основанию многочисленных недолговечных коммунистических групп, основной поток американского протестного движения воссоздался в более радикальных либеральных и гражданских правозащитных ассоциациях, самым значительным из которых, несомненно, было Движение за освобождение женщин. Развитый здесь радикальный феминизм сформировал новое женское движение в последующий период во всем западном мире и за его пределами. К нему присоединились организации обездоленных меньшинств, которые боролись за искоренение предрассудков и дискриминации: гомосексуалисты, инвалиды, иммигранты из Латинской Америки и других регионов, с этими группами также контактировало движение за гражданские права чернокожих. Наконец, зарождающееся в начале 1970‑х годов экологическое движение также было частью этой коалиции. Очевидно, что области их деятельности больше не соответствовали проблемам и фронтам классического индустриального общества. Белый рабочий класс не играл никакой роли в этих новообразованных движениях; их социальные проблемы часто были скорее противоположны целям нового «радужного» движения[13].

Во Франции, напротив, новые протестные движения были более тесно связаны со старыми. В 1950‑х и 1960‑х годах страна также пережила огромный социальный и экономический подъем. Однако классовые структуры не пришли в движение так быстро и резко, как это происходило в США или даже в ФРГ. Профсоюзы и Коммунистическая партия были бесспорными центрами протеста рабочих, который продолжался по знакомым линиям классовой борьбы в 1960‑х годах. Однако «темным ядром» внутренних политических французских конфликтов были последствия колониальной политики, особенно войны против алжирского движения за независимость, которая после восьми лет в 1961–1962 годах означала конец Третьей республики и начало президентства де Голля[14]. В середине 1960‑х годов, в отличие от других западных стран, ситуация во Франции поначалу оставалась спокойной. Только весной 1968 года вспыхнули студенческие протесты, которые быстро объединились с радикальными протестами рабочих и привели к взрыву в мае того же года. Баррикадные бои в Париже, протесты рабочих, забастовки, наконец, всеобщая забастовка – изначально довольно случайные студенческие протесты послужили здесь искрой на пороховой бочке. Парижский май 1968‑го также имел длительные последствия, которые, как и в других странах, сначала привели к фрагментации протестного движения, но после отставки де Голля – к новому формированию левых партий.

Аналогичная ситуация была и в Италии. И здесь протест студентов против плохих условий обучения и перспектив трудоустройства нашел тесную связь с воинственными забастовками и борьбой промышленных рабочих, которые больше не были представлены своими профсоюзами. Тлеющие последствия борьбы между фашистами и Сопротивлением во время войны послужили здесь радикализирующим фоном. В меньшей степени, чем в США, в Италии речь шла о демократизации и гражданских правах. Здесь революционные леворадикальные группы рабочих и студентов боролись против капиталистической экономики и буржуазного государства. Эти беспорядки конца 1960‑х годов положили начало десятилетию забастовок, восстаний и террористических атак, кровавой прелюдией к которым стал теракт в Милане в декабре 1969 года, унесший жизни 16 человек. Оно было совершено фашистскими активистами при поддержке итальянской военной разведки. Теперь левые также прибегали к все более кровавым террористическим атакам, кульминацией которых стало похищение и убийство многолетнего премьер-министра Италии Альдо Моро в 1978 году[15].

СТРУКТУРНЫЕ ОСОБЕННОСТИ БУНТА

Именно в этом международном контексте можно более четко определить развитие протестного движения в ФРГ. По своей структуре и развитию оно было больше похоже на американскую модель, чем на восстания во Франции и Италии. В Западной Германии, как мы видели, социальные изменения 1950‑х и 1960‑х годов были особенно быстрыми и продолжительными. В результате возникла линия конфликта между силами, ориентированными на традиции и современность, старыми и молодыми, авторитарными и антиавторитарными, которая была заметна с начала 1960‑х годов, а затем усилилась. Однако при ближайшем рассмотрении эти границы оказываются проницаемыми и далеко не всегда четко различимыми. Однако в современном восприятии эти различия подчеркивались и преувеличивались, отчасти потому, что за ними скрывались старые конфликты, которые не нашли публичного выхода в постнационал-социалистическом обществе ФРГ.

Важную, катализирующую роль сыграла среда писателей и интеллектуалов, которые восприняли политическую, а тем более культурную, связь ФРГ с Западом как общепризнанную предпосылку и на этой основе сделали разницу между демократическим постулатом и западногерманской реальностью отправной точкой для критической дискуссии. Несмотря на некоторые точки соприкосновения, это происходило на явном расстоянии от традиционной левой критики вестернизации, рыночной экономики и парламентской демократии: стремление улучшить демократический капитализм, ориентированный на Запад, а не преодолеть его. В этом они совпали с теми группами в профсоюзах и среди социал-демократов, которые хотели выковать союз между рабочими и либеральной буржуазией, часто в подражание американской «консенсусной демократии». В движении против ядерного вооружения бундесвера весной 1958 года, затем в критике продолжающегося влияния нацистской элиты в Западной Германии, в неприятии политики Аденауэра в отношении Германии и, наконец, в протесте против действий государственных властей в деле журнала «Шпигель» осенью 1962 года эта среда и консолидировалась, и расширялась, однако не принимая характер политического лагеря. Важную роль играла группа либеральных журналистов в СМИ, число и значение которых неуклонно росло, прежде всего «Шпигель», «Штерн», «Цайт» и «Франкфуртер Рундшау», а также в некоторых редакционных отделах АРД. Выражаясь более резко, можно сказать, что с начала 1960‑х годов возросла не критика западногерманских условий, а освещение этой критики[16].

С кампанией против законов о чрезвычайном положении оппозиционное движение вышло на новый качественный уровень. Отправной точкой послужили права, вытекающие из оговорки, которые западные союзники закрепили за собой в «Общем договоре» (Договор об отношениях между Федеративной Республикой Германия и тремя державами, Боннский договор) 1952 года на случай внутреннего или внешнего чрезвычайного положения. В частности, они касались тайны переписки, почты и телекоммуникаций, взаимоотношений между исполнительной и законодательной властью в случаях напряженности, размещения вооруженных сил на территории страны и ограничений на свободу передвижения, смены работы и, наконец, права на забастовки и демонстрации. Эти права на оговорки настолько явно документировали неполный суверенитет ФРГ, что федеральное правительство при Аденауэре уже начало рассматривать возможность их демонтажа и замены немецким чрезвычайным правом. Только спустя десятилетия стало известно, что западногерманские и американские службы до и после принятия законов о чрезвычайном положении обходили тайны переписки, почты и телекоммуникаций в больших масштабах, не обращая внимания на правовую ситуацию, так что дебаты о чрезвычайном положении ex post предстают в несколько двусмысленном свете[17].

Без сомнения, конституционно-правовое регулирование чрезвычайного положения представляло собой политическое минное поле – не только потому, что германское государственное право находилось под сильным влиянием постулата Карла Шмитта, что «суверенный правитель – это тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении»[18]. Более того, первый проект, представленный министром внутренних дел Шрёдером в 1960 году, также именно в этом смысле понимал чрезвычайное положение, как «час исполнительной власти» и предусматривал на такой случай широкое отчуждение у парламента полномочий, размещение бундесвера на территории страны по указанию правительства и запрет на забастовки. Развитые в нем представления были очевидным результатом концепции авторитарной демократии и все еще несли явные следы статьи 48 Веймарской конституции. Это быстро навеяло воспоминания о «Законе о предоставлении чрезвычайных полномочий правительству» 1933 года, тем более что дело журнала «Шпигель» подорвало доверие к демократической стабильности правительства. Когда и второй проект 1962 года не развеял этого недоверия, а СДПГ продемонстрировала, что в принципе не возражает против такого проекта, дискуссия о чрезвычайной конституции превратилась в центральное поле политического конфликта 1960‑х годов, где, как отмечает Ханс Гюнтер Хокертс, к весне 1968 года «наконец была осуществлена широкая общественная дискуссия о конституции, которая фактически не состоялась в то время, когда Основной закон принимался под опекой западных держав»[19].

Критики с разных сторон объединились против чрезвычайных законов: интеллектуалы и писатели, которые смогли усилить свое влияние через леволиберальные СМИ, были в первую очередь озабочены разницей между постулатом демократии и ее реальностью, проводя поразительные параллели с поздним периодом Веймарской республики. Профсоюзы также были одними из самых первых противников чрезвычайных законов. Левый профсоюз компании «ИГ Металл», в частности, решительно выступил против планируемого ограничения основных прав и приостановки права на забастовку в случае чрезвычайной ситуации. Когда представители работодателей постулировали прямую связь между забастовкой и чрезвычайным положением, Объединение немецких профсоюзов открыто пригрозило всеобщей забастовкой: «В случае угрозы основным демократическим правам или независимому профсоюзному движению задача Объединения – призвать к всеобщей забастовке»[20]. Эта угроза придала дебатам о законах о чрезвычайном положении экзистенциальную остроту и значимость, которые никогда не были бы достигнуты только заявлениями критически настроенных интеллектуалов.

Наряду с профсоюзами к протестному движению присоединились группы ортодоксальных «левых» в СДПГ и запрещенной Коммунистической партии Германии. Многие из них «перезимовали» с движением «Пасхальный марш», возникшим в результате кампании против ядерного вооружения, и в некоторых случаях находились в тесном контакте с властями ГДР. Здесь, как и везде, СЕПГ искала пути влияния на политические силы в ФРГ путем финансирования отдельных групп или журналов – не без определенного успеха, но в конечном итоге без существенного влияния на зарождающееся протестное движение в целом[21].

С образованием Большой коалиции движение против чрезвычайного положения превратилось во «внепарламентскую оппозицию» – реакция на практически полное отсутствие внутренней парламентской оппозиции. Это ознаменовало новый этап в общественном протестном движении, которое теперь все больше перемещалось в центр внутренних политических споров, тем более что здесь возник союз между леволиберальной оппозицией, профсоюзами и более радикальными студенческими группами.

Возникновение протестного движения в университетах ФРГ тесно связано с возникновением протестного движения в американских университетах, с которыми также существовали разнообразные личные связи. Здесь, как и там, именно на ограничение требуемого права на свободу слова в университетах отреагировали первые проявления студенческого движения. Однако в Западной Германии еще большую роль, чем в США, играли изменившиеся социальные условия. В этом отношении начало студенческого движения было связано с распространением дебатов о провалах в политике высшего образования, которые с большой оглаской инициировали Георг Пихт и Ральф Дарендорф. Однако, в отличие от 1920‑х годов, требование социальной открытости высшего образования и вскоре явно возросший приток студентов в университеты, не привели к непримиримой позиции со стороны молодых лиц с высшим образованием, которые усмотрели, что их привилегированный статус будущей элиты находится под угрозой. Более того, усилился спрос на реформы образования, которые привнесли бы демократический дух в университеты, а элитарные и полностью анахроничные структуры старого университета должны были бы быть разрушены. Демократизация, соучастие, прозрачность, социальная открытость университетов, а также борьба с академическим наследием нацистской диктатуры: это были самые важные требования студентов, которых также поддержала часть молодых профессоров и леволиберальная общественность.

Лидером здесь был Социалистический союз немецких студентов (СДС), который также был одним из сторонников движения против законов о чрезвычайном положении и вскоре стал играть в нем определяющую роль. В СДС собралась та часть социал-демократических студентов, которая не последовала за Годесбергским поворотом материнской партии и поэтому изначально считалась частью старых левых, а не новых «левых». Ситуация изменилась, когда протесты студентов в союзе против чрезвычайных законов начали расширяться тематически, и в СДС пришли новые члены, довольно далекие от левых социал-демократических традиций. Так было со студентом-социологом Руди Дучке и его друзьями. Они находились под сильным влиянием «ситуационистской» группы в Мюнхене, которая, ссылаясь на Сартра и Камю, требовала единства искусства и политики и «революционизирования буржуазного субъекта». Политические проблемы должны были быть представлены не протестными формами классических левых движений, а новыми, образными способами. И объектом критики стали уже не только государство и предприниматели, а «истеблишмент» и «молчаливое большинство» – новые понятия, которые теперь были у всех на устах. За этим находилась разделительная линия между «двумя обществами», которая определялась уже не столько социально, сколько культурно, политически и поколенчески. «Антиавторитарный» – собирательный термин для обозначения этого направления, которое было настолько же объединяющим, насколько и мобилизующим и которое начало заявлять о себе в СДС и за его пределами с 1964–1965 годов[22].

На эту политическую ориентацию сильно повлияли труды социологов, преподававших во Франкфуртской школе социальных исследований, особенно Теодора В. Адорно и Макса Хоркхаймера, чья «критическая теория», разработанная в изгнании в США, нашла большой отклик после их возвращения в ФРГ. Отправной точкой того, что вскоре стало известно как «Франкфуртская школа», была комбинация Маркса и Фрейда. Марксизм был для них информативен не столько как научное объяснение капиталистической экономики, сколько как основа идеологической критики буржуазного общества. Теории Фрейда помогли им проанализировать патологии и взаимосвязи заблуждений, возникающие в буржуазном обществе, которые мешали большим слоям общества осознать свое собственное положение. Соответственно, семья и авторитарное воспитание в целом были основными объектами критического переосмысления, и в исследованиях об «авторитарном характере» Адорно и Хоркхаймер анализировали социально-психологические предпосылки фашизма. Бюрократизация, средства массовой информации и массовая культура также способствовали тому, что в управляемом мире спонтанность и индивидуальность отошли на второй план, уступив место конформизму и оппортунизму. Из этих соображений выросло убеждение, распространяемое прежде всего Гербертом Маркузе, что преодоление буржуазного господства не может быть осуществлено пролетариатом. Скорее, носителями перемен были социально изолированные и угнетенные периферийные группы, к которым относились освободительные движения третьего мира, а также критически настроенные интеллектуалы в западных метрополиях[23].

Эта теоретическая конструкция предлагала находящимся под влиянием политики студентам правдоподобное объяснение их собственного положения, а также ситуации в ФРГ и западном мире в целом. Подчеркивая связь между капитализмом и фашизмом, это связывало анализ настоящего с объяснением нацистской диктатуры. Это подтверждало широко распространенную неприязнь к диктатурам в Восточной Европе и ставило под сомнение претензии советского марксизма на марксистскую теорию. Это также усиливало направленность антиавторитарного студенческого движения на личность и индивидуальные страдания и подтверждало его претензии на то, чтобы быть частью всемирного движения против авторитарных и недемократических условий, будь то на частном, университетском, национальном или международном уровне. Стремление к научным системам, определениям и формулам, особенно к оживлению марксизма, распространившееся среди протестующих студентов, также проистекало из необходимости консолидировать и узаконить все еще рассеянное, но интенсивное ощущение мира и жизни, и потребности в радикальности. Потребность в теории нашла здесь широкое поле деятельности.

Вместе с протестными движениями в США и большинстве других западных стран, протестующие студенты Западной Германии разделяли обязательства перед народами третьего мира и освободительными движениями в колонизированных странах. Однако в Великобритании, Франции и Нидерландах это было связано с конфронтацией с собственным колониальным прошлым и постколониальным настоящим. Молодые послевоенные европейцы, писал французский интеллектуал Паскаль Брюкнер, выросли с подозрением, что «в самой сути нашего мира и есть главное злодеяние» – колониализм[24]. Тем острее была критика вновь возникших диктатур в бывших колониях, которые теперь опять порабощали свое население с помощью западных держав или Советского Союза. В ФРГ такой непосредственной отсылки не было. Сочувствие к «развивающимся странам» и протест против новых правителей базировались больше на моральной позиции, основанной на правах человека, и меньше на собственном историческом участии в истории преступлений колониализма – которые действительно существовали, но мало обсуждались в то время. Но не случайно демонстрация протеста против конголезского диктатора Чомбе, посетившего Западную Германию в 1964 году, стала одним из первых проявлений антиавторитарного студенческого протеста – «рождением нашей культурной революции», как позже объяснил Дучке[25].

Однако и здесь, прежде всего, война во Вьетнаме дала толчок широкому протестному движению. Не последнюю роль в этом сыграло широкое освещение событий во Вьетнаме по телевидению: телезрители всего мира могли следить за операциями американской армии, разрушением деревень и бомбардировками целых регионов, в то время как, безусловно, не менее жестокие действия Вьетконга и северо-вьетнамской армии не вызывали сопоставимых эмоций. Однако среди населения Западной Германии демонстрации против военных действий США во Вьетнаме были в основном встречены с непониманием, и это было особенно заметно в Берлине. Здесь послевоенный период и воздушный мост были еще свежи в памяти людей, а жизненно важное значение защиты со стороны американцев ощущалось каждый день. Когда в феврале 1966 года во время демонстрации, в которой участвовало 2500 человек, в берлинский «Американский дом» полетели яйца, возмущение было, как следствие, огромным. Именно, прежде всего, бульварная пресса полемизировала против протестующих студентов во все более резких выражениях. В то время как здесь американцев чествовали как освободителей от национал-социализма и защитников от коммунизма, студенты ополчились против тех американцев, которые вели неоправданную, постоянно расширяющуюся войну в Юго-Восточной Азии. Эти два мировоззрения вряд ли были совместимы.

Несмотря на все сходства между западногерманским и международным протестными движениями, особенно американским, обращение к нацистскому прошлому германского общества принципиально отличало развитие событий в ФРГ от развития во всех других странах. И здесь студенческое протестное движение не создало никаких новых подходов, а скорее усилило и радикализировало растущую критику «нерешенного прошлого», которая развивалась с начала 1960‑х годов. Но поколение, родившееся в 1940‑х годах, которое сейчас вышло на сцену, было первым, не имевшим воспоминаний о войне и национал-социализме, в то время как «скептическое поколение», родившееся около 1930 года, пережило ужасы последних лет войны, по крайней мере в качестве «помощников зенитчиков». Это послужило разрывом в опыте и заставило более молодых, так называемых «людей шестьдесят восьмого года», уступить место рассмотрению и пониманию ситуации поколения своих родителей. Они выросли в атмосфере неловкого молчания, в которой о совершенных преступлениях в искалеченных биографиях родителей или в сообщениях о внезапном появлении бывших национал-социалистов в ФРГ скорее намекалось, чем говорилось в открытую.

Однако в начале 1960‑х годов, будучи подростками, они узнали о первых крупных просветительских кампаниях, таких как дебаты по судебному процессу над Эйхманом в Иерусалиме или по франкфуртскому процессу над персоналом концлагеря Аушвиц, и на многих из них это оказало глубокое влияние. Немыслимые масштабы преступлений и собственная временная и биографическая близость к ним вызывали отвращение и возмущение: «Все, что осталось здесь, – это чувство оцепенения, ужаса и стыда, которое делало невозможным любое живое сопереживание», – сформулировал Герд Кёнен, один из активистов протестного движения того времени. «Все это было, хотели мы того или нет, нашей историей. Это означало потерю детского доверия к обществу, из которого мы родом и в котором выросли», оставляло после себя неразрывную смесь вины и гнева, а также «потребность в дистанцировании и переосмыслении»[26].

Когда Ханна Арендт после беседы с немецкими студентами в 1961 году предположила, что они не могут «говорить со своими отцами, потому что знают, как глубоко те были вовлечены в нацизм», это верно лишь отчасти – потому что на самом деле они не знали. То немногое, что они действительно узнали, было в основном фрагментами без указания места и имени, как о преступниках, так и о жертвах, кроме того, в публичных обсуждениях всегда упоминались несколько фигурантов, таких как Глобке, Оберлендер или Кизингер. Насколько глубоко массовые преступления нацистского режима проникли в германское общество и сколько высокопоставленных национал-социалистов фактически пережили возрождение в Западной Германии после 1945 года, не было публично известно даже в общих чертах. Если бы уже в 1966 году стало известно, что, например, подразделения убийц из нацистской полиции почти полностью вернулись на службу в полицию ФРГ или что стратеги Главного имперского управления безопасности занимают приличные позиции в экономике, в Федеральном ведомстве уголовной полиции или в Федеральной разведывательной службе, протесты, вероятно, приняли бы еще больший размах[27].

Эта ситуация, состоящая из подозрительности и желания дистанцироваться, однако, характеризовала отношения между поколениями в той мере, в какой энергичного, уверенного в себе оправдания не следовало ожидать от отцов. В январе 1966 года ректор Свободного университета Берлина ответил своим студентам, задавшим вопрос о нацистском прошлом некоторых профессоров, что им следует воздержаться от «морализаторства <…> от рассмотрения дисциплин и людей в аспекте вины и невиновности и от навешивания на них ярлыков»[28]. Однако энергичного, аргументированного опровержения инсинуаций о нацистском прошлом не последовало, именно потому, что правда выходила далеко за рамки того, что студенты могли только предполагать.

Ссылка на нацистское прошлое с самого начала характеризовала действия западногерманского протестного движения. Не только студенты проводили сравнения с «Законом о чрезвычайных полномочиях» 1933 года, например в случае с законами о чрезвычайном положении. Журналисты и профессора также указывали на подобные параллели, и в 1965 году 211 профессоров, включая Карла Дитриха Брахера, автора новаторских исследований о Веймарской республике и Третьем рейхе, подписали обращение, в котором сформулировали: «Законы о чрезвычайно положении – мы уже видели это раньше – это смерть демократии. Они являются ей, даже если они принимаются и применяются во имя демократии»[29]. Два года спустя в обращении Попечительского совета «Чрезвычайное положение демократий» говорилось еще более определенно: «Чрезвычайные указы подготовили путь для Гитлера. Сейчас правительство снова призывает к принятию чрезвычайных законов <…> Сила исполнительной власти становится чрезмерной. <…> Это больше не контроль народа, это больше не демократия. Всякий раз, когда права народа ограничиваются, война и диктатура становятся ближе. На этот раз будьте осторожны!»[30] Эта непосредственная параллель между фазой захвата власти нацистами и западногерманским настоящим середины 1960‑х годов была еще более усилена и актуализирована подъемом неонационал-социалистической НДПГ в те годы. Эта партия, возглавляемая преимущественно бывшими нацистскими кадрами из низов, обращалась, прежде всего, к тем слоям населения, которые были особенно затронуты или, по крайней мере, обеспокоены рецессией и усилением динамики модернизации. Тот факт, что в 1966–1968 годах она смогла пройти в семь земельных парламентов и даже получила 9,8 процента в Баден-Вюртемберге, также следует понимать как ответное движение против внепарламентской оппозиции и левого политического течения. Напротив, протестующие студенты рассматривали подъем НДПГ как еще одно подтверждение их предупреждений о возвращении национал-социализма[31].

В этом отношении постоянный возврат к нацистскому прошлому был убедителен и, конечно, неизбежен. Однако в ходе этих дебатов он тоже был опошлен и использовался в качестве шифра почти для всех критикуемых элементов западногерманского настоящего: авторитарные структуры, недемократические процедуры и репрессивные методы воспитания понимались в обобщенном виде как свидетельство продолжающихся традиций «фашизма» и, таким образом, в определенной степени необратимо делегитимировались – даже если такие и подобные явления имели место и в других странах, не переживших национал-социалистического правления. Таким образом, разница между демократическим конституционным государством ФРГ и нацистской диктатурой преуменьшалась. Более того, такая аргументация отодвигала исторический национал-социализм на задний план и сводила массовые преступления национал-социалистов, особенно убийства европейских евреев, к второстепенному, случайному элементу «фашизма».

Можно обозначить это как «второе замещение», вариант поиска дистанции от унаследованной истории. Но это поколение переняло от своих предшественников историческое бремя, которое должно было одолеть его при любых обстоятельствах. Несмотря на все пертурбации и повороты, отношение к преступлениям нацистской истории оставалось отправной точкой западногерманского протестного движения – и, вероятно, также важнейшей причиной его чрезмерной радикализации.

Развитие от возникновения нового оппозиционного движения до распада «новых левых» происходило с начала 1960‑х до конца 1970‑х годов. Как мы видели, примерно к 1965 году создались различные центры либеральной и левой оппозиции, которые переросли в более широкое движение в ходе кампании против законов о чрезвычайном положении и протестов против войны во Вьетнаме. С начала 1966 года по лето 1967 года различные оппозиционные группы сформировали внепарламентскую оппозицию, но это не сопровождалось единой программой. Несмотря на то что СДПГ впервые участвовала в федеральном правительстве, Большая коалиция все чаще подвергалась принципиальной критике, направленность и острота которой сильно варьировалась от группы к группе и от региона к региону. Самой радикальной группой был Социалистический союз немецких студентов в Берлине, Франкфурте и нескольких других университетских городах, порвавший со своими левыми социал-демократическими корнями и проводивший радикальную антиавторитарную линию. Проводимые с фантазией акции, часто больше похожие на хеппенинги, а не на политические демонстрации, вскоре сделали берлинские группы известными на всю страну: например, «пудинговое покушение» на американского вице-президента Хамфри, которое в репортажах некоторых западногерманских газет превратилось в опасное нападение с использованием неизвестных химических веществ. Ироничные и саркастические лозунги на демонстрациях, подчеркнутые отказы от повиновения, например, в суде – такие формы провокации были призваны спровоцировать государственную власть и общество на необдуманные и преувеличенные реакции и «разоблачить» репрессивное ядро общества за либеральным фасадом, что достаточно часто удавалось. Ведь уровень отвращения и враждебности по отношению к протестующим студентам, который проявился у части политиков, общественности и администрации на этом этапе, был действительно значительным. Особенно в бульварных СМИ, в первую очередь издательства «Шпрингер», возмущение против нарушителей спокойствия вскоре приняло яростные формы – и дало студентам ощущение политической значимости, которое не имело под собой никаких реальных оснований.

В то же время, однако, бунтующие студенты продолжали пользоваться симпатией и поддержкой либерального «истеблишмента» и особенно леволиберальных ведущих СМИ, которые иногда критиковали поведение и методы студентов, но не скрывали, что считают их основные проблемы обоснованными или, по крайней мере, достойными обсуждения. Ощущение, что студенты привлекают внимание к реально существующим политическим и социальным проблемам, а также моральным противоречиям в ФРГ и западном мире, было довольно распространенным[32].

Все изменилось 2 июня 1967 года, когда полицейский застрелил демонстранта Бенно Онезорга перед зданием «Немецкой оперы» в Западном Берлине во время демонстрации против визита персидского шаха. Здесь, по сути, все сошлось воедино: демонстрация против поддерживаемого Западом тирана из третьего мира, который эксплуатировал свою страну и кроваво угнетал ее население; разгоряченная таблоидами западноберлинская публика, которая хотела, наконец, покончить с «террором красных»; охрана из агентов персидских спецслужб, которые при попустительстве берлинской полиции начали избивать демонстрантов, и полицейские подразделения, часть которых, казалось, были движимы какой-то скрытой готовностью к гражданской войне. 2 июня стало поворотным пунктом восстания, «событием, создавшим поколение». Однако, прежде всего, это ознаменовало момент, когда к доселе очень цивилизованным протестам добавился элемент насилия, который с тех пор сопровождал внутриполитические противостояния более десяти лет.

Как сам смертельный выстрел, так и попытки Сената и значительной части берлинских газет помешать выяснению обстоятельств смерти Онезорга вызвали почти шокирующий всплеск радикализации как среди сторонников, так и среди более отдаленных сочувствующих студенческому движению[33]. Критика политических и социальных условий в Западной Германии стала более острой, и студенческое движение теперь распространилось за пределы центров протеста на всю Германию. Демонстрации становились все более масштабными и громкими, а лозунги – все более радикальными. Объекты протеста также быстро расширялись – против бюрократии и капитала, против потребительского террора и войны во Вьетнаме, против отчуждения и репрессий, против Советского Союза и США, против фашизма и издательства «Шпрингер»: калейдоскоп притеснений, связанных смутным ощущением, что все взаимосвязано со всем. Для некоторых «лидеров» студенческого движения от возмущения по поводу «запрета на дискуссии» в университете до восприятия революционного кризиса в мировом масштабе зачастую был лишь небольшой шаг. Представление о том, что человек живет на этапе принятия всемирно-исторических решений и, возможно, находится в их центре, идея «исполненного момента, когда все сходится воедино, подхваченное мечтой о безусловном» придавала ситуации в центрах студенческих протестов оттенок неотложности и глобальной актуальности[34].

Это восприятие было доведено до крайности убийством Руди Дучке 11 апреля 1968 года. Почти никто из протестующих не верил, что преступник, молодой рабочий, близкий к Национально-демократической партии, был одиночкой. Скорее, убийство было поставлено в один ряд с убийствами Мартина Лютера Кинга 4 апреля в Мемфисе и Роберта Кеннеди 6 июня в Лос-Анджелесе. Этот международный расклад дал повод к возмущению, вспыхивавшему то тут, то там. Особый гнев студентов ФРГ сначала был направлен против издательства «Шпрингер», чья газета «Бильд» за несколько дней до убийства призвала арестовать «главарей» восстания («Нельзя оставлять всю грязную работу полиции и их водометам»). В дни после убийства во многих местах вспыхнули беспорядки; здания издательства «Шпрингер» подверглись нападению, а машины для доставки газет были подожжены[35].

Теперь дебаты о насилии и встречном насилии усилились во многих кругах студенческого движения. С одной стороны, их подпитывало чувство бессилия перед проявлением государственной власти, но еще больше – солидарность с революционными движениями в странах третьего мира. Протесты «левых» студентов были частью глобального движения угнетенных против угнетателей, нашедшего свое острое выражение в освободительных движениях и партизанских отрядах в странах третьего мира, о котором теперь можно услышать на съездах Социалистического союза немецких студентов. «Полное отождествление с необходимостью революционного терроризма и революционной борьбы в третьем мире, – заявил Руди Дучке уже в феврале 1968 года, следуя Герберту Маркузе, – является необходимым условием для освободительной борьбы борющихся народов и развития форм сопротивления в нашей стране, которые по сути своей носят насильственный характер без этого особого аспекта, дурного аспекта ненависти и революционного террора»[36]. Несмотря на сомнения, которые здесь можно уловить, это принесло свои плоды. В апреле 1968 года группа из берлинского СДС подожгла универмаг во Франкфурте в знак протеста против американских зажигательных бомб во Вьетнаме – это стало отправной точкой для терроризма более поздней «Фракции Красной армии». Другая группа людей, готовых применять насилие, назвала себя в честь символической даты эскалации: «Движение 2 июня». Как выяснилось позднее, но уже подозревалось в то время, эта группа, как и другие группы, получила взрывчатку и оружие от тайного агента Берлинского ведомства по защите конституции, задачей которого было преобразовать словесную готовность левых групп к насилию в реальное насилие, чтобы иметь возможность арестовать их. Ожидание насилия и готовность применить насилие форсируют друг друга – спираль преднамеренной эскалации[37].

В эти недели весной 1968 года движение протеста достигло своего пика. Через несколько недель после убийства Дучке и пасхальных беспорядков, 30 мая 1968 года, бундестаг принял законы о чрезвычайном положении – вопреки массовому сопротивлению противников чрезвычайного положения, которые созвали большой митинг в Бонне. Однако за это время отдельные положения были смягчены, а требования движения против чрезвычайных ситуаций в значительной степени учтены. Кроме того, профсоюзы дистанцировались от попытки оказать прямое давление на парламентариев в Бонне и не участвовали в демонстрациях в Бонне. Вместо этого они провели свой собственный митинг в Дортмунде. Больше не было союза между профсоюзами и левым протестным движением. Были приняты чрезвычайные законы; всеобщая забастовка не состоялась. Так и не начавшаяся революция завершилась.

Как в мемуарах, так и в исследованиях идут споры о том, ознаменовал ли 1969 год конец «1968-го» или же восстание продолжилось в измененной форме. Однако казалось очевидным, что предыдущая форма протестного движения подошла к концу. Вопрос о том, каким образом его следует продолжать, вызывал много споров среди приверженцев и сочувствующих. Приход к власти социал-либеральной коалиции во главе с канцлером Вилли Брандтом удовлетворил многие интересы внепарламентской оппозиции и студенческого движения, даже если не их радикальных лидеров, как политически, так и символически. Кроме того, возможности получения прямого влияния на действия правительства казались большими, чем когда-либо прежде. Таким образом, часть сторонников протестного движения, возможно, самая большая по численности, стекалась в устоявшиеся партии, прежде всего в СДПГ, где они вскоре сформировали влиятельное новое левое крыло с «Молодыми социалистами».

Вторая часть переориентировалась и стала значительно более радикальной. Поскольку спонтанное, антиавторитарное движение, казалось, потерпело неудачу, многие искали теоретические концепции для продолжения и расширения своего леворадикального активизма – и нашли их в ортодоксальных сценариях коммунистического движения. Это было парадоксально, поскольку одной из концептуальных инноваций студенческого движения был отказ от классовой борьбы и ориентированных на пролетарскую революцию политических проектов традиционных левых, которые так явно противоречили социальным, экономическим и культурным изменениям в западноевропейских странах и особенно в ФРГ. С другой стороны, ориентация на коммунизм советского или китайского образца также выражала необходимость максимального дистанцирования от политического настоящего в ФРГ. Многие из левых студентов оказались в быстро созданных маоистских коммунистических партиях или в недавно основанной Коммунистической партии Германии (КПГ), которая была лояльной к Москве и вскоре стала влиятельной в студенческой среде. То, что они в то же время осуждали свою собственную политическую отправную точку, а именно создание более демократических условий в ФРГ и во всем мире, было принято в расчет. Это не было специфически германским развитием, а вполне соответствовало таковому в большинстве других западных стран, прежде всего во Франции и Италии. Большевистский тон командования, быстро возникший в этих группах, пренебрежение, даже презрение к демократическим принципам, готовность к партийно-солдафонскому подчинению в централистических кадровых партиях и принятие политических теорий, таких как марксизм-ленинизм или маоизм, которые в Советском Союзе и Китае принесли с собой миллионы смертей и узников лагерей – все это, несомненно, является одной из самых бессмысленных тенденций в послевоенной истории как Западной Германии, так и Западной Европы. Долгосрочные последствия этой политической социализации в кадровых группах неокоммунистов, которая обычно длилась много лет, часто более десяти лет, для, предположительно, более чем пятидесяти тысяч преимущественно молодых людей с высшим образованием, сторонников и членов, до сих пор являются скорее предметом предположений, чем достоверного знания[38].

Однако поразительным здесь является то, что взгляды этих ортодоксальных левых теперь снова полностью соответствовали идеям рабочего класса и индустриализма и, подобно режимам социалистических стран, подтвердили господствующий консенсус о прогрессе и модернизации. Их представление о будущем было сформировано идеей индустриального массового труда, проблемы настоящего объяснялись по-марксистски фундаментальным противоречием между капиталом и трудом; все остальное считалось «вторичным противоречием». Эти идеи, хотя и в более реформаторской перспективе, нашли отклик и среди юных социалистов, влившихся в СДПГ. В этом отношении не совсем верно, когда иногда подчеркивают, что движение шестидесятников планировало «уход в открытое, иное будущее», чем то, «которое планировщики глобального управления хотели сделать постоянным и которое они отождествляли с прогрессом»[39].

Это больше относится к представлениям третьей группы студенческого движения, которая выступала против «потребительского террора» или за «сексуальное освобождение» и вместе с Маркузе пропагандировала социальные периферийные группы и интеллектуалов как двигатели протеста. Это направление доминировало в многочисленных независимых левых группах с 1969 года, которые часто представляли собой скорее «сцену», чем политически четко сформулированный лагерь. Именно здесь возникла «альтернативная среда», которая неуклонно расширялась в 1970‑х годах, достигла широкого влияния благодаря политическим кампаниям против спекуляции недвижимостью или позже против атомных электростанций и создала субкультурный альтернативный мир жилищных сообществ, ремесленных мастерских и пивных, который был в значительной степени закрыт от буржуазного мира. В этой среде возникли многие подходы более поздних так называемых «новых социальных движений», гражданских инициатив и групп самопомощи, самым важным из которых, несомненно, было феминистское движение[40].

Однако изначально гражданские инициативы были совершенно самостоятельным движением, независимым от Новых левых, которое с начала 1970‑х годов занималось в основном локальными специальными проблемами – например, проектами строительства дорог, нехваткой детских садов, промышленными зонами. По происхождению и облику они часто принадлежали к буржуазии, взглядов держались либеральных и не имели ничего общего с акциями левых студентов, кроме повышенного стремления к участию. С другой стороны, первое поколение студенческого движения было настроено враждебно по отношению к технике, тогда как левые утопии в большинстве своем были явно ориентированы на прогресс, в особенности на технический; здесь «новые левые» были вполне в духе старых. Поскольку современный капитализм скоро позволит работать всего несколько часов в день, поскольку современные офисные машины сделают ненужной работу секретарей, полагали они, царство необходимости скоро будет побеждено и можно будет полностью посвятить себя свержению всех сложившихся отношений. Связь с охраной окружающей среды и гражданскими инициативами возникла только в конце 1970‑х, когда ложные надежды революционного пролетариата окончательно лопнули.

Обобщающая классификация этого процесса, который варьируется от внепарламентской оппозиции, через «студенческое движение» до альтернативной среды, К-групп и терроризма, непроста из‑за его колеблющегося и противоречивого характера. С одной стороны, становится очевидным, что в конце 1950‑х и начале 1960‑х годов завершился не только этап экономической реконструкции. Тот факт, что протестные движения развивались в таких разных странах, как Франция и Западная Германия, Италия и Дания, Япония и США, Мексика и Великобритания, и наряду с национальными различиями демонстрировали многочисленные сходства и общие черты, очевидно, имеет более глубокие причины. Преодоление экономических последствий Второй мировой войны – одно из них, смягчение жесткой блоковой конфронтации – другое, смена поколений – третье. Все вместе указывает на то, что здесь завершилась фаза культурной ориентации на безопасность, власть, семью, мораль, авторитет и государство, что можно понимать как реакцию на экстремальный опыт перемен во время Второй мировой войны и в послевоенные годы. Однако возникшие политические и культурные выступы и наросты оказались настолько прочными, нелиберальные структуры настолько закрепились в соответствующей национальной специфике, что чем жестче были эти структуры, тем острее и радикальнее оказывалось ответное движение. Это является отправной точкой для процессов радикализации в протестных движениях. И здесь же кроется ответ на вопрос о противоречии между авторитарной революционной риторикой и либерализующим эффектом протестного движения.

Протестное движение в ФРГ способствовало ускорению и расширению ранее уже наметившихся изменений в сторону менее авторитарного, более либерального общества. В этом отношении оно было выражением основной общественной волны, которую можно проследить с конца 1950‑х до начала 1980‑х годов. Именно потому, что условия, против которых выступали, были настолько авторитарными и нелиберальными, дальнейшие, более радикальные шаги по их изменению казались необходимыми и оправданными. Здесь, как и почти во всех восстаниях современной эпохи, было дано начало напряжению и радикализации до окончательной неузнаваемости. Эти радикализации следует понимать как чрезмерные реакции на нехватку либерализма и современности, которые реально существовали, как перерастание в противоположную крайность. То, что это привело к особенно резким вспышкам в Западной Германии, Франции и Италии, даже к появлению радикальных левых террористических групп, не должно удивлять, учитывая антидемократические перегибы, которые здесь особенно бросаются в глаза – Гитлер, Петен, Муссолини.

Но различия также становятся заметными: в Италии и Франции классовые антагонизмы, а вместе с ними и политические разделительные линии на левых и правых были настолько выражены, что требования студентов могли сочетаться с требованиями революционных рабочих. В ФРГ, с ее традиционным корпоративизмом и менее острыми социальными расколами, не было никаких признаков этого отчасти потому, что Коммунистическая партия долгое время была запрещена, а ГДР стояла на пути идей «социализма с человеческим лицом» сильнее, чем где-либо еще.

В Западной Германии, однако, конфликты между государством и протестными движениями также можно рассматривать как процесс взаимной радикализации. С указанием на ожидаемое насилие со стороны протестующих атмосфера преувеличенной реакции возникла и среди государственных органов, что было особенно заметно в Берлине. В связи с этим был принят так называемый «Указ о радикалах» 1972 года. Чтобы предотвратить доступ представителей «новых левых» к государственной службе, было решено, что каждый кандидат будет проверяться Ведомством по охране конституции на предмет соответствия его взглядов основному закону. К началу 1980‑х годов это коснулось более миллиона человек, а число тех, кто был фактически исключен из государственной службы, составило около 1000 человек. «Указ о радикалах» был немецкой особенностью; ни в одной другой западной стране не было подобной процедуры, и, соответственно, он вызвал резкую критику и в других западных странах. В 1976 году федеральное правительство отказалось от этой процедуры, в то время как многие федеральные земли продолжали следовать этой практике до конца 1970‑х годов[41].

Для ФРГ, как и для большинства других западноевропейских стран, тем не менее верно, что процессы вестернизации и демократизации были ускорены и расширены в ходе этих споров 1960‑х годов. По словам историка Акселя Шильдта, протестное движение было «движущей и не знающей меры частью динамичной модернизации западногерманского общества и его политической культуры», оно привело к «делегитимации додемократических концепций власти и иерархии» и ускорило уже давно просматриваемые изменения в общественных ценностях. В этом отношении восстание «способствовало продвижению реформ под знаком революции».

Но не менее верно и то, что «1968 год» стал возможен потому, что ФРГ уже стала «более западной и либеральной с начала 1960‑х годов»[42]. Таким образом, для значительной части академической молодежи в 1970‑х годах восстание способствовало в то же время далеко идущему отчуждению, даже презрению к демократии и верховенству закона, в сочетании с принятием или даже восхищением чудовищными диктатурами и энтузиазмом к освободительным движениям, которые вскоре оказались ни либеральными, ни демократическими. Уравнение, согласно которому даже самые радикальные антилиберальные и антидемократические проявления «1968 года» тем не менее способствовали прогрессивной либерализации западногерманского общества, не работает, а оставляет противоречия и открытые вопросы.

Ведь, несмотря на «Указ о радикалах» и «запреты на профессию», демократия в ФРГ, которую левые студенты ругали как «просто институциональную», отличалась от статичной диктатуры в ГДР, неспособной к обучению, тем, что она смогла выдержать такую экстремальную ситуацию социальной напряженности, как в конце 1960‑х и начале 1970‑х годов, и впитать возникшие импульсы. Эта способность к изменениям обеспечила ее динамизм и легитимность, а с 1980‑х годов и постепенную реинтеграцию «людей шестьдесят восьмого года» в западногерманское общество, которое, однако, уже само отличалось от того, что было в начале 1960‑х годов.

Это было заметно и с другой стороны спектра: ввиду оттока части критически настроенной молодежи в левый радикализм значительная часть представителей консервативно и националистически настроенной буржуазии с конца 1960‑х годов перешла из позиции культурных критиков массовой демократии к роли защитников республики и связей с Западом против неокоммунистического вызова – процесс, историческое значение которого, безусловно, не уступает левому протестному движению.

ВООДУШЕВЛЕНИЕ ПЕРЕЗАГРУЗКИ

Тот факт, что смена правительства после выборов в бундестаг осенью 1969 года была воспринята многими как сенсация и подтверждение стабильности западногерманской демократии, показал, как мало в действительности она воспринималась как должное. Через 41 год после отставки Германа Мюллера канцлером был вновь избран социал-демократ Вилли Брандт, человек, который также олицетворял «другую» Германию благодаря своей личности и истории как эмигранта и противника Гитлера. Это было даже более символично, чем когда он был назначен министром иностранных дел тремя годами ранее. Ожидания, связанные с началом его правления, были гораздо выше, чем обычно бывает при смене правительства. Это воодушевление перезагрузки укрепило напористость нового правительства на несколько лет и облегчило ему осуществление огромной программы внутренних политических реформ и новой ориентации во внешней политике в очень короткие сроки. В огромной степени это восторженное настроение также заглушило умеренные голоса и критические возражения и тем самым заложило основу для разочарований, которые наступили, когда стало улетучиваться опьянение новым началом и начала перевешивать скучная повседневность прагматичных действий правительства.

Союз ХДС/ХСС добился на выборах лучшего результата, чем в 1961 году, – 46,1 процента – и считал себя настоящим победителем выборов. Еще долго после ночи выборов у него оставалось впечатление, что из‑за создания социал-либеральной коалиции произошла несправедливость, и потребовалось много времени после двадцати лет пребывания у власти, чтобы найти свою роль в качестве оппозиции. Национально-демократическая партия Германии, подъем которой в предыдущие годы вызывал наибольшую озабоченность в стране и во всем мире, осталась ниже пятипроцентной отметки и скатилась до уровня правых маргиналов. Преимущественно социал-либеральная СвДП упала с 9,5 до 5,8 процента. Но лозунгом их предвыборной кампании был «Мы разрываем старые связи», поэтому либералы под руководством своего нового лидера Шееля все же выбрали более рискованный союз с социал-демократами, который больше соответствовал их стремлению к независимому, ориентированному на реформы профилю, чем новой редакции коалиции с христианскими демократами. СДПГ действительно достигла своего лучшего результата в послевоенный период, более того, за всю свою историю, получив 42,7 процента. Но она не смогла достичь своей цели – стать самой сильной партией.

Тот факт, что большинство в новой коалиции было крайне ненадежным, вполне мог оказать стабилизирующее воздействие, особенно в отношении немецкого национального крыла СвДП, которое сначала неохотно поддерживало коалицию, а затем вышло из нее. Однако диапазон согласия между двумя партиями был достаточно широк и касался в основном двух областей: восточной и внутренней политики, а также «внутренних реформ», особенно в правовой системе. Расхождения между двумя коалиционными партиями существовали в основном в области экономической и социальной политики, хотя убежденность в эффективности централизованного государственного экономического планирования, развитая, прежде всего, Карлом Шиллером, разделялась обеими сторонами.

Воля к реформам, постулат демократизации, настроение прорыва и энтузиазм в отношении планирования были самыми важными чертами правительственной декларации Брандта от 28 октября 1969 года. Так сильно бросающееся в глаза с временной дистанции противоречие между провозглашением всеобъемлющей солидарной ответственности и участия граждан, с одной стороны, и не менее всесторонним расширением компетенции центрального планирования и контроля государства, с другой, было одной из отличительных черт этой программы, но редко таким образом рассматривалось в то время. Однако особенно запомнились те фразы, которые колебались между пафосом и скромностью и обозначали разрыв с авторитарными и антидемократическими традициями как символы нового начала: «Мы хотим отважиться на большую степень демократии», «безопасность может существовать только тогда, когда общество способно развиваться», «мы хотим создать общество, которое предоставляет больше свободы и требует большего соучастия в ответственности», «Школа нации – это образование», «Мы не ищем почитателей, нам нужны люди, которые критически мыслят», «Мы не избранные, а выбранные лица» и наконец: «Мы находимся не в конце пути нашей демократии, демократия только начинается»[43].

Последнее высказывание вызвало самую большую бурю негодования в бундестаге среди депутатов от ХДС/ХСС, которые увидели в нем оценку возглавляемой ими последние двадцать лет республики как еще не по-настоящему демократической. И действительно, в коалиции, включая самого Брандта, укрепилось убеждение, что союз ХДС/ХСС понимает демократию скорее как общность правил в сфере государственных дел, чем как принцип, определяющий общество в целом. В последующие годы эта проблема снова и снова становилась предметом споров. Однако в контексте правительственной декларации постулат Брандта о том, что «демократия только начинается», относился прежде всего к критическим возражениям слева, например со стороны Ханса Магнуса Энценсбергера, поэта радикальных левых, который написал в английской газете: «Конец второй германской демократии, возможно, близок»[44]. Напротив, Брандт хотел дать понять как внутри страны, так и за ее пределами, что он хочет подхватить и продолжить демократические импульсы студенческого восстания, но строго отвергает возникающее там разочарование в демократии.

ВОСТОЧНАЯ ПОЛИТИКА

Однако в первые три года правления Брандта – Шееля внимание западногерманской и международной общественности было сосредоточено не столько на «внутренних политических реформах», сколько на «Новой восточной политике». В Бонне всегда считали, что прогресс в разрядке зависит от прогресса в политике Германии. Германский вопрос превыше всего – таков был руководящий принцип. Однако из‑за обострения холодной войны в 1960‑х годах, основными событиями которой стали Куба и Вьетнам, повестка дня великих держав оторвалась от фиксации на германском вопросе и стала искать способы избежать открытого конфликта. Договор о нераспространении ядерного оружия стал первым важным шагом в этом процессе. Учитывая советскую политику насилия в 1950‑х годах, отказ Западной Германии признать разделение Германии обладал определенной моральной легитимностью. Однако в течение 1960‑х годов она превратилась в тревожный анахронизм. Если Боннская республика хотела вернуть себе гибкость внешней политики и подтянуться к консенсусу западных союзников по разрядке, она должна была изменить очередность действий: сначала прогресс в политике разрядки, а затем надежда на улучшение германского вопроса – такова была отправная точка Новой восточной политики[45]. Соответственно, целью западногерманского правительства на переговорах, начавшихся в декабре 1969 года, была бартерная сделка: в обмен на гарантии западных границ Польши и Чехословакии и фактическое признание ГДР оно хотело получить статус Западного Берлина, а также заметные льготы для населения ГДР. В то же время, однако, оно хотело – более того, оно должно было обеспечить – сохранение возможности будущего воссоединения двух германских государств.

Этого можно было достичь только путем переговоров с советским руководством; переговоры с ГДР, Польшей и ЧССР были осмысленными и перспективными только после заключения соглашения с Москвой. Ситуация была благоприятной, так как Советский Союз, в связи с обострением конфликта с Китаем, настаивал на урегулировании проблемы на Западе и, казалось, был готов пойти на определенные уступки в ответ. Кроме того, Советский Союз, как и другие страны Восточного блока, в 1960‑х годах настолько утратил позиции в экономическом соревновании с западными странами, что активизация экономических отношений с Западом, особенно с ФРГ, была приоритетной задачей. Это улучшило переговорную позицию правительства Брандта – Шееля, которому в противном случае было особо нечего положить на чашу весов.

На первых переговорах, которые проводили сначала эмиссар Брандта Эгон Бар, а затем министр иностранных дел Вальтер Шеель в Москве, советская сторона представила свои максимальные позиции: признание ГДР по международному праву, отказ от воссоединения на постоянной основе и неизменность границ, как внутригерманской, так и по Одеру-Нейсе. На этой основе ФРГ должна была заключить соответствующие договоры с Польшей, ГДР и ЧССР, а на третьем этапе конференция по европейской безопасности, проведения которой давно требовал Советский Союз, должна была окончательно утвердить сложившийся после окончания войны баланс сил и территориальные положения.

Однако западногерманская сторона добилась некоторых важных изменений. Во-первых, договоры с Москвой, Варшавой и Прагой были связаны с соглашением о статусе Берлина, заключенным четырьмя державами-победителями. Это предусматривало сохранение ответственности четырех держав за Берлин и подтверждало, что Западный Берлин все еще не является частью ФРГ в соответствии с международным правом. В то же время, однако, соглашение предусматривало облегчение доступа в Берлин, более широкие правила посещения и сохранение федерального присутствия. С учетом эскалации предыдущих лет, когда Берлин всегда находился в центре холодной войны, это были важные достижения, которые также значительно сузили возможности ГДР для вмешательства. Во-вторых, в ходе московских переговоров «неизменность» границ превратилась в «целостность» границ. Это оставляло открытой перспективу консенсусного изменения – и, таким образом, по крайней мере, возможность устранения внутригерманской границы после сближения или объединения двух германских государств.

Самым сложным оказалось совместить признание ГДР со стороны ФРГ, как бы оно ни было сформулировано, с постулатом воссоединения, закрепленным в конституции. Брандт занял четкую позицию по этому вопросу в своей правительственной декларации. Хотя он прямо говорил о «двух государствах в Германии», он подчеркнул: «Вопрос о международно-правовом признании ГДР со стороны Федерального правительства рассматриваться не будет. Даже если на территории Германии и существуют два государства, то друг для друга они не являются заграницей. Их взаимоотношения носят особый характер»[46]. И здесь советское правительство пошло навстречу западногерманской стороне. В «Письме о германском единстве» правительство Германии заявило, что положения договора не противоречат усилиям ФРГ «по достижению состояния мира в Европе, в котором германский народ при свободном самоопределении восстановит свое единство»[47]. Приняв это письмо, советская сторона, по крайней мере, признала наличие разногласий между двумя сторонами по этому вопросу. «Признание нерушимости границ без окончательного отказа от воссоединения» – такова была суть Московского договора, который в этом отношении в решающих пунктах предрешил последующие соглашения[48]. И следовательно, бундестаг не утверждал германо-советский договор до тех пор, пока не были завершены соглашения с Польшей и ГДР, а также переговоры в Берлине.

Уже на переговорах с Польшей оказалось, что эти предварительные условия имеют далеко идущие последствия. Признание границы по Одеру и Нейсе, самая важная цель польской стороны, не вызвало разногласий у федерального правительства, несмотря на все протесты ассоциаций перемещенных лиц и правого крыла ХДС/ХСС против «отказа» и «предательства». Однако польская сторона хотела, чтобы это признание было гарантировано как обязательное даже для воссоединенной Германии. Правительство Германии, однако, отказалось: оно не могло сделать такое заявление, во-первых, из‑за оговорки о четырех державах для всей Германии, а во-вторых, потому что оно не могло говорить от имени всей Германии. Тем не менее договор был заключен, но разногласия не были полностью устранены. Двадцать лет спустя, во время переговоров «два плюс четыре» весной 1990 года, эта проблема вновь приобрела острый характер, когда канцлер Германии Коль был готов согласиться на признание границы по Одеру и Нейсе объединенной Германией только под давлением западных держав.

Однако самым ярким моментом поездки Вилли Брандта в Варшаву для подписания договора 7 декабря 1970 года стало его коленопреклонение перед памятником погибшим во время восстания в Варшавском гетто в 1943 году – молчаливый жест смирения, который, как никакой другой, был воспринят во всем мире как признание вины Германии и мольба о прощении. Коленопреклонение Брандта также привлекло большое внимание в Польше. Но эхо не было исключительно положительным, потому что Брандт преклонил колени перед памятником польским евреям, а не перед памятником Варшавскому восстанию 1944 года. При таком прочтении признание Брандтом своей вины относилось к убийству евреев, а не к более чем двум миллионам поляков-неевреев, погибших под германской оккупацией. Это вызвало критику[49]. Отношения между ФРГ и Польшей оставались сложными даже после заключения германо-польского договора. Например, польское правительство изначально не хотело разрешить немцам, проживающим в их стране, выехать в ФРГ, что, собственно, и ожидалось в качестве польского контрпредложения за признание границы. Недоверие поляков к немцам не рассеялось и сохранилось после падения коммунистического режима в 1990 году.

Наконец, даже в Пражском договоре от декабря 1973 года, краеугольном камне договоров с Восточной Европой, признание послевоенных границ не было настоящей проблемой. Основным предметом спора здесь была интерпретация Мюнхенского соглашения 1938 года, которое чешское правительство считало «недействительным с самого начала», в то время как германское правительство просто признало, что только текущее соглашение недействительно. Главным вопросом здесь были отчужденные права собственности примерно трех миллионов немцев, переселенных чехословацким правительством после 1945 года с территории, ранее известной как «Судетская область». Если Мюнхенское соглашение считалось «недействительным с самого начала», то в 1945 году «судетские немцы» считались чешскими гражданами, а лишение их имущества Чехословакией, таким образом, было внутриполитическим делом ЧССР. В противном случае речь шла о лишении прав собственности иностранных граждан, из чего могли вытекать требования о реституции со стороны «судетских немцев». В итоге обе стороны согласились считать Мюнхенское соглашение «ничтожным», а спорные вопросы были исключены. В Пражском договоре, подписанном 11 декабря 1973 года, оба государства отказались от всех территориальных претензий и договорились о целостности общей границы. Однако вопрос о законности высылки и экспроприации «судетских немцев» оставался предметом разногласий между двумя странами[50].

Переговоры между ФРГ и ГДР были еще более сложными. Весной 1970 года уже состоялись две встречи между Вилли Брандтом и Вилли Штофом, председателем правительства ГДР, за которыми немцы с обеих сторон следили по телевидению, затаив дыхание. Тот факт, что под окнами гостиничного номера Брандта в Эрфурте собралась толпа, чтобы поддержать канцлера ФРГ, был не чем иным, как публичным унижением для правительства ГДР. И эта встреча, и последовавшая через несколько недель встреча в Касселе прошли в ледяной атмосфере и безрезультатно. Обе стороны согласились дождаться результатов московских и берлинских переговоров, прежде чем проводить дальнейшие переговоры. Однако после того как Советский Союз пошел навстречу идеям ФРГ по берлинскому вопросу и по вопросу о варианте воссоединения, у правительства ГДР в свете этих договоренностей не было возможности отыграть назад. Ему пришлось отказаться от цели переговоров – уступки ФРГ только в обмен на полное признание, то есть признание по международному праву. Вместо этого формула признания, согласованная после долгих переговоров в «Договоре об основах отношений», соответствовала компромиссному решению, ранее согласованному в Москве: ФРГ признавала существование ГДР и гарантировала целостность ее границ, но выполняла это признание не полностью в смысле международного права. Собственное гражданство ГДР до 1989 года не признавалось. Таким образом, хотя официальные представители соответствующего другого государства проживали в обеих столицах, посольства не создавались, а учреждались «постоянные представительства»[51].

Таким образом, итоги переговоров оказались неоднозначными для обоих государств. ГДР добилась признания только второго сорта по отношению к ФРГ, но в международном контексте новый статус ГДР как равноправного второго германского государства наряду с ФРГ был неоспорим и подтверждался тем, что и ГДР, и ФРГ стали членами Организации Объединенных Наций. Федеральное правительство отказалось от претензий на единоличное представительство и де-факто признало ГДР, но заявило о своем варианте воссоединения, а также об оговорке, что отношения между двумя германскими государствами носят «особый характер».

Теперь федеральное правительство ожидало от стороны ГДР ответных действий, а именно «нормализации» отношений и, в частности, послаблений для населения ГДР. Разумеется, еще до подписания «Договора об основах отношений» были заключены различные соглашения о почтовом сообщении, улучшенных правилах посещения для западных берлинцев и транзитных перевозках. И еще до заключения «Договора об основах отношений» правительство ГДР объявило амнистию для многочисленных заключенных, которые были отпущены в ФРГ. Но правительство Восточного Берлина не пошло на уступки ни в вопросе воссоединения семей, ни в вопросе частного перемещения товаров или разрешений на поездки для граждан ГДР. Более того, после подписания договора оно ужесточило свой тон и отношение к федеральному правительству – хотя бы для того, чтобы развеять советские опасения относительно слишком далеко идущего сближения между двумя германскими государствами, но еще больше для того, чтобы противостоять возникшим в собственной стране ожиданиям, что договор с ФРГ теперь быстро улучшит условия жизни граждан ГДР. Эта «эскалация разграничения» разрушила все надежды на длительное ослабление напряженности в отношениях между двумя германскими государствами[52].

Однако внутриполитическая сторона социал-либеральной Восточной политики была не менее впечатляющей, чем сами переговоры по договору. Критика договоров с Восточной Европой со стороны союза ХДС/ХСС была чрезвычайно жесткой, и в период с 1969 по 1973 год правительство неоднократно сталкивалось с массовыми обвинениями в том, что оно безрассудно сдает германские правовые позиции или даже участвует в «национальной распродаже». Не помогло и то, что Брандт неоднократно и справедливо подчеркивал, что договоры не отдают ничего, что не было бы давно потеряно. Однако позиция союза ХДС/ХСС по этому вопросу не была единодушной. Либеральное крыло одобряло основную направленность социал-либеральной Восточной политики, но критиковало отдельные упущения или формулировки. Национально-консервативная группа, особенно ХСС вокруг Франца Йозефа Штрауса, полностью отвергла договоры. Большинство колебалось. С одной стороны, они не видели альтернативы урегулированию с Востоком, с другой стороны, цена, которую пришлось бы за это заплатить, – признание ГДР и границы по Одеру и Нейсе – была для них слишком высока.

Противостояние между правительством и оппозицией усилилось, когда канцлеру Германии в 1971 году была присуждена Нобелевская премия мира за его политику примирения с Востоком, тем самым продемонстрировав международную изоляцию германских противников Восточной политики. Когда германское националистическое крыло СвДП откололось от коалиции после того, как стало известно о Московских соглашениях, и было потеряно незначительное правительственное большинство, ХДС/ХСС попытались свергнуть канцлера с помощью конструктивного вотума недоверия 27 апреля 1972 года. Это не удалось, хотя и несколько непрозрачным образом. По всей видимости, с обеих сторон были значительные суммы денег, чтобы убедить сомневающихся рядовых членов остаться или перейти на другую сторону. Правительство, со своей стороны, назначило досрочные выборы на ноябрь 1972 года после неудачной попытки свержения канцлера.

Помимо партийных разногласий, споры по поводу Восточной политики также привели к поляризации и политизации в общественной сфере, чего раньше не наблюдалось в ФРГ. Тенденция к общественной и даже партийно-политической активности проявилась уже в 1960‑х годах, например в инициативах социал-демократических избирателей, приобрела еще большее значение в ходе студенческих волнений и теперь достигла кульминации. То, что споры вокруг Восточной политики достигли такой кульминации, неудивительно, поскольку речь шла не о коррекции внешнеполитического курса, а об одном из основных вопросов германской политики и идентичности в XX веке, а именно об отношении немцев к нации[53].

Радикальный национализм, возникший в конце XIX века, был охарактеризован в первую очередь как компенсация недостатка традиции национального единства в Германии, принявшая преувеличенные и навязчивые формы после Первой мировой войны как реакция на слабость, а не силу германского национального государства – вплоть до нацистского, которое в конечном итоге даже разрушило само германское национальное государство. Тем не менее приверженность германской нации как несомненному, непререкаемому образованию после Второй мировой войны прочно вошла в сознание значительной части населения, причем далеко не только сторонников нацистского режима. Это проявилось не в последнюю очередь в строгой ориентации СДПГ после 1945 года на национальное единство и воссоединение – и в еще большей степени это было заметно среди националистической консервативной буржуазии. Однако своей политикой интеграции в Западный мир Аденауэр изменил иерархию ценностей – его кредо было теперь не «национальное единство превыше всего», а «сначала свобода, потом единство». А поскольку речь шла о свободе западных немцев от коммунизма, то за Аденауэром пошла и национально-консервативная часть западных немцев, за исключением небольших групп.

Этот отказ от национального единства как непосредственной практической политической цели компенсировался все более громким требованием воссоединения, и, вероятно, это единство никогда не ощущалось так сильно, как в момент его насильственного разрушения в результате строительства стены летом 1961 года. Даже в конце 1960‑х годов личные и не в последнюю очередь родственные связи с бывшей «Восточной зоной» все еще сохранялись, и единство германской нации имело большое значение для значительной части немецких граждан. Тем временем, однако, эти связи были ослаблены – привыканием к разделению, обширной, особенно культурной вестернизацией и, не в последнюю очередь, ростом нового поколения, которое уже не росло с привязанностью к нации. Кроме того, западногерманская «политика силы» превратилась в политику слабости перед лицом властно-политических реалий в международном контексте и теряла сторонников даже в консервативном лагере.

В споре о Восточной политике нового правительства, прощание с привязанностью к нации как к своей собственной, возможно, высшей ценности, также было предметом переговоров. Этим объясняется иногда ранящая острота споров, а также откол правого крыла коалиции[54].

Однако тот факт, что союз ХДС/ХСС в конечном итоге допустил принятие Московского и Варшавского договоров 17 мая 1972 года, несколько контрастировал с теми усилиями, которые он ранее затратил на кампанию против Восточной политики. С другой стороны, нельзя не отметить, что его упорное отстаивание возможности воссоединения сыграло важную роль в ужесточении позиции правительства по этому вопросу и в достижении успеха, например Письмо о германском единстве. Эта позиция была подтверждена Федеральным конституционным судом в июле 1973 года: считая, что «Договор об основах отношений» соответствует конституции, он в то же время подчеркнул закрепленную в Основном законе цель воссоединения. Это исключало признание ГДР по международному праву, а также гражданство ГДР.

Тот факт, что спор по восточным договорам не обострился после их принятия и что ХДС/ХСС, наконец, сделали урегулирование с Востоком основой своей политики, был, однако, не в последнюю очередь результатом выборов в бундестаг 19 ноября 1972 года. Обе стороны превратили их в плебисцит по Восточной политике, и народ принял решение: при явке избирателей в 91,1 процента, самой высокой в истории Германии, СДПГ получила 45,8 процента, СвДП – 8,4, а ХДС/ХСС – 44,9 процента – явная победа правящей коалиции, которая теперь могла продолжать управлять страной, имея уверенное большинство. В международном контексте, с другой стороны, важный, возможно, самый важный камень преткновения на пути к нормализации отношений между двумя мировыми лагерями был устранен Восточными договорами. Несмотря на продолжающиеся прокси-войны на периферии – прежде всего во Вьетнаме, а вскоре также в Африке и Латинской Америке, – теперь казалось возможным превратить Европу в зону мирного сотрудничества, как только будет снята напряженность в отношении Берлина, двух германских земель и западных территорий Польши. Конечно, разделение Германии было не только подтверждено, но и объявлено необходимым условием разрядки не только потому, что границы зон влияния великих держав были четко очерчены, но и потому, что от постоянно разделенной Германии нельзя было ожидать стремления к доминированию.

ВНУТРЕННИЕ РЕФОРМЫ

Внутренние реформы заняли наибольшее место в правительственном заявлении Брандта. Это был огромный список отдельных мероприятий, который свидетельствовал о всеобъемлющей воле нового правительства к изменению и обустройству страны, особенно социал-демократов. Действительно, многие из этих реформ восходили к инициативам или предварительной работе Большой коалиции, но, в отличие от ХДС/ХСС, подчеркнул Брандт в программном документе от 1969 года, СДПГ имела «общую демократическую и социальную концепцию того, как, оптимально соблюдая интересы личности и отдельных слоев народа, можно тем не менее изменить и улучшить демократическое общество в интересах целого, как можно адаптировать его к структурным изменениям и достичь высокой степени способности к технической модернизации и интеллектуальному обновлению»[55]. Это видение общества, которое можно кардинально улучшить в течение нескольких лет, несомненно, обладало большой притягательной и мотивационной силой, тем более что тормозящие силы рыночной экономики, подверженной кризисам, казалось, были устранены доказанной эффективностью шиллеровского глобального управления. По словам Шиллера, проектные рамки на ближайшее десятилетие лежат между 3,5 и 4 процентами роста как нижний вариант и 4,5–5 процентами как верхняя планка. В любом случае можно было исходить из того, что в ближайшие десять лет «годовой национальный доход на душу населения увеличится на 50–60 процентов»[56]. С учетом таких прогнозов финансирование даже требующих больших затрат реформ, очевидно, не будет представлять никаких трудностей.

В правовых реформах наиболее четко прослеживалась преемственность предыдущему правительству. Уголовное право, включая совокупность уголовно-правовых норм, предусматривающих ответственность за половое преступление, было еще более либерализовано; в брачном и семейном праве был еще более расширен принцип гендерного равенства; в бракоразводном праве принцип развода заменил устаревшие представления о виновности одного или другого супруга[57]. В социальной политике, с другой стороны, речь шла не столько о новых концепциях, сколько о расширении пособий. Осенью 1972 года, во время избирательной кампании в бундестаг, был принят закон о пенсионной реформе. Он предусматривал комплексное улучшение пособий и введение гибкого пенсионного возраста – на основе модельных расчетов, которые предсказывали профицит пенсионного фонда в размере почти 200 миллиардов марок в течение следующих 15 лет благодаря предполагаемому устойчивому экономическому росту. «Повышение пенсий и гибкий пенсионный возраст, – заметил Гельмут Шмидт на партийном съезде СДПГ в 1972 году, – основаны на предположении, что в ближайшие 10, в ближайшие 20 лет будет проводиться социал-демократическая политика полной занятости и что все активные работники будут также платить взносы на социальное страхование, как и работодатели. А ведь именно это и произойдет». Учитывая такую уверенность, неудивительно, что период правления Брандта – Шееля стал «фазой наибольшего ускорения расширения государства всеобщего благосостояния»[58]. Увеличение социального бюджета в среднем составляло 9,5 процента в год в период с 1961 по 1969 год и 14 процентов в период с 1970 по 1975 год. За эти годы социальные расходы выросли с 174,7 до 334,1 миллиарда марок, а доля социальных расходов в валовом национальном продукте увеличилась с 25,5 до 33,4 процента[59].

Но и совершенно новые области теперь стали предметом политического проектирования и компетенцией государственного управления – была принята программа территориального планирования всей республики, которая должна была способствовать созданию единых условий жизни в стране и которая предполагала длительное вмешательство во внешнее обустройство, прежде всего, сельских регионов. Закон о содействии городскому строительству упростил муниципалитетам санацию обветшалых городских районов (и ввел участие граждан, которых это коснулось); однако он также создал основу для масштабного разрушения выросших центров городов. Совершенно новым было понятие окружающей среды как предмета систематической политики правительства. Первые законы и «Экстренная программа защиты окружающей среды» очертили область политики, важность которой в то время едва ли была признана общественностью. Однако пионером в этой области была СвДП, которая в своих «Фрайбургских тезисах» 1971 года уже требовала основного права «на достойное существование» и защиты государством естественных основ жизни. Однако первоначально экологическая политика не имела широкого влияния[60].

Большинство этих реформ было поддержано оппозицией с некоторыми различиями в деталях. Основные споры по поводу политики реформ происходили в других сферах, особенно в области образования, абортов и участия в принятии решений. В образовательной политике до конца 1960‑х годов существовал широкий консенсус относительно необходимости повышения стандартов образования, выравнивания социального, гендерного и конфессионального неравенства и расширения университетов и колледжей. С 1965 по 1973 год расходы федерального правительства, правительств земель и общин на образование увеличились почти в три раза – с 15,7 миллиарда марок до почти 45 миллиардов марок. Министры образования и культуры земель также согласовали новую структуру старшей ступени гимназии, в соответствии с которой обучение с 11‑го по 13‑й класс гимназии теперь проводилось не в классах, а на курсах семинарского типа. Однако, когда к власти пришла социал-либеральная коалиция, консенсус по вопросам образовательной политики начал распадаться. В связи со значительным увеличением числа выпускников и студентов средних школ многие родители, особенно из среднего класса, беспокоились об уровне образования в гимназиях и университетах, а также об эксклюзивности статуса выпускников. Реорганизация гимназии, например, означала также прощание с обязательным характером неогуманистического образовательного канона времен около 1900 года и, таким образом, с символом буржуазного отличия. Несмотря на все политические потрясения и модернизационную динамику века, знание того, что такое ablativus absolutus, всегда оставалось отличительным признаком образованных людей. Однако теперь это отпало, поскольку для социал-демократов образовательная политика была в первую очередь инструментом для улучшения социального равенства возможностей. «Равенство» против «достижений» – так можно обозначить первые линии ожесточенных споров о политике в области образования.

Они достигли первой кульминации во время дебатов о «Рамочных рекомендациях по изучению обществознания» в школах Гессена. В них «самоопределение и участие в принятии решений» были сформулированы как основная цель обучения, но при этом подчеркивалось, что реального участия в процессах принятия социальных решений можно достичь только путем устранения неравенства жизненных возможностей. Поэтому политическое образование должно стать инструментом социальных изменений. Буря негодования, которую вызвали эти проекты, поставила политику социал-демократов в области образования в целом под подозрение в идеологизации. Их усилия по ликвидации трехсторонней школьной системы и превращению общеобразовательной школы в стандартную школу были встречены протестом не только со стороны земель, управляемых ХДС/ХСС, но и со стороны родительских ассоциаций, не имеющих партийной политической принадлежности. В конечном итоге ни общеобразовательная школа как регулярная школа, ни трехсторонний паритет в университетских комитетах не были приняты. Попытки социал-либерального федерального правительства усилить централизацию образовательной политики и оттеснить образовательный суверенитет земель также не увенчались успехом, поэтому отдельные земли проводили разную образовательную политику в зависимости от цвета правительственного большинства. Возникшая в результате этого дивергенция германского школьного и университетского ландшафта вызвала всеобщее сожаление. Однако это также привело к новому разнообразию и конкуренции между системами, что имело не только негативные последствия. В любом случае политика в области образования оставалась одной из самых противоречивых и поляризующих сфер внутренних политических дебатов на протяжении десятилетий[61].

Планируемое новое регулирование запрета на аборты также стало предметом разногласий. Здесь столкнулись две непримиримые позиции: женское движение, которое образовалось не в последнюю очередь благодаря этому вопросу, отстаивало право женщины на самоопределение, в то время как католическая церковь настаивала на том, что «аборт – это убийство человеческой жизни и поэтому морально предосудительно»[62]. Политические дебаты, включая парламентские, перемещались между этими двумя полюсами. Однако то, что регулирование абортов необходимо реформировать, в принципе, не вызывало сомнений, хотя бы потому, что количество абортов оценивалось от полумиллиона до миллиона в год. Однако постановление о сроках, предложенное большинством коалиции, согласно которому аборт оставался безнаказанным до двенадцатой недели беременности, было отклонено Федеральным конституционным судом как неконституционное. Наконец, была принята модель «показаний», которая разрешала аборты при определенных условиях. Однако, в отличие от, например, США, споры вокруг параграфа 218 через несколько лет стали менее острыми, поскольку достигнутый компромисс мог трактоваться гибко и встретил более широкое одобрение.

Третьим, особенно горячо обсуждаемым проектом реформы было участие работников в управлении предприятиями. «Демократизация экономики» была одной из главных целей профсоюзов на протяжении десятилетий, поэтому они всеми силами добивались равного представительства в наблюдательных советах, как это было согласовано в 1951 году в Законе об участии работников в управлении предприятиями горной и металлургической промышленности, который теперь стал обязательным для всех крупных компаний. Объединения работодателей не менее энергично выступили против этого, а в рамках коалиции они нашли поддержку у СвДП. Таким образом, закон, принятый в 1976 году после долгих лет «перетягивания каната», снова стал компромиссом: в наблюдательных советах крупных компаний представители работодателей и работников сидели напротив друг друга в равном количестве, но в число работников также входили более тесно связанные с работодателем руководящие сотрудники и, кроме того, председатель получал двойное количество голосов в тупиковых ситуациях, так что в случае конфликта преимущество было на стороне работодателя. Ни профсоюзы, ни работодатели не были удовлетворены этим соглашением. Однако жалоба работодателей на это постановление была отклонена в 1979 году Федеральным конституционным судом, который все больше входил в роль внепарламентского посреднического органа для улаживания конфликтов[63].

Участие работников в управлении предприятиями, столь горячо обсуждавшееся в начале 1970‑х годов, в последующие годы исчезло из заголовков газет. Сильнее чем в других странах, корпоративизм и совместное управление были специфическими чертами германской экономики с первых лет Веймарской республики, но это не привело к существенным недостаткам, как подчеркнул Федеральный конституционный суд. Напротив, по мнению историка экономики Вернера Абельсхаузера, совместное определение свело к минимуму экономические конфликты и связанные с ними издержки в немецкой экономике и помогло обеспечить «сохранение основных черт немецкого производственного режима при всех политических катастрофах»[64].

Баланс политики социал-либеральных реформ имел как светлые, так и темные стороны. С одной стороны, были продолжены и реализованы многочисленные проекты, которые изменили страну – либерализовали, демократизировали, модернизировали. Однако, как отметил в 1979 году социолог М. Райнер Лепсиус, они во многом «соответствовали общему направлению развития других европейских обществ» и были скорее «догоняющим процессом, чем инновацией» в международном сравнении[65].

С другой стороны, многочисленные реформы правительства Брандта – Шееля также привели к значительному увеличению интенсивности регулирования со стороны государства. Здесь изменение и улучшение общества всегда означало вмешательство и формирование со стороны государственных институтов, будь то образовательная политика, землеустройство или кодекс предприятий. Такое расширение государственных полномочий вряд ли можно было обратить вспять, и оно явно противоречило постулату правительства о соучастии. Однако, прежде всего, социал-либеральная политика реформ привела к исторически уникальному расширению социальных выплат в течение нескольких лет. Она основывалась на экономических прогнозах, которые, как правило, не признавали экономические кризисы, и отделяла социальный бюджет от экономического роста. И то и другое оказалось тяжелым бременем в долгосрочной перспективе.

ГЕРМАНИЯ КАК ОБРАЗЦОВАЯ СТРАНА

Во многих отношениях 1972 год стал высшей точкой и поворотным пунктом социал-либеральных успехов и связанного с ними оптимизма по поводу прогресса. Реализация Восточных договоров шла параллельно с подписанием первого соглашения ОСВ между двумя сверхдержавами, направленного на сдерживание гонки ядерных вооружений. И то и другое подпитывало уверенность в том, что холодная война и ядерная гонка скоро закончатся, как и проблемы между двумя германскими государствами. С 1968 года экономика достигла с более чем четырьмя процентами в год огромных темпов роста. Большая часть внутренних реформ, включая пенсионную реформу, уже была проведена. Нобелевская премия мира, присужденная Вилли Брандту в 1971 году, ознаменовала растущую репутацию республики во внешней политике, а Нобелевская премия по литературе, присужденная явно левому католическому писателю Генриху Бёллю годом позже, усилила это впечатление. Явная победа коалиции на выборах в бундестаг в 1972 году подтвердила выбранное направление. Считалось, что ФРГ стала особенно успешным и современным обществом, в котором благодаря устойчивому экономическому росту и обширной сети социальных услуг сложилось уникальное сочетание динамизма и безопасности. Более того, сложилось общество, которое освободилось от наследия нацистского государства и открылось демократической культуре Запада и которое теперь также распространяло образ новой, либеральной Германии по всему миру.

Это новое самопозиционирование нашло свое наиболее яркое выражение на Олимпийских играх в Мюнхене летом 1972 года. Полная противоположность играм 1936 года – игры должны были представить миру современную Западную Германию – веселую, светлую, молодую, открытую миру, умеренную, благовоспитанную: музыка в стиле свинг вместо военных оркестров, никаких мускулистых тел в стиле Рифеншталь в качестве рекламных символов, только палитра пастельных тонов и суперсовременный олимпийский стадион с филигранно изогнутой тентовой крышей, ставший архитектурной иконой социал-либеральной эпохи. Этот яркий праздник прогресса был внезапно нарушен террористической атакой палестинской группировки «Черный сентябрь», в результате которой погибли девять израильских спортсменов. Этот теракт часто рассматривался как предвестие кризисов и проблем следующего десятилетия. Но Мюнхенские игры тем не менее остались в памяти людей как символ современной, очищенной Германии, которой немцы снова могли гордиться[66]. С лозунгом «Немцы, мы можем гордиться своей страной!» СДПГ вступила и в предвыборную кампанию в бундестаг осенью 1972 года. Из-за своего национального привкуса он казался не бесспорным. На место традиционного национализма была предложена постнационалистическая идентификация с ФРГ как c «модерной» страной, что означало экономически успешное, социально справедливое и образцово демократическое общество, которое усвоило уроки прошлого.

Однако в лозунге «Германия – образцовая страна», который СДПГ сделала своим предвыборным лозунгом четыре года спустя, стало ясно, что критической точкой отсчета было не наследие национал-социализма, а нечто большее. Сложившийся в ФРГ ансамбль из экономического роста, социальной политики, либеральных правовых реформ, культурной открытости, восточно-политического соглашения и европейской интеграции, рассматривался скорее как убедительный ответ на те проблемы, которые сотрясали Германию и индустриальный мир с начала века. В этом заключалась перспектива лозунга «Германия – образцовая страна» и заложенного в нем видения будущего, и это касалось не только ФРГ, как отметил Гельмут Шмидт: «Многое из нашей совместной работы по восстановлению является образцовым. Возможно, даже может служить примером для других»[67]. Национальный и социальный вопрос, споры о политическом и экономическом устройстве, о культурной ориентации и внешних конфликтах в Европе – все это казалось решенным. Продолжавшаяся десятилетиями борьба за надлежащий порядок в индустриальном мире – казалось, была завершена.

Часть пятая: 1973–2000 годы

17. КРИЗИС И СТРУКТУРНАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ

КОНЕЦ БРЕТТОН-ВУДСКОЙ СИСТЕМЫ И ПЕРВЫЙ НЕФТЯНОЙ КРИЗИС

Прошло меньше года, прежде чем прогрессивная эйфория 1972 года превратилась в сомнения и ощущение кризиса. После двадцати лет роста и процветания, впервые за послевоенный период, во всех странах Западной Европы, включая ФРГ, начался затяжной экономический кризис. Он изменил не только экономическое и социальное положение республики, но и культуру, стиль жизни и даже внешнеполитический курс страны. В то же время идея всеобъемлющего политического контроля над экономикой оказалась иллюзией. Ни о каком активном, даже «научно обоснованном» управлении национальной экономикой речи уже не шло. Вместо этого политика была вынуждена реагировать краткосрочным кризисным управлением на события, которых она не ожидала и на которые не было ответов в богатом опыте последних восьмидесяти лет.

Эта ситуация ассоциируется в первую очередь с разрушительными последствиями двух «нефтяных кризисов» 1973–1975 и 1980–1982 годов. Но на самом деле это был кризисный процесс трансформации, происходивший в несколько этапов примерно в течение десяти лет, который имел разнообразные причины и последствия – напряженное «сосуществование различных скоростей и направлений развития», которые «далеко не во всех случаях были взаимозависимыми или обусловлены причинно-следственно»[1]. Они диктовались внутренними политическими и экономическими факторами, но в гораздо большей степени формировались под влиянием постоянно растущей экономической взаимозависимости промышленно развитых стран, особенно Европейского сообщества, краха мировой валютной системы, кризиса цен на энергоносители, появления новых акторов на мировом рынке и долгосрочных и далеко идущих структурных изменений в экономике стран Западной Европы и Северной Америки.

Основой для планирования внутреннего экономического развития на ближайшие годы стал прогноз Карла Шиллера о росте примерно на четыре процента. Он был основан на экстраполяции тенденций последних двадцати лет. Действительно после преодоления кратковременной рецессии 1966–1967 годов западногерманская экономика переживала такой бум, какого не было с конца 1950‑х годов: между 1968 и 1973 годами внутренний валовый продукт рос в среднем на 5,1 процента в год. В реальных цифрах он составил 918,8 миллиарда немецких марок в 1973 году, что почти в четыре раза больше, чем в 1959 году, а уровень безработицы составлял менее процента. Однако этот подъем был связан и с проблемами. Например, с 1970 по 1973 год цены выросли с 3,7 до 6,9 процента – политически взрывоопасная цифра в стране травмированных инфляцией немцев. Кроме того, серьезной проблемой стала нехватка рабочей силы. Однако на фоне блестящих экономических данных эти задачи казались вполне решаемыми[2].

В соответствии с доктриной Кейнса и теорией «глобального контроля» Шиллера меры по ослаблению экономики теперь были в порядке вещей. Однако в действительности финансовые и экономические правительственные эксперты оказались не в состоянии убедить ответственных лиц в землях и общинах, а также в отдельных федеральных министерствах контролировать расходы для антициклического регулирования экономики. По их мнению, именно сейчас можно было реализовать обещанные улучшения в области пенсий, медицинского страхования, строительства школ или плавательных бассейнов. Уже в мае 1971 года социал-демократический министр финансов Мёллер подал в отставку, поскольку не смог сдержать рост расходов правительства – первый тревожный знак, который, однако, был быстро забыт, поскольку пост «суперминистра» по экономике и финансам теперь занял весьма уважаемый Карл Шиллер. Однако уже через год, в июле 1972 года, Шиллер также подал заявление об отставке, поскольку, как и Мёллер, больше не видел возможности согласовать меры, необходимые из‑за перегрева экономики, с политикой расходов ведомств. Попытки борьбы с ростом цен также оказались малоэффективными – ни «конъюнктурная надбавка», ни создание «фонда выравнивания конъюнктуры» не оказали долгосрочного эффекта на сдерживание инфляции[3].

Для того чтобы компенсировать нехватку рабочей силы, с 1968 года вновь был использован испытанный метод: широкомасштабное привлечение иностранной рабочей силы. С ее помощью можно было покрыть растущий дефицит рабочей силы и в то же время предотвратить эффект ее нехватки, приводящий к увеличению заработной платы, утверждали представители промышленности, которые остро нуждались в работниках. Это также отвечало общественным интересам, писала газета «Цайт», поскольку «один иностранный рабочий увеличит социальный продукт ФРГ примерно на двадцать тысяч марок в год. Выплачиваемая ему заработная плата, вероятно, в среднем составляет порядка 10 тысяч марок, а продукт его труда приносит налогов, социальных взносов и валовой прибыли работодателя в размере 10 тысяч марок. Увеличение числа иностранных рабочих с одного миллиона до полутора или даже двух миллионов – это не слишком много»[4]. Это определило перспективу на следующие несколько лет. С 1968 по 1973 год в ФРГ было ввезено более 1,5 миллиона иностранных работников, в результате чего доля иностранцев в рабочей силе выросла с 4,7 до 11,9 процента. Большинство прибывали из Турции, и их число выросло с 85 тысяч (1964) до более чем 600 тысяч (1973). С конца января 1972 года турки были самой многочисленной из национальных групп иностранных рабочих. Они были заняты преимущественно в качестве неквалифицированной рабочей силы прежде всего в тяжелой промышленности, автомобилестроении и строительстве, тем самым продолжая способствовать перемещению немецких рабочих на более высокооплачиваемые должности[5].

Однако привлечение иностранцев не привело к снижению заработной платы. Напротив, в 1969 году начали обостряться споры о тарифах между работодателями и профсоюзами. Чрезвычайно благоприятная экономическая конъюнктура, сложившаяся после окончания рецессии, привела к практически взрывному росту прибыли компаний с 1968 года. Однако, поскольку профсоюзы под давлением кризиса 1967 года согласились на долгосрочные и очень умеренные соглашения о заработной плате в рамках «Согласованных действий», заработная плата выросла незначительно. Однако теперь экономика восстанавливалась быстрее, чем ожидалось, увеличивая разрыв между зарплатой и прибылью. Этот дисбаланс привел к определенным волнениям среди работников и, наконец, в сентябре 1969 года даже к спонтанным, не организованным профсоюзами забастовкам, что стало новшеством в истории ФРГ, не богатой подобными событиями. В связи с этим профсоюзы, прежде всего левый «ИГ Металл», начали активную борьбу за повышение заработной платы, которое привело к ее значительному увеличению в последующие годы. Однако, когда в 1973 году вновь начались «дикие забастовки», давление на профсоюзы усилилось, и теперь они пытались добиться дальнейшего повышения заработной платы через выравнивание норм прибыли, выходящих за рамки перераспределения прибылей. Вполне успешно: с 1969 по 1974 год оклады и зарплаты выросли в среднем на 11,8 процента, в то время как производительность труда за этот период увеличилась всего на 2,7 процента. В результате доля заработной платы (доля валового дохода от занятости по найму в национальном доходе) выросла с 61,2 до 66,4 процента в период с 1968 по 1974 год.

Одним из последствий такого развития событий стало заметное снижение инвестиционных квот. Если бы так продолжалось и дальше, то в обозримом будущем экономический рост должен был замедлиться. В «согласованных действиях» работодателей, работников и правительства эти тревожные признаки были хорошо заметны. Но в связи с обострением социального климата этот орган, на который возлагались большие надежды, оказался непригодным для решения подобных проблем. Усилия федерального правительства по борьбе с инфляцией также были малоэффективными, поскольку причины этих трудностей лишь в малой степени были обусловлены внутренним экономическим развитием. Таким образом, несмотря на устойчиво высокую конъюнктуру, появились первые опасения по поводу ближайшего будущего, тем более что данные внешней торговли и, прежде всего, финансовой политики также предвещали неприятности[6].

С 1950‑х годов успехи западногерманской экономики основывались на постоянно растущем объеме экспорта, особенно это касалось промышленности, производящей оборудование, и потребительских товаров. Доля внешней торговли в валовом национальном продукте составляла 27,7 процента в 1955 году, 29,9 процента в 1960 году и 34,3 процента в 1970 году. ФРГ добилась огромного активного сальдо торгового баланса по экспорту, которое за эти три года составило 1,2, 5,2 и 15,7 миллиарда марок. Между 1967 и 1973 годами почти половина этого экспорта приходилась на шесть стран ЕЭС. Сильная международная интеграция западногерманской экономики сопровождалась повышением значимости ФРГ в мировой экономике. Это было особенно заметно в отношениях с США, активное сальдо торгового баланса которых снизилось. В 1971 году впервые был даже зафиксирован дефицит, в то время как ФРГ продолжала добиваться высокого профицита. Однако такое развитие событий оказалось проблематичным, в первую очередь потому, что обменные курсы доллара и немецкой марки, как и в других европейских государствах, не определялись рынком и не могли адаптироваться к изменяющимся экономическим данным, а были политически зафиксированы. Из-за различий в развитии национальных экономик это создало перекос между денежной системой и экономическими показателями, что привело к кризису мировой валютной системы[7]. Эта договоренность была достигнута незадолго до окончания войны, в 1944 году, в американском городке Бреттон-Вудсе и была направлена, прежде всего, на то, чтобы избежать ошибок, допущенных в годы после Первой мировой войны. В частности, более тесная связь между национальными экономиками и введение системы фиксированного обменного курса должны были предотвратить агрессивное отстаивание исключительно национальных интересов. Отдельные национальные валюты были жестко привязаны к доллару США как к резервной валюте, при этом колебания обменных курсов были очень незначительными. Доллар, в свою очередь, был напрямую привязан к определенной цене золота, и США гарантировали золотое обеспечение своей валюты. Изменения обменных курсов должны были происходить только в исключительных случаях, таких как большой дефицит или профицит платежного баланса. Таким образом, были стабилизированы глобальное движение капитала и международная торговля – одна из основ выдающегося подъема западных экономик с 1950‑х годов.

Однако эта система работала гладко только до тех пор, пока американская экономика оставалась стабильной. Но когда в 1960‑х годах расходы на социальную политику президента Джонсона и, прежде всего, на войну во Вьетнаме привели к огромному и быстро растущему дефициту бюджета и ускоренной инфляции в США, возник еще больший дисбаланс по отношению к тем государствам, которые генерировали высокий внешний профицит – кроме Японии, прежде всего, ФРГ. Этот дисбаланс можно было бы компенсировать за счет ревальвации дойчмарки. Однако это привело бы к удорожанию западногерманского экспорта, а Большая коалиция и особенно министр финансов Штраус не были готовы пойти на это так скоро после преодоления рецессии 1967 года.

Но поскольку дойчмарка была сильно недооценена, все больше и больше спекулятивного капитала притекало в ФРГ в ожидании неизбежной ревальвации и обильных прибылей, которые можно было тогда получить, что еще больше разжигало инфляцию в стране. Фактически сразу после смены власти осенью 1969 года социал-либеральная коалиция ревальвировала дойчмарку на 9,3 процента – слишком мало и слишком поздно, чтобы добиться чего-то большего, чем краткосрочный эффект. Доллары США продолжали поступать в Западную Германию в больших количествах, а инфляция продолжала расти. В результате в мае 1971 года федеральное правительство приняло решение о временной либерализации обменного курса западногерманской валюты. Курс доллара по отношению к дойчмарке начал падать, но приток спекулятивного капитала в ФРГ не уменьшился. Между тем внешний долг США во много раз превышал золотой запас. В этой ситуации президент США Никсон 15 августа 1971 года решился на эффектный, но вполне последовательный шаг и отменил конвертируемость доллара в золото. Это на время решило проблему бегства доллара. Однако доверие к Бреттон-Вудской системе пошатнулось, и даже повторная фиксация валютных курсов в декабре 1971 года не смогла его восстановить.

В период с 11 по 14 марта 1973 года главы правительств государств Европейского сообщества окончательно решили раз и навсегда отказаться от системы фиксированных валютных курсов и перейти к «плавающей» системе, то есть к определению валютных курсов рынком. Попытка связать европейские валюты в ассоциацию обменных курсов («валютная змея») провалилась, потому что экономические силы отдельных европейских стран слишком различались. Для ФРГ возобновление роста курса дойчмарки, связанное с либерализацией обменных курсов, означало, что приток долларов прекратился, и инфляция будет сдержана. В то же время, однако, цены на германскую экспортную продукцию резко выросли. До этого момента занижение курса дойчмарки имело инфляционный эффект, но оно приносило значительные преимущества германской экспортной промышленности. Теперь она была более подвержена свободной конкуренции на мировом рынке, что привело к постоянным трудностям в некоторых отраслях.

В целом конец Бреттон-Вудской системы ознаменовал начало смены гегемонии в капиталистической мировой экономике – отказ от государственного контроля в пользу большей автономии рыночной деятельности. Международные финансовые рынки все сильнее отходили от государственных плановых заданий и вскоре развили огромную динамику. В то же время это означало отход от кейнсианской теории в экономической и финансовой политике. Экономические теоретики, такие как Милтон Фридман и Фридрих Август фон Хайек, критиковали государственный контроль над экономической деятельностью: экономическая динамика должна создаваться за счет оптимизации условий для компаний, а не со стороны спроса, например, за счет повышения заработной платы. Аналогичным образом, покупательная способность денег должна стабилизироваться не правительственными плановыми заданиями, а контролем денежной массы независимыми центральными банками, которые несут ответственность исключительно перед рынком, а не перед правительством.

Переход от кейнсианской к «монетаристской» экономической политике происходил в западноевропейских странах в различных масштабах и с разной скоростью. Однако во всех промышленно развитых странах значение центральных банков возросло. Западногерманский Бундесбанк также имел гораздо больше возможностей для маневра после либерализации валютных курсов и все чаще становился фактором финансовой политики наряду с федеральным правительством, а не под его руководством. Теперь он начал бороться с импортированной инфляцией с помощью ограничительной политики дефицитных денег и одновременно ограничивать экстенсивную политику расходов государственного сектора[8].

Начиная с 1960‑х годов экспансия экономик западных стран все больше объяснялась практически неограниченной доступностью дешевой сырой нефти. В 1973 году ФРГ получала 58,6 процента своей энергии из сырой нефти, Франция – 72,5, а Италия – целых 78,6 процента. За двадцать лет экономической активности цены на сырую нефть – как почти на все сырье – оставались почти неизменными: в 1953 году баррель сырой нефти стоил 1,93 доллара, в начале февраля 1971 года – 2,18 доллара. Такое постоянство низких цен на сырую нефть четко отражало экономическое и политическое превосходство Запада. Однако девальвация доллара после отказа от золотого стандарта теперь значительно снизила уровень прибыли от сырья (которая постоянно рассчитывалась в долларах). Производители сырьевых товаров пытались компенсировать это повышением цен – в том числе и на сырую нефть, которая к концу сентября 1973 года уже подорожала примерно до трех долларов. С началом войны Египта и Сирии против Израиля в октябре 1973 года производители нефти, объединенные в ОПЕК, впервые использовали цену на нефть в качестве политического оружия, сначала против Нидерландов и США, а затем против всех западных стран, поддерживавших Израиль. К концу года цена на нефть выросла почти в четыре раза и достигла 11,65 доллара. Как следствие, в 1974 году ФРГ пришлось заплатить за импорт нефти на 17 миллиардов марок больше, чем в предыдущем году[9].

Последствия такой ценовой политики были многообразными и имели далекоидущие последствия: с одной стороны, были пересмотрены отношения между промышленно развитыми странами и странами – производителями сырья. Прежде всего, благодаря этому шагу арабские государства вышли из отношений постколониальной зависимости от Запада и начали реализовывать экономическую мощь, которая стала результатом нефтяного богатства их стран, также и политически. Напротив, промышленно развитые страны осознали свою зависимость от нефти. Это привело к попыткам найти другие источники энергии. В частности, быстро возросло значение ядерной энергии. В то же время Ближний Восток стал центром международного политического и военного интереса.

С другой стороны, кризис цен на нефть осенью 1973 года вызвал глубокий шок среди населения западных индустриальных стран, потому что в отличие от валютных проблем, понимание которых требовало специальных знаний, уязвимость западных индустриальных стран и уязвимость их собственного процветания стали очевидны для всех. В ФРГ этот шок усугубился такими мерами, как запрет на вождение автомобиля в четыре воскресенья поздней осенью 1973 года, поскольку вождение автомобиля, как ничто другое, является символом собственного экономического прогресса и прогресса страны.

Валютные проблемы, инфляция и кризис цен на нефть накладывались друг на друга, усиливая проблемы, в то время как экономические данные в Западной Европе указывали на прекращение темпов роста, превышающих средние показатели. Ведь бум 1950‑х и 1960‑х годов и особенно расширение западногерманской экономики основывались на ряде факторов, значение которых сейчас начинало ослабевать: на рынке труда потенциал квалифицированных работников был исчерпан, технологическое отставание от США было ликвидировано, восстановление инфраструктуры после войны завершилось, производительность западноевропейской и особенно западногерманской экономики достигла уровня США – все признаки указывали на то, что в будущем темпы роста могут соответствовать тем, которые были достигнуты в десятилетия перед Второй мировой войной, то есть чуть менее двух процентов. С конца 1973 года эти различные, оказывающие влияние факторы, объединившись, привели к первому в послевоенный период действительно заметному кризису в экономике Западной Германии. В 1973 году цифры все еще давали повод для оптимизма: 4,7 процента роста и всего 58 тысяч безработных (1,2 процента) – это было вполне в пределах ожидаемого. Но затем наступил глубокий провал: темпы роста в 1974 году были нулевыми, в следующем году – минус 1,1 процента. Число безработных удвоилось до 1,074 миллиона человек. Кроме того, на рынок труда вышли беби-бумеры, поэтому для достижения полной занятости были необходимы гораздо более высокие темпы роста, чем в предыдущие годы. Долг федерального правительства, правительств земель и местных органов власти стремительно рос – с 125,9 миллиарда марок (1970) до 328,5 миллиарда марок (1977). И наконец, несмотря на снижение темпов экономического роста, уровень инфляции не снизился, а остался на уровне шести-семи процентов. Однако одновременность стагнации и инфляции («стагфляция») была чем-то новым для экономической политики – ни один из рецептов «глобального контроля» не подходил для такой ситуации[10].

СТРУКТУРНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ

Кризис 1974–1975 годов ощущался во всем мире. Рост мирового производства товаров, составлявший в предыдущее десятилетие 6 процентов, с 1973 по 1982 год снизился до 2 процентов. Рост мировой торговли промышленными товарами, который до 1973 года составлял 11 процентов в год, теперь сократился до 4,5 процента. Повышение цен на энергоносители создало трудности не только для развивающихся стран, но и для промышленно развитых стран с низкими экспортными доходами. Однако в большинстве стран Западной Европы рост цен на нефть был лишь одним из нескольких факторов кризиса.

Взгляд на ситуацию в соседних европейских странах показывает масштабы и структуру возникших трудностей. В Великобритании, где влияние энергетического и экономического кризиса ощущалось особенно сильно, экономика уже в первые два послевоенных десятилетия страдала от низкой производительности, низкой склонности к инвестициям и отрицательного торгового баланса. Кроме того, конкурентоспособность британской экономики неуклонно снижалась из‑за старения производственных мощностей и инфраструктуры. Таким образом, уже в середине 1960‑х годов на острове начался процесс деиндустриализации, который оказал особое влияние на угольные и сталелитейные регионы Уэльса и центральной Англии. Угольные шахты закрывались, судостроительная промышленность находилась в упадке, а текстильная промышленность почти перестала существовать. Кроме того, чрезвычайно высокие налоговые ставки (до 80 процентов на доходы и до 98 процентов на прибыль от инвестиций) вели к постоянному оттоку капитала. Доля государственного участия в экономике была чрезвычайно высока – около 50 процентов, и поскольку большинство государственных предприятий работали нерентабельно, все большая доля налогов должна была направляться на поддержку пришедших в упадок предприятий. С взрывным ростом цен на нефть эта и без того сложная ситуация в Великобритании ухудшилась, и 1970‑е годы стали десятилетием перманентного кризиса и жесткой борьбы между профсоюзами и правительством по вопросам заработной платы и реформ. Пока правительство, будь то лейбористы или консерваторы, пыталось восстановить бюджетную и валютную стабильность и урезать государственные пособия, профсоюзы боролись против увольнений и рационализации и за повышение заработной платы, чтобы компенсировать постоянно растущие цены. С 1975 по 1980 год заработная плата выросла на ошеломляющие сто процентов, но поскольку цены в эти годы росли такими же темпами, рост заработной платы был полностью нивелирован. Кризис достиг своего пика зимой 1978/79 года, когда почти все профсоюзы призвали к забастовкам, чтобы добиться повышения заработной платы на 80 процентов. В стране наступило затишье. Школы были закрыты, на улицах скопился мусор, число безработных выросло до 1,6 миллиона человек. Правительство было парализовано, экономическая система страны, казалось, исчерпала себя[11].

Во Франции последствия кризиса цен на нефть проявились в резком сокращении инвестиций, замедлении темпов роста и увеличении безработицы. Однако вначале именно население ощутило рост цен, который достиг четырнадцати процентов и привел к первой с 1968 года всеобщей забастовке в 1973 году, хотя социальные конфликты не приняли таких разрушительных масштабов, как в Великобритании. Однако с приходом к власти нового президента Валери Жискар д’Эстена начался процесс модернизации экономики. Конкурентоспособность промышленности повысилась, а производительность выросла благодаря содействию техническим инновациям. Однако темпы инфляции оставались высокими, безработица также продолжала расти[12].

В сравнении с ситуациями в этих странах, ситуация в ФРГ была более стабильной. С 1976 по 1979 год экономика росла в среднем почти на 4 процента, а в 1976 году даже достигла особенно хорошего значения в 5,5 процента. Таким образом, казалось, что кризис цен на нефть лишь временно замедлил развитие западногерманской экономики и что тенденция к росту продолжится, как это было в 1968–1972 годах. Однако цифры безработицы, превышающие 4 процента, указывали на то, что это не циклический экономический спад, а более глубокая проблема. Это был, прежде всего, кризис в промышленности, особенно в тяжелой промышленности. С 1973 по 1976 год число занятых в промышленности сократилось на 1,4 миллиона человек, в то время как в третичном секторе, в основном в банках, страховых компаниях и государственном секторе, число работников выросло примерно на 570 тысяч. Произошедшие здесь изменения особенно четко отразились в развитии валовой добавленной стоимости в различных секторах. В то время как внутренний валовой продукт с 1970 по 1983 год вырос на 34 процента, валовая добавленная стоимость в горнодобывающей промышленности за тот же период сократилась на 42 процента, в судостроении – на 13 процентов, а в черной металлургии – на 10 процентов. В химической промышленности, напротив, она почти удвоилась, а в секторе информационных технологий – более чем утроилась[13]. В кризисе оказались не только такие отрасли, как горнодобывающая промышленность и текстиль, но и черная металлургия, машиностроение, судостроительные верфи и автомобилестроение – традиционно особенно сильные отрасли немецкой экономики[14].

Причины этого несложно понять: во-первых, ревальвация дойчмарки значительно усилила ценовое давление на ориентированную на экспорт западногерманскую промышленность. Во-вторых, на мировом рынке появились новые конкуренты – Япония и развивающиеся азиатские страны, такие как Корея или Тайвань, которые благодаря структуре заработной платы могли производить массовые промышленные товары дешевле, чем немецкие поставщики. В ФРГ условия для промышленного массового производства с использованием неквалифицированного труда, сравнительно высокой заработной платой и взносами на социальное обеспечение были гораздо менее благоприятными. В-третьих, было очевидно, что западногерманская экономика с ее очень высокой по международным стандартам долей занятых в промышленности (в 1980 году 44 процента все еще были заняты в производственном секторе) была особенно уязвима к кризисным явлениям такого рода, в то время как сфера услуг, которая продолжала расти, была способна принять лишь небольшую часть высвобождающейся из промышленности рабочей силы. И в-четвертых, необходимо было признать, что западногерманская экономика явно отставала от международной в некоторых особенно перспективных отраслях, таких как обработка данных, микроэлектроника или биотехнологии[15].

Компании отреагировали на этот процесс, с одной стороны, экономией, снижением затрат, рационализацией и увольнениями, а с другой – изменением продукции и рыночной ориентации. Это имело радикальные последствия для рабочих. С 1973 по 1982 год число рабочих в ФРГ сократилось примерно на два миллиона человек. Эта тенденция особенно ярко прослеживается в сталелитейной промышленности: с начала века технология и организация труда там практически не изменились. Более двух третей рабочей силы составляли полуквалифицированные сталевары; доля учеников, то есть будущих квалифицированных рабочих, в 1960 году составляла менее четырех процентов. Только благодаря технологическим инновациям в 1960‑х годах здесь произошли изменения. Прежде всего, традиционные технологии «Сименс-Мартин» с высокой долей тяжелого физического труда были заменены более современными методами производства стали с высокой долей автоматизации, при которых полуквалифицированные тяжелые работы требовались в меньшей степени. Теперь в цеху доминировал не «работяга», а квалифицированный сталевар или механик-технолог, который должен был пройти трехлетнее обучение и обладать широким спектром технических навыков. Рабочие средней квалификации теперь в основном сокращались и получали компенсацию в виде «социальных планов» и «раннего выхода на пенсию». Доля неквалифицированных и полуквалифицированных работников в общей численности рабочей силы за период с 1970 по 1989 год снизилась с 41 до 23 процентов. В 1981 году более половины всех безработных составляли неквалифицированные рабочие, но только 26 процентов вакансий подходили для них[16].

Кроме того, даже в классических отраслях промышленности компании все активнее переключали производственные линии с дешевого массового производства на высококачественную специальную продукцию. В конце 1960‑х годов «Жук» все еще был визитной карточкой германской автомобильной промышленности: этот экспортный хит группы компаний «Фольксваген», дешевый, с устаревшей технологией, производился в миллионных количествах. Теперь ситуация начала меняться. Типичными для германского автомобилестроения отныне стали технически сложные и дорогие автомобили среднего и люкс-класса марки БМВ или «Мерседес», а вскоре и «Фольксваген» тоже. Аналогичные изменения произошли в электротехнической промышленности, в авиастроении, в химической промышленности и, наиболее успешно, в машиностроении. С внедрением современных технологий возросли и требования к рабочей силе. Преимуществом стала дуальная система обучения и трехлетняя стажировка на предприятии для всех квалифицированных рабочих.

Однако эти изменения происходили в течение длительного времени, с начала 1970‑х до середины 1980‑х годов, и сопровождались большим количеством конфликтов. Увеличилось число забастовок, проводились крупные демонстрации протеста против закрытия заводов, особенно в крупных промышленных центрах Рурской и Рейнской областей, в Баден-Вюртемберге и в прибрежных городах. Но в отличие от Великобритании, эти социальные конфликты не привели к временному параличу общества. Напротив, корпоративные структуры и традиции оказались полезными при организации структурных изменений таким образом, чтобы они выглядели «социально приемлемыми», что означало их смягчение за счет налоговых средств. С одной стороны, профсоюзы рассчитывали на переобучение молодых работников с помощью квалификационных программ и их последующее трудоустройство в других отраслях, в то время как пожилые работники – а это часто означало старше 45 лет – были защищены социальными планами на определенное время на несколько более низком уровне, чтобы затем досрочно выйти на пенсию. С другой стороны, они требовали резкого сокращения рабочего времени, чтобы распространить «существующую работу» на большее количество сотрудников, что в долгосрочной перспективе ускоряло рационализацию, но также помогало растянуть структурные изменения на несколько лет.

В эти годы профсоюзы пережили не только значительный рост числа своих членов (с 6,3 миллиона в 1966 году до 7,8 миллиона в 1978 году), но и пик своего политического влияния. Они были представлены в министерстве несколькими министрами, и их обширные кампании по гуманизации труда, и в особенности по сокращению рабочего времени, были весьма успешными. Однако около трех четвертей членов профсоюза по-прежнему составляли рабочие. С другой стороны, в экономике в целом впервые в 1975 году служащих и чиновников стало больше, чем рабочих. По мере перехода от традиционного промышленного труда к административному, банковскому, страховому или научному сектору профсоюзы теряли свое значение[17].

В крупных промышленных регионах Европы структурные изменения привели к глубоким социальным и топографическим переменам. В английском Мидленде, на севере Франции, на юге Бельгии, в Рурской области или в Сааре – везде теперь можно было увидеть заброшенные заводы и промышленные объекты, опустевшие центры городов. Муниципалитеты находились в тяжелом финансовом положении, и кварталы рабочего класса рядом с заброшенными заводами вскоре заселялись в основном безработными и ранними пенсионерами. Некоторые города потеряли более трети своего населения менее чем за пятнадцать лет. Однако некоторым удалось спустя длительное время привлечь новые отрасли и развить новую динамику, при которой центральное место занимали в основном администрация, финансы и наука. Но большинство бывших угольных и сталелитейных регионов как в Западной Европе и Великобритании, так и в США, оставались остатками распада на протяжении десятилетий.

Например, Дортмунд, седьмой по величине город ФРГ в середине 1960‑х годов с населением, составлявшим более 650 тысяч жителей, был одним из центров германской тяжелой промышленности со времен индустриализации. В 1958 году из 275 тысяч человек, занятых здесь, 170 тысяч работали в промышленном производстве. Из них 120 тысяч были заняты в горнодобывающей промышленности, прежде всего на многочисленных угольных шахтах и металлургических предприятиях, таких как «Хёш», «Феникс» и «Дортмундер Унион». С начала 1960‑х годов здесь ощущались последствия кризиса горнодобывающей промышленности: в 1961 году на 15 угольных шахтах города еще было занято более 50 тысяч человек, в 1973 году – только 18 тысяч, а в 1987 году закрылась последняя шахта. С начала 1970‑х годов металлургические предприятия также переживали кризис и были последовательно закрыты, в конечном итоге даже большинство предприятий компании «Хёш АГ», которая доминировала в городе. Сначала прекратили деятельность устаревшие заводы «Сименс-Мартин», а затем в результате различных закрытий и слияний количество сотрудников сократилось с более чем 30 тысяч (1970) до 13 тысяч (1987). Наконец, в 2001 году производство стали в Дортмунде было полностью остановлено. Предприятия, которые ранее были с большими затратами модернизированы, были проданы китайской компании, весь завод был демонтирован и заново построен в Шанхае.

Последствия для Дортмунда оказались огромными. В начале 1980‑х годов доля безработных достигла почти двадцати процентов, а в северных районах, где проживал рабочий класс, вдвое больше. Налоговые поступления сократились, население уменьшилось почти на 100 тысяч человек. Обширные территории в центре и в северных районах города превратились в промышленные пустыри, на которых только в некоторых случаях можно было открыть новые предприятия. Большинство новых рабочих мест было создано в банках и страховых компаниях, а также вокруг университета, который был основан в 1968 году. Доля занятых в производственном секторе к 1995 году снизилась до менее чем 20 процентов. Планирование дорожного движения в Дортмунде также представляет собой впечатляющий пример быстрого перехода от эйфории модернизации к упадку угольной и сталелитейной промышленности: в конце 1960‑х годов город решил, в связи с продолжающимся сталелитейным бумом, построить отдельную автомобильную развязку у каждых ворот завода «Хеш АГ». Строительство было завершено в 2001 году – в тот год, когда компания закрыла последние действующие заводы[18].

Политики и население отреагировали на кризис с удивлением и неуверенностью – ведь экономическое развитие с середины 1950‑х годов сначала вызвало ожидания постоянного подъема, основанного на промышленности, затем подтвердило их в ходе «экономического чуда» и наконец, после быстрого преодоления рецессии в 1966–1967 годах, закрепило их. Прошло немало времени, прежде чем пришло осознание того, что на этот раз речь идет не о циклическом спаде, который вскоре сменится подъемом, а о фундаментальных структурных изменениях, о начале «эрозии существующих экономических структур классического индустриального общества труда, которое формировало Германию в экономическом и социальном плане на протяжении более ста лет»[19].

Таким образом, с началом конца индустриального массового производства пошатнулись и начали ослабевать политические, социальные и культурные основы этого типа индустриального общества, которое возникло до начала ХX века и на порядке и организации которого были сосредоточены политические споры в течение последних восьми десятилетий. Социал-демократический профсоюзный вариант, который был направлен на рост, прогресс и кейнсианское управление экономикой и был крайне успешен в предыдущие годы, теперь явно исчерпал свои возможности. Консервативная альтернатива, ведущая назад к модели порядка 1950‑х годов, была нереалистичной с учетом социальных и политических изменений и культурной динамики последних десятилетий. Американский вариант западной социальной системы пережил один из величайших кризисов в своей истории в середине 1970‑х годов в связи с поражением во Вьетнаме, бесславной отставкой президента Никсона и социальными потрясениями, связанными с упадком классической индустриальной экономики; в еще большей степени это относилось к Великобритании. И как будет показано ниже, государственная социалистическая система стран Восточного блока пострадала от структурного кризиса в гораздо большей степени, чем капиталистические государства, и с большим трудом удерживала на плаву свою экономику.

В этот момент ни в одной из перечисленных социальных систем не существовало модели или понимания, как решить стоящие перед ними задачи. Упадок тяжелой промышленности лишил рабочих индустриального массового производства как доминирующей социальной фигуры эпохи точки опоры и каких-либо перспектив. Новые проблемы были более разнообразными, более неоднозначными и уже не могли быть решены с помощью старых рецептов: национализация обанкротившихся предприятий не сделала их более конкурентоспособными. Национализм не был средством против интернационализации мировой экономики. Досрочный выход на пенсию не создал новых рабочих мест, а государственное планирование экономики постоянно давало сбои. С этого момента политика, очевидно, больше не могла концентрироваться только на увеличении, улучшении и ускорении того, что уже существовало. Значительная часть проблем уже не являлась продолжением вызовов, возникших на рубеже веков в ходе становления индустриального общества, а было, скорее, следствием или побочным эффектом тех решений, которые были предприняты для их устранения. Если под «новейшей» подразумевать начавшуюся за тридцать лет до Первой мировой войны фазу довлеющей над всем борьбы с вызовами классического индустриального общества в поисках соответствующей политической и социальной системы порядка, то теперь она явно подходила к концу.

СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ И ИХ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ СОВРЕМЕННИКАМИ

Как эти события повлияли на структуру западногерманского общества? Если рассматривать долгосрочные данные о социальной структуре, то здесь выделяются три аспекта: во-первых, средний возраст западных немцев значительно увеличился; в середине 1970‑х годов в Западной Германии впервые было зарегистрировано больше смертей, чем рождений. Если в начале 1960‑х годов почти 40 процентов населения составляли люди моложе 20 лет, то к 1990 году доля юношей сократилась всего до 20 процентов, а число людей старше 65 лет выросло с 8,4 миллиона (1960) до 12,3 миллиона (1985). Число новорожденных неуклонно снижалось с 1,04 миллиона в 1965 году до 586 155 в 1985 году. Это, в свою очередь, было связано и с изменением структуры браков: в 1960 году было заключено 521 445 браков, в 1980 году – только 362 408; в 1965 году женщина рожала в среднем 2,5 ребенка, в 1985 году – только 1,28. В то же время средняя продолжительность жизни продолжала расти, в то время как продолжительность трудовой жизни продолжала сокращаться из‑за более длительного периода обучения и подготовки, а также более раннего выхода на пенсию – в 1980 году менее 20 процентов всех работников работали до 65 лет[20].

Во-вторых, впервые за эти годы в секторе услуг было занято больше людей, чем в производстве, и эта тенденция, как и процесс демографического старения, проявилась во всей Европе: в 1970 году в Европе в целом в промышленности было занято 83 миллиона человек, а в секторе услуг – около 80 миллионов. В 1980 году в промышленности было 85 миллионов, а в сфере услуг – 102 миллиона. ФРГ по-прежнему оставалась страной Западной Европы с самой высокой долей промышленности, но и здесь сектор услуг опережал промышленный сектор с середины 1970‑х годов – хотя такая статистическая дифференциация становится все более проблематичной, поскольку доля услуг, связанных с промышленностью, например в микроэлектронике или управленческом консалтинге, значительно возрастает[21].

В-третьих, структура социального неравенства оставалась удивительно стабильной. В самом крупном, среднем сегменте общества благосостояние росло медленнее, но все же заметно – чистый доход на душу населения с 1970 по 1990 год вырос еще на 50 процентов (с 16 169 до 25 121 марки)[22]. В результате экспансивной социальной политики социал-либеральной коалиции в течение нескольких лет доля заработной платы в совокупном доходе увеличивалась по сравнению с доходами самозанятых. В 1970 году соотношение было 68:32, в 1980 году – 76:24. Однако через десять лет прежняя ситуация была восстановлена (1990 – 70:30). В распределении доходов и богатства также мало что изменилось: в 1960 году, как и в 1990 году, на верхние 20 процентов общества приходилось чуть более сорока процентов доходов, на средние 60 процентов – чуть менее пятидесяти, а на нижние 20 процентов – менее восьми. Особенно ярко проявилось неравенство в распределении имущества общества: в 1986 году, как и ранее, 12 процентов всех домохозяйств владели шестьюдесятью процентами всех активов, и эта структура, в частности, была закреплена немецким наследственным правом. При этом неравенство в доходах резко увеличилось: с 1970 по 1990 год доходы от индивидуальной трудовой деятельности выросли со 140 до 250 процентов от среднего уровня всех доходов.

Резкий рост безработицы с 1974 года усилил этот дисбаланс. После временного улучшения в 1979 и 1980 годах в 1983 году доля безработных достигла 9,1 процента. До конца 1980‑х годов около двух миллионов человек были зарегистрированы как безработные, треть из них после более чем года безработицы считались длительно безработными и вряд ли могли быть трудоустроены. С возвращением безработицы, которая после двадцати долгих лет процветания во многих случаях считалась окончательно преодоленной, бедность вновь была признана актуальной проблемой. По статистике, люди считались бедными, если они получали менее половины среднего дохода. Если в 1973 году это касалось 6,5 процента населения, а к 1990 году – уже 10 процентов; примерно за тот же период число получателей государственной социальной помощи выросло с 1,5 до 3,6 миллиона человек[23].

Больше всего пострадала группа неквалифицированных и полуквалифицированных работников и их семьи. Среди них доля иностранцев снова была особенно высока. С 1973 по 1978 год число занятых иностранных рабочих сократилось почти на треть и составило 1,8 миллиона человек. Отчасти это снижение было вызвано ростом безработицы. До 1975 года число безработных иностранцев всегда было значительно меньше, чем немцев, но теперь оно непропорционально возросло. Уже в 1981 году безработными были 5,5 процента немцев и 8,2 процента иностранцев. Во-вторых, в ноябре 1973 года в ответ на кризис цен на нефть федеральное правительство издало запрет на привлечение иностранных рабочих. Предполагалось, что это позволит сократить число иностранцев в Западной Германии примерно на четверть миллиона в год, так что примерно через десять лет число иностранцев в ФРГ сократится как минимум вдвое. Действительно, с 1973 по 1980 год около 500 тысяч «гастарбайтеров» вернулись домой. Но в тот же период многие иностранные рабочие, особенно из охваченной кризисом Турции, привозили в Германию свои семьи, так что число иностранцев, проживающих в ФРГ, в 1980 году было даже на миллион больше, чем в 1972 году.

Особенно выросла доля женщин. В 1961 году на тысячу мужчин-иностранцев приходилась 451 женщина; двадцать лет спустя в младшей возрастной группе соотношение почти сравнялось. В то же время резко возросло число детей, родившихся у иностранных родителей: в 1974 году доля новорожденных у иностранных родителей составляла уже 17 процентов, в то время как квота для иностранцев – 6,7 процента.

Таким образом запрет на привлечение в Германию иностранной рабочей силы не принес желаемого результата. Все указывало на то, что все больше иностранцев хотели остаться в ФРГ на более длительный срок, если не навсегда. Они создавали семьи, рожали детей, переезжали из общежитий в съемные квартиры. В то же время их доля сбережений уменьшалась, норма потребления возрастала, а связи с родиной слабели – из «гастарбайтеров» они превратились в иммигрантов. Поскольку в предыдущие годы бума немецкие органы по найму специально привозили в Германию неквалифицированных работников, чтобы восполнить нехватку рабочей силы в сегментах с более низкой заработной платой, с началом кризиса им становилось все труднее найти работу. С другой стороны, в частности, для турок, возвращение в экономически депрессивную страну, сотрясаемую внутриполитическими беспорядками, не было выгодной альтернативой. Таким образом, доля неквалифицированных иностранных рабочих, которые стали безработными и зависели от социальных пособий, оставалась на значительно более высоком уровне, чем доля местных жителей[24].

В свете вышесказанного можно утверждать, что современные разговоры об «обществе двух третей» не совсем точно отражают социальную структуру западногерманского общества конца 1970‑х годов. Скорее, небольшая группа, состоящая, в зависимости от определения, из пяти-десяти процентов богатых, которые становились все богаче и богаче, противопоставлялась примерно десяти-пятнадцати процентам социально обездоленных и бедных, у которых было мало надежды встать на ноги. Между ними примерно три четверти населения, которые – опять же на разных уровнях и с разной степенью дифференциации – имели гарантированный, хотя и медленнее растущий доход. Но даже в этой многочисленной средней группе неравенство в доходах было поразительным. Однако расширение сектора среднего специального образования и упрощение доступа к гимназиям и университетам означало, что у новых поколений появились более реальные, чем когда-либо прежде, возможности для продвижения по карьерной лестнице, даже если экономический и структурный кризисы усиливали неуверенность в собственном будущем.

Столь характерный для середины 1960‑х годов идеально-типический параллелизм двух моделей общества – одной, ориентированной на промышленность, более традиционной культурно, и второй, ориентированной на сервис, культурно более «модерной», – тем временем явно сместился в пользу второй. Обе модели продолжали существовать, но первая в значительной степени утратила свою формирующую силу, а характеристики общества услуг и потребления стали преобладать. Классические модели трудовой биографии и структуры семьи утратили свою уникальность. Однако они не были просто замещены другими; скорее, теперь появлялось больше вариантов: многократная смена работы, работодателя или даже профессии стала привычной для все большего числа людей, как и изменение еженедельного рабочего графика, например на время воспитания детей.

Кроме того, все большее значение приобретал третий этап жизни – после юности и периода трудовой деятельности. По мере того как период между выходом на пенсию и смертью увеличивался, статус пенсионера превратился из этапа жизни, вызывавшего раньше страх, в этап, обладавший положительными коннотациями. Теперь пожилые люди, здоровье которых улучшилось по сравнению с предыдущими поколениями, могли сами активно планировать свою жизнь после окончания трудовой деятельности. По сути, это был «тектонический сдвиг». Для неквалифицированных и полуквалифицированных работников трудовая жизнь традиционно начиналась с окончания 8‑го класса, то есть в возрасте 14 или 15 лет, и заканчивалась в 65 лет, так что мужчины получали пенсию примерно за пять лет до смерти, наступавшей в возрасте около 70 лет. А теперь, после длительного периода обучения, трудовая жизнь начиналась только в 19 или 20 лет, для тех, кто учился в вузе, – только в 25 лет и заканчивалась в возрасте чуть менее 60 лет, так что, по статистике, люди выходили на пенсию примерно за 16 лет до смерти, обычно обладая гораздо лучшим здоровьем, чем одно или два поколения до этого.

Поэтому процесс демографического старения был связан с серьезными социально-политическими проблемами, поскольку, с одной стороны, расходы на пенсии сильно возросли, и их пришлось нести меньшей группе активно работающих людей. С другой стороны, расходы на систему здравоохранения также выросли, поскольку выплаты фондов медицинского страхования были расширены, а также стали более активно использоваться в связи с увеличением среднего возраста застрахованных. Отныне пенсии и система здравоохранения были постоянными социально-политическими проблемами в ФРГ, которые не могли быть решены с помощью новых реформ здравоохранения и пенсионного обеспечения[25].

Традиционная семья – мужчина как единственный кормилец, женщина как хранительница домашнего очага и детей – в эти годы также утратила свое монопольное положение. Подобно тому как индустриальное общество в свое время глубоко изменило семейные и гендерные структуры, гендерные роли и семейное сожительство начали снова меняться в расширяющемся обществе услуг. Увеличилось число семей с двумя работающими родителями, а также число бездетных браков или семей с одним родителем. Число домохозяйств, состоящих из одного человека, также выросло. Термин «одинокий» стал преобладать, и в крупных западногерманских городах с начала 1980‑х годов почти половина домохозяйств состояла из одного человека[26].

Описанные здесь перемены коснулись, в первую очередь, жизни женщин. Уровень занятости женщин к 1980 году вырос почти до 53 процентов, а для замужних женщин – до 48 процентов. В 1960 году три четверти всех 15–20-летних женщин и девушек были в составе рабочей силы, а к 1991 году – только треть. С другой стороны, среди 40–45-летних доля работающих выросла с 45 до 70 процентов. Для женщин постоянная работа теперь становилась все более естественной, возраст вступления в брак увеличивался, а школьное образование быстро улучшалось. Доля женщин среди выпускников школ выросла с менее чем 40 процентов в середине 1960‑х годов до более чем 50 процентов в середине 1980‑х годов; к началу 1990‑х годов женщины достигли паритета среди студентов вузов. Однако этот процесс не сопровождался профессиональным равенством. В середине 1970‑х годов женщины по-прежнему получали примерно на четверть меньше, чем мужчины на тех же рабочих местах, и они были явно представлены непропорционально в низкооплачиваемых секторах (образование, продажи, уход, простая офисная работа). Кроме того, расширение инфраструктурных условий для работы матерей, таких как места в детских садах и школах полного дня, наталкивалось на идеологические предубеждения со стороны церквей и консерваторов, так что зачастую женщины не могли работать целый день, что являлось существенной помехой, не в последнюю очередь для женщин с университетским образованием.

Брак и семья с детьми начали терять свое значение как самоочевидные эталоны биографии. Многие функции, которые раньше выполняла семья, теперь взяло на себя государство: например, уход за пожилыми людьми, а в семьях с работающими матерями – и воспитание детей. Либерализованный закон о разводах расширил возможности принятия индивидуальных решений в течение жизни; количество разводов выросло с 1970 по 1985 год на 60 процентов и составило более 120 тысяч. В то же время количество бездетных, не состоящих в браке сожительствующих пар стало значительно увеличиваться. Кроме того, методы контрацепции, утвердившиеся с 1960‑х годов, разделили сексуальность и репродукцию, и количество легальных абортов значительно возросло (с 13 044 в 1976 году до более чем 91 064 в 1982 году).

Классическая мужская биография также оказалась под давлением преобразований. Участившиеся периоды безработицы, повышение требований к квалификации, более частая смена профессии, рост занятости женщин и, наконец, не в последнюю очередь, рост конкуренции со стороны женщин с высшим образованием – все эти факторы начали расшатывать роль единственного кормильца и связанных с ней социальных ролевых установок. В целом складывается картина очень быстрого, примерно за два десятилетия, изменения образа жизни и «стандартных» биографий, прочно главенствовавших в течение почти ста лет. В центре этих изменений была замена конформистского и стандартизированного образа жизни на индивидуальный выбор, который к тому же мог меняться несколько раз в течение жизни[27].

Переход от индустриального общества к тому, что вскоре стали называть «постиндустриальным», интенсивно отслеживался и интерпретировался современными процессу наблюдателями. Анализ социологов и политических публицистов был не только реакцией на происходящие изменения; скорее, многие из этих теорий и концепций формировали восприятие настоящего, влияли на него и тем самым помогали его формировать. Особенно это касалось теории модернизации, которая в различных вариантах стала базовой для интерпретации мира после 1945 года. Теория Уолта Ростоу, согласно которой индустриальные общества почти неизбежно станут процветающими при наличии демократии и активного среднего класса, была столь же влиятельна во многих странах третьего мира, как и в Западной Европе[28]. В своей книге «Конец идеологий» британский социолог Дэниел Белл в 1960 году установил, что на Западе существует широко распространенное согласие относительно основных элементов формирования современного мира, а именно: «признание государства всеобщего благоденствия, желательность децентрализации власти, смешанная экономика и политический плюрализм». Все альтернативы либеральному обществу потерпели крах – не только великие тоталитарные идеологии, но и «классический» либерализм. Вряд ли кто-то из его приверженцев до сих пор убежден, что государство не должно играть никакой роли в экономике, так же как вряд ли кто-то из серьезных консерваторов до сих пор утверждает, что государство всеобщего благосостояния – это «путь к рабству». На этой основе, согласно широко распространенному в конце 1960‑х годов убеждению, прогресс был вечен: предсказуемый экономический рост, сдерживание социальных противоречий капитализма посредством компенсационной социальной политики, интеграция и стабилизация обществ посредством либеральной демократии[29].

Однако трансформация индустриальных обществ с 1960‑х годов и их динамизация в середине 1970‑х годов поставили под вопрос объяснительную силу этого подхода, поскольку рост числа профессий в сфере услуг, постепенное исчезновение армии неквалифицированных промышленных рабочих и растущее использование современных рационализирующих технологий все больше ставили под сомнение центральное значение традиционных отраслей для модерных обществ. Индустриальное общество, как вновь заявил Дэниел Белл в 1973 году, сейчас находится в процессе трансформации в «постиндустриальное». В нем основное внимание уделялось уже не физическому труду и промышленному производству, а знаниям и технологиям. Оно станет информационным обществом, в котором решающее значение для процветания страны будет иметь ее научный, а не промышленный потенциал[30]. Эти убеждения нашли отражение, например, в дебатах политиков о «второй промышленной революции», а также в оправдании огромных усилий по улучшению образования в западных странах.

И эти же эти наблюдения содержат ключ к объяснению очевидных изменений в ценностных и моральных системах западных обществ в 1960‑х годах. По мнению американского социолога Рональда Инглхарта, в конце 1960‑х годов они характеризовались, прежде всего, контрастом поколений и вызванной этим сменой ценностей. Старшее поколение, которое формировалось под влиянием структур традиционного индустриального общества и главной заботой которого было преодоление бедности и построение безопасного, стабильного существования, руководствовалось такими специфическими ценностями и моральными представлениями, как ориентация на безопасность, порядок и исполнительность, дисциплину, послушание и пунктуальность. Молодое поколение, напротив, уже перешло в фазу относительной стабильности, было лучше образовано и гораздо чаще работало в сфере обслуживания. Соответственно, среди них был заметен сдвиг в сторону постматериальных ценностей: возможностей для индивидуального развития, соучастия, самоопределения и автономии[31].

Для ФРГ эта аналитика также оказалась актуальна и даже в большей степени, чем для англосаксонских стран, к которым она первоначально относилась, но с некоторым временным отставанием. Значительное увеличение доступных ресурсов, выходящих за рамки жизненно необходимых, увеличение свободного времени за счет сокращения рабочего дня, улучшение образования и рост числа профессий в сфере обслуживания создали основу для более пристального внимания к вопросам, выходящим за рамки простого воспроизводства. Процессы либерализации и разнообразия, характеризующие большинство западноевропейских обществ 1960‑х годов, также могли быть объяснены в этом контексте, как и сдвиги в сексуальной морали, в представлениях о семье и образовании, распад социально-нравственной среды, особенно католицизма и рабочего движения, а также уменьшение приверженности церкви и религии[32].

По сути, однако, эти теории постиндустриального общества и меняющихся ценностей по-прежнему основывались на принципах прогресса, роста и уверенности в будущем. Они диагностировали изменения, но не слом системы. Некоторые французские философы, такие как Жан-Франсуа Лиотар, Пьер Бурдьё и Жак Деррида, занимали гораздо более радикальные позиции при анализе происходящих изменений. Большинство из них являлись в прошлом левыми радикалами, которые после разрушения их картины мира находились в поисках альтернативы и отмечали, что не только марксизм, но и теория модернизации в ее либеральной или социал-демократической разновидности потеряла свою убедительную силу. Учитывая все более разнообразный и плюралистический мир, они пришли к выводу, что не только угасла вера во всесильность марксистской или кейнсианской теории, но была полностью утрачена эффективность и легитимность общих политических замыслов и «великих повествований». По мнению Жана-Франсуа Лиотара, функциональная логика, прогнозирование, системное мышление утратили свое влияние и значение. Вместо этого интерес «постмодернистской науки» был направлен на «неопределенности, ограничения точности контроля, кванты, конфликты с неполной информацией, „fracta“, катастрофы, прагматические парадоксы»[33].

Эти идеи привлекали все больше внимания и вызвали настоящую революцию в способе мышлении, особенно в гуманитарных науках. В политическом контексте их значение заключалось, прежде всего, в отрицании не только необходимости, но и возможности разработки новых сводных систем и стандартизированных концепций, которые интерпретировали бы общественное развитие по единому лекалу и намечали единые цели на будущее. Для понимания происходящего в Европе в 1970‑х годах эти идеи были полезны уже хотя бы потому, что они не пытались обобщить в единое целое множество новых процессов и вызовов, не пытались классифицировать основные и второстепенные противоречия, а описывали их как разнообразные, плюралистические и противоречивые. Это был прогресс.

НЕПРЕОДОЛИМЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ ИНДУСТРИАЛЬНОГО ОБЩЕСТВА

По мере того как западногерманское общество отходило от доминирования классического индустриального общества, его противоречия становились все более заметными и публично обсуждаемыми. Кризис цен на нефть усугубил это, но не он стал причиной усиливающейся сейчас критики вредных побочных эффектов отраслей, ориентированных на количественный рост.

Здесь также наиболее важные импульсы пришли из США, где экологическое движение возникло уже в конце 1960‑х годов, и более ста тысяч человек вышли на демонстрацию в защиту природы и окружающей среды в «День Земли» в 1970 году. В Германии приверженность природе была широко распространена с начала века, но в основном как выражение неприязни к большому городу и критики эпохи модерна, и поэтому до начала 1970‑х годов политически она находилась в правом спектре. Первые попытки четко сформулировать экологическую политику в конце 1960‑х годов исходили сверху, из Федерального министерства внутренних дел, но поначалу не встретили особого отклика: в ходе опроса 1970 года шестьдесят процентов опрошенных не смогли найти никакого смысла в термине «охрана окружающей среды»[34].

Однако ситуация быстро изменилась в последующие годы, когда стали накапливаться сообщения об отравлении морей и рек, загрязнении воздуха или воздействии токсичных веществ, таких как ДДТ и асбест. 5 октября 1970 года журнал «Шпигель» выпустил свою первую статью, анонсированную на обложке, на тему «отравленной окружающей среды» под заголовком «Человек разрушает Землю». Осенью 1970 года газета «Зюддойче цайтунг» писала: «Стронций в молоке и нефть в Балтийском море, облака смога над городами и медленное движение на переполненных дорогах не преминули произвести шокирующий эффект»[35]. События, которые десятилетиями принимались или даже приветствовались как неизбежное проявление процветающего индустриального общества, предстали в ином свете в тот момент, когда неизбежность промышленного прогресса перестала восприниматься как должное.

Особое значение придавалось исследованию, проведенному по заказу доселе неизвестного частного «Римского клуба» и представленному в 1972 году под названием «Пределы роста». Авторы, два американских социолога, Донелла и Деннис Л. Медоуз, использовали компьютерный анализ для разработки различных сценариев, которые рассчитывали глобальное развитие индустриализации, рост населения, недоедание, эксплуатацию запасов сырья и уничтожение жизненного пространства. Они пришли к выводу: «Если существующие тенденции роста численности населения мира, индустриализации, загрязнения окружающей среды, производства продуктов питания и истощения ресурсов останутся неизменными, пределы роста на нашей планете будут достигнуты в течение ближайших 100 лет»[36].

Исследование подтвердило расчеты предыдущих исследований, согласно которым продолжение прежнего развития поставит под угрозу социальный, экономический и экологический баланс, а промышленный прогресс разрушит свои собственные основы. Против доклада Медоуза были возражения с научной стороны, особенно в отношении предупреждений о дальнейшем увеличении численности населения планеты. Предсказания о том, что запасы важного сырья вскоре станут дефицитными, а затем недостижимо дорогими, также подверглись критике. Однако огромное влияние книги было основано не в последнюю очередь на том, что сырьевой кризис в ходе «нефтяного кризиса» 1973 года резко указал на ограниченный характер ресурсов и, таким образом, казалось, прямо подтвердил предсказания «Римского клуба». Книга получила необычайный резонанс, была продана миллионными тиражами и может считаться отправной точкой зарождающегося экологического движения в Европе.

В ФРГ предупреждения и прогнозы, содержащиеся в докладе, встретили особенно бурное одобрение. То, что экологическая идея нашла такой отклик в самой промышленно развитой стране Европы, стало для многих неожиданностью. Но, с одной стороны, вредные побочные эффекты были особенно заметны в густонаселенных промышленных западногерманских агломерациях, а с другой стороны, у ФРГ были финансовые средства для принятия мер против них. Особенно СМИ, для которых прежнее заявление Вилли Брандта о «голубом небе над Руром» часто становилось поводом для едких насмешек, теперь совершили настоящий переворот. То, что до сих пор рассматривалось как естественное сопутствие современной индустриальной эпохи, теперь быстро превратилось в скандал.

Однако выводы доклада Римского клуба вышли далеко за рамки критики экологического ущерба и призыва к теплоизоляции. Если индустриальная система, как заключалось в разработанных там сценариях, содержит опасность разрушения собственной основы жизни, то основы самой индустриальной системы должны быть поставлены под сомнение. Социал-демократический политик Эрхард Эпплер сформулировал эти взаимосвязи в 1974 году особенно убедительно и широко: он констатировал для первой половины 1970‑х годов глубокую историческую веху. После индустриализации пафос европейской истории заключался в «новой демонстрации преодолимости границ. Границ знания и познания, границ производительности, границ скорости, границ продуктивности и производства, границ пространства». Однако теперь, и он прямо ссылался на доклад Медоуза, пределы роста и прогресса стали очевидны: «Что может выдержать эта наша земля? Сколько людей она может содержать, обеспечивать сырьем, энергией, водой, пищей, пространством для развития?» Эпплер также подчеркнул необходимость ограничения роста населения. Однако его аргументация была направлена в основном на необходимость ограничения потребления сырья и частного потребления в промышленно развитых странах. Учитывая достигнутый за это время уровень жизни, на повестке дня стоит не дальнейшее количественное увеличение благосостояния, а более справедливое распределение имеющегося богатства, а также улучшение качественных условий жизни, «качества жизни».

С помощью этого термина, который Вилли Брандт уже использовал в своем правительственном заявлении осенью 1972 года, появилась новая категория, которая правдоподобно и эффективно подытожила происходящие изменения в политическом менталитете. «Качество жизни», безусловно, является субъективной категорией, относящейся скорее к отдельным людям, чем к большим группам. Это означало, что к этому времени было достигнуто состояние, позволяющее улучшить жизнь, не ограничиваясь заботами о хлебе насущном. В стране, где социальное положение четырех пятых населения было по меньшей мере удовлетворительным, на повестке дня стоял уже не просто рост благосостояния, а качественное улучшение условий жизни. Это касалось, прежде всего, таких факторов, как здоровье, чистая окружающая среда и природа, а также образования, возможностей трудоустройства, свободного времени и возможности «самореализации» – это тоже вскоре стало главным понятием того времени[37].

Критика разрушительных побочных эффектов индустриального общества быстро распространилась во всех политических лагерях. Ярким примером стала книга «Идет разграбление планеты» политика от ХДС Герберта Груля, которая вскоре стала бестселлером[38]. Здесь стало ясно, что обращение к защите окружающей среды и качеству жизни вышло за рамки схемы «левые-правые», которая была явно связана с противоречиями между капиталом и трудом, определявшими индустриальную эпоху. Это составило ценность новизны, а также взрывную силу этого развития. При этом в предупреждениях о разрушении окружающей среды и природы часто ощущались преувеличения и иррациональные страхи; апокалипсические сценарии и повторения антимодерного ресентимента, а также преувеличения, характерные для СМИ. Но в целом анализы и предупреждения Медоуза, Эпплера, Груля и других о масштабах разрушения окружающей среды и связанных с этим опасностях, были слишком правдоподобны, чтобы их можно было игнорировать в долгосрочной перспективе – и именно это было главной причиной их поразительного успеха, а не «психическая неустойчивость» западногерманского общества или «пресыщение индустриального общества самим собой», как часто предполагалось[39].

Новое политическое содержание требовало новых форм. Протест выражался уже не в профсоюзах или партиях, а в «гражданских инициативах», первоначально в основном против местных и региональных нарушений, против расширения автострад или аэропортов, сноса исторических городских кварталов, загрязняющих выбросов заводов или отравления морей и рек. На ранней стадии такие акционные союзы, которые изначально были в основном свободными и временными, объединились в надрегиональные ассоциации и таким образом стали заметной политической силой в течение 1970‑х годов, что также свидетельствовало о том, что модели участия только представительной демократии пробуксовывают. Здесь базовые демократические идеалы связались с идеями лучшей, постиндустриальной жизни, а также часто с романтикой. Подобные события наблюдались и в других промышленно развитых странах, например в Канаде, где в 1971 году группа активистов-пацифистов протестовала против возобновления наземных испытаний ядерного оружия США и годом позже Францией, отправившись на корабле к запланированным испытательным полигонам, подвергая себя опасности – начало «Гринпис», организации, которая привлекала внимание к экологической опасности по всему миру с помощью отчаянных и зрелищных акций и насчитывала около трех миллионов членов в 2009 году.

Однако дебаты о ядерной энергии переместились в центр противостояния между индустриальным обществом и экологическим движением. Ввиду ставших ненадежными поставок дешевой нефти массовое расширение ядерной энергетики казалось очевидным, тем более что с конца 1973 года цены на энергоносители выросли в несколько раз. Только ядерная энергия, по растущему убеждению во всех промышленно развитых странах, может закрыть «энергетический разрыв» и гарантировать «безопасность поставок». В отличие от 1960‑х годов, энергетическая промышленность теперь также была заинтересована в масштабном расширении атомной энергетики в ФРГ, и четвертая ядерная программа от 5 декабря 1973 года предусматривала утроение доли атомных электростанций в общем производстве энергии. В 1974 году уже действовало одиннадцать атомных электростанций, и еще семнадцать должны были быть построены. Через пятнадцать лет, согласно планам, почти пятьдесят процентов энергетических потребностей Западной Германии должны были производиться с помощью атомной энергии[40].

Критика атомных электростанций касалась, прежде всего, сопутствующих рисков при производстве, а также при окончательном хранении отработанных топливных стержней. «Крупнейшая предполагаемая авария» – расплавление ядерного реактора на атомной электростанции – могла бы привести к гибели всех жителей в радиусе около пятидесяти километров и облучению многократно большего числа людей, аргументировали противники атомной энергетики, в то время как сторонники считали такой случай совершенно невероятным. В конечном счете в споре речь шла о нивелировании преимуществ неисчерпаемого в долгосрочной перспективе и при этом недорогого источника энергии, недостатками опасности, степень которой невозможно точно рассчитать и которая будет существовать в течение необозримого периода времени.

Однако потребовалось много времени, чтобы сформировалось реалистичное понимание масштабов опасности. В течение десятилетий с «мирным использованием ядерной энергии» были связаны только положительные ассоциации – пророчества о том, что этот неиссякаемый источник энергии может быть использован для опреснения морей, орошения пустынь и для решения конфликта Север – Юг и социального вопроса, все еще звучали в ушах многих людей. Таким образом, первые протесты против строительства атомных электростанций поначалу мало чем отличались от протестов против других крупных промышленных сооружений в сельскохозяйственных регионах. В феврале 1975 года крестьяне и виноградари в винодельческой деревне Виль-ам-Кайзерштуль на юге Бадена, опасавшиеся, что планируемая атомная электростанция окажет вредное воздействие на их поля и виноградники (например, через затенение или нагревание охлаждающей водой), объединились с левыми студентами из близлежащего Фрайбурга, для которых здесь речь шла о варианте антикапитализма, а также о протесте против премьер-министра Баден-Вюртемберга Фильбингера. Его неподобающее отношение к своему нацистскому прошлому делало его подходящим противником, как и его угроза, что без этой атомной электростанции в стране «погаснет свет». Он отказался вести переговоры с демонстрантами и приказал полиции насильно очистить участок под застройку в Виле, занятый демонстрантами. Изначально именно воинственная реакция государства сделала ядерную программу ареной промышленных дебатов[41].

В последующие годы строительство почти каждой новой атомной электростанции сопровождалось бурными протестами, мобилизовавшими сотни тысяч людей и принесшими с собой уровень насилия, ранее неизвестный в истории ФРГ. Брокдорф, Гронде, Калькар, Вакерсдорф и, прежде всего, Горлебен, где должно было быть построено немецкое «промежуточное хранилище» для отработанных топливных стержней, стали очагами столкновений между радикальными противниками атомной энергетики и полицией, которой пришлось охранять строительство объектов с помощью тысяч полицейских и крупной техники. Когда в марте 1979 года на атомной электростанции «Три-Майл-Айленд» в Гаррисберге в США произошла серьезная авария, которой опасались противники атомной энергетики, но исключали ее сторонники, антиядерное движение продолжило расширяться. Правда, ядерная программа 1973 года была в основном выполнена, несмотря на протесты; в 1988 году атомные электростанции обеспечивали треть общего производства энергии. Но протестное движение сумело предотвратить дальнейшее расширение в ФРГ, в то время как во Франции оно продолжилось, где в 2010 году 74 процента потребляемой энергии было произведено на атомных электростанциях.

Споры вокруг атомной энергетики, которые продолжались с неизменной силой до конца 1990‑х годов и достигли определенного завершения только с «уходом» ФРГ от атомной энергетики после аварии в японской Фукусиме в 2011 году, велись почти на манихейском фронте – войны за веру, которая явно касалась большего, чем проблема производства энергии. Писатель Ханс Кристоф Бух отметил в своем «Горлебенском дневнике» 12 января 1977 года, что он, как и многие другие демонстранты, не знал, что такое на самом деле завод по переработке ядерного топлива, «только то, что это нечто ужасное, в тысячу раз хуже любой атомной электростанции, все это знают». Он считал, что сторонники ядерной энергии виновны во всем наихудшем, что только можно себе представить, и связь с нацистским государством не была исключением: «Терминология – хранилище, утилизация и т. д. – напоминает окончательное решение еврейского вопроса». С другой стороны, молодые полицейские сообщили, что перед миссией в Горлебене им показали фильм о столкновениях в Гронде, «чтобы они были готовы к предстоящим столкновениям»[42].

Сторонники ядерной энергии, включая не только энергетическую промышленность, но и профсоюзы и не в последнюю очередь федерального канцлера Шмидта, увидели в протестах атаку радикальных левых на основы промышленного прогресса и, таким образом, на аксиому западногерманского процветания. Ойген Лодерер, председатель профсоюза «ИГ Металл», обвинил критиков атомной энергетики в том, что они «почти фанатично блокируют жизненно важные разработки, если они ставят под угрозу рабочие места и наши материальные условия жизни»[43]. Противники атомной энергетики, со своей стороны, рассматривали строительство АЭС как попытку реализации «ядерного государства» наряду с максимизацией прибыли, даже ценой смертельного риска для населения. Согласно книге Роберта Юнга, это было связано с опасением, что государству придется перейти к всеобъемлющей системе наблюдения, чтобы иметь возможность контролировать опасность ядерной энергетики. Незаконная прослушка Клауса Траубе, одного из ведущих менеджеров атомной промышленности, который также участвовал в разработке «быстрого реактора-размножителя» в Калькаре, казалось, убедительно доказывала это. Контакты Траубе с некоторыми левыми интеллектуалами привели к обвинениям (надуманным) в том, что он контактировал с Фракцией Красной армии (РАФ). Возникший скандал привел к отставке министра внутренних дел Майхофера в 1977 году, а также показал уровень истерической подозрительности, которая характеризовала внутриполитическую ситуацию в ФРГ в те годы[44].

Однако в конце десятилетия фронты ослабли. В правительстве и особенно среди части СДПГ возникли явные сомнения относительно будущего атомной энергетики. Соображения об энергосбережении или «альтернативных» видах энергии теперь приобретали все большее значение, но без быстрого внедрения. С другой стороны, антикапиталистическая направленность антиядерного движения потеряла привлекательность, поскольку атомные электростанции строились и в социалистических странах. Критика вредного воздействия индустриальных обществ – как западных, так и восточных – на природу и окружающую среду, однако, была несовместима с классической левой идеологией. Это стало началом процесса трансформации политических левых в межкампанейское экологическое движение, который проявился и ускорился с основанием Партии зеленых в начале 1980 года.

Это стало еще более очевидным в «альтернативной среде», которая частично совпадала с антиядерным движением. Как и большинство описанных здесь движений, это последовало за предшественниками и образцами в США. Там, после окончания американского протестного движения, возникло множество самоорганизованных, децентрализованных групп, которые видели свою перспективу скорее в изменении собственного образа жизни, чем в попытках оказать прямое влияние на большую политику. В этой среде радикального феминизма, объединений представителей этнических меньшинств, гомосексуалов, раннего экологического движения и ориентированных на самореализацию гедонистов-дауншифтеров возникла альтернативная социально-культурная среда, которая сыграла первопроходческую роль в тестировании других, таких же «альтернативных» стилей жизни, особенно в университетских городах. Было очевидно, что сферы активности этих групп больше не соответствовали проблемам и фронтам классического индустриального общества. Белый рабочий класс почти не играл никакой роли в этих новообразованных движениях; его социальные требования часто были более противоположны желаниям нового движения, которое собиралось преимущественно из рядов буржуазии образования и ассоциировало промышленность не с рабочими местами и процветанием, а с разрушением природы и рисками для здоровья. В этой перспективе дихотомии общества заключались не в противоречии капитала и труда, а в противоречии общества большинства и гетерогенных меньшинств и в конечном счете общества и личности[45].

Нечто подобное зарождалось в крупных городах Западной Европы, в Париже, Риме и Лондоне, а также в Копенгагене, Стокгольме или Цюрихе, но особенно в Берлине, Франкфурте и других университетских городах ФРГ. «Альтернативная среда» изначально основывалась на попытке жить вне гражданского общества, финансировалась за счет «самоопределяющейся работы» в кооперативных кафе, ремонтных мастерских, книжных магазинах или других «проектах», которые, по общему признанию, нередко субсидировались государством через непрямое финансирование. Децентрализация, коллективная собственность и всеобъемлющее и постоянное требование участия были руководящими принципами этих групп. Характерной чертой было «стремление к самореализации в сообществе единомышленников в соответствии с такими идеалами, как свобода личности, солидарность, естественность и устойчивость, а также с целью изменить общество в целом». Жить «альтернативно» означало, по словам современников, «самоопределяемую, равноправную, децентрализованную совместную жизнь и работу, которая понимается как антикапиталистическая, которая стремится реализовать человеческое и естественное существование»[46]. В этой среде обсуждались новые, антиавторитарные способы воспитания детей, опробовались альтернативные формы проживания в общих квартирах, пропагандировались новые способы совместной жизни между полами, обращения с меньшинствами. Гомосексуальное движение нашло здесь свои отправные точки, равно как и группы самопомощи для инвалидов. Многие из этих экспериментов и дискуссий закончились ничем или фиаско, но тем не менее можно признать, что после перспективного преодоления классического индустриального общества здесь возникло экспериментальное пространство новой социальной коммуникации, которое принимало импульсы процессов социальной индивидуализации, но в то же время ретранслировало их на все общество.

Феминистское движение, возникшее относительно поздно в ФРГ, приобрело особое значение в этом процессе – в первую очередь, в СДПГ в виде резкого протеста женщин – членов организации против авторитарных лидеров-мужчин, задававших тон. Однако очень быстро новое женское движение в ФРГ получило значительную поддержку и одобрение далеко за пределами студенческого движения и левых кругов. И здесь образцами для подражания стали США и Франция. Такие авторы, как Бетти Фридан («Загадка женственности»), Кейт Миллет («Сексуальная политика») и Симона де Бовуар («Второй пол»), стали ведущими фигурами радикального феминизма, основной задачей которого была политизация многочисленных форм социального неравенства между мужчинами и женщинами и ликвидация гендерных различий. Возникла феминистская контркультура, создавшая плотную сеть через женские книжные магазины, группы самопомощи и собственные журналы, которая вскоре вырвалась из альтернативной среды и оказала, прежде всего, длительное влияние на более молодые поколения женщин в Западной Германии. Эти импульсы стали движущей силой первоначально нерешительной, а затем систематической политики против дискриминации женщин и за их равенство в профессиональной и общественной жизни. Но в отличие от быстрых изменений в социальной структуре в целом и в семейной структуре в частности, характерных для 1970‑х годов, реальные изменения в этих областях происходили медленно, нерешительно и на фоне все нового сопротивления[47].

Альтернативная среда, к которой в конце 1970‑х годов себя причисляли, вероятно, более 400 тысяч преимущественно молодых и образованных людей с образованием выше среднего, была гибридом. С одной стороны, она была частью «новых социальных движений» и как таковая ориентировалась на политические изменения, организацию и манифестацию. С другой стороны, она характеризовалась высокой степенью неформальности: текучая, без фиксированных контуров, антииерархическая, характеризующаяся неразборчивостью и творческим непрофессионализмом. С одной стороны, она прославляла культуру близости, тепла и непосредственности; с другой стороны, она была тесно переплетена с «воинствующей» сценой «спонтанистов» и «автономистов», которые искали насилие в «городских боях», как во Франкфурте, или в демонстрациях против атомных электростанций, как в Брокдорфе, и чей экзистенциальный радикализм привел их близко к терроризму, с которым они фрагментарно слились. С одной стороны, альтернативная среда была продуктом «новых левых» и являлась прямой наследницей движения «Шестьдесят восемь» – более 95 процентов тех, кто причислял себя к альтернативной «сцене», определяли себя левыми или крайне левыми. С другой стороны, их акцент на субъективности и «политике от первого лица», на «подлинности» и самореализации подготовил почву для распространения индивидуального, которая стала характерной чертой общества большинства в последующие годы.

ТЕРРОРИЗМ

Именно здесь были обнаружены самые тесные связи с терроризмом, который почти десятилетие держал в напряжении как политику Западной Германии, так и население. Более пятидесяти погибших, множество раненых, мощное оснащение полицейских и силовых структур, крайне эмоциональная и поляризованная общественность – таковы были результаты и побочные явления этого процесса. Как уже говорилось, это был не только западногерманский феномен. Подобные движения существовали во Франции, США, Японии и особенно в Италии, которые также были связаны организационно и политически. Тем не менее западногерманский левый терроризм 1970‑х годов во многих отношениях можно объяснить скорее национальным раскладом в Германии, чем международными событиями.

Он возник в контексте эскалации насилия в конфликтах между государственной властью и бунтующими студентами в конце 1960‑х годов. С июня 1967 года левое студенческое движение во многих местах и во многих кругах обсуждало «принятие вооруженной борьбы». Чувство бессилия перед государственными органами после убийства Бенно Онезорга берлинским полицейским, рефлексия американских военных действий во Вьетнаме (но также и возможной победы вьетнамских партизан Вьетконга), всплеск левых освободительных движений в Африке и Южной Америке, сочувствие палестинцам после оккупации Западного берега израильской армией – таковы были мотивы, приведшие к радикализации части Новых левых во многих странах Западной Европы.

Однако критическое рассмотрение нацистского прошлого Германии, которое у одних вызывало парализующий ужас, а у других – стремление ко все более сильному сопротивлению, придавало этому политическому раскладу в ФРГ элемент безусловности и легитимации, даже в самых крайних проявлениях, чего в такой степени не было в других странах, за возможным исключением Италии[48]. «Мы выучили, что слова без действий – это несправедливость, – оправдывала Гудрун Энслин свой поджог франкфуртского торгового центра в марте 1968 года. – Было правильно, что что-то было сделано. Тот факт, что мы поступили неправильно <…> мы должны обсуждать с людьми, которые думают так же, как мы»[49]. Масштабы воспринимаемой несправедливости казались настолько большими, что в конце концов потребовалось действие, «освободительный поступок». Далеко идущие обоснования и цели имели второстепенное значение. Этот экзистенциализм, подчеркиваемый действием, был такой же частью западногерманского терроризма, как и нарциссическая самодраматизация террористов как преступников и романтических революционеров, которые совершали свои деяния на открытой сцене, бросая вызов всему государству в героической позе. Идеологически, однако, немецкий левый терроризм Фракции Красной армии (РАФ) был не чем иным, как вооруженным марксизмом-ленинизмом, прокламации которого отличались от брошюр студенческих К-Партий только тем, что РАФ считал, что время для вооруженной борьбы уже наступило – а те считали, что еще рано. Одно из первых заявлений группы, собравшейся вокруг Баадера, Майнхоф, Энслин и Малера, состояло в том, «как установить диктатуру пролетариата». Группа представляла себя как фракцию марксистов-ленинцев, которая больше не хотела агитировать рабочих, а хотела создать «Красную армию» и начать вооруженную борьбу прямо сейчас: «Развернуть классовую борьбу! Организовать пролетариат! Создать Красную армию!»[50] Теоретическая легитимация была заимствована из трудов южноамериканских партизанских групп, которые выступали за ведение борьбы освободительных движений в странах третьего мира и в самих западных странах, например атакуя представительства их главного врага – США. Этой концепции последовали первые акции и атаки РАФ в мае 1972 года, которые были направлены против штаб-квартир армии США в Гейдельберге и Франкфурте, а также против издательства «Шпрингер» и нескольких полицейских участков. Вскоре после этого ведущие деятели группы были арестованы.

В последующие пять лет, вплоть до кровавой кульминации осенью 1977 года, политическая деятельность «второго поколения» РАФ и ей подобных групп, таких как «2 июня» или «Революционные ячейки», была лишь во вторую очередь направлена на «борьбу международного пролетариата против империализма». Основное внимание теперь было сосредоточено на освобождении своих заключенных товарищей и противостоянии государственным органам. Похищение берлинского председателя ХДС Лоренца весной 1975 года уже было направлено – успешно – на освобождение товарищей. Через несколько недель группа РАФ захватила посольство Западной Германии в Стокгольме. Когда федеральное правительство отказалось освободить группу управления Андреаса Баадера, которая была заключена в тюрьму в Штутгарте, террористы застрелили двух сотрудников посольства и в конце концов подожгли здание. С началом суда над руководителями РАФ в Штаммхайме в 1975 году культ «политических заключенных» еще больше усилился и иногда принимал причудливые формы. Незначительная часть Новых левых проявила солидарность с заключенными террористами и агитировала против «пыток изоляцией» и «уничтожающего заключения», которым они подвергались. В действительности, об этом не было и речи; напротив, заключенные РАФ пользовались широкими привилегиями, которые не предоставлялись другим заключенным. В то же время, однако, они изображали себя потенциальными жертвами германского фашистского полицейского государства, и аналогии их собственного заключения с нацистской политикой убийств теперь использовались c той же интенсивностью, с которой проявлялась и вера в это. «Политический термин для „отделения смертников“ в Кёльне, я говорю это совершенно ясно, – это газ», – писала Ульрике Майнхоф. А Гудрун Энслин объявила: «Мы тут, внутри, говоря прямо, можем удивляться только тому, что нам не впрыскивают яд. Больше ничему»[51]. Здесь воображаемая идентичность как жертвы нацистского «окончательного решения» была доведена до крайности.

Эскалация 1977 года была также отмечена борьбой РАФ против западногерманских органов безопасности и за освобождение ведущих кадров группировки. В апреле представитель РАФ застрелил генерального прокурора ФРГ Зигфрида Бубака и двух его спутников; в июле – пресс-секретаря немецкого банка Юргена Понто при попытке его похищения. Наконец, в сентябре РАФ удалось похитить президента Ассоциации немецких работодателей Ганса Мартина Шлейера. Четверо его спутников были убиты во время похищения. Как давний член НСДАП и СС Шлейер казался идеальной символической фигурой преемственности элит между Третьим рейхом и ФРГ. Во время войны он был функционером германской оккупационной власти в Праге и участвовал в ариизации еврейских предприятий. После 1949 года он быстро поднялся на высокий пост в компании «Даймлер-Бенц АГ». РАФ полагали, что, похитив высокопоставленного представителя немецких ассоциаций работодателей, они смогут оказать максимальное давление на правительство Германии и тем самым освободить группу Баадера. Однако на самом деле, согласно предыдущему опыту, федеральное правительство не было готово удовлетворить эти требования.

Осенью 1977 года ФРГ находилась в необъявленном чрезвычайном положении. После покушения на израильских спортсменов на Олимпийских играх 1972 года в Мюнхене и жалкого провала немецкой полиции в освобождении заложников аппарат безопасности был значительно расширен и модернизирован. Особенно Федеральное управление уголовной полиции стало центром новых технических процедур расследования, с целью достижения успехов в розыске путем сбора массовых данных и их сравнения с помощью ЭВМ, но в то же время согласилось на систематическую слежку за значительной частью населения Германии. В общественном мнении Западной Германии преследование террористов привлекало все большее внимание, и уже без того выраженная политическая поляризация еще больше усилилась. С одной стороны, террористы, не в последнюю очередь в бульварных газетах, были возвышены до статуса самой большой опасности со времен войны, с которыми нужно было быстро разобраться и перед которыми конституционные проблемы должны были отойти на второй план. С другой стороны, четверть всех немцев в возрасте до тридцати лет выражали «некоторую симпатию» к членам РАФ. В леволиберальной среде мотивы террористов часто встречали понимание, даже если их действия подвергались критике. С другой стороны, в левой среде некоторые даже выражали «тихую радость» после убийства Бубака, как выразился один гёттингенский студент[52].

Федеральное правительство относительно спокойно отреагировало на эти вызовы. После похищения Шлейера канцлер Шмидт сформировал кризисный штаб из представителей всех парламентских групп и добился консенсуса, что заключенные вокруг Баадера не будут освобождены. В то же время оно усилило давление для интенсификации розыскных мероприятий. Последовавшая за этим резкая эскалация свидетельствовала о международных связях у РАФ. Она давно поддерживала тесные контакты с воинствующими палестинскими группировками, особенно с Народным фронтом освобождения Палестины, НФОП, который также организовал нападение на представителей стран ОПЕК в Вене в декабре 1975 года. 13 октября команда НФОП угнала самолет авиакомпании «Люфтганза» с 82 пассажирами и пятью членами экипажа и потребовала от правительства Германии освободить одиннадцать немецких террористов, включая заключенных из Штаммхайма. Когда правительство Германии продолжило отказываться выполнять эти требования, угонщики застрелили капитана самолета и пригрозили взорвать самолет вместе с пассажирами. Тогда федеральное правительство направило элитное подразделение в Могадишо, где самолет наконец приземлился после долгих скитаний. Они освободили заложников и убили трех из четырех угонщиков. После этого Баадер, Энслин и Распе покончили жизнь самоубийством в Штаммхайме. Через несколько дней Ганс Мартин Шлейер был найден застреленным.

Вскоре после драматического окончания «немецкой осени» в 1977 году эти события были восприняты многими как перелом и поворотный момент. Однако в ретроспективе эта оценка подтверждается лишь в той мере, в какой немецкий послевоенный левый радикализм прошел свой пик после событий октября 1977 года. Даже если еще оставались разрозненные группы, совершившие множество новых терактов, как РАФ, и распустившиеся только в конце 1990‑х годов, террористы настолько явно дистанцировались от всех прежних политических деклараций о целях и моральных принципах из‑за убийства Шлейера и его сопровождающих и угона самолета «Ландсхут» авиакомпании «Люфтганза», что симпатии к ним быстро пошли на убыль. В то же время под вопрос был поставлен левый радикализм в целом, лозунги которого были во многом взяты из арсенала коммунистов межвоенного периода и в свете актуальных проблем тех лет, от мирового экономического кризиса до иранской революции, выглядели еще большим анахронизмом, чем десятью годами ранее.

Как следствие, большинство радикальных левых в Западной Германии в последующие годы порвали с коммунизмом и последовательно трансформировались в левобуржуазный лагерь, который был в значительной степени поглощен «Зелеными». Йошка Фишер, в 1970‑х годах один из лидеров франкфуртских левых радикалов, имевший разнообразные контакты с различными вариантами терроризма, является показательным примером. В 1980 году он стал одним из основателей Партии зеленых, а в 1998 году – вице-канцлером и министром иностранных дел. Этот процесс, в свою очередь, ни в коем случае не был характерен только для Германии, его аналогичным образом можно наблюдать в Италии и Франции.

Таким образом, драматическая и трагическая история западногерманского терроризма может быть оценена как последнее, чрезмерный всплеск крайне левого радикализма в Западной Германии, который в конце концов также потерял свои собственные политические цели и сосредоточился на собственном освобождении вместо освобождения рабочего класса и стран третьего мира – и был готов использовать любые средства для достижения этой цели. При этом стало отчетливо различимо влияние как международных, так и специфически германских факторов. Так, поддержка палестинских террористов Советским Союзом или принятие и защита бывших членов РАФ в ГДР показали, что борьба террористов против ФРГ гораздо сильнее вписывалась в контекст и логику холодной войны, чем это осознавали сами действующие лица и сторонники террористической сцены. Однако в то же время темная аура германского левого терроризма как реванша германской истории стала очевидной не позднее 1976 года, когда трое германских членов «Революционных ячеек» вместе с палестинской группой угнали французский самолет в Энтеббе и разделили пассажиров по принципу евреев и неевреев.

Годы террора характеризовались массовой реакцией со стороны государства, из‑за которой страна временами оказывалась словно бы на осадном положении. Всеохватывающие облавы и транспортный контроль, полиция с автоматами и в пуленепробиваемых жилетах, обыски домов по смутным подозрениям, но прежде всего новый уровень современной слежки Федерального управления уголовной полиции с помощью широкомасштабного сбора данных вызвали беспокойство по поводу растущего доступа государства к жизни граждан даже среди тех, кто находился в резкой оппозиции к террористам. Специальные законы, препятствующие свободному общению заключенных РАФ со своими адвокатами, вызвали вопросы о соразмерности и правомерности закона, несмотря на то что некоторые из адвокатов злоупотребляли своими функциями в меру своих возможностей, а некоторые в конечном итоге сами скатились в терроризм. Этот же контекст включает и раздувание истерики среди общественности бульварной прессой, которая создала образ врага своим успешным, продолжавшимся годами ураганным огнем по «сторонникам террора».

Тем не менее и иначе, чем представляли себе левые, демократические правила государства в основном остались нетронутыми. Правда, после захвата «Ландсхута» у отдельных членов боннской кризисной группы были краткосрочные размышления о том, чтобы расстрелять заключенных Штаммхайма на месте, но такие фантазии были быстро отвергнуты. Жесткий подход германского правительства, который, однако, был в значительной степени защищен верховенством закона, нашел одобрение у значительной части населения. Конечно, также принималась во внимание возможная смерть Шлейера[53].

Оказало ли «формирующее идентичность» влияние на западногерманское общество то, что оно справилось с террористическим вызовом, как иногда предполагается, вероятно, можно сомневаться. Но, бесспорно, демократия в ФРГ в противостоянии террору получила «эмоциональное признание», которого она не имела во многих случаях до этого, по крайней мере, в национально-консервативном спектре населения[54]. В этом отношении западногерманское государство прошло свое испытание, когда оно искало свой суверенитет не в чрезвычайном положении, а в соблюдении демократических принципов даже в сложных ситуациях.

ПОЛИТИКА КАК КРИЗИСНЫЙ МЕНЕДЖМЕНТ

Политические перемены, произошедшие в 1970‑х годах, в ФРГ символизировались сменой канцлера с Брандта на Шмидта. Вилли Брандт многое сдвинул благодаря своей Восточной политике и политике реформ, направленной на демократизацию и модернизацию. Триумфальная победа на выборах осенью 1972 года, Нобелевская премия мира, а также необычайная популярность, которой пользовалась его партия в начале 1970‑х годов, особенно среди молодежи, свидетельствовали об одобрении и энтузиазме, которые он получил у себя дома и во всем мире. Как борец за сопротивление нацистской диктатуре и как бургомистр Берлина, ставший символом сопротивления коммунистической угрозе в момент строительства Берлинской стены, он символизировал борьбу против двух великих тоталитарных диктатур XX века, как вряд ли кто-либо другой из германских политиков. Ему удалось привязать к своей партии и демократии значительную часть бунтарской молодежи шестидесятых, он инициировал примирение с Востоком, а реформаторская деятельность как Большой, так и социал-либеральной коалиции, в создании которых он участвовал, была направлена на расширение социальной справедливости и верховенства закона.

И напротив, он оказался скорее беспомощным перед лицом новых вызовов, сначала валютного кризиса, затем кризиса цен на нефть и структурного кризиса. Даже формирование правительства после победы на выборах было трудным, внутрипартийные распри усилились, а вопрос о том, как финансировать внутренние реформы, остался нерешенным. Продолжение прежней экономической политики также казалось устаревшим, новой ориентации не просматривалось. Тот факт, что Брандт был окончательно смещен из‑за шпиона ГДР, вычисленного в канцелярии, не лишен исторической иронии, учитывая его усилия по достижению германо-германского примирения, даже если до сих пор не до конца ясно, какая восточная секретная служба какие цели преследовала.

Гельмут Шмидт, его преемник, был из другого теста. Всего на четыре года моложе Брандта, во время войны он служил обер-лейтенантом в вермахте, сразу после возвращения из плена вступил в СДПГ и изучал экономику. Он стал одним из первых председателей партии «Молодые социалисты», членом бундестага в 1953 году и лидером парламентской фракции СДПГ в 1967 году. Будучи министром обороны, а затем финансов и экономики, он занимал ключевые позиции в социал-либеральной коалиции и был бесспорным преемником Брандта после его отставки. В лице Шмидта в мае 1974 года был избран канцлер, который выступал за «правое» партийное крыло рабочих и представителей профсоюзов и был сдержан в равной степени как по отношению к новым левым в СДПГ, которые вышли из студенческого движения и выступали за возрождение марксистской политики, так и по отношению к растущей критике промышленности и пропаганде «качества жизни».

Его правительственное заявление уже четко обозначило конец эпохи Брандта: реализм, трезвость, стабильность, безопасность – таковы были новые слова. Против всех попыток левых из СДПГ проверить «пределы устойчивости» капиталистической экономики с помощью «политики структурных изменений», Шмидт выступил в пользу рыночной экономики и поощрения инвестиций. Он действительно объявил о продолжении политики реформ, но с оговоркой о ее финансовой жизнеспособности. В партии, таким образом, Шмидт столкнулся с давней и упорной оппозицией. С другой стороны, среди населения он достиг очень высоких показателей популярности, даже среди консерваторов, которые ценили его лихой и несколько авторитарный, но в любом случае лидерский и напористый стиль[55]. В противоположность этому, часть его партии, особенно представители нового среднего класса, которые стекались в СДПГ с конца 1960‑х годов, ориентировались на перспективы старых и новых левых. В частности, в «Молодых социалистах» занимали ведущие позиции неомарксистские молодые политики, такие как Герхард Шрёдер или Хайдемари Вичорек-Цойль, и временами создавалось впечатление, что «Молодые социалисты» с их требованиями социализма и «преодоления системы» были ближе к КПГ, чем к СДПГ Гельмута Шмидта[56].

В ХДС/ХСС правительство сменилось после фиаско на выборах 1972 года. Премьер-министр земли Рейнланд-Пфальц Гельмут Коль, родившийся в 1930 году, молодой политик, считавшийся реформатором, был назначен лидером партии, чьей первой задачей было превратить ХДС в современную партию, это ему удалось сделать, как и обновить ее программу. Вместе со своими доверенными лицами Хайнером Гайслером и Куртом Биденкопфом ему удалось атаковать СДПГ на ее собственной территории, в социальной политике, делая акцент на судьбе тех групп общества, которые не были представлены профсоюзами и не защищены коллективными договорами – «новый социальный вопрос» пожилых, безработных, женщин, многодетных семей. Как и СДПГ, которая впервые в 1977 году насчитывала более миллиона членов, ХДС/ХСС пережила огромный прирост членов, и в 1981 году насчитывала более 875 тысяч членов, тогда как в 1969 году – только 370 тысяч – отражение той обостренной политизации 1970‑х годов, которая привела к рекордной явке избирателей и результатам выборов для трех или четырех партий, но которая также характеризовалась огромной поляризацией[57].

Она нашла свое отражение, например, в политических заявлениях лидера ХСС Штрауса, который во внутрипартийной речи в баварском городе Зонтхофен в ноябре 1974 года потребовал еще больше усилить конфронтацию с правительством. Государство и экономика должны были опуститься как можно ниже, пока у союза ХДС/ХСС не появился бы шанс прийти к власти: «Только обвиняйте и предупреждайте, но не давайте никаких конкретных рецептов», – призывал он своих однопартийцев. «Мы должны подтолкнуть их к тому, чтобы они представили закон о бюджетных гарантиях или объявили о государственном банкротстве». Он сказал, что социал-демократы «должны всегда отождествляться с тем, что они представляют социализм и несвободу, что они представляют коллектив и господство функционеров и что их политика сводится к гегемонии Советского Союза над Западной Европой. Тот факт, что среди других есть много людей, которые этого не хотят, не должен препятствовать нам допускать избыток объективности и говорить об этом здесь»[58]. Эти политические идеи Штрауса не были поддержаны большинством в ХДС/ХСС, и вместо него кандидатом в канцлеры на федеральных выборах 1976 года был выбран более сдержанный Гельмут Коль. Тем не менее избирательная кампания союза ХДС/ХСС проходила под лозунгом «свобода вместо социализма». В Баварии вопрос звучал «свобода или социализм», что еще больше накалило и без того напряженную политическую атмосферу.

Эта попытка прояснить политически и экономически запутанную ситуацию, воспроизводя старые линии фронта «свободы» и «социализма», и таким образом распознать друзей и врагов, была, конечно, чем-то искусственным и анахроничным, тем более что Шмидт был кем угодно, только не «социалистом». Но не только здесь создавалось впечатление, что в эти годы категории левый и правый значительно увеличили свое значение в политических дебатах именно тогда, когда они начали терять свою реальную отличительную силу. В ситуации, которая несла в себе множество неопределенностей и неизвестных событий, они предлагали доверительность и силу различий. Это относилось в равной степени и к союзу ХДС/ХСС, и к СДПГ, к радикальным левым и новым социальным движениям в эти годы.

На выборах 1976 года ХДС/ХСС показал лучший результат с 1957 года – 48,6 процента, едва не получив абсолютное большинство. Тем не менее правящие партии победили на выборах в бундестаг отчасти потому, что экономика Западной Германии так быстро восстанавливалась, а темпы роста более пяти процентов в 1976 году, когда проходили выборы, позволили на короткое время забыть о своих экономических проблемах. СДПГ опустилась до 42,5 процента, СвДП – до 7,9 процента. Несмотря на потери, социал-либеральная коалиция смогла пойти на третий срок.

В своем втором правительственном заявлении Шмидт также не составил генерального плана; не было видно даже четкого направления формирования политики. Вместо этого темы второго срока его правления были заданы извне: кризис валютной системы и мировой экономики, а также изменения в международной политике. Искусство политики теперь заключалось не в достижении дальновидным шагом целей, к которым стремились десятилетиями, а в краткосрочной и адекватной реакции на непредвиденные и новые вызовы.

СТАРЫЕ И НОВЫЕ ФРОНТЫ

Изменились условия и в политике безопасности. Отправной точкой стало Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ) – проект, над которым Советский Союз работал в течение длительного времени. Теперь, после заключения Восточных договоров, американцы также согласились на проведение такой крупной конференции, которая состоялась в Хельсинки летом 1975 года и в которой приняли участие все европейские государства, а также США и Канада. Советская сторона была озабочена, прежде всего, обеспечением целостности территории, на которой она доминировала с 1945 года, с гарантиями нерушимости границ, невмешательства и суверенитета. По сути, эта «жадность до подтверждений» отражала неуверенность советского правительства в стабильности сообщества государств, которыми оно управляло[59]. Эти гарантии были настолько важны для советской стороны, что она была готова пойти во многом навстречу требованиям Запада в вопросах гарантий «прав человека и основных свобод, включая свободу мысли, совести, религии или убеждений». Более того, помимо экономического и научного сотрудничества, были согласованы далеко идущая свобода передвижения и информации, а также улучшенные возможности для личных контактов[60]. Хотя это были чисто декларации о намерениях, лидеры стран Восточного блока должны были считаться с тем, что эти соглашения, которые также были опубликованы в газетах Восточного блока, могли, по крайней мере, серьезно восприниматься их гражданами. И действительно, в последующий период правозащитники Хартии 77 в Чехословакии, а также оппозиционные группы в Польше и диссиденты в Советском Союзе неоднократно ссылались на права свободного выражения мнений и уважения прав человека, гарантированные их собственными правительствами.

В этом отношении данные результаты конференции СБСЕ представляют собой важный шаг для политики, ориентированной на права человека. В то же время они находились в явном противоречии с принципом «невмешательства», которого требовал Советский Союз и который подчеркивал автономию отдельных государств по отношению к великим державам (и особенно деколонизированных стран по отношению к бывшим колониальным хозяевам), но который также мог быть использован как защитный щит от внешней критики условий внутри отдельных стран. Напротив, такое право критиковать внутриполитические условия в других странах было узаконено приматом прав человека. Президент США Картер построил свою внешнеполитическую программу полностью на этом принципе – с разной степенью успеха, но таким образом, что нарушения прав человека в любом государстве все чаще становились предметом публичной, всемирной критики. Это привело к взрывоопасной динамике в государствах с доминированием Советского Союза[61].

Военные вопросы и вопросы вооружений были исключены из переговоров СБСЕ, чтобы достичь здесь хоть каких-то результатов. После того как в 1973 году США и Советский Союз завершили первый раунд переговоров по разоружению в области стратегического ядерного оружия (ОСВ I), они приступили к переговорам второго раунда (ОСВ II), которые завершились полюбовно в 1979 году, но результаты которых уже не были приняты Сенатом США из‑за растущей напряженности. В обоих сценариях переговоров речь шла о том, чтобы сократить или, по крайней мере, не увеличивать количество ядерных ракет, которые одна из двух сверхдержав нацеливала непосредственно на территорию другой, то есть оружия с очень большой дальностью действия. Ядерные ракеты с меньшей дальностью, то есть направленные только на Европу, здесь не обсуждались, поскольку они не отражались на прямой взаимной угрозе сверхдержав. Однако именно в этой области Советский Союз с 1977 года провел значительную модернизацию, заменив около 600 устаревших ракет на новые ракеты типа SS 20 с гораздо большей разрушительной силой. Это поставило под угрозу основной принцип холодной войны в Европе – «баланс угроз». Согласно этой доктрине, мир обеспечивался тем, что риск быть уничтоженным в результате контратаки был слишком велик для ядерного агрессора. Но значительное превосходство Советского Союза в Европе, как в обычных силах, так и в ракетах средней дальности, изменило этот баланс. Во всяком случае, так считали те западноевропейские политики, которые опасались, что безопасность Европы станет второстепенным фактором для двух сверхдержав, если они согласятся сохранить или сократить свои стратегические вооружения. ФРГ особенно страдала от такого сценария, поскольку все планирование предполагало, что война обычными вооружениями, а также война с применением ядерного оружия средней дальности будет происходить в основном на территории Германии, в то время как сама ФРГ не имела ядерного оружия и не могла напрямую влиять на политические решения по ядерному вооружению и разоружению[62].

Бывший министр обороны и нынешний канцлер Шмидт был не чужд таких стратегических соображений. В октябре 1977 года он обратил внимание на эту опасность отрыва Европы от структуры безопасности сверхдержав в широко освещавшейся речи в Лондоне: «Ограничение стратегических вооружений, ограниченное мировыми державами США и Советским Союзом, должно ухудшить потребности безопасности западноевропейских союзников по отношению к Советскому Союзу, который в военном отношении превосходит их в Европе, если не удастся уменьшить существующие различия в Европе параллельно с переговорами ОСВ»[63]. Поэтому Шмидт призвал США разместить в Европе ракеты средней дальности, чтобы компенсировать расширение советских арсеналов.

Это требование не было бесспорным, поскольку Франция и Великобритания также модернизировали свои ракеты средней дальности и увеличили их количество, но они не учитывались при расчете «баланса» между большими державами. Поэтому анализ Шмидта был встречен в Советском Союзе с непониманием. США также сначала не решались согласиться на требование Шмидта о размещении американских ракет средней дальности в Европе для компенсации расширенных советских арсеналов. Однако отношения между США и Советским Союзом начали неуклонно ухудшаться с 1977–1978 годов, в основном из‑за участия СССР в делах Африки, которое американцы воспринимали как все более агрессивное. Таким образом, решимость американцев быть более жесткими по отношению к Советскому Союзу возросла, и они согласились разместить ракеты средней дальности в Европе в соответствии с пожеланиями европейцев.

Однако в Западной Европе, особенно в ФРГ, продвижение Шмидта тем временем вызвало много критики. Значительная часть населения считала результаты политики разрядки необратимыми, а поскольку вооружение новыми ядерными ракетами явно ставило под угрозу баланс между Востоком и Западом, она встретила всеобщее неприятие. Такое отношение было широко распространено, не в последнюю очередь в СДПГ, и Шмидт смог провести свою линию в своей партии, только предложив двухвекторный подход: от размещения можно будет отказаться, если Советский Союз соответствующим образом сократит свой потенциал средней дальности. Если он этого не сделает, то следует разместить. НАТО последовала этой линии и 12 декабря 1979 года наконец приняла свое «двойственное решение»: если Советский Союз не разоружится в области ракет средней дальности, НАТО также разместит такие ракеты – «дооборудует», как гласила официальная фраза.

Это решение стало выражением возобновления конфронтации между блоками, которая начала обостряться в конце 1970‑х годов и вскоре была названа «второй холодной войной». Здесь произошло несколько событий. Раскрытие миллионов убийств, совершенных коммунистами «красных кхмеров» в Камбодже против собственного населения, вновь привлекло внимание всего мира к потенциалу насилия коммунистической политики. Вторжение советских войск в Афганистан в конце декабря 1979 года и последующий бойкот Олимпийских игр в Москве со стороны Запада ознаменовали окончательный конец разрядки. Впоследствии США не ратифицировали уже согласованные соглашения об ограничении межконтинентальных ракет. Кроме того, победа левых революционеров в Никарагуа и развертывание контрреволюционных войск США обострили прокси-конфликт между двумя сверхдержавами в Латинской Америке, как и в других регионах мира[64].

Если понимать эти события в привычных категориях холодной войны, то в 1978 году с исламской революцией в Иране на сцене появился новый фактор международных отношений, который невозможно было вписать в прежние глобальные линии конфликта. Этот новый вызов Западу достиг первой кульминации в захвате в заложники сотрудников американского посольства в Тегеране с ноября 1979 года по январь 1981 года. В экономическом плане он был связан с напряженностью между нефтедобывающими и промышленно развитыми странами, которая наблюдалась с начала десятилетия, и как таковой послужил толчком для второго мирового экономического кризиса. В политическом плане это была часть конфликта между Западом и постколониальными странами Юга, поскольку ориентированный на Запад режим шаха Пехлеви на протяжении десятилетий пользовался сильной поддержкой США и теперь был устранен в результате народного восстания. Здесь были параллели с другими антиколониальными и антизападными освободительными движениями в третьем мире. Но в отличие от них, иранские революционеры не были марксистами, а возглавлялись исламскими клерикалами, и их целью был не социализм, а исламское религиозное государство. Это событие оказало значительное влияние на другие страны с преимущественно мусульманским населением, особенно на арабские государства. Ибо надежды на политическое будущее и экономический прогресс, а также уверенность в себе и гордость по отношению к доминирующим индустриальным государствам больше не сочетались здесь с коррумпированными националистическими военными диктатурами, которые, как в Ливии, Египте или Сирии, делали ставку на индустриализацию и модернизацию, пусть даже в государственном социалистическом варианте. Вместо этого зарождающийся исламизм пропагандировал свой собственный путь прогресса, основанный на автохтонных, прежде всего религиозных традициях и агрессивной антизападной ориентации[65].

В результате глобальные линии конфликта начали смещаться. Наряду с напряженностью между Востоком и Западом возник конфликт между Севером и Югом в политических, экономических, культурных и религиозных категориях, который здесь предстал как противостояние между политическим исламом и промышленно развитыми странами. Однако как таковая она затронула и Советский Союз, что вскоре стало очевидным. Ведь Запад воспринял вторжение Советской армии в Афганистан как расширение Советского Союза за пределы пространства, на котором он ранее доминировал. Однако в действительности это было продиктовано, прежде всего, страхом советского правительства перед распространением исламизма в Афганистане и, таким образом, в южной части Советского Союза, где доминировали исламисты. Тот факт, что Запад теперь поддерживал исламских повстанцев в Афганистане против Советской армии, среди которых были талибы и арабские боевики, сгруппированные вокруг саудовского бизнесмена бен Ладена, является одним из многих хитросплетений и противоречий этого периода, в котором были предрешены изменения в международных конструкциях. Масштабы противостояния Запада и исламизма нельзя было предвидеть в 1980 году. Однако в ретроспективе можно увидеть, что в международных отношениях биполярность между Востоком и Западом сменилась многополярностью, которая больше не могла быть сведена к дихотомическим категориям и умножила очаги международных конфликтов.

МИРОВОЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС И МИРОВАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

Экономические кризисы 1970‑х годов ознаменовали упадок Запада, который вышел за рамки экономического. Поражение американцев в Юго-Восточной Азии, подъем в основном марксистски ориентированных освободительных движений в Азии, Африке и Латинской Америке или протестные движения, критикующие индустриальное общество в странах Западной Европы и США, заставили громче зазвучать вопросы о кризисоустойчивости или даже выживаемости западной системы порядка. Правительства западных стран, предупреждал американский президент Форд в ноябре 1975 года, должны были позаботиться о том, чтобы «нынешняя экономическая ситуация не рассматривалась как кризис демократической или капиталистической системы»[66].

Прежде всего, крах Бреттон-Вудской валютной системы дал понять, что европейские национальные экономики смогут пережить проблемы на финансовом рынке только при условии тесной координации. Как неоднократно отмечал, в частности, канцлер Шмидт, ни одна развитая страна не в состоянии повлиять на мощные силы мировой экономики только с помощью национальной экономической политики. Чтобы справиться с этими вызовами, правительства стран Запада должны были активизировать свои консультации и сотрудничество, как на глобальном уровне, так и в рамках Европы[67].

Европейское сообщество, однако, явно потеряло темп в течение 1960‑х годов. Основной причиной этого стала позиция президента Франции де Голля, который проводил подчеркнуто национально ориентированную политику и до самого конца препятствовал присоединению Великобритании. Только после его смены европейский проект получил новый импульс, и его значение сейчас значительно возросло в связи с международным валютно-экономическим кризисом. Однако политика западногерманского правительства под руководством канцлера Вилли Брандта и его заместителя Вальтера Шееля в отношении Германии и Востока также способствовала ускорению политики европейской интеграции. Это вызвало беспокойство среди правительств западноевропейских государств, особенно Франции, поскольку они опасались того, что ФРГ станет независимой и оторвется от западного единства. В очередной раз стало ясно, что европейское объединение не в последнюю очередь служит для того, чтобы крепко привязать Западную Германию к Западу. Однако укрепление европейского сотрудничества было в особых интересах ФРГ, которая с ее сильной экспортной экономикой извлекала наибольшую выгоду из общего европейского рынка. Таким образом, как и во времена плана Маршалла, намеренное политическое сдерживание Германии сочеталось с ее непреднамеренным экономическим усилением.

В 1973 году в состав ЕЭС вошли Великобритания, Ирландия и Дания. Таким образом, блокада предыдущего десятилетия была прорвана, и расширение на север и запад прошло успешно. Европейское сообщество еще сильнее продемонстрировало свою растущую политическую значимость и привлекательность, когда в середине 1970‑х годов рухнули правые диктатуры, десятилетиями существовавшие в Португалии и Испании, а также военная диктатура, установленная в 1967 году в Греции. При энергичной помощи стран ЕЭС, а также Социалистического интернационала под руководством Вилли Брандта и премьер-министра Швеции Улофа Пальме в очень короткие сроки был взят курс на создание быстро укрепляющихся демократий в этих странах. С поддержкой демократических партий, находящихся в процессе становления, с финансовой помощью, привилегированными торговыми соглашениями и перспективой членства в ЕЭС можно было в течение нескольких лет политически стабилизировать три средиземноморские страны и интегрировать их в круг западных демократий. Европа ЕЭС, как стало очевидно, теперь обладала огромной привлекательностью для стран периферии.

В общественном мнении большинства стран ЕЭС «Европа» также продолжала иметь положительные коннотации, даже если отдельные решения Брюсселя почти не замечались или даже критически обсуждались. Если правительства сходились во мнении, то только в таком случае осуществлялись крупные шаги в направлении интеграции, и дело не доходило до общественных дебатов и голосований, которые могли тормозить процессы. В долгосрочной перспективе, однако, здесь образовался дефицит демократии и легитимности[68].

Важным шагом в усилении интеграции стран ЕЭС стало, например, соглашение об улучшении координации внешней политики западноевропейских стран, которая теперь была институционализирована под названием Европейское политическое сотрудничество (ЕПС). Год спустя были согласованы регулярные встречи глав государств и правительств, которые, как «Европейский совет», превратились в нечто среднее между координационной группой и европейским правительством. В 1979 году Европейский парламент впервые был избран прямым голосованием. Хотя он не имел практически никаких реальных полномочий, он служил доказательством демократизации европейского проекта, которая однажды будет достигнута. Таким образом, кризис западных экономик и агония американцев после войны во Вьетнаме привели к новой динамике европейского сотрудничества, хотя в первую очередь к сотрудничеству правительств, а не к расширению интегрированных, наднациональных структур и институтов.

Экономическая взаимозависимость также сохранялась. Сельскохозяйственный рынок уже был в значительной степени европеизирован, хотя и в ущерб потребителям. Ведь с помощью финансовых ресурсов ЕЭС сильные в сельскохозяйственном отношении страны, прежде всего Франция, замедлили структурные изменения в сельском хозяйстве. Они обеспечивали искусственное поддержание высоких цен даже на ту продукцию, которой производилось намного больше, чем требовалось на рынке. В результате расходы на сельское хозяйство выросли чрезвычайно – ЕЭС потратил почти девяносто процентов своего бюджета на субсидирование сельского хозяйства, а Германия, Италия и Великобритания, в частности, должны были платить за это как нетто-доноры. Это не имело ничего общего с рыночной экономикой, но было терпимо, поскольку социальные и политические проблемы, связанные с ускоренной деаграризацией сельского хозяйства, рассматривались как большее зло[69].

Европейская промышленная политика, с другой стороны, сначала практически не существовала, а если и существовала, то сводилась к европеизации убытков, в то время как прибыль оставалась в национальных рамках. По крайней мере, развивались некоторые совместные европейские предприятия, такие как консорциум Airbus или Европейское космическое агентство. Были также первые, хотя и довольно робкие, подходы в области технологий, энергетики и транспортной политики. С 1972 года возросло значение унификации социальной политики, а также региональной структурной политики, с помощью которой в первую очередь поддерживались экономически слабые регионы ЕЭС. Это были не те большие шаги, которых неоднократно требовала общественность и по сравнению с которыми реально достигнутый прогресс выглядел довольно нерешительным и унылым. Но таким образом постепенно возникли сильные европейские структуры, которые развивали свою собственную динамику и оказывали все большее влияние на жизнь и управление в странах – членах ЕЭС. В частности, появилось европейское право с влиятельным Европейским судом, решения которого стали для них обязательными. Таким образом, незаметным, но эффективным способом европейская взаимозависимость постепенно усиливалась.

Однако идея о том, что политической интеграции можно способствовать путем усиления экономического вовлечения, продолжала доминировать. Но вскоре она достигла своего предела. С одной стороны, в случаях конфликта продолжали превалировать национальные интересы. С другой стороны, политические представления о долгосрочных целях европейского проекта были весьма противоречивыми. В то время как одни, в первую очередь Великобритания, рассматривали Сообщество скорее как расширенную зону свободной торговли, другие, прежде всего ФРГ, стремились к экономической интеграции, а также к более тесным политическим связям. И если британцы после прихода к власти Маргарет Тэтчер строго придерживались ориентации на рынок и сокращения государственного влияния, то французы при Франсуа Миттеране пытались реализовать свою политику экономического вмешательства и на европейском уровне.

Но сам факт, что европейская интеграция продолжала укрепляться, несмотря на такие противоречия, был обусловлен не столько энтузиазмом членов ЕЭС в отношении Европы, сколько ограничениями мировой экономики. Активизация сотрудничества внутри Европы и Европейская валютная система были, прежде всего, реакцией на экономическое и политическое ослабление США. Падение курса доллара продолжилось, что еще больше усилило инфляционные тенденции в странах Западной Европы. Кроме того, возникли разногласия по поводу того, что целесообразнее – создание нового, согласованного на межправительственном уровне монетарного порядка или дальнейшая либерализация финансового сектора. В первом случае было неясно, на каком еще основании это можно сделать, если доллар перестал быть эталоном. Во втором случае, когда хотелось надеяться на динамизацию финансового рынка, все же приходилось считаться с возросшей опасностью экономической дестабилизации в случае финансовых кризисов. В обоих случаях перспективы были неопределенными, поскольку и здесь нельзя было опираться на эмпирические значения.

Первая встреча глав государств и правительств шести ведущих западных промышленно развитых стран в Рамбуйе под Парижем в ноябре 1975 года, инициированная Жискаром и Шмидтом, также послужила улучшению координации международной экономической и валютной политики. С экономической точки зрения валютные проблемы были главным пунктом повестки дня. В конце концов, компромисс был найден, но он скорее назвал, чем решил проблемы. Вопреки первоначальным требованиям Франции, главы правительств не договорились о возвращении к фиксированной валютной системе, а предпочли свободные обменные курсы, хотя и в сочетании с призывом к более строгой дисциплине в бюджетной и денежной политике отдельных государств. Таким образом, главы правительств также полагались в долгосрочной перспективе «на свободные рынки и свободную экономику, а не на вмешательство правительства», как оценил один американский наблюдатель, и опасность национальной изоляции была на время предотвращена[70]. Однако это не решило проблему слабого доллара и разрушенной экономики в большинстве западных промышленно развитых стран, за исключением Японии и ФРГ. Когда в 1978 году мировая экономика снова начала ухудшаться, США и Великобритания, в частности, потребовали от стран с положительным торговым балансом – Японии и ФРГ – поднять свои внутренние экономики с помощью государственных программ экономического стимулирования, чтобы потянуть за собой другие страны в качестве «локомотива мировой экономики». Англосаксонские страны были убеждены, что растущая инфляция в определенной степени приемлема.

Правительство Германии, с другой стороны, отвергло такие меры, хотя бы потому, что Германия имела опыт борьбы с инфляцией в предыдущие десятилетия. «Инфляция – это не средство от безработицы, а одна из важнейших ее причин», – подчеркнул президент Бундесбанка Германии Пёль. Отвергнув англосаксонские предложения, канцлер встретил одобрение немецкой общественности. Газета «Зюддойче цайтунг», например, отметила, что Шмидт справедливо «боролся против, казалось бы, неистребимой идеи, несмотря на всю ее нелепость, что ФРГ нужно лишь немного подпустить денежного пара, то есть увеличить инфляцию, и мировая экономика встанет на ноги»[71]. Но все же давление на федеральное правительство вскоре оказалось слишком сильным, и Шмидта убедили на встрече на высшем уровне в Бонне летом 1978 года начать масштабную программу экономического стимулирования – мера, которая явно противоречила антиинфляционной политике жесткой экономии его правительства (хотя она, безусловно, отвечала пожеланиям немецких профсоюзов и СДПГ по стимулированию экономики и созданию рабочих мест). Однако экономический эффект был небольшим.

В свою очередь, правительство Германии потребовало значительных усилий от других промышленно развитых стран для противодействия нестабильности мировой экономики: борьба с инфляцией и сбалансирование дефицитов национальных бюджетов и торговых балансов были самыми важными требованиями. Прежде всего это было адресовано США, платежный баланс которых за пять лет вырос с минус 5 до минус 45 миллиардов долларов. В значительной степени это было связано с огромным ростом импорта американской нефти из стран ОПЕК. Однако, поскольку США отказались от стимулов к снижению энергопотребления и не предприняли последовательных действий ни против бюджетного дефицита, ни против инфляции, ситуация оставалась неустойчивой, несмотря на соглашение, достигнутое на саммите в Бонне летом 1978 года: падение курса доллара ускорилось, темпы инфляции оставались высокими, а высокий торговый дефицит США не давал надежды на улучшение ситуации в ближайшем будущем.

В этой ситуации настаивать на создании европейского валютного союза было не только разумным, но и смелым шагом. Очень рано, в 1970 году, в ЕЭС был разработан первый, далеко идущий план по созданию экономического и валютного союза. Этот проект, названный «Планом Вернера», был реакцией на нарастающие денежные проблемы и разработал предложения, которые во многом предвосхитили решения по гармонизации денежной и экономической политики, принятые десять лет спустя. Однако большинство стран ЕЭС еще не были готовы отказаться от прав национального суверенитета в области валюты, и поэтому план провалился. Только после кризиса цен на нефть в 1973 году ситуация снова начала двигаться. После того как первые попытки скоординированной денежной политики («плавающая», «валютная змея») не увенчались успехом из‑за различия национальных интересов, в 1978 году по инициативе Шмидта и Жискар д’Эстена была запущена «Европейская валютная система» (ЕВС). Между европейскими валютами были установлены фиксированные обменные курсы с небольшими пределами колебаний. В целом это оказалось эффективным для преодоления валютной турбулентности, хотя Великобритания осталась в стороне. В то же время Сообщество ввело общую расчетную единицу в виде фиктивной валюты ЭКЮ, которая рассчитывалась на основе экономической мощи стран – членов ЕВС. Это был не более чем инструмент бухгалтерского учета, но с самого начала он намекал на перспективу создания общей валюты. Таким образом, западноевропейские государства отреагировали на кризис мировой экономики в условиях снижения проникающей способности своей национальной политики путем активизации европейского сотрудничества. С точки зрения конца 1960‑х это был удивительный, но, несомненно, перспективный путь.

Изменение исходных условий национальной экономической политики было очевидным. Расширение торговых отношений, турбулентность в энергетическом секторе, распространение свободных, все более взаимосвязанных на международном уровне рынков капитала и рост доли акционерных компаний, зарегистрированных на бирже, ознаменовали конец суверенной национальной экономической политики, но также и пределы любых попыток политического контроля над мировой экономикой.

Для ФРГ это было важно в двух отношениях. С одной стороны, будучи третьей по экономической мощи страной в мире, она все больше втягивалась в глобальную экономическую ответственность, и Гельмут Шмидт в эти годы пользовался репутацией «мирового экономиста». С другой стороны, влияние правительства на национальную экономику оказалось узко ограниченным ввиду глобальных взаимосвязей, как и во всех промышленно развитых странах. Тем не менее на него возлагалась политическая ответственность за развитие экономики. Это оказалось дилеммой.

Когда в конце 1978 года после иранской революции цены на нефть вновь стремительно выросли, стало очевидно, что прежние меры хеджирования западных промышленно развитых стран были действительно недостаточными. Дисбаланс текущих счетов развитых стран и неспособность эффективной международной координации финансовой и экономической политики не позволили разработать действенную контрстратегию. Добыча нефти в Иране, втором по величине производителе нефти в мире, временно остановилась. Паническая скупка усугубила дефицит, и цена на нефть выросла с 13 до 34 долларов за баррель. Кризис усугубился, когда Ирак воспользовался возможностью начать войну против ослабленного Ирана, нацелившись на добычу его нефти. В свою очередь, нефтяная промышленность в Ираке также частично вышла из строя, что привело к дальнейшему росту цен.

В промышленно развитых странах, большинство из которых все еще страдали от последствий первого нефтяного шока 1973 года, летом 1980 года мировая экономика пережила самый сильный спад с 1929 года. Его последствиями стали снижение темпов роста, рост безработицы, высокие темпы инфляции, дефицит бюджета, рост государственного долга, сокращение социальных расходов и усугубление структурного кризиса. После падения цен на нефть и глобального экономического кризиса многие развивающиеся и новые индустриальные страны оказались не в состоянии оплачивать быстро растущие расходы на энергоносители и обслуживать свои кредиты. Это, в свою очередь, привело к банковскому кризису, который вызвал крах нескольких европейских и американских банков и вновь усилил рецессию в промышленно развитых странах. Экономическая политика, проводимая до сих пор западными развитыми странами, очевидно, исчерпала свои возможности как на национальном, так и на международном уровне.

КОНЕЦ ЭПОХИ СОЦИАЛЬНЫХ ЛИБЕРАЛОВ

В конце десятилетия почти ничего не было таким же, как в его начале. Мировая экономика, которая казалась такой сильной и здоровой в 1970 году, пережила рецессию, за которой последовала вторая, еще более тяжелая рецессия в 1980 году. Международная валютная система рухнула, структуры западных национальных экономик, ориентированных на массовое промышленное производство, разрушались, правительства не могли найти концепцию борьбы с инфляцией и растущей безработицей, а экономическая форма и образ жизни западных обществ были поставлены под сомнение протестными движениями. Эффективность и масштабы национальной политики также явно достигли своих пределов. Баланс между Востоком и Западом, который был столь многообещающим в 1970 году в ходе политики разрядки, отошел на второй план, а революция в Иране открыла новую, глобальную линию противостояния.

Тем не менее в большинстве европейских промышленно развитых стран благосостояние продолжало расти в 1970‑х годах, хотя и более медленными темпами в результате кризиса. Ритуалы общества потребления и популярной культуры распространились дальше, возможности образования значительно расширились, а такие понятия, как индивидуализация, либерализация или плюрализация, использовались то тут, то там для характеристики процессов, формирующих общество.

Все это относилось и к Западной Германии. Были и другие различия: ФРГ пережила экономический кризис середины 1970‑х годов лучше, чем большинство других промышленно развитых стран. Ей удалось реинтегрировать значительную часть протестного движения конца 1960‑х годов в структуры партий и парламентаризма. Хотя его отличительная социальная политика угрожала перегрузить государственные бюджеты, она смягчила масштабные структурные изменения настолько, что они не привели к глубоким волнениям среди масс рабочих, лишенных средств к существованию, как это произошло в Великобритании. Однако в то же время левый терроризм, который в такой форме проявился только в Италии, на несколько лет определил внутриполитический климат, а массовые протесты против атомных электростанций или «перевооружения» нашли здесь гораздо большую поддержку, чем в других странах. Кроме того, конфронтация между Востоком и Западом, которая вновь набирала обороты, ощущалась в ФРГ сильнее, чем где-либо на Западе, а надежды на «изменения через сближение» между двумя германскими государствами не оправдались и в отношении ГДР.

В таких условиях осенью 1980 года состоялись выборы в бундестаг. После крайне конфронтационной и полемической избирательной кампании правящая коалиция победила, поскольку премьер-министр Баварии Штраус, выдвинутый ХДС/ХСС в качестве кандидата на пост канцлера, также был неприемлем для многих избирателей из буржуазии. Кроме того, экономическая ситуация осенью 1980 года все еще казалась сравнительно хорошей; всего шесть месяцев спустя победа коалиции, вероятно, не была бы достигнута из‑за ухудшения экономических данных. Однако ХДС/ХСС (44,5 процента) потеряли более четырех процентных пунктов. СДПГ осталась стабильной на уровне 42,9 процента, а СвДП добилась значительных успехов (10,6). В основном к СвДП перешли буржуазные избиратели, которых оттолкнул Штраус. Партия «Зеленые», которая участвовала в своих первых федеральных выборах всего через несколько месяцев после своего основания, не сыграла никакой роли, набрав 1,5 процента. Напротив, при явке более 90 процентов избирателей 90 процентов среди них же вновь проголосовали за одну из трех традиционных партий, что можно понимать как свидетельство широкого одобрения западногерманской партийной системы, а также как выражение обострившейся поляризации между политическими лагерями, хотя на самом деле политические различия были гораздо меньше, чем казалось в полемическом противостоянии этой избирательной кампании[72].

С таким результатом правые из ХДС/ХСС потерпели явное поражение, а Гельмут Коль, человек центра, стал бесспорным лидером оппозиции, который также предложил либералам более серьезную альтернативу, чем непредсказуемый Штраус. Социал-либеральная коалиция победила во второй раз, и Гельмут Шмидт, гораздо более популярный среди населения, чем его партия, сформировал свое третье правительство. Однако политические возможности этой коалиции к этому времени были весьма ограничены. Ее основные цели – «Новая восточная политика» и внутриполитические реформы – уже были реализованы, комплексные программы социальной политики больше не финансировались. По двум наиболее важным вопросам этих лет, перевооружению и экономической политике, точки соприкосновения стали расходиться, поскольку часть СДПГ выступила против курса своего канцлера.

После «двойного решения» НАТО в декабре 1979 года движение за мир в ФРГ очень быстро приобрело большое значение. Огромные демонстрации со многими сотнями тысяч участников обеспечили ей внимание на национальном и, что более важно, на международном уровне. Хотя подобные проявления были и в других странах – в частности, в Италии, Нидерландах и Великобритании, – нигде они не достигали таких масштабов. Как и все подобные движения, западногерманское движение за мир было очень неоднородным. Помимо левого социал-демократического крыла и буржуазно-протестантского крыла, а также «Зеленых», которые сформировались как партия благодаря борьбе против атомных электростанций и нового ядерного оружия, именно силы, близкие к Германской коммунистической партии (ГКП), сформировали движение за мир. Они также придали ему сильную антиамериканскую направленность, в то время как политика перевооружения Советского Союза не вызвала у них ни критики, ни возмущения[73].

Однако тот факт, что «Крефельдское воззвание», призывавшее отказаться от размещения американских ракет средней дальности, к 1983 году подписали более пяти миллионов немецких граждан, несомненно, был обусловлен в первую очередь не влиянием коммунистов, а выражал возросшую озабоченность явно значительной части населения. Эти опасения были также подкреплены признаками того, что США с помощью значительно возросшего при Рейгане вооружения явно хотели поставить СССР на колени и, казалось, были готовы пойти на риск ядерной войны на территории Германии, чтобы сделать это. Риторика президента США также была вполне способна усилить такое впечатление, например, когда он говорил о «развязывании ядерной войны» или о том, что Советский Союз является «империей зла»[74].

Поддержка, которой пользовалось движение за мир, вероятно, также объяснялась тем, что большая часть населения ФРГ теперь ценила разрядку и примирение с Востоком настолько, что боялась возвращения холодной войны больше, чем отчуждения ФРГ от США. Кроме того, ракеты средней дальности, которые собирались там разворачивать, были бы направлены преимущественно на территорию Германии, как восточную, так и западную. Жертвами ядерной войны в Европе, отмечало движение за мир, стали бы в первую очередь немцы. Это придавало протестам левонационалистическую окраску, ранее неизвестную в такой акцентуации, и вызвало обеспокоенный интерес со стороны западных правительств. Советский Союз, напротив, возлагал большие надежды на западное, особенно западногерманское движение за мир, рассчитывая, что таким образом ему все-таки удастся предотвратить «перевооружение» НАТО.

Таким образом, политическая основа позиции Шмидта по вопросу перевооружения начала колебаться по мере того, как левая часть СДПГ приближалась к движению за мир, и было совершенно неясно, сможет ли канцлер реализовать свой курс, даже если переговоры с Советским Союзом провалятся и начнется размещение ракет НАТО в ФРГ.

Акцент на национальных интересах в вопросе вооружений также отразился на германо-германских отношениях, которые неуклонно ухудшались после заключения Хельсинкских соглашений. Однако угроза размещения ракет средней дальности создавала, казалось, основу для общих интересов между ФРГ и ГДР. Нельзя недооценивать значение двух немецких государств, подчеркнул Шмидт в беседе с Хонеккером: «В действительности мы оба имеем большой вес в наших союзных и экономических системах, и мы также вправе бросить этот вес на чашу весов, потому что это основной регион Европы, в котором может возникнуть третья мировая война, где может произойти большинство разрушений, если она действительно грянет. Мы обязаны бросить свой вес на весы от имени народа»[75]. Такой упор на общих германских интересах, однако, вызвал подозрение как в Москве, так и в западных столицах, поскольку они опасались тенденции ползучей нейтрализации двух немецких государств. Разговоры о «финляндизации» ФРГ уже были в ходу. И действительно, в СДПГ, а также в движении за мир были силы, которые выступали за сближение обоих немецких государств и ослабление их связей с двумя силовыми блоками и при этом считали диктаторский характер ГДР второстепенным или даже отрицали его. Эти стремления не получили политического влияния. Но то, что в условиях растущей напряженности «второй холодной войны» сохранение мира превалировало над критикой жестоких диктатур в социалистических государствах Центрально-Восточной Европы, было широко распространенным убеждением в СДПГ и за ее пределами.

Но усилия федерального правительства по поддержанию политического и экономического сотрудничества с ГДР, несмотря на острую напряженность между Востоком и Западом, встретили мало сочувствия в Восточном Берлине. Можно было поддерживать экономические отношения, в которых экономика ГДР, испытывавшая большую нужду, была крайне заинтересована. Однако правительство ГДР отвергло все политические шаги по улучшению отношений и, напротив, еще больше усложнило поддержание личных и семейных контактов, резко повысив минимальные обменные курсы в качестве своеобразного вступительного взноса для западных немцев, которые хотели поехать в ГДР. Кульминацией этой политики размежевания стал визит Шмидта в ГДР летом 1981 года, который ничего не изменил по существу, но тем не менее имел удручающий символизм. Когда Шмидт и Хонеккер посетили Гюстров в конце визита, власти ГДР взяли город в полицейскую осаду, напомнив события визита Вилли Брандта в Эрфурт десятью годами ранее. Для жителей города был введен комендантский час, и им не разрешалось показываться в окнах. Весь маршрут двух политиков через город был выстроен плотной цепью полиции и государственной охраны, чтобы предотвратить любые спонтанные контакты между населением и Шмидтом. Весь этот спектакль транслировался по телевидению и таким образом дал миру, в конце концов, впечатляющую, мрачную картину истинной природы восточногерманского государства[76].

Однако визит Шмидта в ГДР завершился драматически, когда в Польше было объявлено военное положение. Условия в стране ухудшались уже с лета 1980 года. В первую очередь это было обусловлено двумя факторами: во-первых, экономическая ситуация в Польше, как и во всем Восточном блоке, значительно ухудшилась. Рост цен на энергоносители в ходе второго кризиса цен на нефть особенно сильно ударил по промышленно развитым странам Востока, поскольку Советский Союз также повысил свои ранее значительно сниженные цены на продажу нефти в братские социалистические страны, и у них не было достаточно иностранной валюты, чтобы запастись значительно более дорогой нефтью на мировом рынке. В Польше последствия были особенно радикальными и в конечном итоге привели к такому кризису в снабжении продовольствием, какого здесь не было уже двадцать лет – и это в стране, которая все еще оставалась преимущественно аграрной. Против этого возник протест, который быстро набрал значительные обороты[77].

Вторым фактором стало избрание краковского кардинала Кароля Войтылы папой римским в октябре 1978 года, что дало большой толчок уже традиционно сильному национальному католическому движению в Польше. Когда летом 1979 года теперь уже папа римский Иоанн Павел II посетил свою родину, миллионы сторонников, приветствовавших его, свидетельствовали о силе и возросшей уверенности в себе польского католицизма. Возобновившийся рост цен на продукты питания привел к взрыву год спустя: начавшись с акций на верфи имени Ленина в Гданьске, забастовки вскоре прошли по всей стране, и в течение нескольких недель возник свободный профсоюз «Солидарность», который быстро завоевал поддержку по всей стране.

Их требования о свободных профсоюзах, праве на забастовку, свободе слова и свободе прессы были приняты режимом, который был полностью поставлен в оборонительное положение, и в течение года «Солидарность» набрала почти десять миллионов членов, включая многих членов польской КП. Польское свободное движение стало самым серьезным вызовом претензиям коммунистов на власть в Европе, где доминировал Советский Союз, после Праги 1968 года, и было очевидно, что принципы «Солидарности» несовместимы с принципами коммунистических диктатур. Поэтому подобное антагонистическое двоевластие не могло продолжаться долго, и таким образом правительство братских коммунистических государств, в первую очередь ГДР и Чехословакии, с самого начала настаивало на насильственном прекращении такого положения дел путем вторжения войск Варшавского договора. Несомненно, это означало бы дальнейшее, опасное усиление напряженности между Востоком и Западом. Но советское правительство хотело избежать этого любой ценой, хотя бы потому, что в своем тяжелом экономическом положении оно не могло обойтись без поддержки Запада. Поэтому они угрожали вторжением, но не пошли на это. Вместо этого 13 декабря 1981 года польское правительство объявило военное положение, многие тысячи активистов и сторонников «Солидарности» были арестованы, уступки осени 1980 года были отозваны, и коммунистическое правление было восстановлено, но теперь в виде военной диктатуры – во главе с генералом и премьер-министром Ярузельским.

На Западе, и особенно в ФРГ, польские события оценивались преимущественно в контексте новой конфронтации между Востоком и Западом, которая уже достигла тревожной остроты благодаря «двойному решению», вторжению в Афганистан и бойкоту Олимпийских игр и которая подогревала опасения военной эскалации. Дестабилизация коммунистического правления в Польше, по широко распространенному убеждению, могла бы еще больше усилить эту напряженность и, следовательно, опасность войны. Польское свободное движение, которое воспринималось здесь как политически правое из‑за своего национально-католического характера, встретило скептицизм и неприятие, особенно в левых рядах. Гюнтер Гаус, постоянный представитель ФРГ в ГДР до 1981 года, в начале 1982 года сформулировал в отношении Польши четкое «неприятие словесного радикализма, одобряющего опасный для жизни темп перемен и такой тип изменений, который направлен на поражение другой стороны». А Эгон Бар, стратег разрядки, весной 1982 года заявил, что действует принцип, согласно которому «самоопределение нации в принципе должно быть подчинено сохранению мира. Это относится и к полякам. Национальные амбиции поляков также должны быть подчинены интересам сохранения мира»[78]. Не только события в Польше, но и все изменения в балансе сил в Восточном блоке воспринимались здесь как деструктивные факторы, поскольку они могли привести к увеличению опасности войны.

Западногерманские и западноевропейские левые также в значительной степени игнорировали оппозиционные движения в странах Восточного блока, которые приобретали все большее значение. Тот факт, что в якобы монолитном блоке диктатур с советским господством уже давно появились глубокие трещины, не замечался, стабильность восточных диктатур переоценивалась, а движение «Солидарность» даже критиковалось как опасное. С другой стороны, консерваторы резко осуждали действия польских военных, но они не знали альтернативы закреплению статус-кво[79].

Таким образом, в 1979–1982 годах далеко идущая внешняя политика и дестабилизация мировой экономики совпали и повлияли друг на друга, так что часто используемый термин «кризис» был вдвойне оправдан для этого этапа. Глобальные экономические проблемы заявили о себе уже в 1979 году, а с зимы 1980/81 года оставили глубокие шрамы и в ФРГ. Рост цен на сырую нефть в результате иранской революции, ослабление спроса на экспорт, кризис в США и нерешенные валютные проблемы были важными внешними факторами, спровоцировавшими экономический спад. Но были и внутригосударственные проблемы: прежде всего, снижение конкурентоспособности немецких компаний, которые отставали от своих японских конкурентов и медленно догоняли технические инновации в области обработки данных и автоматизации производства, теперь, как оказалось, усугубило кризис. Кроме того, структурные изменения продолжались ускоренными темпами. Классическая тяжелая промышленность продолжала терять свое значение, а сталелитейная промышленность, в частности, переживала на тот момент масштабный спад продаж[80].

В качестве эффективных мер против структурного кризиса профсоюзы и вместе с ними рабочее крыло СДПГ потребовали увеличения государственных субсидий на производство стали для обеспечения рабочих мест и борьбы с безработицей путем сокращения рабочего времени на том основании, что таким образом имеющаяся работа будет распределена между большим количеством людей. Однако это не решило главную проблему угольной и сталелитейной промышленности – отсутствие международной конкурентоспособности из‑за слишком низкой производительности труда, поскольку за счет сокращения рабочего времени не было достигнуто повышения производительности.

Федеральное правительство пыталось отреагировать на структурные изменения, способствуя сокращению мощностей в отраслях, которые перестали быть конкурентоспособными, но в то же время обеспечивая рабочие места в отраслях, которые перестали быть производительными. Это было противоречием в терминах, но альтернатива – позволить безработице в угольных и сталелитейных регионах вырасти до тридцати и более процентов – была политически несостоятельной. Таким образом, субсидии в таких секторах экономики служили, прежде всего, цели растянуть структурные изменения, чтобы смягчить социальные последствия и выиграть время для реструктуризации и создания новых рабочих мест в пострадавших регионах, таких как Саар или Рурская область.

Однако сейчас структурный и мировой экономический кризис взаимно усилили друг друга, и правительство оказалось под острым давлением необходимости действовать. Экономический рост, составлявший в 1980 году 1,9 процента, снизился до минус 0,2 процента в 1981 году и до минус 1,1 процента в следующем году. Уровень безработицы, который не снижался в предыдущие годы, несмотря на экономический рост, теперь достиг рекордного уровня. В 1981 году он вырос до 5,3 процента, в 1982 году – до 7,6, а в 1983 году – до 9,3 процента: в том году два миллиона работников были зарегистрированы как безработные. Несмотря на такое развитие событий, уровень инфляции также оставался высоким (6,1 процента в 1981 году) и большинство работников в эти годы понесли значительные потери в реальной заработной плате. Налоговые поступления резко сократились, поэтому расходы государственного бюджета, которые с 1970 по 1982 год выросли со 196 до 548 миллиардов марок, пришлось компенсировать за счет постоянно растущего долга. За тот же период государственный долг вырос со 125 до 614 миллиардов марок. Особую роль в этом сыграли государственные социальные пособия, которые были значительно расширены со времен Большой коалиции и затем все больше при правительстве Брандта и Шееля. Коэффициент социальных выплат – отношение всех социальных выплат к общественному продукту – вырос с 25 до 33,7 процента в период с 1965 по 1975 год и с тех пор лишь немного снизился (1980: 32,1 процента)[81].

Ввиду такого драматического развития событий встал вопрос о том, какой путь выхода из кризиса лучше найти – ориентированной на спрос или на предложение экономической политики. Может быть, лучше повысить заработную плату, социальные пособия и государственные программы стимулирования спроса, которые бы привели экономику в движение, как это сделали США, особенно благодаря огромной инфляции бюджета на вооружение? Однако это привело бы к дальнейшему росту государственного долга и увеличило бы опасность инфляции. Более того, эффективность таких программ была поставлена под сомнение, поскольку программа экономического стимулирования, запущенная под давлением США после саммита «Большой восьмерки» в Бонне в 1978 году, в основном сошла на нет. Или же снижение корпоративных и подоходных налогов, сокращение государственного долга, снижение процентных ставок и сокращение социальных выплат стимулировали бы инвестиции и обеспечили бы рост. Эти дебаты можно отнести к первому кризису цен на нефть, и с тех пор большинство западногерманских экономистов склонялись к лагерю экономики спроса, хотя в целом они рекомендовали сбалансированный подход, а не радикальные меры по реструктуризации[82].

Дальнейшее расширение социальных льгот уже было остановлено после прихода Шмидта к власти в 1974 году. Однако последующие расходы, связанные с экспансивной социальной политикой 1966 и особенно 1969 года, вряд ли можно было изменить. Поскольку система социальной политики ФРГ была привязана к взносам работающих, структурная проблема этой модели теперь стала очевидной в четкой параллели с развитием событий во время мирового экономического кризиса 1929–1932 годов: во время кризиса расходы увеличивались, а взносы уменьшались.

После федеральных выборов 1980 года правительство провело значительные сокращения бюджета. Ввиду сокращения налоговых поступлений это было неизбежно, но в то же время это ожидаемо ослабило спрос и усугубило экономический спад. По мере углубления кризиса возникла необходимость в дальнейших сбережениях. Однако, учитывая напряженную международную ситуацию, существенное урезание оборонного бюджета было немыслимо, хотя бы из соображений уважения к партнерам по НАТО. В связи с этим возник вопрос о том, не пришло ли время провести сокращения и в социальном бюджете.

После выборов в бундестаг явное большинство в СвДП высказалось за смену курса, что не исключает сокращения социальных пособий – объявление войны профсоюзам и рабочему крылу СДПГ. Лидер СвДП Геншер сказал, что необходимо покончить с «менталитетом прав на получение пособий». Для консолидации федерального бюджета необходимо было сократить пособия по безработице, жилищные субсидии, медицинское страхование и жилищную политику[83].

Для СДПГ, с другой стороны, это был политический вопрос существования. Если правительство уступит настояниям профсоюзов, оно не сможет справиться с комбинацией структурного и глобального экономического кризиса, в этом были убеждены Шмидт и его министр финансов Маттхёфер. Если правительство последует предложению СвДП и проведет бюджетную консолидацию, включая заметное сокращение социальных выплат, оно рискует потерять свою самую важную группу избирателей – рабочий класс. На федеральной партийной конференции СДПГ весной 1982 года эта дилемма стала очевидной. Хотя большинство партии поддержало стратегию Шмидта по политике вооружений, партия не поддержала двойное решение по экономической и социальной политике. По последним направлениям, однако, большинство подтвердило традиционный курс государственного вмешательства: государственные программы занятости и инвестиций, субсидии для кризисных отраслей, отсутствие сокращения социальных выплат. Это невозможно было совместить с правительственной программой социал-либеральной коалиции[84].

Когда в течение 1982 года коалиционные партии также проиграли несколько выборов в землях, распад правительства уже невозможно было остановить. Он был скреплен документом, в котором либеральный министр экономики Отто Ламбсдорф по просьбе Шмидта кратко изложил свои идеи экономической политики и который был немедленно опубликован. Анализ Ламбсдорфа также усматривал международные причины длительной экономической слабости, но прежде всего назвал снижение инвестиций и увеличение государственной квоты центральными внутриэкономическими причинами кризиса. Его выводы: консолидация бюджета, усиление рыночной ориентации государственной экономической политики, реструктуризация государственных расходов от потребления к инвестициям и «адаптация систем социального обеспечения к изменившимся возможностям роста». В деталях это означало целый каталог сокращений пособий: сокращение социальных выплат, таких как пособия по безработице, отпускные, пенсии, медицинское страхование, социальное обеспечение, сокращение роста заработной платы для удешевления рабочей силы, либерализация закона об аренде жилья, отмена налогов, не связанных с доходами, увеличение налога на добавленную стоимость, отмена торгового налога, сокращение налога на богатство, снижение прогрессии в подоходном налоге[85].

Документ вызвал огромный ажиотаж и был немедленно расценен как свидетельство о разводе социал-либеральной коалиции. При ближайшем рассмотрении, однако, эта концепция по своей сути не отличалась от соображений, которые в течение некоторого времени также проводились в Министерстве финансов под управлением социал-демократов. «Министр экономики прав, – говорится во внутреннем заявлении нового министра финансов Ланштайна, – когда он призывает уделять больше внимания экономическим принципам конкуренции, ценообразования и распределения, которые являются максимально экономичными (также в ценообразовании на рабочую силу), большей гибкости в регулировании, постоянным стимулам для предпринимательской деятельности и инвестиций, замедлению налогового бремени социального обеспечения». В этом документе также предлагались более гибкие заработные платы и рабочие часы, корректировки в системах социального обеспечения, большая личная ответственность в здравоохранении и изменения в страховании по безработице[86].

Министерство финансов и Министерство экономики согласились с тем, что значительное вмешательство в социальные выплаты и увеличение инвестиционных стимулов так же неизбежны, как и резкое сокращение федеральных расходов. Это единство было между правительством и министерствами. С другой стороны, различия между партиями проявились еще более резко. Сосредоточенность СвДП на экономической политике, ориентированной на предложение, и фокус профсоюзного крыла СДПГ на государственном контроле инвестиций и экономическом контроле были несовместимы. Таким образом, документ Ламбсдорфа действительно ознаменовал конец точек соприкосновения между двумя партнерами по коалиции с точки зрения целей экономической и социальной политики.

Остальное – политический шоу-бизнес. Пока Геншер вел переговоры о смене коалиции с ХДС/ХСС, Шмидт фактически обвинил СвДП в «предательстве» и после своего ухода уже взял на себя роль межпартийного государственного деятеля и дальновидного политика, которую ему предстояло играть с необычайным мастерством в течение следующих тридцати лет. СвДП, с другой стороны, в ходе подготовленной смены коалиции потеряла свое левое крыло, которое по-прежнему считало концепцию социал-либерализма более перспективной, чем буржуазное правительство. Поэтому вначале не было уверенности в том, что либералы политически переживут переход к ХДС/ХСС. Передача власти, напротив, прошла гладко: 1 октября 1982 года Гельмут Коль был избран канцлером в результате конструктивного вотума недоверия голосами ХДС/ХСС и СвДП.

Конец социал-либеральной коалиции стал переломным моментом в политической истории ФРГ. Однако, как быстро выяснилось, краеугольные камни социально-либеральной политики не были тронуты новым правительством: социальные реформы, широкая социальная политика, договоры с Востоком, попытка улучшить отношения с ГДР. Уже это показало, что изменения, произошедшие в западногерманском обществе в 1970‑х годах, имели широкую основу, которую не могла легко игнорировать ни одна коалиция в партийно-правительственной системе ФРГ, ориентированной на компромисс и баланс. За годы, прошедшие после Большой коалиции, самовосприятие и самоощущение западногерманского общества безошибочно изменилось. Она стала более западной, более европейской, более либеральной, даже более левой. Экономическая мощь ФРГ возросла даже в кризисные годы; возросло и ее значение в мировой политике. С другой стороны, старые конфликты по поводу правильного порядка в индустриальном обществе были в значительной степени преодолены за прошедшее время, хотя холодная война вновь обострилась, а вопрос социальной справедливости по-прежнему обозначал одну из точек разлома в социальной ткани. Но парламентская демократия и западные связи, социальная рыночная экономика и европейская интеграция были приняты слева направо и поддержаны подавляющим большинством населения. Даже «Новые левые», которые так сильно очертили лицо 1970‑х годов, безошибочно возвращались в буржуазное общество.

В сфере культуры традиционное неприятие консерваторами модернизированного общества и массовой культуры в значительной степени испарилось. Хотя культурно-критические жалобы на распад семей, гедонизм и эгоистический индивидуализм не замолкли, но поскольку эти явления проникли далеко в жизненный мир даже консервативных социальных классов, такие жалобы потеряли свою убедительную силу. Универсальная западная популярная культура полностью завладела ФРГ. Даже молодые политики ХДС/ХСС теперь носили модные длинные волосы, рок-концерты посещали десятки тысяч людей, и политическое заявление больше не ассоциировалось с ними; привычка к бунтарству и нонконформизму была утрачена. Даже буржуазная высокая культура, щедро субсидируемая и все еще находящаяся на очень высоком уровне, изменила свое значение. Она перестала быть выражением национальной самореференции, а стала неотъемлемой частью культуры эпохи модерна и в этой функции приобрела немецкую специфику, которая высоко ценилась во всем мире.

В процессе произошла заметная смена ролей слева и справа: до этого времени левые выступали за технический прогресс, массовую культуру и модернизацию повседневной жизни, а консерваторы – за сохранение и сдержанность по отношению к массовой культуре и утопиям прогресса. Однако теперь критика роста и промышленности, а также культурно и политически выраженный антиамериканизм были более распространены слева, и вариации культурного пессимизма также часто встречались здесь. С другой стороны, именно консерваторы, не без противоречий, наиболее решительно выступали за рост и современные технологии и при этом, подобно своим образцам из США и Великобритании, принимали очень материалистическую концепцию прогресса, которая в некоторых областях угрожала подорвать их собственные идеологические основы.

С другой стороны, новые проблемы – деиндустриализация и структурные изменения, интернационализация мировой экономики, дестабилизация мировой валютной системы, разрушение окружающей среды, ядерная энергия, конфликт между Севером и Югом и исламизм – имели иную природу и уже не могли или с трудом могли быть отнесены к исходной ситуации на рубеже веков. Устремленная в будущее безопасность, к которой западногерманское общество еще двигалось в начале 1970‑х годов, также исчезла. Казалось, что вместе с угольной и сталелитейной промышленностью она также потеряла уверенность и оптимизм. Второй толчок – всемирный экономический кризис в течение семи лет, усиление холодной войны, возобновление угрозы гонки вооружений: десятилетие, которое началось так оптимистично и энергично, закончилось страхами и сомнениями.

18. МИРОВАЯ ЭКОНОМИКА И НАЦИОНАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ И НАЦИОНАЛЬНАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

Рецессии 1970‑х годов заставили изменить курс не только правительства, но и компании. Анализ крупных корпораций практически везде показал схожий результат: времена дешевых товаров массового производства явно прошли, по крайней мере для западных промышленно развитых стран. Стоимость рабочей силы в Западной Европе, Японии или США также была слишком высокой, чтобы конкурировать с такими странами с низкой заработной платой, как Корея или Сингапур. Существовал большой спрос на дорогостоящую продукцию – станки, лекарства, автомобили, самолеты, электронику, – но поглощающая способность национальных рынков была слишком мала, чтобы окупить огромные затраты на разработку. Для того чтобы приносить прибыль, необходимы были новые продукты, снижение затрат, усовершенствованные стратегии продаж и новые рынки. Как следствие, многие компании увеличили свои расходы на исследования и разработки и стали больше ориентироваться на мировой рынок. Они создавали производственные мощности в странах с низкой заработной платой, чтобы снизить затраты на рабочую силу, и пытались расширить возможности сбыта за рубежом.

Это были не новые явления. Расширение и интеграция мировой торговли уже несколько раз приводили к скачкам роста в предыдущие десятилетия, например за двадцать лет до Первой мировой войны и в 1950‑х и 1960‑х годах под знаком гегемонии США. Насыщение национальных рынков после окончания послевоенного восстановления, структурные изменения, связанные с упадком угольной и сталелитейной промышленности, и появление новых конкурентов в странах с низкой заработной платой вновь ускорили этот процесс с конца 1970‑х годов. Но только в 1990‑х годах он получил собственное название: «глобализация»[1].

Если вы хотите описать механизмы глобализации, вам придется иметь дело с множеством факторов, которые взаимодействуют друг с другом. Например, рост мировой торговли стал результатом либерализации торговых правил, снижения тарифов и унификации правовых стандартов. И наоборот, интенсификация мировой торговли также ускорила усилия правительств по ее либерализации, а технические инновации и совершенствование транспортных путей были в равной степени как двигателем глобализации, так и ее выражением. Таким образом, этап с конца 1970‑х годов характеризуется накоплением нескольких таких процессов. В этом контексте можно выделить шесть факторов, вызывающих или ускоряющих глобализацию:

1. Увеличение прямых иностранных инвестиций. Они показывают степень международной экономической интеграции и выросли с 1986 по 1993 год с 96 до 242 миллиардов долларов; в 2000 году они достигли ошеломляющей суммы в 1231 миллиард долларов – рост в 2,5 раза за семь лет и в 12 раз за пятнадцать лет.

2. Рост мировой торговли. С 1980 по 2007 год объем мировой торговли вырос с 2,4 триллиона долларов до 17 триллионов долларов, причем торговля товарами расширялась в три раза быстрее, чем производство товаров. Экспорт промышленных товаров (на 85 процентов в период с 1970 по 1990 год) и услуг (на 114 процентов в период с 1980 по 1990 год) рос все более высокими темпами, в то время как экспорт сырья вырос всего на 15 процентов в период с 1970 по 1990 год.

3. Расширение транснационально активных компаний, наиболее важных участников глобализации. С 1970 до конца 1980‑х годов их численность возросла примерно с 10 тысяч до 35 тысяч (2002: 63 тысячи). Они распределили свои производственные и опытно-конструкторские площадки по всему миру и выбирали их местоположение в соответствии с наиболее благоприятными условиями в каждом конкретном случае. Государства и правительства, в свою очередь, соревновались в привлечении как можно большего числа таких компаний, чтобы обеспечить налоговые поступления и рабочие места в своих странах. Результатом стало усиление конкуренции между странами в поисках наиболее благоприятных условий размещения этих компаний.

4. Рост глобальных финансовых рынков. По мере роста прямых инвестиций росла и торговля акциями. В то время как стоимость мировых акций за десять лет утроилась (1980: 2,9 триллиона долларов, 1990: 8,9 триллиона долларов), общая стоимость торгуемых акций за тот же период увеличилась в двадцать раз (1980: 0,3 триллиона долларов, 1990: 5,7 триллиона долларов). Таким образом, активность торговли акциями росла гораздо сильнее, чем объем торгов, что свидетельствует о росте спекулятивных операций. Не в последнюю очередь ускорение международного общения оказало динамичное влияние на финансовые рынки. Таким образом, за короткое время умножился объем этих финансовых ресурсов, которые были использованы путем быстрого реагирования в разных точках земного шара для получения краткосрочной прибыли за счет дефицитных временных преимуществ, например за счет разницы процентных ставок в разных валютных зонах. Это особенно отразилось в торговле иностранной валютой: оборот иностранной валюты за торговый день вырос со 120 миллиардов долларов (1980) до 820 миллиардов долларов (1992), почти достигнув стоимости всего мирового запаса валютных резервов.

5. Технические инновации. В период с 1980 по 2008 год расходы тысячи крупнейших компаний на исследования и разработки выросли в пять раз – с 96 миллиардов до почти 500 миллиардов долларов в год. Эти средства были распределены преимущественно между пятью областями: фармацевтическая промышленность и биотехнологии, автомобилестроение, техническое оборудование и системы, электроника, а также программное обеспечение и компьютерные услуги. Доля экспорта и количество транснациональных компаний также были особенно высокими в этих областях.

6. Революция в обработке данных и коммуникациях. Благодаря объединению нескольких полупроводников (транзисторов) в интегральные схемы в 1960‑х годах обработка данных была поставлена на новую основу и с тех пор расширялась все дальше и дальше. Копировальные машины, факсимильные аппараты и, наконец, персональные компьютеры получили широкое распространение в США в 1970‑х годах и в Западной Европе в начале 1980‑х годов. Компьютеры необычайно расширили свои возможности и нашли широкое применение как в бизнесе и управлении, так и в науке. В то же время передача данных с помощью спутников и кабелей высокой пропускной способности многократно увеличила международные связи и создала основы коммуникационной революции, которая открыла совершенно новые измерения коммуникативных сетей в мире с распространением электронной почты (e-mail) в середине 1980‑х годов и Всемирной паутины в середине 1990‑х годов.

Эти процессы, описанные здесь, начались в начале 1970‑х, а проявлять себя стали в 1980‑х и доминируют с 1990‑х годов. В связи с растущей глобальной сетевой структурой экономики, национальные правительства оказались под давлением необходимости проведения экономической и социальной политики, повышающей конкурентоспособность их национальных экономик на мировом рынке. Как следствие, почти во всех случаях это означало: больше рынка, меньше государства и меньше регулирования. После почти десяти лет краткосрочного и в основном безуспешного кейнсианского сдерживания кризиса политики и экономисты наконец увидели в этом новый стратегический подход к долгосрочному выходу из кризисного цикла: уход государства из экономики, либерализация торгового и налогового регулирования, стабилизация бюджетов, гибкость заработной платы, приватизация общественных услуг, сокращение социальных расходов, дерегулирование и дебюрократизация – таковы были заманчивые «жужжащие» слова той смены парадигмы экономической политики, для которой стал преобладать термин «неолиберальная», но которая не была такой уж «нео», поскольку в значительной степени основывалась на классических моделях экономической либеральной политики 1920–1950‑х годов. Новым, однако, было то, что почти во всех странах это приходилось осуществлять на фоне структуры общественного благосостояния, государственного вмешательства и приобретенных социальных прав широких слоев населения, которая существовала десятилетиями, и поэтому во многих случаях реализация имела агрессивные черты, напоминающие классовую борьбу[2].

Новые правительства, особенно в англосаксонских странах во главе с Рональдом Рейганом и Маргарет Тэтчер с 1979–1981 годов, внесли глубокие изменения в курс экономической политики: смену направления в сторону ориентированной на предложение экономической политики, которая была направлена на преодоление кризиса путем повышения прибылей и инвестиционной склонности компаний, а также стратегии, нацеленной на мировой рынок. В США основное внимание было уделено массовому снижению налогов на прибыль корпораций, а также подоходного налога, верхняя ставка которого была снижена с 70 до 33 процентов. Экономические консультанты Рейгана предсказывали: это создаст настолько сильные стимулы для инвестиций, что через некоторое время налоговые поступления штата не только не уменьшатся, но и возрастут. С другой стороны, при Рейгане были сокращены меры социальной политики, а каталог общественных задач государства был уменьшен. В то же время, чтобы стимулировать экономику, бюджет на вооружение США был увеличен до беспрецедентной для мирного времени степени. В то же время правительство США усилило давление с целью ликвидации торговых барьеров во всем мире и, в частности, создания условий для свободных финансовых операций.

Результаты этой экономической политики, получившей название «рейганомика», были весьма неоднозначными. Уровень инфляции, который в 1979 году составлял двенадцать процентов, снижался медленно, а число безработных значительно выросло. Однако с середины 1980‑х годов экономика начала восстанавливаться: уровень инвестиций вырос, как и показатели занятости; в ФРГ вскоре с завистью заговорили об американском «чуде занятости». Особенно впечатляющими были успехи США в новых секторах биотехнологий и коммуникаций. Однако этот экономический подъем сопровождался огромным раздуванием государственного долга, который за время пребывания Рейгана у власти вырос на 180 процентов и достиг фантастической суммы в 2,6 триллиона долларов: «политика расширения государственного спроса за счет быстро растущего бюджетного дефицита», как справедливо заметил Гельмут Шмидт, «подобной которой не наблюдалось во всем индустриальном мире с 1930‑х годов». В результате масштабы социального неравенства в США резко возросли: в то время как высшие слои населения приумножали свои доходы, нижняя шестая часть населения оказалась за чертой бедности[3].

В Великобритании новая премьер-министр Тэтчер с мая 1979 года проводила аналогичный курс. После экономического фиаско страны в предыдущие годы ее целью было ограничение государственного влияния на экономику, снижение налогов, сокращение государственных расходов и уменьшение власти профсоюзов. Либерализация финансовых рынков, одна из основных задач «тэтчеризма», действительно привела к огромной динамизации финансовой экономики и вызвала экономический подъем в Великобритании, создав множество новых, в основном хорошо оплачиваемых рабочих мест в секторе услуг. Примеру отмены контроля за движением капитала в Великобритании последовало большинство стран Европейского сообщества. Однако риски, связанные с этим, были небезызвестны: правительства стали сильно зависеть от прихотей международной биржевой торговли из‑за неограниченной мобильности капитала. С другой стороны, либерализация рынка капитала дала такой толчок экономическому динамизму, что ни одно правительство не захотело сопротивляться этой тенденции[4].

В то же время Тэтчер провела далеко идущее дерегулирование торговли и инвестиций и начала широкую приватизацию ранее государственных предприятий: сталелитейные заводы, угольные шахты, авиакомпании, а также британские железные дороги и нефть Северного моря – волна приватизации беспрецедентного масштаба, которая привела к огромным прибылям в сильных секторах рынка, в то время как менее прибыльные области были быстро закрыты. Отмена субсидий привела к дальнейшему сокращению и без того сильно сократившегося промышленного сектора, так что деиндустриализация в Великобритании проходила гораздо быстрее, чем во Франции или ФРГ. В то же время здесь были урезаны и социальные расходы, так что разрыв между богатыми и бедными еще больше увеличился. Наконец, резкое снижение подоходного налога привело к росту инвестиций в среднесрочной перспективе, но также к значительному сокращению налоговых поступлений, в то время как компенсация за счет увеличения НДС усилила перераспределение снизу вверх. В чрезвычайно жестких и длительных спорах с профсоюзами консервативное правительство в конце концов одержало верх, но ему не удалось решительно сдержать инфляцию, которая достигла 21,9 процента через год после его избрания, и сократить безработицу, которая выросла до 12,4 процента в ходе рецессии 1980–1982 годов[5].

Эти рыночно-радикальные экономические концепции способствовали укреплению корпораций и высокодоходных компаний и шли рука об руку с отказом от государства всеобщего благосостояния и государственной экономики. В среднесрочной перспективе они привели к усилению экономического роста как в США, так и в Великобритании, но в то же время к ухудшению социального неравенства и, в США, к дезинтеграции государственных финансов. С другой стороны, реформы, особенно налоговые льготы и гибкость заработной платы, улучшили возможности обеих стран на мировом рынке. Это, в свою очередь, отразилось на склонности крупных компаний к инвестированию, которые выбирали места производства и разработки по всему миру в зависимости от того, где они находили наилучшие условия.

Поэтому неудивительно, что почти все западноевропейские правительства отреагировали на кризис 1980–1982 годов схожим образом, пытаясь стабилизировать бюджеты, улучшить конкурентные условия и ограничить расходы на социальную политику или, по крайней мере, их увеличение. Заявления правительства Коля и Геншера также следовали этой тенденции. «Свобода, динамизм, самоорганизация» были определяющими словами в первой правительственной декларации Коля. Сокращение нового государственного долга и реструктуризация бюджета, увеличение инвестиционных стимулов, налоговые льготы для компаний и «передышка в социальной политике» должны были быстро и надолго улучшить экономическую ситуацию[6]. Таким образом, новое правительство четко отделило себя от требований профсоюзов и левого крыла СДПГ, но в то же время и от программ Тэтчер и Рейгана. Новая коалиция не предусматривала резких сокращений в социальной политике или свертывания совместного решения и власти профсоюзов. Скорее, эти заявления более или менее соответствовали заявлениям Министерства финансов на позднем этапе правительства Шмидта. Основное внимание было уделено шести областям: бюджетная и налоговая политика, рынок труда, дерегулирование, приватизация, социальная политика и сокращение субсидий.

Мировая экономика, которая вновь начала набирать обороты с 1982 года, обеспечила новому правительству благоприятные стартовые условия. Прежде всего, удалось стабилизировать бюджет: рост федеральных расходов, который в среднем составлял 8,6 процента в период с 1973 по 1982 год, снизился до 3,3 процента в период до 1988 года, а рост нового федерального долга даже снизился с 17,8 до 6,8 процента. В результате уровень инфляции упал почти до нуля, а темпы роста в среднем составляли 2,1 процента до 1987 года и 4 процента с 1988 по 1990 год. Экспорт, в частности, снова сильно вырос, в том числе из‑за повышения цен на доллары, и привел к огромному положительному сальдо внешней торговли, которое к 1989 году составило более 130 миллиардов марок. Для того чтобы улучшить ситуацию с доходами компаний, верхняя ставка налога была снижена с 56 до 53, а затем до 50 процентов. Коэффициент налогообложения также снизился с 43 до 41 процента в период с 1982 по 1990 год. На самом деле, в последующие годы доходность корпораций значительно улучшилась, но коэффициент инвестирования по-прежнему не увеличивался. Более того, инвестиции не были направлены в первую очередь на расширение «мощностей или новое производство, а в основном использовались для рационализации. Ввиду возросшей международной конкуренции это было логично, но не способствовало снижению уровня безработицы[7].

Несмотря на улучшение экономической ситуации, число безработных в период с 1981 по 1989 год постоянно превышало два миллиона человек. Связь между повышением темпов роста и снижением безработицы, достоверно подтвержденная с 1950‑х годов, очевидно, была нарушена. По-прежнему теряли работу в основном неквалифицированные рабочие, в основном из кризисных отраслей – сталелитейной, горнодобывающей и судостроительной. Напротив, количество новых рабочих мест в секторе услуг увеличилось, но недостаточно, чтобы заполнить пробелы в классических промышленных секторах. В результате правительство стало больше полагаться на концепцию «флексибилизации» рынка труда. Сам термин был довольно эвфемистичным; на практике он означал, что отныне условия труда и вознаграждение, особенно в нижнем диапазоне доходов, могут быть в большей степени адаптированы к возможностям и потребностям компаний. Закон о содействии занятости, принятый в 1985 году, позволил нанимать работников на временной основе или на неполный рабочий день, а также работников с низким уровнем дохода и интенсифицировать временную работу. Увеличение числа рабочих мест с частичной занятостью было особенно полезным для многих женщин, но в то же время оно усилило тенденцию к подрыву нормальных трудовых отношений, особенно в группах с более низкой заработной платой. Срочные контракты стали более частыми, а в некоторых отраслях – почти правилом. Агентства временного труда нанимали отдельных работников или целые группы работников третьим лицам на определенный период времени, при этом временные работники зарабатывали значительно меньше, чем постоянная рабочая сила[8].

Это была очень практическая демонстрация структурных изменений: рабочие места для неквалифицированных и малоквалифицированных рабочих на крупных заводах, которые характеризовали низшие сегменты рынка труда в предыдущие десятилетия, были переведены за границу или исчезли совсем. Они все чаще заменялись «нестабильными» трудовыми отношениями, которые действовали лишь в течение короткого периода времени и предполагали оплату труда ниже тарифной и зачастую более низкое социальное обеспечение. Это не обязательно означало реальное социальное ухудшение: даже неквалифицированные рабочие на заводах или полуквалифицированные помощники в строительной промышленности не зарабатывали больше, чем было абсолютно необходимо для жизни в 1950‑х и 1960‑х годах. Но для значительной части рабочих в течение десятилетий было характерно сознание того, что постигшая их участь не индивидуальная, а судьба социального класса. Это уже не относится к индивидуализированным работникам, занятым на временной работе или неполный рабочий день. «Пролетариат» превратился в «прекариат», а причины обнищания и социальных лишений понимались уже не как выражение классовой структуры общества, а как следствие индивидуальной судьбы или неудач[9].

Профсоюзам было трудно противостоять таким тенденциям. С начала усиленных структурных изменений их членство и политическое влияние значительно снизились. В условиях высокого уровня безработицы их также все чаще обвиняли в том, что их выступления за повышение заработной платы и улучшение условий труда служат лишь интересам «владельцев рабочих мест». Поэтому профсоюзы, прежде всего Профсоюз работников металлургической промышленности (IG Metall) и Профсоюз работников полиграфической и бумажной промышленности (IG Druck und Papier), все больше концентрировались на требовании введения 35-часовой недели, которое уже поднималось в конце 1970‑х годов. Сокращение рабочего времени должно было распределить работу между большим количеством людей и увеличить число работников, что можно было бы компенсировать меньшим ростом заработной платы, а в итоге концепция сводилась к меньшей оплате труда для большего числа работников. Профсоюзы также добились выполнения некоторых из этих требований после долгих и тяжелых производственных споров, и рабочее время в итоге было сокращено до 38,5 часа.

Однако эффект от обеих мер, гибкости и сокращения рабочего времени, оказалось трудно измерить. В любом случае количество безработных не уменьшилось. Другие меры были более эффективными, хотя они способствовали не столько увеличению числа занятых, сколько сокращению числа зарегистрированных безработных. К ним относятся «схемы создания рабочих мест» (Arbeitsbeschaffungsmaßnahmen) – финансируемые государством временные рабочие места на частных и государственных предприятиях. В положительном случае временно нанятые лица через некоторое время должны были быть приняты на постоянную работу в качестве обычных работников. Однако это осталось исключением; эффект от этих мер на рынке труда был невелик. Еще шире использовался инструмент досрочного выхода на пенсию: пожилые работники, ставшие безработными, получали надбавку к пособию по безработице до тех пор, пока после достижения пенсионного возраста их не принимали к себе пенсионные фонды. С фискальной точки зрения, это был просто переход от одного отдела социальных пособий к другому, но те, кто таким образом был исключен из списка, отныне не считались безработными, и большинство пострадавших также приветствовали это решение. В последующие годы «ранний пенсионер», которому было около 50 лет и который обычно был физически здоров, стал широко распространенным социальным типом в бывших угольных и сталелитейных регионах, как и «работник по схеме создания рабочих мест», который годами переходил с одной временной работы на другую[10].

Требование сократить количество государственных регуляторов частной экономики и вообще влияние государства на экономику также оказалось труднореализуемым на практике. Усилия по «дерегулированию» часто терпели неудачу даже не в самых выдающихся областях. Например, невозможно было оставить часы работы магазинов и универмагов на усмотрение предпринимателей; потребовалось почти двадцать пять лет, прежде чем были отменены фиксированные часы закрытия магазинов. Правительство добилось большего успеха в дерегулировании телерадиовещания и разрешении частных провайдеров радио- и телепрограмм. Однако решающим фактором здесь были не только и даже не столько интересы политики рынка труда. Напротив, партии ХДС/ХСС с начала 1960‑х годов выступали против односторонней, по их мнению, левой ориентации общественного телевидения и искали способы разрушить эту «монополию мнения». Во-вторых, инновационные кабельные системы открыли новые перспективы для технической передачи изображения и звука, что сулило отличные возможности для получения прибыли частным сектором. И в-третьих, опыт США и некоторых стран Западной Европы, где уже существовали частные радио- и телестанции, показал, что они получили широкое общественное одобрение. Допуск «частных вещателей» и утверждение Федеральным конституционным судом в 1986 году «двойной модели» государственных и частных провайдеров в секторе связи ознаменовали собой явный перелом в истории немецкого вещания, которое с момента своего создания в 1920‑х годах знало только государственных вещателей. Культурные последствия этого открытия были предметом жарких споров. Однако в экономическом плане рынок СМИ в последующие годы расширился и создал значительное количество новых рабочих мест и профессий[11].

В целом, однако, возможности дерегулирования оказались весьма ограниченными. Это произошло не только из‑за так называемых «игроков с правом вето», то есть тех многочисленных групп интересов, которые препятствовали демонтажу государственных правил для частного сектора и долгое время подвергались за это жесткой критике со стороны защитников рынка. На самом деле, высокая плотность регулирования также является выражением правовой защиты от злоупотреблений и баланса противоречивых интересов. Там, где были устранены правовые нормы, появилось свободное пространство для экономической деятельности, а также для извлечения выгоды и коррупции. Тем, кто хотел отменить регулирование охраны труда с его чрезвычайно многочисленными нормами, пришлось считаться с ростом несчастных случаев на производстве и соответствующими исками о возмещении ущерба. Те, кто хотел упростить строительное законодательство, должны были согласиться с более низкими стандартами в области охраны окружающей среды, безопасности строительства или законодательства об ответственности. То же самое касалось трудовых инспекций, защиты арендаторов и создания «свободных» школ.

Более успешными, чем попытки дерегулирования, были усилия федерального правительства по приватизации компаний, которые полностью или преимущественно принадлежали государству. Это было беспроблемно, прежде всего, в тех случаях, когда компании не брали на себя «суверенные» задачи, связанные с предоставлением общественных услуг или правовой безопасности, например пожарная охрана, полиция или суды. Таким образом, приватизация крупных компаний, таких как Электроэнергетический и горнопромышленный концерн ФРГ (Vereinigte Elektrizitäts- und Bergwerks AG) или Акционерное общество объединенных промышленных предприятий (Vereinigte Industrieunternehmens AG), прошла без серьезных осложнений. То же самое относится к акциям «Зальцгиттер» или Volkswagen, принадлежащим федеральному правительству, – государственным предприятиям, основанным в эпоху нацизма, которые затем были в значительной степени приватизированы. Однако более спорной была приватизация полностью или частично государственных транспортных компаний, таких как «Люфтганза» или, прежде всего, «Бундесбан» (Deutsche Bundesbahn). Опыт других стран, особенно США, показал, что оттеснение государства в таких сферах привело к строго ориентированной на прибыль корпоративной политике, в результате чего, например, дорогостоящее оказание услуг структурно слабым регионам было оставлено без внимания. Это в еще большей степени относится к сфере здравоохранения и образования. Частные клиники перестали лечить всех пациентов лучшими (и самыми дорогими) методами и лекарствами, независимо от их финансовых возможностей. Частные компании медицинского и пенсионного страхования пренебрегают бедными и постоянно болеющими людьми. Частные школы и университеты были чрезвычайно дорогими для родителей учеников и студентов.

Практика федерального правительства здесь сложилась примерно посередине, несмотря на активные усилия СвДП, которая боролась за большую приватизацию. «Люфтганза» была приватизирована и после 1990 года столкнулась с конкуренцией со стороны многочисленных новых авиакомпаний. «Бундесбан» же остался в государственной собственности, но при этом корпоративные структуры были адаптированы к структурам частной компании. Хотя здесь также были проведены сокращения маршрутов, а обширные инвестиции затронули в основном прибыльные дальние перевозки, тем не менее социальные и инфраструктурные функции железной дороги были сохранены. Школы, университеты, больницы и администрация оставались преимущественно государственными, но в некоторых местах на них оказывалось давление с целью повышения эффективности за счет дополнительных частных поставщиков. Здесь преобладало мнение, что государство не должно приватизировать основную область своих задач, если оно хочет продолжать выполнять свои обязанности.

Особым случаем была почтовая служба, которая часто рассматривалась как яркий пример государственного предприятия, которое было перегружено, не имело инноваций и было не очень эффективным. После долгих споров Бундеспочта была приватизирована в два этапа, начиная с 1989 года, и возникли три независимые компании: так называемая «желтая почта», которая в последующие годы превратилась в крупнейшую в мире логистическую компанию; «Дойче телеком», которая обслуживала бурно развивающийся сектор телекоммуникаций и стала одной из немецких компаний с самым высоким оборотом; и, наконец, «Постбанк», который превратился в стабильное, независимое кредитное учреждение. Здесь приватизация оказалась успешной как с экономической точки зрения, так и с точки зрения рынка труда. В других областях, таких как муниципальное водоснабжение, энергетика, утилизация отходов и общественный транспорт, это не всегда происходило, и во многих городах приватизация, проведенная в 1980‑х годах, была позже отменена[12].

Заявление Коля о том, что правительство возьмет «передышку в социальной политике», вызвало протест и беспокойство среди социальных союзов, а также оппозиции. На практике, однако, до 1989 года существенного сокращения социальных выплат не происходило. Сразу же после прихода к власти правительство приняло пакет мер жесткой экономии, включающий сокращение или отсрочку социальных выплат. Финансовая поддержка школьников по Федеральному закону о содействии образованию (BAföG) была отменена, корректировка пенсии была отложена на полгода, пособие на жилье и выплаты на содержание были урезаны – заметные потери, но такие уже были при Шмидте. По крайней мере, заявленная цель по снижению коэффициента социальных выплат была достигнута: с 32,6 до 29,2 процента в период с 1980 по 1990 год[13].

Критика социальных выплат, которые постоянно расширялись с 1950‑х годов, исходила из разных лагерей. Рыночно-либеральные голоса предостерегали против создания нового класса получателей социального обеспечения, которые будут постоянно зависеть от государственных пособий и не вернутся в ряды рабочей силы. Таким образом, будет уничтожена готовность нести ответственность за себя. В конечном счете этот процесс был направлен на создание общества без перемен и динамизма. Другие критики сосредоточились на новых формах несправедливости, порожденных социальной политикой: прежде всего, в невыгодном положении окажутся молодые семьи и многодетные семьи. В то же время демографические изменения не будут в достаточной степени учтены, что приведет к быстрому увеличению числа получателей пенсий и уменьшению числа плательщиков взносов. Оба направления были хорошо приняты правительством, хотя все предложения по радикальному структурному изменению социальной политики встретили отторжение, особенно со стороны популярного министра социальных дел Норберта Блюма.

Однако, если хочется укрепить принцип индивидуальной ответственности, субсидиарности и в то же время учесть демографические изменения, начинать нужно с семьи, как считала коалиция. На этом были сосредоточены социально-политические обязательства правительства, которое выделило значительные средства для молодых семей с помощью недавно созданного пособия на воспитание ребенка и отпуска по уходу за ребенком. В то же время матерям, вынужденным оставить работу в связи с рождением и воспитанием ребенка, было гарантировано возвращение на работу в течение года, периоды воспитания детей засчитывались в счет пенсионных выплат, были увеличены налоговые льготы для семей с детьми и детские пособия. В целом в период с 1985 по 1989 год выплаты по семейной политике составили более 30 миллиардов марок – явное и заметное изменение акцентов в социальной политике.

Однако в основе реформы лежала модель семьи, которая явно контрастировала с реальностью, существовавшей в то время. Эти меры были направлены на то, чтобы облегчить матерям финансовую концентрацию на рождении и воспитании ребенка и избежать или, по крайней мере, уменьшить неблагоприятные условия в их трудовой жизни. Они не ставили перед собой цель сделать возможным одновременное получение оплачиваемой работы и материнство. Это потребовало бы огромных инвестиций в детские сады и центры дневного ухода, а также было бы несовместимо с убеждениями семейной политики ХДС/ХСС. Предложение министра по делам семьи Лер о создании мест в детских садах для двухлетних детей вызвало здесь бурю негодования, как и требование СвДП о налоговых льготах на помощь по уходу за детьми. По их словам, нельзя платить горничной за жену работающего дантиста и нельзя поощрять мать «рожать двухлетнего ребенка раньше времени». Воспитание маленьких детей и работа женщины в идеале должны идти друг за другом, а не одновременно. Таким образом, семейная социальная политика закрепила модель традиционной семьи, в которой мужчина является кормильцем, а женщина – матерью[14].

Вторым новшеством социальной политики этих лет стало введение независимого обязательного страхования долгосрочного ухода, также ставшее ответом на демографические изменения. Однако во всех остальных областях оказалось, что реальные изменения в направлении развития социальной системы вряд ли возможны из‑за множества конфликтующих интересов. С одной стороны, это вызывало сожаление, поскольку важные шаги по реформированию, например в системе здравоохранения, где резко возросли расходы, можно было осуществить только с большим сопротивлением. Даже широко анонсированная пенсионная реформа ограничилась индивидуальными изменениями и накоплениями. С другой стороны, анализ сопоставимых социальных систем в других странах показал, что за частичную или далеко идущую приватизацию пенсионной системы по старости, например, приходится платить не только сокращением пособий, но и порой резким социальным неравенством. Другая альтернатива – переход к пенсиям, финансируемым за счет налогов, как в Великобритании, – не предусматривала бы градации пенсий в зависимости от уплаченных взносов (и, соответственно, полученного дохода), а создала бы стандартную базовую пенсию, к которой также необходимо было бы добавить частное страхование. Решение придерживаться прежней системы в принципе и вносить коррективы там, где это необходимо, было выражением зависимости от пути социальной политики, то есть невозможности существенно отклониться от однажды выбранного пути. С другой стороны, несмотря на значительное бремя, западногерманская социальная система впоследствии оказалась более эффективной и значительно более прочной, чем предсказывали ее критики[15].

Наконец, отмена субсидий. Даже сам термин не совсем ясен, поскольку под ним можно понимать как налоговые льготы для многодетных семей, так и субсидии для разоряющихся государственных предприятий. Однако, по сути, вопрос заключался в том, в какой степени на структурные изменения должны влиять государственные меры. Ярким примером этого был так называемый «угольный пенни», почти десятипроцентная надбавка к ценам на электроэнергию, которая взималась с 1974 года для субсидирования долгое время нерентабельной добычи угля в Рурской области и Сааре. С аргументом о необходимости создания «национального энергетического резерва» добыча каменного угля в Западной Германии не была прекращена, как это давно было очевидно с экономической точки зрения, а искусственно поддерживалась. Однако на самом деле главной целью было значительно замедлить процесс сокращения рабочей силы. Нечто подобное уже практиковалось в европейском сельском хозяйстве с начала 1960‑х годов, политически желаемое сохранение которого стало возможным благодаря значительным субсидиям Европейского сообщества[16]. С конца 1970‑х годов в аналогичной ситуации оказались европейские сталелитейные компании, судостроительные верфи и многие компании, занимающиеся поставками продукции угольной промышленности. Мировой экономический кризис привел к значительному снижению мирового производства стали (1979: 746,4 миллиона тонн, 1982: 645 миллионов тонн), на рынок вышли новые производители в Японии и Китае, и даже бывшие «развивающиеся страны», такие как Бразилия или Индия, теперь поставляли сталь на мировой рынок. Европейские металлургические компании столкнулись с масштабной ценовой конкуренцией во всем мире, что вынудило их сократить избыточные производственные мощности и резко рационализировать производство. В ФРГ кризис стал неожиданностью, поскольку еще в 1974 году почти 500 тысяч человек были заняты в сталелитейной промышленности, которая производила 53 миллиона тонн нерафинированной стали и обеспечивала самые высокие прибыли в отрасли со времен войны[17].

К 1990 году, однако, производство стали упало на двадцать процентов до 43 миллионов тонн. Согласно либеральной доктрине, заводы нужно было закрыть и провести масштабные увольнения. По мнению экспертного совета при правительстве Германии, сохранение рабочих мест за государственный счет в отраслях с высокой избыточностью должно быть отвергнуто: «Нет смысла в том, чтобы в каждой стране создавать ультрасовременную и в то же время высоко субсидируемую сталелитейную промышленность. Сохранение избыточных мощностей за счет налогоплательщиков, сохранение рабочих мест там, где их невозможно сохранить в среднесрочной перспективе, также следует отвергнуть с краткосрочной точки зрения. Это отнимает время и деньги, которые нужны для необходимых мер по реструктуризации»[18].

Для политиков, однако, проблема была иной, потому что здесь были затронуты целые регионы, где в течение многих лет и десятилетий не будет других рабочих мест в достаточном количестве. Сослаться на рынок здесь не получилось, поскольку это предполагало неограниченную мобильность «человеческого капитала», то есть людей. Этот процесс не ограничился ФРГ, а распространился на все европейские промышленно развитые страны. В Великобритании, однако, правительство Тэтчер не уклонялось от масштабных закрытий в горнодобывающем секторе. Борьба премьер-министра с профсоюзами британских шахтеров, которая длилась несколько лет и была почти беспрецедентной по своей жестокости, стала ярким примером того, к каким социальным издержкам могут привести такие действия. Однако в сталелитейном секторе британское правительство также субсидировало свою отечественную промышленность огромными средствами, как и правительства Италии, Бельгии и Франции.

Немецкие сталелитейные компании отреагировали на кризис масштабной рационализацией и процессом глубокой концентрации. Рабочие, пострадавшие от безработицы, напротив, отреагировали массовыми протестами, кульминацией которых стали массовые демонстрации и перекрытие дорог в 1987 году в Рурской области против угрозы закрытия сталелитейного завода Круппа в Рейнхаузене. Учитывая эту ситуацию, федеральное правительство во многих случаях принимало решение предотвратить или, по крайней мере, отсрочить закрытие заводов путем предоставления государственных субсидий разоряющимся компаниям, чтобы облегчить необходимые процессы адаптации и выиграть время. С точки зрения рыночной экономики это было бессмысленно и дорого, поскольку использовало деньги налогоплательщиков для поддержания промышленных структур, которые больше не были конкурентоспособными на мировом рынке. Кроме того, это укрепило убежденность пострадавших людей в том, что закрытие заводов не является необходимым, если этого хотят только политики[19].

С точки зрения социальной политики, с другой стороны, альтернативы промежуточным субсидиям практически не было, поскольку опустынивание крупных промышленных регионов было политически несостоятельным, а также противоречило принципу социальной рыночной экономики, который неоднократно подтверждался в ФРГ и не был ориентирован исключительно на экономические аспекты. «Вы хотите просто закрыть целый регион на Сааре, вы хотите закрыть целый регион в Северном Рейне – Вестфалии? – спросил канцлер Коль в 1988 году перед парламентскими группами ХДС/ХСС в бундестаге. – Так не пойдет! Нам нужны переходные меры». Таким образом, общая сумма субсидий увеличилась более чем на тридцать процентов с 1980 по 1990 год – с 25 миллиардов марок до 32 миллиардов марок. Число занятых в сталелитейной промышленности продолжало снижаться, хотя и меньшими темпами, с 400 тысяч человек в 1982 году до 320 тысяч человек в 1990 году[20].

Однако развитие мирового производства стали в годы после 1990 года пошло не так, как ожидали эксперты. Благодаря быстрому процессу индустриализации в Китае и других странах, которые вскоре станут так называемыми развивающимися, мировой спрос на сталь снова вырос и в 2007 году достиг 1346 миллионов тонн, что более чем в два раза превышает объем производства 1982 года. Однако на долю ФРГ пришлось только три процента от этого объема.

Если посмотреть на мировое экономическое развитие и национальную экономическую политику в 1980‑х годах в целом, то противоречия между далеко идущими заявлениями федерального правительства («свобода, динамизм, самоорганизация») и более ориентированной на преемственность практикой, например в области социальных пособий или субсидий, становятся очевидными. В конце концов, правительство Коля и Геншера преуспело в ослаблении очевидных устоев системы растущего долга, возрастающей доли государства и расширения социальной политики, а также в более сильном продвижении индивидуальных обязательств. В этом отношении критики либерального рынка, безусловно, нашли отклик у правительства, хотя они продолжали критиковать проводимые реформы как неадекватные. Хотя компании на этом этапе перенесли часть простого массового промышленного производства за границу и предприняли обширные меры по рационализации, в то же время правительство ФРГ, как и во всех других западноевропейских странах, пострадавших от этого, стремилось смягчить структурные изменения с помощью массивных промежуточных субсидий в области социальной политики и в то же время способствовать технической модернизации и инвестициям в будущие отрасли, такие как телекоммуникации. Эти подходы были далеки от рыночно-радикальных изменений, наблюдавшихся в США и Великобритании. Однако, учитывая положительное экономическое развитие и значительные экспортные успехи западногерманской экономики в 1980‑х годах, далеко идущие изменения, даже полная перестройка западногерманского экономического и социального порядка, едва ли были бы обоснованными и вряд ли были бы политически осуществимы.

ВНУТРИПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ

С 48,8 процента ХДС/ХСС добились второго по величине результата после 1957 года на досрочных выборах в бундестаг в 1983 году. Вряд ли можно было более четко подтвердить, что старое правительство было отстранено от власти. По сравнению с 1980 годом, когда ХДС/ХСС уступили много избирателей либералам со Штраусом, СвДП понесла потери (7,0 вместо 10,6 процента), но новое правительство все равно имело значительное большинство. СДПГ, напротив, впервые с 1965 года упала ниже сорока процентов (38,2 процента); за исключением 1998 года, ей больше никогда не удавалось достичь этой отметки. Новыми в бундестаге стали «Зеленые» с 5,6 процента; впервые с 1957 года трехпартийная система, характерная для ФРГ, была нарушена.

Программный фокус нового федерального правительства, несомненно, был сосредоточен на экономической политике и политике безопасности, и именно здесь оно добилось своих успехов. Однако на внутреннем фронте Гельмут Коль объявил довольно расплывчатую программу «духовных и моральных перемен», с помощью которой он пытался оправдать ожидания своего консервативного электората. Для этого он снова взял на вооружение старые формулы культурного пессимизма, защиту от индивидуализации, секуляризации и гедонизма и объединил их с «глубокой неуверенностью, питаемой страхом и беспомощностью», которая действительно была широко распространена в начале 1980‑х годов перед лицом структурных изменений, экономического кризиса и безработицы[21]. И предписанные противоядия также казались знакомыми: христианский образ человека, размышления о семье, субсидиарность вместо государственного вмешательства. Но такие заявления привели скорее к возбужденной реакции слева, чем к политической практике. Ведь ни социальные реформы 1960‑х и 1970‑х годов не были отменены, ни либерализация, например в области образования или сексуальной политики, не была свернута. Даже пересмотр частичного освобождения от наказания за аборты – самое важное ожидание от нового правительства для многих консервативных избирателей – не был доведен до конца. В парламентской фракции ХДС/ХСС не было большинства за это.

Напротив, акцент на большем рынке, большей индивидуальной инициативе и заметный акцент на технико-экономическом прогрессе служил ориентации на политический идеал. Однако «духовно-нравственные» и экономические изменения иногда находились в явном противоречии друг с другом, поскольку поощрение индивидуального развития или демонтаж государственных норм способствовали ускоренной индивидуализации и отсутствию солидарности, о которых так сокрушался Коль. Нигде это не было так очевидно, как в приватизации телевидения – одной из самых искренних забот канцлера. Ведь в отличие от государственных вещателей, новые частные телеканалы финансировали себя исключительно за счет рекламы и поэтому были заинтересованы, прежде всего, в достижении максимально возможной аудитории, а высокая культура или образовательные программы здесь не рассматривались. Соответственно, частные станции превзошли друг друга в тривиальности и мелкотемье своих программ, и среднее телепотребление зрителей быстро снова значительно выросло. Разница между культурными пессимистическими жалобами, с одной стороны, и практикой медиаполитики, с другой, была как никогда велика. Старая проблема ХДС/ХСС – проведение политики форсированной модернизации, с одной стороны, и критика ее культурных и социально-политических последствий, с другой, – вновь возникла здесь, причем в усиленном виде[22].

Но программная согласованность также не была главной заботой Коля. Он был прежде всего политиком власти, сила которого заключалась в его владении аппаратом. Особенно это касалось партии, его реальной базы власти. «Система Коля», вплоть до местного уровня, состояла в основном из сети личных связей с друзьями по партии, которые были ему верны, преданны и зачастую подчинены. Но он был эффективен и в правительстве. Коль принимал решения не в кабинете министров, а в ближайшем кругу доверенных лиц его ведомства и после консультаций с лидерами партнеров по коалиции. Коль не обладал даром далеко идущих политических видений, как Вилли Брандт, и не был блестящим, интеллектуально превосходящим мировым политиком, как Гельмут Шмидт. Но он обладал почти безошибочным чутьем на настроения и большинство, а также способностью распознавать и нейтрализовать противодействующие течения на ранней стадии. Это было особенно заметно, когда после вторых выборов в бундестаг в 1987 году, выигранных ХДС, распространилось разочарование по поводу отсутствия реформ внутренней политики правительства. Весной 1989 года оппозиционной группе вокруг премьер-министра Баден-Вюртемберга Шпета и генерального секретаря Гайслера, которая хотела свергнуть Коля, он указал на их место и лишил способности противостоять. Однако Коль в то время считался спорным канцлером, и опросники ожидали, что на следующих федеральных выборах в 1991 году его скорее снимут с должности, чем переизберут[23].

Трения между изменившимися социальными условиями, политическими программами и традициями ощущались не только в ХДС. В баварском ХСС дихотомия между католической крестьянской средой и динамичным экономическим развитием земли была особенно заметна. Будучи местом расположения современных высокотехнологичных компаний, таких как «Сименс», BMW, Audi или производитель оружия «Объединение по производству двигателей и турбин» (MTU, Motoren- und Turbinen-Union), Бавария, наряду с Баден-Вюртембергом и Гессеном, была одной из тех экономически особенно успешных федеральных земель, которые гораздо меньше пострадали от кризиса в классических промышленных секторах, чем, например, Саар или Северный Рейн – Вестфалия. Однако хорошо образованные и высокооплачиваемые сотрудники таких компаний в Мюнхене или Аугсбурге, с их подчеркнуто городским и индивидуальным образом жизни, преследовали совсем другие интересы, чем, например, крестьяне в Баварском Лесу или Кимгау, которые в значительной степени зависели от государственных субсидий. ХСС, как партия постоянного правительства, справилась с этим перерывом, проводя, с одной стороны, промышленную политику, ориентированную на технологии и науку, дружественную бизнесу, а с другой – классическую социальную политику, ориентированную на клиента.

Она уравновешивала противоречия между ними, подчеркивая связь с родиной, региональные традиции и консервативные ценности, хотя и со все более фольклорным оттенком. Франц Йозеф Штраус, премьер-министр Баварии с 1978 по 1988 год, сам был живым выражением этой связи. У него была репутация национал-консерватора, яростно выступавшего против социализма, индивидуализма и морального разложения, но в то же время он был трудолюбивым сетевиком, который всегда приводил в Баварию новые перспективные компании, культивировал тесные связи между политикой и бизнесом и способствовал превращению земли в одну из научных столиц Германии. Эта связь была выражена значимым образом, когда премьер-министр, одетый в грубошерстную куртку и сопровождаемый традиционным оркестром, открыл новое здание лаборатории генной инженерии[24].

СДПГ пришлось труднее. Ее предыдущая модель успеха – сочетание угольной и сталелитейной промышленности, расширяющейся социальной политики и экономической политики, направляемой государством, – в 1970‑х годах явно достигла своих пределов. «Прогресс», центральная категория социал-демократического мышления, был поставлен под сомнение с нескольких сторон. В конце десятилетия большая часть партии критически относилась к промышленному капитализму, ориентированному на рост. В то же время, однако, социал-демократам практически нечего было противопоставить, казалось бы, неумолимому продвижению глобализации и неолиберализма. Их традиционная социальная база, промышленная рабочая сила, таяла – в 1980 году только 28 процентов членов партии были рабочими, а 36 процентов – государственными служащими и рабочими. Новые слои поддержки партии почти не имели связи со старыми структурами социал-демократической среды, от рабочих советов до шахтерских больниц и социального жилья. Партия страдала не в последнюю очередь от собственных успехов. Дети рабочего класса, для которых повышение уровня образования и профессионального роста было одной из важнейших задач, решаемых с большой энергией на протяжении десятилетий, а также одним из самых больших успехов партии, после окончания школы и поступления в университет покинули не только внутриполитическую социальную среду, но зачастую и сферу влияния и мир идей СДПГ.

Поэтому программная переориентация социал-демократии, которая началась еще до потери участия в правительстве, оказалась очень сложной. С одной стороны, она должна была адаптироваться к изменившимся экономическим и социальным условиям, с другой стороны, она не могла потерять свою политическую идентичность – проблема, с которой в эти годы аналогичным образом столкнулись все социалистические и социал-демократические партии Западной Европы. Здесь столкнулись «модернизаторы» и «традиционалисты», хотя это имело мало общего с традиционными контрастами между правым и левым крылом. В то время как одни призывали к модернизации экономики, усилению рыночных сил и экологической переориентации, другие настаивали на центральной роли государства в экономике и на своей убежденности в том, что рынок не способен справедливо распределять возможности, доходы и богатство. Если одна группа рисковала тем, что по своей программе ее едва ли можно было отличить от «Зеленых», то рецепты другой группы были теми же самыми, которые уже не сработали в 1970‑х годах. Поэтому СДПГ не смогла найти единую, программно согласованную стратегию, и это стало основной причиной того, что период ее оппозиции длился шестнадцать долгих лет.

Но и здесь намечались встречные течения. Подобно Штраусу в Баварии, премьер-министр Йоханнес Рау в Северном Рейне – Вестфалии сумел совместить региональную идентичность, солидарность земляков и политический выбор в пользу СДПГ. «Мы в Северном Рейне – Вестфалии» – так звучал один из лозунгов, с которыми он получил абсолютное большинство в своей земле в 1985 году. Здесь, как и в Баварии или в Баден-Вюртемберге при премьер-министре Лотаре Шпете, проявились новые, постидеологические тенденции, значение которых должно было возрасти в будущем: региональные связи и личность ведущего кандидата были решающими, в то время как программная ориентация партий повсеместно утратила свою значимость[25].

СвДП, с другой стороны, можно было представить как бенефициара упадка государственной экономики и долговой политики. Либерализация общества и экономики, отказ от чрезмерной роли государства, акцент на индивидуальных свободах – все это были исконно либеральные требования. Однако на самом деле СвДП также оказалась в кризисе. С одной стороны, смена коалиции в 1982 году привела к обмену группами избирателей и снижению членства. Влиятельная, ярко выраженная социал-либеральная группа членов парламента от СвДП перешла в СДПГ, что придало либералам в бундестаге политически более консервативный профиль. С другой стороны, партия не смогла объяснить связь между рыночной экономикой, нейтралитетом государства, гражданскими правами и правами человека и использовать очевидный рост значимости этих областей политики в своих интересах. То же самое относится и к экологии. Либералы, которые в 1970 году впервые определили охрану окружающей среды как задачу государства, теперь склонны к оборонительным действиям в этой области, хотя бы из‑за страха экономических потерь, связанных с нормами охраны окружающей среды. Таким образом, СвДП сохранила имидж несколько старомодной партии буржуазии и ремесленников, которая ассоциировалась в глазах общественности прежде всего с требованиями снижения налогов и отмены закона о времени закрытия магазинов. Новый класс молодых городских профессионалов, с другой стороны, не ассоциировался с либеральной партией, как и новые компании в сфере компьютерных и биотехнологий. Она была наиболее эффективна в качестве либерального противовеса консервативным или даже реакционным ХДС/ХСС, так же как до 1982 года она была выбрана в качестве корректора социалистической и государственнической СДПГ. Однако, поскольку ХДС/ХСС все больше отказывались от своей консервативной ориентации с критикой современности, а их правое крыло начало угасать после ухода Штрауса из федеральной политики, эта корректирующая функция СвДП потеряла свое значение[26].

С другой стороны, степень, в которой «Зеленые» смогут утвердиться как партия, оставалась неясной в течение очень долгого времени. Хотя в 1980‑х годах новая партия вошла почти во все земельные парламенты, а также получила четкое подтверждение на федеральных выборах 1987 года, набрав 8,1 процента, ей не удалось однозначно определить свое собственное положение в политической структуре Западной Германии до конца десятилетия. Это произошло в основном потому, что «Зеленые» рассматривали себя как парламентское продолжение альтернативной среды и новых социальных движений. Однако с собственным успехом на выборах они увидели, что их дистанцирование от традиционного политического истеблишмента, который они воспринимали как коррумпированный, далекий и циничный, находится под угрозой. Поэтому вхождение в парламенты в качестве фундаментальной оппозиции, критикующей парламентаризм, привело ко всем тем конфликтам, которые социал-демократия пережила в начале века, например в споре о ревизионизме.

Попытки «Зеленых» объединить низовую демократию и парламентскую политику привели к ряду компромиссов, которые были новыми для немецкого парламентаризма: разделение партийного офиса и депутатского мандата, замена избранных членов парламента через два года «преемниками» или даже раннее введение гендерных квот при составлении избирательных списков. Хотя квота вскоре оправдала себя и впоследствии была принята аналогичным образом другими партиями, низовые демократические правила вскоре привели к постоянным разногласиям внутри партии. С одной стороны, они стояли на пути политической профессионализации партии, с другой стороны, их больше не поддерживали быстро выделяющиеся политические звезды партии, такие как Йошка Фишер, Отто Шили или Петра Келли. Внутрипартийная вражда, которая велась в резких, иногда обидных тонах, формировала общественный имидж партии в течение первых десяти лет не меньше, чем ее политическая программа.

С другой стороны, было очевидно, что «Зеленые» с их ключевыми вопросами экологии, разоружения и женской политики заняли или переосмыслили политические поля значительной политической значимости, которые классические партии проигнорировали или сильно недооценили. Вопреки первоначальным насмешкам многих состоявшихся политиков, которые высмеивали защиту миграции жаб и кусачих насекомых, вопрос экологии наравне с социальными задачами оказался вопросом века по своей глобальной значимости. То же самое касается и требования гендерного равенства: здесь значительная часть политической динамики женского движения 1970‑х годов перетекла в партию «Зеленых». И своей приверженностью против «двойного решения» и перевооружения «Зеленые» отличались от всех других партий по этому вопросу, доминировавших в начале 1980‑х годов, которые либо выступали за размещение ракет, либо разделялись по этому вопросу, как социал-демократы.

Наконец, что не менее важно, «Зеленые» также были партией поколений, выражающей свое отношение к жизни и социальной культуре тех, кто родился в 1940‑х и 1950‑х годах, поскольку они социализировались в широкой среде «шестидесятников» и «альтернативщиков». Молодые, в основном из буржуазных семей, получившие академическое образование и работающие в сфере обслуживания – это были характерные социальные черты избирателей «Зеленых», а также членов самой партии; с центральными точками в мегаполисах и традиционных университетских городах – другими словами, именно там, где альтернативная среда также переживала свои самые сильные проявления. Разнообразные политические течения, которые нашли свой путь к «Зеленым», однако вскоре сфокусировались в двух направлениях: с одной стороны, «фундаменталистское» крыло, которое было настроено резко антикапиталистически и отвергало участие «Зеленых» в правительстве, а также появление профессиональных «зеленых» политиков в парламентах. На другой стороне был лагерь «реальной политики» (Realpolitik), который стремился к участию правительства и считал идею экосоциалистической «революции» совершенно абсурдной. В то время как в парламентских фракциях на федеральном уровне и на уровне штатов доминировали «реалисты», фундаменталисты имели свой сильнейший бастион в партийном аппарате. Однако, когда в 1990–1991 годах антисоциалистические силы одержали явный верх после объединения «Зеленых» со значительной частью активистов движения за гражданские права ГДР, многие представители левого крыла покинули партию.

Однако политическое влияние «Зеленых» выходило далеко за рамки их результатов на выборах и небольшого количества мест в парламенте. Экологический вопрос все чаще оказывался в центре общественного внимания, тем более что предупреждения противников ядерной энергетики подтвердились после аварии в Чернобыле в апреле 1986 года так, как раньше вряд ли можно было предположить. Расширение экологического законодательства с 1980‑х годов, создание Федерального министерства окружающей среды, а также международные усилия федерального правительства, например в рамках Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП), свидетельствовали о растущей готовности принять и реализовать эти импульсы, исходящие от «Зеленых». Это касалось и равноправия женщин, которое сначала в СДПГ, а затем и в буржуазных партиях стало центральным вопросом как в программном плане, так и в плане внутрипартийных структур.

И конечно, политический стиль «Зеленых», который привлек большое внимание низовой демократией, связью с гражданскими инициативами и нетрадиционным внешним видом своих главных героев, также оказал влияние на традиционную политику. Здесь, однако, были и проблемные стороны появления новой, явно «молодой» партии. Особенно в СМИ «Зеленые» привлекли огромное внимание и одобрение, когда нарушили правила парламентаризма, объявили политические компромиссы предательством принципов и высмеяли традиционный тип профессионального политика. Таким образом, они способствовали популистской тенденции, которая появлялась повсеместно в Западной Европе и характеризовалась растущей дистанцией от политического истеблишмента, основанного на разделении труда, презрением к политическим партиям и идеализацией прямой демократии. Этот новый популизм, однако, мог колебаться не только влево, как в случае с «Зелеными», но и вправо, что было видно, например, на примере многочисленных новых группировок в Скандинавии, Нидерландах или Франции[27].

Выборы в бундестаг 1987 года подтвердили правительство Коля и Геншера, хотя и с небольшими потерями. ХДС/ХСС потеряли 4,5 (44,3), СвДП набрала 2,2 процентного пункта (9,1) по сравнению с 1983 годом, в то время как результат СДПГ ухудшился еще на 1,2 пункта (37,0), а «Зеленые» набрали 2,7 пункта (8,3). Но если в 1982–1983 годах внутриполитические волны еще были высоки, а социальная поляризация достигла пика в связи с проблемой размещения, то федеральные выборы 1987 года, на которых Йоханнес Рау выступал от СДПГ против Коля, были неинтересными. Политический климат в ФРГ значительно восстановился после того, как решение о размещении было принято в бундестаге и американские ракеты средней дальности были фактически установлены. Политическая система ФРГ пережила и это испытание, и новую смену власти, а появление новой партии в бундестаге после первоначальной сенсации вскоре стало обычным делом.

Но этот процесс стабилизации и нормализации был также связан с определенной медлительностью и самоуспокоенностью политической элиты, что проявилось в серии скандалов, которые занимали главные полосы газет в 1980‑х годах. Среди них, безусловно, самыми значительными были афера Флика и скандал с партийными пожертвованиями. Отправной точкой здесь стала незаконная, но давно существующая форма косвенного финансирования партий анонимными донорами. В соответствии с положениями Закона о партийных пожертвованиях, происхождение денег должно быть раскрыто для сумм, превышающих 20 тысяч марок. Однако в течение многих лет это положение обходилось партиями ХДС/ХСС, а также СДПГ и СвДП, позволяя крупным компаниям перечислять пожертвования на счета некоммерческих ассоциаций или фиктивных компаний в Германии или за рубежом, которые затем обходными путями попадали в партии. Происхождение этих пожертвований партиям таким образом скрывалось, но в то же время компании могли вычесть свои пожертвования из налогов. Казалось бы, очевидно, что эта процедура была незаконной (часть денег ввозилась наличными в чемоданах через границу в ФРГ); но она, очевидно, была очень эффективной.

Однако с 1976 года эта процедура стала достоянием общественности в связи с другим скандалом, который вскоре наделал много шума. Отправной точкой здесь стал концерн «Флик» (Flick-Konzern), который продал свои акции «Даймлер-Бенц» (Daimler-Benz) на сумму 1,9 миллиарда марок в «Дойче банк». Однако за это пришлось бы заплатить около 980 миллионов марок налогов. Чтобы избежать этого, компания «Флик» обратилась в ответственное Федеральное министерство экономики с просьбой освободить доходы от этой сделки от налогов и признать их реинвестициями, заслуживающими экономической поддержки. Это заявление также было удовлетворено в отношении трех четвертей прироста капитала: таким образом группа получила налоговое преимущество в размере около 700 миллионов. Однако когда стало известно, что компания ранее неоднократно раздавала крупные суммы денег в качестве партийных пожертвований ведущим политикам в правительстве (в том числе 750 тысяч марок председателю ХСС Францу Йозефу Штраусу, около 100 тысяч Отто Ламбсдорфу и около 200 тысяч его предшественнику на посту министра экономики Хансу Фридерихсу), речь вдруг зашла уже не просто о нарушении Закона о партийных пожертвованиях, а о подозрении во взяточничестве и коррумпированности. Это подтвердилось после того, как налоговые следователи обнаружили кассовую книгу одного из высокопоставленных сотрудников концерна, в которой были зафиксированы все эти операции, в основном принимавшие форму незаметной передачи конвертов. В общей сложности «Флик» распределил около 25 миллионов марок в виде партийных пожертвований в период с 1974 по 1980 год, 15 миллионов в пользу ХДС/ХСС, 6,5 миллиона в пользу СвДП и 4,3 миллиона в пользу СДПГ[28].

Эти пересекающиеся скандалы с партийными пожертвованиями и «Фликом» стали одной из доминирующих тем внутренней политики Западной Германии в период с 1983 по 1987 год, поскольку многие высокопоставленные политики и все партии, за исключением «Зеленых», были так или иначе затронуты. Однако неоднократные попытки правящих партий и СДПГ покончить с этим делом путем быстрой амнистии вызвали столь громкое возмущение общественности, что их пришлось быстро отменить, а закон о партийных пожертвованиях впоследствии был даже ужесточен. В ходе последовавших уголовных процессов руководитель «Флик» Эберхард фон Браухич получил условный срок за уклонение от уплаты налогов, Фридерихс и Ламбсдорф, ушедший в отставку после предъявления обвинений, были оштрафованы за пособничество в уклонении от уплаты налогов. Однако взяточничество или коррумпированность доказать не удалось.

Политическое влияние этого дела было значительным. Со стороны заинтересованных политиков было агрессивное сознание невиновности и яркое негодование. Это было «недопустимое положение дел», жаловался канцлер Коль, что «совершенно безответственные граждане», которые предоставляли средства демократическим партиям, «теперь подвергаются уголовному преследованию». А Франц Йозеф Штраус, в связи с постыдными разоблачениями следственной комиссии, выступил против «ультраморального суперригоризма требований, чтобы у всех „жилетка была словно только что из химчистки“»: все знали о существовании непрямого партийного финансирования, и в течение многих лет это никого не беспокоило. «Только когда в течение второй половины 1970‑х годов общий принцип классовой борьбы с соответствующим преследованием капиталистов в этом государстве» постепенно начал праздновать счастливое царствование, когда «марш по учреждениям привел или бывших представителей внепарламентской оппозиции, или бывших протестующих, или принципиальных нивелировщиков к власти – и весь этот комплекс вышел на свет. До тех пор это была „тихая зона“ в течение многих, многих лет»[29].

Коль в качестве канцлера оказался на волосок от скандала, однако пережил это дело. Когда член бундестага от партии «Зеленых» Шили, который отличился как неумолимый следователь в деле «Флика», а также в скандале с партийными пожертвованиями, выдвинул против Коля обвинения в заведомо ложном заявлении в следственном комитете парламента земли Рейнланд-Пфальц, канцлеру удалось избежать обвинительного заключения только благодаря значительному политическому давлению и очень мягким следственным судьям. Однако на публике это дело укрепило впечатление, что лидеры политических партий действуют в основном из корыстных побуждений, что крупная промышленность, очевидно, может покупать угодные ей решения министерств, а политики не соблюдают законы, которые сами же и приняли. Это стало основной причиной распространения среди граждан термина «разочарование в политике».

ОТ ДЕБАТОВ ОБ ИНОСТРАНЦАХ К КАМПАНИИ ПО ПРЕДОСТАВЛЕНИЮ УБЕЖИЩА

Число иностранцев, проживающих в ФРГ, продолжало расти, несмотря на запрет их набора осенью 1973 года, и в 1980 году составило 4,4 миллиона человек, что на один миллион больше, чем в 1972 году. Однако число работающих по найму иностранцев сократилось на полмиллиона человек. Причиной этого была, прежде всего, растущая тенденция к оседлости бывших гастарбайтеров, которые теперь привозили с собой свои семьи и переходили от перспективы временного к постоянному пребыванию в стране. Однако в секторе труда эта тенденция к ассимиляции с коренным населением не нашла отражения. В 1984 году 70 процентов иностранцев по-прежнему были заняты в качестве неквалифицированных или полуквалифицированных рабочих; только 19 процентов занимали должность квалифицированного рабочего или мастера. 75 процентов иностранных мужчин и 60 процентов женщин зарабатывали меньше, чем в среднем все работники. И если в 1982 году общий уровень безработицы составлял 7,5 процента, то для иностранцев он достиг 11,9 процента. В 1985 году более четверти детей иностранцев покинули школу без аттестата; только шесть процентов посещали гимназию[30].

Отчасти причиной такого неудовлетворительного развития стала концепция политики в отношении иностранцев в виде «интеграции на ограниченный период времени», которая была разработана после прекращения набора в 1973 году и которой придерживались все правительства до конца 1980‑х годов. Постоянное проживание, то есть иммиграция, предусматривается только в исключительных случаях. Соответственно, дети, родившиеся в Германии или появившиеся на свет позднее, должны были быть интегрированы в немецкую школьную систему, но в то же время они не должны были терять связь с культурой родины своих родителей, чтобы сохранить возможность «возвращения». В результате многие иностранные дети оказались на обочине немецкой системы образования и превратились в «двуязычных неграмотных», которые не знали ни языка своих родителей, ни языка своих одноклассников. В связи с этими обстоятельствами их шансы на получение профессиональной квалификации резко снижались, так что и без того социально изолированные молодые люди все больше маргинализировались в обществе.

Такие последствия нежелательного процесса иммиграции вызывали страх и неприятие у многих немцев, особенно у тех, кто ощутимо страдал от безработицы и страха перед будущим во время экономического кризиса. В 1978 году 39 процентов населения Германии заявили, что «гастарбайтеры должны вернуться в свою страну». В 1980 году было уже 48 процентов, а в 1983 году – 80 процентов. Столь масштабное изменение мнения за столь короткое время было практически беспрецедентным в истории ФРГ, тем более что оно произошло практически вне поля зрения политиков и общественности[31]. Критика последствий иммиграции, однако, быстро оказалась обвинена в «ксенофобии», так что вина была переложена с политически ответственных лиц на население, и таким образом объективные проблемы, которые были результатом десятилетий политики в отношении иностранцев, теперь превратились в субъективные проступки, особенно со стороны тех, кто имел наибольшее отношение к иностранцам: социально слабых слоев населения Германии. Причины накапливающихся трудностей скорее следует искать в политике найма иностранцев, которая до начала 1970‑х годов была направлена на привлечение иностранных неквалифицированных работников, их гибкое и дешевое использование в нижнем сегменте рынка труда и отправку на родину, когда экономика замедлялась, без каких-либо последующих затрат для экономики и государства. Примерно с 1976–1977 годов этот расчет больше не работает. Вместо этого возникла совершенно иная ситуация с миграционной политикой, на которую и политики, и население отреагировали преимущественно беспомощно и оборонительно[32].

В своей правительственной декларации от октября 1982 года канцлер Коль назвал политику в отношении иностранцев одним из четырех приоритетов своего президентского срока, наряду с созданием новых рабочих мест, социальной политикой, внешней политикой и политикой безопасности. Одно только это видное место иллюстрирует изменение важности этого вопроса в обществе и в политике за предыдущие годы. «Каждая партия в Бонне, – писала пресса о результатах соответствующего демоскопического опроса, – рискует вступить в конфликт со многими сторонниками, если снимет проблему иностранцев и выберет курс, который, помимо предотвращения дальнейшего притока, направлен на необходимую интеграцию значительной части нынешних гастарбайтеров»[33]. Очевидно, что в этом вопросе можно было выиграть и проиграть. Для того чтобы перенять эти настроения, ХДС/ХСС, в частности, попытались отреагировать на критическое отношение к иностранцам среди населения и политически занять до сих пор довольно второстепенный вопрос. Но социал-демократы также столкнулись с растущим давлением со стороны части своей собственной партийной базы по вопросу об иностранцах.

Под заголовком «Германия – не страна иммиграции» федеральное правительство определило три приоритетные цели: «интеграция» проживающих здесь иностранцев, поощрение в них желания вернуться в свои страны и предотвращение дальнейшей иммиграции[34]. Однако не было ни эффективной концепции «интеграции», ни более точных целей. Неясно даже, что под этим подразумевается. Это было сделано для облегчения натурализации? Следует ли отправлять иностранных детей в обычные немецкие школы? Если это было сделано, то это противоречило варианту возвращения. Если дети обучаются в отдельных классах на родном языке, это противоречит всем целям интеграции.

Но резкое сокращение числа иностранцев, проживающих в стране, как вскоре выяснилось, также было трудно осуществимо. Ограничение притока иностранцев путем сокращения числа присоединяющихся к ним членов семьи противоречит особой защите семьи, закрепленной в Основном законе. Кроме того, в результате соглашений Европейского сообщества ограничения в отношении иностранцев из ЕЭС, таких как итальянцы, а с 1986 года также испанцы и португальцы, были уже практически невозможны. Однако за это время проживание иностранцев, не являющихся членами ЕЭС, также было поставлено на более прочную правовую основу, так что их приобретенные права не могли просто игнорироваться. Тем не менее дискуссия все больше сосредотачивалась на самой большой группе иностранцев, не входящих в ЕС, – турках.

Чтобы хоть как-то уменьшить количество проживающих здесь иностранцев, им предложили премию в размере от десяти до пятнадцати тысяч марок на семью, если они досрочно покинут страну. Таким образом, число иностранцев в ФРГ должно было сократиться с 4,6 до 2–3 миллионов человек в течение шести лет. Однако на самом деле в результате действия закона о возвращении на родину вернулось лишь около 300 тысяч иностранцев – лишь немного больше, чем в предыдущие годы, так что эффект от этой меры статистика едва ли подтверждала. Таким образом, эта масштабная попытка убедить живущих здесь иностранцев вернуться не удалась. Предположение о том, что иностранцы, особенно турки, все еще считают свое пребывание в Германии временным и при наличии соответствующих стимулов массово вернутся обратно, оказалось неверным. В 1984 году 83 процента турок в Берлине уже не знали, хотят ли они вернуться в Турцию и когда[35].

С разрастанием экономического кризиса с 1980 года усилилась и политическая агитация против турок, поскольку они были особенно чужими, не хотели и не могли интегрироваться. Это были точно такие же обвинения, которые пятнадцатью годами ранее были выдвинуты против итальянцев и югославов. Нынешние дебаты характеризовались еще большей агрессией, особенно в социальных горячих точках больших городов, где происходили прямые столкновения мигрантов и местных жителей. Агитация против иностранцев все больше становилась основным политическим направлением организованного правого радикализма, который, таким образом, также встречал большее приятие у части населения, чем приглушенное одобрение нацистского режима в годы и десятилетия до этого.

Кроме того, ислам играет все большую роль в этих дебатах после иранской революции 1979 года. Хотя было известно, что более 80 процентов турок, живущих в ФРГ, отвергают исламский фундаментализм, а также политический радикализм левого или правого толка, мысли о чуждых цивилизации коранических школах подогревали страх перед исламизацией и правлением «ходжи» и давали новую подпитку опасениям, что иранские условия вскоре возобладают в Турции и, таким образом, косвенно в ФРГ. Конечно, в Турции не возник режим муллы, и антидемократические «Братья-мусульмане» не приобрели сколько-нибудь заметного влияния в турецкой колонии ФРГ. Но благоразумным силам становилось все труднее одержать верх в этой паутине ксенофобии, страхов и эссенциалистской критики культуры[36].

Эта констелляция экономических расчетов и культурных тревог теперь отражалась во все более противоречивой политике. С одной стороны, было очевидно, что большинство иностранцев останутся в Германии на постоянное место жительства. Однако, чтобы не потерять одобрение среди собственного населения и электората, основная политика в отношении иностранцев не была изменена. Вместо этого по-прежнему подчеркивалось, что Германия не является страной иммиграции, что иностранцы приезжают сюда только на временную работу и что большинство из них рано или поздно вернутся в свои страны. Это противоречие между реальностью и политическими заявлениями стало важнейшей причиной обострения споров по вопросу об иностранцах в ФРГ.

С 1980‑х годов здесь наложились друг на друга два события: фаза внутриевропейского обмена рабочей силой, символом которого в ФРГ были «гастарбайтеры», подошла к концу; экономическое развитие западноевропейских и южноевропейских государств сближается. В то же время массовые миграции в третьем мире, вызванные бедностью и гражданскими войнами, которые традиционно были более регионально ориентированными, в начале 1980‑х годов стали перерастать в надрегиональные и транснациональные миграционные процессы[37]. Поэтому во всех странах Западной Европы увеличилась иммиграция из отдаленных регионов. В ФРГ это выразилось, прежде всего, в увеличении числа лиц, ищущих убежища. До середины 1970‑х годов число просителей убежища всегда было менее десяти тысяч человек в год и в основном относилось к политическим беженцам из коммунистического Восточного блока. Однако в 1980 году более ста тысяч человек попросили убежища в Западной Германии, среди них было особенно много турок из‑за военного переворота в Турции. С середины 1980‑х годов число лиц, ищущих убежища, снова резко возросло. Однако подавляющее большинство просителей убежища прибывало уже не из Турции или Черной Африки и Азии, как часто предполагалось, а из Восточно-Центральной Европы: из примерно ста тысяч просителей убежища в 1988 году более половины прибыли из Польши и Югославии, разоренных гражданской войной[38].

Общий масштаб этого иммиграционного движения был не больше, чем масштаб воссоединения семей после прекращения набора иностранцев. Но и в этом случае последствия новых миграционных потоков ощутили на себе прежде всего социально слабые слои населения. Конкуренция за рабочие места, жилье и социальные льготы, а также раздражение, вызванное новой степенью чужеродности в привычном окружении, определили все более агрессивную реакцию на приток иностранцев и просителей убежища в ФРГ. С середины 1980‑х годов это переросло в конфронтационные дебаты о политике предоставления убежища, которые превратились в один из самых ожесточенных внутренних политических споров в истории ФРГ с далеко идущими политическими и социальными последствиями.

Чтобы сократить число просителей убежища, власти ускорили процедуры, ужесточили критерии признания права на убежище, усложнили въезд в ФРГ и значительно ухудшили условия жизни просителей убежища. Ни одна из этих мер не оказалась успешной. Наконец, просителей убежища отправляли в коллективные лагеря. В то же время им было запрещено работать, чтобы предотвратить «тихую интеграцию». Таким образом, просители убежища, которые часто были вынуждены простаивать годами, были представлены немецкой общественности как бездельники и тунеядцы, а высокий процент отказов, особенно по сравнению с беженцами гражданской войны, вскоре стал рассматриваться как доказательство убежденности в том, что это были «экономические просители убежища», которые на самом деле не подвергались политическим преследованиям и приехали в Германию исключительно по социальным причинам. В принципе, это, наверное, совсем не плохо, потому что политические потрясения на родине, будь то в Ливане, Югославии или Польше, находившейся на военном положении, обычно сопровождались резким ухудшением материальных условий. Возмущение и гнев по поводу «просителей убежища» вскоре охватили ФРГ. Для многих немцев «политика предоставления убежища» стала символом гнева по поводу иммиграции в целом, предполагаемого привилегированного положения других и социального дисбаланса после экономического кризиса и глобализации в целом, который во многих случаях сдерживался до этого момента.

Однако право на убежище было закреплено в Основном законе и считалось прямым следствием опыта нацистского прошлого. По этой причине социал-демократы и «Зеленые» выступили против его смягчения. Однако, поскольку ограничить иммиграцию лиц, ищущих убежища, без внесения поправок в Основной закон было невозможно, правительство ХДС/ХСС начало усиливать политическое давление на социал-демократов, чтобы таким образом добиться необходимого большинства в две трети голосов. Дебаты о «мошенниках с убежищем», которые быстро набрали обороты, уже имели свои побочные эффекты во время избирательной кампании 1987 года. Появились первые сообщения о нападениях на дома лиц, ищущих убежища, и вскоре эта проблема стала особенно актуальной для праворадикальной среды. Когда в следующем году число просителей убежища вновь возросло, протесты еще больше обострились, при этом практически не проводилось различий между просителями убежища, «гастарбайтерами» и этническими немцами из Польши и Советского Союза.

С другой стороны, «Зеленые» и часть социал-демократов сделали бескомпромиссное сохранение права на убежище лакмусовой бумажкой для демократических и правозащитных условий в ФРГ в целом. Любые упоминания о «злоупотреблении убежищем» и всемирном миграционном движении, переложенном на процедуру предоставления убежища, они воспринимали всего лишь как предлог, а беспокойство и растущий страх перед иностранцами у значительной части населения – как продукт ксенофобской пропаганды федерального правительства и ХДС/ХСС. Зеленые и их окружение в конечном итоге даже зашли так далеко, что потребовали «общего права на проживание» для всех иммигрантов, чтобы таким образом «частично компенсировать то, что сделали колониальные завоевания последних ста лет», как выразилась левая газета «Тагесцайтунг»[39]. Здесь начала формироваться внутриполитическая блокада, которая затрудняла прагматические решения.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА 1980‑Х

В 1984 году было практически невозможно избежать аллюзивных отсылок к роману Джорджа Оруэлла с таким же названием. Чувство времени в начале 1980‑х слишком близко соответствовало мрачным прогнозам этой книги, в которой предсказывалось государство тотальной слежки. Размещение американских ракет средней дальности в ФРГ, последствия мирового экономического кризиса и экологические катастрофы тех лет породили пессимистические настроения, которые нашли свое выражение в лозунге панк-движения – «нет будущего».

Усилия правительства Германии по проведению переписи населения в ФРГ, казалось бы, особенно тесно связаны с книгой Оруэлла. Такие переписи уже проводились несколько раз (в 1950, 1956, 1961 и 1970 годах), но теперь против них поднялась широкая волна протеста. С одной стороны, это, безусловно, было выражением глубокого недоверия Новых левых к Боннской республике и ее политическим лидерам, особенно после прихода к власти либерально-консервативного правительства Коля и Геншера. Но это также было выражением беспокойства по поводу новых цифровых систем обработки данных, которые постепенно завоевывали позиции в ФРГ и вызывали опасения неконтролируемого доступа государства к данным своих граждан. Опросы, проведенные в 1987 году, показали, что после угрозы войны, безработицы и экологических катастроф, неправомерное использование данных воспринималось гражданами Германии как самая большая угроза. В памяти всплыла перепись населения в мае 1939 года, в ходе которой национал-социалистическое государство также собрало данные о немецких евреях, которые затем послужили основой для их депортации и убийства. Но регистрация и убийство евреев как предвестие переписи населения в демократической ФРГ Германии? Аргументация в виде незаживающих последствий нацистского государства, которые продолжают сказываться в ФРГ, уже давно укоренилась в повседневной политике[40].

По существу, протесты достигли частичного успеха. Хотя Федеральный конституционный суд признал перепись населения конституционной в принципе, он потребовал переписать правовую основу под условием «права на информационное самоопределение». Это была новая идея, которая вскоре стала набирать популярность в прецедентном праве. «Защита данных» теперь быстро стала универсальной и общепринятой категорией. Когда в 1987 году перепись населения была проведена на новой правовой основе, призывы к бойкоту не нашли отклика.

Пессимистическое настроение того времени, характеризующееся страхами и сомнениями относительно будущего, конечно, отчасти было обусловлено политическими расчетами. Но у него была прочная основа, и помимо продолжающихся экономических кризисов, этому способствовали все более частые сообщения об экологических катастрофах. Широкомасштабное разрушение прибрежных районов после аварий танкеров, резкое увеличение количества отходов в промышленно развитых странах, загрязнение воды, загрязнение воздуха вредными веществами, ущерб, наносимый лесам, – эти темы в то время часто обсуждались и были сопряжены с сильными опасениями. В 1984 году почти шестьдесят процентов всего населения и восемьдесят процентов тех, кто был моложе тридцати лет и имел диплом о среднем образовании, были недовольны охраной окружающей среды[41]. Это правда, что ущерб окружающей среде существует не только с 1970‑х годов и уже несколько раз случались аварии танкеров или выбросы токсичных газов. Но с распространением экологического сознания внимание к подобным инцидентам резко возросло, и если в 1960‑х годах люди принимали метровые пенопластовые подушки на баржах рек как неизбежные побочные эффекты индустриального общества, то теперь против них возникли возмущение и протест. В начале 1980‑х годов многим людям даже казалось, что они столкнулись с экологической катастрофой. Некоторые отчеты и дискуссии об экологическом ущербе явно характеризовались истерией и преувеличением. В моду вошли фильмы о конце света, описывающие жизнь после экологической или ядерной катастрофы. С другой стороны, несмотря на все сообщения об обратном, уровень загрязняющих веществ в воздухе снизился с 1970 года (хотя он все еще слишком высок). Прогнозы о том, что лесные насаждения уже настолько сильно пострадали от выхлопных газов автомобилей и угольных электростанций, что большая часть лесов погибнет в ближайшие несколько лет, оказались сильно преувеличенными; напротив, в последующие годы лесные насаждения действительно увеличились[42].

Но также нелегко было реально оценить, каким рискам на самом деле подвергается человек из‑за загрязнения окружающей среды, поскольку часто не было ни эмпирических значений, ни четких научных выводов. Когда в начале декабря 1984 года из‑за небрежности и неадекватных мер безопасности произошла утечка токсичных газов с завода американской химической компании Union Carbide в индийском Бхопале и погибло около пяти тысяч человек, был очевиден страх, что подобное может повториться в другом месте в любое время[43].

Это было еще более верно в отношении аварии реактора на Чернобыльской атомной электростанции 26 апреля 1986 года. Все, что противники ядерной энергетики предсказывали в предыдущие годы и что сторонники всегда отвергали как безответственное паникерство, здесь подтвердилось: взрыв в реакторе, расплавление активной зоны, МПА, утечка большого количества радиации, загрязнение целого региона и перенос радиоактивных веществ ветром даже в отдаленные районы. То, что и ФРГ тоже может пострадать от этого, ранее считалось немыслимым, и все же именно это произошло в те дни, когда низкорадиоактивные осадки из зоны аварии донесло до Скандинавии и Западной Европы. Западногерманские власти не были готовы к этому, не было ни четких руководящих принципов, ни четких правил компетенции. Публикации в прессе колебались между недооценкой, незнанием и преувеличением, эксперты противоречили друг другу, поэтому распространялись слухи и домыслы. Число жертв было неизвестно, а по высказывавшимся оценкам, погибло более ста тысяч человек. На самом деле, непосредственные последствия в месте аварии оказались не столь радикальными. Позднее было установлено, что число погибших в прямой связи с аварией составило всего около 50 человек. Однако более долгосрочные последствия трудно оценить. Например, было отмечено заметное увеличение числа случаев рака щитовидной железы у детей: к 1995 году было зарегистрировано около 800 случаев. Регион размером с Саар был признан загрязненным, в зону площадью 4300 квадратных километров вокруг разрушенной электростанции было (и есть) запрещено въезжать. Экономические последствия катастрофы вряд ли можно было просчитать[44].

В Западной Германии реакция на сообщения об аварии реактора в Чернобыле характеризовалась неуверенностью и возмущением, но прежде всего страхом, потому что люди столкнулись с опасностью, которую нельзя было ни просчитать, ни осязать и от которой они не могли себя защитить. Таким образом, катастрофа оказала влияние на отношение западных немцев к жизни и их восприятие риска, которое выходило далеко за рамки их непосредственной заботы. Некоторые журналисты и ученые ставили Чернобыль в один ряд с Аушвицем и Нагасаки. Мюнхенский социолог Ульрих Бек рассматривал Чернобыль как конец доселе известной формы цивилизации: «Все страдания, все лишения, все насилие, причиняемые людям, доселе имели категорию „другого“ – евреи, черные, женщины, просители убежища, диссиденты, коммунисты и так далее. Были заборы, лагеря, кварталы, военные блоки, с одной стороны, и собственные четыре стены, с другой: были реальные и символические границы, за которыми могли укрыться люди, казавшиеся себе или кому-то непричастными к происходящему. Все это продолжает существовать и в то же время перестало существовать после Чернобыля. Благодаря радиационному заражению мы узнали, что такое конец „других“, конец всех наших высокоразвитых способностей к дистанцированию. Беду можно исключить, опасности ядерного века больше нет. В этом кроется их новая культурная и политическая сила. Его насилие – это насилие опасности, которое упраздняет все защитные зоны и дифференциации эпохи модерна»[45].

Для социолога Бека Чернобыль стал символом конца «первой», классической эпохи модерна с ее сознанием прогресса, индустриальным массовым производством, классовыми конфликтами и империалистическими войнами. Однако теперь, согласно этим рассуждениям, побочные эффекты и последствия индустриализма оказывают большее влияние, чем сам индустриализм. Экологические катастрофы одинаково затронули Северное и Южное полушария, глобализация рынков и опасностей оставила позади национальные и идеологические границы – секулярный разрыв, отделивший настоящее от истории последних двухсот лет. Работы Бека встретили одобрение, но и много критики. Возможность глобального самоуничтожения, возражали они, уже существовала с изобретением атомной бомбы – которая, однако, была продуктом мышления технического прогресса и идеологических конфликтов ХX века. В терминологии Бека, это был продукт первой, а не второй эпохи модерна. Но многие люди думали и чувствовали, что Чернобыль стал поворотным пунктом в истории науки и техники и, более того, человеческой цивилизации.

Правительство Германии отреагировало на аварию созданием Федерального министерства по охране окружающей среды и значительным усилением обязательств в области экологической политики. Далеко идущие планы строительства перерабатывающих заводов и новых, более современных, но и более опасных типов атомных электростанций стали макулатурой. «Реактор-размножитель» в Калкаре стоимостью около семи миллиардов марок не был введен в эксплуатацию, как и высокотемпературный реактор, запланированный в Хамм-Уентропе. А проект перерабатывающего завода в Ваккерсдорфе в Верхнем Пфальце, который баварское правительство защищало тысячами полицейских от десятков тысяч демонстрантов, в итоге был отменен – не из‑за решения правительства, а из‑за решения разработчика, энергетической компании «Объединение электростанций и рудников» (VEBA, Vereinigte Elektrizitäts und Bergwerke AG). Компания больше не считала проект экономически жизнеспособным и тем самым сбила общую энергетическую концепцию федерального правительства[46].

Экологические катастрофы, размещение ракет средней дальности, структурные изменения, злоупотребление данными: страхи и угрозы этих лет были более разнообразными, чем в 1960‑х и 1970‑х годах, и, прежде всего, они не были связаны объединяющей полосой политико-идеологического анализа, как это часто случалось в предыдущие два десятилетия, например с неомарксизмом. Протестная среда 1980‑х годов была более пестрой и противоречивой, чем движение «Шестьдесят восемь» или левая альтернативная среда 1970‑х годов. Характерной формой его выражения стали повсеместно возникающие гражданские инициативы, направленные против атомных электростанций, а также консолидации земель, планов перепланировки или проектов строительства дорог. Самоопределение, низовая демократия, свобода идеологии определяли самовосприятие – не обязательно также и практику. Фундаментальная политизация, которая в предыдущее десятилетие была направлена на противостояние между партийно-политическими лагерями, теперь проявилась в этих разнообразных инициативах.

Нет сомнений в том, что гражданские инициативы выразили возросшие притязания на участие в отношении государства и политики, хотя нельзя не отметить, что зачастую только отдельные интересы пытались заявить о себе в противовес интересам широкой общественности. Но в целом эти низовые движения означали значительный рост демократической легитимности политической системы ФРГ, которая быстро и устойчиво восприняла такие инициативы, хотя попытки традиционных партий присоединиться к движению гражданских инициатив в том или ином месте обычно не были очень успешными[47].

В то же время протестные движения характеризовались той своеобразной смесью политической «прогрессивности» и культурного пессимизма, которую иногда трудно понять на расстоянии. Здесь все было связано со всем остальным: капитализм и уничтожение природы, империализм и низовая демократия, коммунизм и ядерная экономика, сохранение воды и божественный порядок. Среди активистов в «деревнях хижин» в Горлебене или во Франкфуртском лесу во время протестов против «Взлетной полосы Запада» радикально-демократические мотивы были столь же узнаваемы, как и общинные идиллии, жаргон радикальных левых или аграрный романтизм. Связь с новым движением пострелигиозных последователей «Нью-Эйдж» также была очевидна, отмечая растущее стремление к духовности и трансцендентности, в то время как христианские церкви продолжали терять своих прихожан и влияние[48].

Это была одна сторона гражданского протеста. Другую сторону можно наблюдать в почти военных маршах демонстрантов и полиции на строительных площадках атомных станций в Брокдорфе, Калькаре, Горлебене и Ваккерсдорфе или в ожесточенных столкновениях по поводу расширения Франкфуртского аэропорта. Здесь стало очевидным глубокое, даже враждебное отчуждение между той частью молодежи, которую можно было причислить к «новым левым», и западногерманским государством. Это отчуждение также нашло свое выражение в бунте молодежи, например в Гамбурге и Берлине, которые протестовали против перепланировки старых районов застройки в городах и иногда встречали сочувствие со стороны населения своими эффектными сквотами. Однако на своих задворках левое протестное движение этих лет также имело точки соприкосновения с третьим поколением террористов «Фракции Красной армии» (РАФ). В период с 1985 по 1991 год РАФ совершила множество нападений, жертвами которых стали два американских солдата, руководители промышленных предприятий Эрнст Циммерман и Хайнц Бекуртс и его водитель, глава одного из управлений МИД ФРГ Герольд фон Браунмюль, пресс-секретарь правления «Дойче банк» Альфред Херрхаузен и глава Попечительского ведомства по приватизации и управлению государственным имуществом Детлев Роведдер[49].

Противоречивая смесь идеализма и воинственности, экологического сознания и критики современности, характерная для протестной среды 1980‑х годов, была реакцией на многочисленные, иногда противоречивые события: на распад традиционной социокультурной среды, на принудительную индивидуализацию или на возросшие требования участия со стороны государства и администрации. Но это была также реакция на прогрессирующую модернизацию городов, страх перед экологической катастрофой, новый «постфордистский» мир труда и отчуждение все большего числа мигрантов от общества большинства. Поэтому гражданские инициативы и альтернативные движения протеста были не какими иными, как коллективными или однородно структурированными. Напротив, в своей политической противоречивости и культурном изобилии они предлагали именно подходящее экспериментальное пространство для плюрализма и индивидуализма.

Это нашло отражение, прежде всего, в сфере культуры, которая подхватила и укрепила подобные разработки. В изобразительном искусстве, театре и кино традиционные формы часто красочно смешивались, переформатировались в цитаты и комбинировались друг с другом. В архитектуре и градостроительстве критика функционализма и традиций Баухауса звучала и раньше, но теперь новые концепции начали утверждаться на практике. Новая Государственная галерея в Штутгарте или новые музеи во Франкфурте сочетают классические стилистические элементы с формальными элементами поп-музыки и разнообразными историческими заимствованиями. Против сноса выросших городских структур и сегрегации функциональных зон проживания, работы, досуга пропагандировались концепции плюрализации и смешения способов использования города, а также включения исторических структур и, прежде всего, стабильных ценностей. «Историческая базовая структура города должна стать основой городского развития как константа», – таково было новаторское заявление сената Западного Берлина еще в 1978 году. «При строительстве города следует учитывать исторические следы и сохранять существующие здания»[50]. Таким образом, с этого момента старые ядра центров городов больше не подлежали сносу, а восстанавливались. Дома в вильгельмовском стиле, ставшие объектом градостроительного фурора в 1960‑х годах, были заново открыты новым средним классом как предпочтительные места для жизни – и во многих случаях новые буржуазные центры возникли из занятых старых кварталов городов, которые таким образом были спасены от сноса. То, что уже наблюдалось в США в течение двадцати или более лет, теперь развивалось и здесь: захудалые кварталы внутри города с ветхим, но дешевым жильем были заняты студентами, иностранцами, бросившими учебу, и художниками. Красочная и творческая жизнь, которая развивалась здесь, вскоре привлекла состоятельные классы, и в течение нескольких лет некогда неприглядные районы Оттенсен, Кройцберг, Лехель или Остерторфиртель стали привилегированными районами с быстро растущей стоимостью жилья – пока иностранцы, студенты и художники не перегруппировались в другие места, и цикл начался заново: «джентрификация». Нигде взаимодействие между социальными меньшинствами, культурным авангардом и рынком не было столь очевидным, как здесь.

Международная строительная выставка в Берлине даже включила в свою концепцию протест против самой себя. Здесь в сотрудничестве с группами самопомощи планировались новые формы городского переустройства, ориентированные на граждан. Радикальный плюрализм заменил единство формы и функции. Развернувшийся здесь постмодернизм с его игривым, коллажным подходом к традициям и функциям не только встретил противодействие консервативных культурных критиков, которые видели в нем прежде всего упадок и разложение. Она также вызвала критику со стороны левых, которые хотели видеть в ней культурное выражение «духовно-нравственного поворота» Гельмута Коля. Но оба варианта оказались ошибочными. Новые культурные тенденции, утвердившиеся в 1980‑х годах, характеризовались не столько политической функциональностью и единообразием, сколько циклом инноваций, интеграции, коммерциализации, новых подходов со стороны аутсайдеров, также их интеграции, повторной коммерциализации и т. д.[51]

Здесь стало видно, что протестное движение – в отличие от 1960‑х, когда бунт молодых встречал решительную защиту старших поколений, ориентированных на общепринятую мораль и образ жизни, – больше не встречало таких закрытых оборонительных формаций. Вместо этого она была интегрирована и вскоре стала частью политического и культурного разнообразия культуры большинства, которая, казалось, была готова принять любое критическое отношение, любое радикальное контрпредложение как жизнеутверждающий элемент. Таким образом, сам критический жест стал отличительной чертой мейнстрима, а стремление к различию – доминирующей установкой. Реальное значение политической культуры 1980‑х годов заключается в этом процессе изменений, который содержал как процесс ассимиляции и присвоения диссидента, так и глубокую плюрализацию самой культуры большинства.

Самым красочным выражением этого нового разнообразия стала поп-музыка[52]. Волна панка, громкой, вызывающе сырой рок-музыки, зародившейся в разрушенных промышленных регионах Великобритании в 1970‑х годах, которая пропагандировала культ простоты, дикости и безобразия, вскоре стала трендом, который копировали во всем мире, оживила мейнстрим и тем самым сама стала его частью. Музыка черных из США, изначально являвшаяся выражением их бунта против дискриминации, уже в 1970‑х годах добилась большого успеха с коммерциализированной музыкой соул, а позднее, с Майклом Джексоном, произвела первую черную мировую звезду, которая в течение шести или семи лет доминировала на мировой поп-музыкальной сцене с утонченной смесью черной музыки и поп-коммерции, в которой бунт и восстание проявлялись лишь как эстетизирующая цитата. Его женской противоположностью была итало-американская певица Мадонна, которая изображала уверенную в себе роковую женщину и иронично перевоплощалась во все новые трансформации и идентичности – идол постфеминизма, оказавший необычайное влияние на новый образ женщины в Бостоне и Берлине, а также в Токио или Сан-Паулу. Нечто подобное было и в немецком национальном формате: такие музыканты, как Удо Линденберг или Нина Хаген, изначально упрямые и провокационные явления на задворках массового вкуса, теперь стали звездами, и вместе с ними немецкий язык в поп-музыке стал более дерзким, более аллюзивным – и пригодным для использования. Цитаты и самоирония также были отличительными чертами недолговечной Новой немецкой волны в начале 1980‑х годов, которая смешивала элементы немецкого шлягера с новой поп-музыкой и придавала критике более развлекательный колорит – часто в сочетании с дадаистскими мотивами («Da-Da-Da») или ироничным преломлением ориентации на рост («Так поплюем же снова на ладони – и будем увеличивать валовой национальный продукт!») и прогресс («Нет передышки – история делается – она движется вперед!»). Напротив, совершенно неироничным и зачастую жалким песням протестных певцов и политических рок-групп приходилось все труднее, их исполняли только на демонстрациях и вскоре забывали.

Опасения по поводу новых систем обработки данных, которые вызвали такой шум во время бойкота переписи, теперь уступили место более спокойному отношению. Правда, новые носители информации, такие как видеокассеты и компакт-диски, которые теперь попали в гостиные и детские комнаты, поначалу оценивались консервативными и прогрессивными педагогами столь же скептически из‑за переизбытка красочных изображений и тривиального содержания, как и игровые приставки и бум аудиоплееров Walkman. Но такие возражения встречали явно меньший отклик со стороны общественности. Напротив, электронные устройства были одними из самых успешных потребительских товаров 1980‑х годов, и это особенно относилось к «компьютеру», который, с одной стороны, вызывал беспокойство из‑за волны потенциальной рационализации в офисах, но в то же время стал одновременно символом и движущим фактором нового оптимизма, а также породил новый энтузиазм в отношении технологий. В 1990 году в ФРГ уже было почти четыре миллиона компьютеров, но они не были связаны друг с другом, потому что Всемирная паутина распространилась только после 1995 года, а в ФРГ она появилась только на рубеже тысячелетий. Вопреки тому, что думали и чего боялись, компьютеризация в 1980‑х годах работала не столько как процесс, контролируемый и отслеживаемый сверху, например государством, сколько как игривое присвоение и изменение функций компьютера, шедшие снизу. Хотя компьютерные курсы были организованы во многих школах, преимущественно молодые пользователи сами овладевали новыми носителями информации гораздо быстрее – сравнимо только с освоением радио в 1930‑х годах и телевидения в 1960‑х годах слушателями и зрителями[53].

В то время как мир компьютеров с конца 1980‑х годов совершил огромный подъем, вскоре почти не затронутый потребительской и технологической критикой, рок-музыка как бывшая центральная фигура бунтарской контркультуры утратила свое значение, выходящее за рамки музыки, и была сведена к функции части индустрии развлечений, которая становилась все более дифференцированной и коммерциализированной. Выражением этих изменений стал «видеоклип», визуализация поп-музыки и символ развлекательной культуры 1980‑х. Ведь музыкальное видео, которое вскоре обрело свой собственный формальный язык, передавало не юношеское бунтарство, как это когда-то делал Beat-Club, а прежде всего приглашение купить соответствующую долгоиграющую пластинку или компакт-диск – это тоже было новшеством 1980‑х. В 1960‑х годах реклама адаптировала мотивы и эстетику бунта. Теперь, с появлением видеоклипов, рок-музыка взяла верх над суггестивными формами репрезентации рекламной индустрии, значение которой стремительно росло в эти годы и чья стилизованная эстетика также сильно влияла на кино и визуальное искусство. Рекламное сообщение не фокусировалось на полезной ценности продукта, а зацикливалось на обещании новых ощущений и уникальности. Поскольку повседневные продукты мало чем отличались друг от друга по своей потребительской ценности, отличие заключалось в упаковке. Дизайн продукта и эстетика обертки связывали образ продукта с образом покупателя. Товарный знак указывал на эту связь. Культура ироничной, но доставляющей удовольствие поверхностности, словно в порыве неповиновения заменила десятилетие активности, потребительской критики и протеста[54].

Нигде это не было так очевидно, как в моде. Как и в рекламе и поп-музыке, мода этих лет характеризовалась «желанием представить „стили жизни“, превращением предметов в культовые объекты, пестрым разнообразием под девизом „все сойдет“»[55]. Здесь встретились два парадоксальных витка развития: с одной стороны, тенденция к индивидуализации, к самостоятельному формированию собственной жизни вне социальных или культурных предрасположенностей; с другой стороны, одновременное уменьшение социальной дифференциации в классовой середине общества, представители которой за пределами своих верхних пяти и нижних пятнадцати процентов становились все более похожими друг на друга по уровню доходов и образу жизни. «Тонкие различия» становились все более важными, сигнализируя, с одной стороны, об индивидуальности, но в то же время и о желаемой принадлежности к культурной среде, которая, однако, была скорее воображаемым сообществом, чем реальным. Теперь одежда выражала не место в социальной иерархии или политические убеждения, а ориентацию на образ жизни, и впервые торговые марки таких компаний, как Benetton, Nike или Boss, стали носить на наружной стороне одежды, чтобы выставить желаемую принадлежность к связанному с ней образу жизни напоказ.

Эти разнообразные процессы были связаны с культурной глобализацией или универсализацией, которая проявлялась не только в тенденции к стандартизации музыкальных вкусов, стилей одежды или привычек питания, но и в образе жизни, к которому стремились. Конечно, в первую очередь это было выражением напористости крупных американских и европейских компаний, которые доминировали на международных рынках. Но такой успех не может быть основан только на рыночной власти и манипуляциях. Кроме того, среди потребителей должно было возникнуть желание, даже тоска, по такой продукции, которую их владельцы обещали ассоциировать с западным образом жизни. В ходе этого процесса западные потребительские товары и связанное с ними отношение к жизни были адаптированы и трансформированы потребителями по всему миру, каждый в своем специфическом региональном ключе. В то же время, однако, все это свидетельствовало о тенденции к всемирной конвергенции образа жизни и моральных концепций по образцу западных метрополий. Это относилось к стилизации потребления как смысла жизни, а также к ориентации на определенные образы красоты и молодости, гендерные роли, индивидуализм и динамизм[56].

Степень, в которой продукты глобализирующейся потребительской индустрии также переносят культурные ценности Запада, является спорной. Тем не менее можно констатировать, что в те же годы, когда всемирное протестное движение утратило свое значение, а западная популярная культура получила глобальное распространение, в западных метрополиях, особенно в университетах, начала утверждаться новая концепция морали и нравов, добра и зла, которая была лишь слабо связана с левыми лозунгами 1970‑х. Эта конвенционализация универсальной морали здесь уже не относилась в первую очередь к традиционному социальному неравенству богатых и бедных, а к запрету дискриминации по половому, физическому, расовому или религиозному отклонению от нормы. Требованию нивелирования социальных различий противостоит требование принятия множественных индивидуальных ориентаций. Этот постулат оказался настолько удачным, что консерваторы в США, как позже и в Западной Европе, осудили его с вердиктом «политкорректности», то есть с обвинением в новом добродетельном терроре. В то время как в западных обществах резко возросло социальное неравенство, преобладала антидискриминационная политика, которая трактовала императив равенства культурно, а не социально[57].

Если рассматривать в целом, то политическая культура – сам термин является продуктом окультуривания политического в эти годы – в ФРГ 1980‑х годов стала не более ограничительной, как опасались левые после прихода к власти Коля, а более либеральной, более уверенной в себе, более расслабленной и более открытой миру; в то же время, однако, она стала более поверхностной, более игривой, более потребительской. Пессимистическое настроение, о котором говорилось в начале, также изменилось: если в канун Нового 1981 года только 32 процента населения связывали новый год в основном с надеждами, то к 1985 году этот показатель вырос до 61 процента, а к 1989 году – до 68 процентов[58]. Помимо значительно улучшившейся экономической ситуации, главную ответственность за это несли международные изменения после прихода к власти Горбачева и связанные с этим перспективы окончания холодной войны. Но апокалиптические видения будущего начала 1980‑х годов также исчезли. Не подтвердились ни опасения повторения Чернобыля, ни опасения вымирания лесов. Летом 1989 года больше не было разговоров об «отсутствии будущего». Хитом года стала песня «Don’t worry, be happy».

Таким образом, предупреждения и тревоги об опасностях эпохи современности, которые вновь усилились с середины 1970‑х годов, постепенно уступили место более спокойному отношению. Мир современности был не только навязан сверху, но и присвоен снизу. Политическая поляризация также выровнялась, а идеологические связи между политическими лагерями потеряли свою эффективность. Разнообразные процессы либерализации и плюрализации общества оказали интегрирующее воздействие; к концу десятилетия было мало признаков радикального неприятия государства со стороны левых. С другой стороны, консерваторы также понимали это государство как свое собственное хотя бы потому, что левые так долго ему противостояли – и сами были либерализованы в процессе.

В то же время значение национальных различий в Западной Европе продолжало снижаться. Это касалось потребления, образа жизни, структуры и внешнего вида городов и сельскохозяйственных регионов, а также доминирования автомобильного движения, социальных услуг государства, изменения гендерных отношений или вечерней телевизионной программы. В ФРГ это было связано со стремлением, особенно ярко выраженным здесь, наконец-то стать как все: нормальным обществом, нормальным государством с обычными проблемами и успехами – выражением политического и культурного самопризнания ФРГ, которое было достигнуто в экономической сфере задолго до этого. В этом смысле настоящее в Западной Германии действительно стало нормальным. Но, как оказалось, не в прошлом.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИСТОРИИ

До конца 1970‑х годов основные вопросы новейшей истории Германии все еще воспринимались как настоящее. Это касалось как нерешенного национального вопроса, так и национал-социалистической диктатуры и развития индустриального общества. Во-первых, разделение Германии еще не достигло привычного статуса. Фактическое признание ГДР было еще слишком свежим, последствия ожесточенных споров о договорах с Востоком еще слишком ощутимы, чтобы параллельное существование ФРГ и ГДР можно было считать исторически сложившимся. Во-вторых, около половины западных немцев, живших в 1970‑х годах, сами пережили нацистский режим, будучи взрослыми или молодыми людьми, и подавляющее большинство главных и второстепенных нацистских преступников были еще живы, так что предыстория национал-социализма в настоящем имела актуальность, часто подавляемую, но всегда ощутимую. Это указывает на то, насколько молодым было нацистское движение, но это также объясняет, почему в эти годы так долго преподавалась и изучалась история нацистского режима без мест и имен. И в-третьих, классическое индустриальное общество с его ориентацией на уголь и сталь и массовой армией неквалифицированных рабочих все еще было настолько привычным и само собой разумеющимся, что даже массовые увольнения и закрытия заводов в эти годы не рассматривались как признаки близкого конца этой экономической и социальной формации, а скорее как проявление очередного экономического спада, как это уже было в 1967 или 1974 году.

Ситуация начала меняться в 1979–1985 годах. Как всегда, превращение того, что раньше воспринималось как настоящее, в историю не было резким процессом. Но это произошло относительно быстро, и это, вероятно, самая важная причина того, почему в 1980‑х и 1990‑х годах в обществе так доминировали дебаты об истории, особенно о новейшей истории[59].

Изменение в восприятии классического индустриального общества стало очевидным уже в 1970‑х годах. Предвестниками начавшегося здесь движения стали дебаты об архитектурном наследии индустриализма – прежде всего, о крупных заводских агломерациях и шахтах, а также о многочисленных жилых комплексах для рабочих. Это видно на примере споров вокруг жилого комплекса для рабочих «Айзенхайм» в Оберхаузене. Он был построен в середине XIX века для рабочих близлежащего металлургического завода Гутехоффнунгсхютте (ГХХ) и затем последовательно расширялся до конца века. Как и большинство жилых комплексов для рабочих в Рурской области, этот поселок считался кварталом бедняков. Как правило, жители зависели только от одного работодателя, который также являлся их арендодателем. Квартиры были тесными, часто в них не было ни кухни, ни ванной, и долгое время посудная вода стекала прямо в водосток перед домом. Такие условия, а также стигма, связанная с необходимостью жить в «колонии», привели к тому, что эти поселения, которых было много в промышленных районах, рассматривались жителями как немодные, даже анахроничные, по крайней мере начиная с 1950‑х годов. По этой причине в Айзенхайме, как и в других местах, многие старые жилые комплексы были снесены уже в послевоенный период. В конце 1960‑х годов поселок должен был быть полностью снесен и заменен более современными многоквартирными домами с кухней и ванной – вполне к удовлетворению жителей. «Здесь старейшая „колония“ ГХХ будет преображена словно по мановению волшебства. Вы, так сказать, не узнаете старый Айзенхайм, когда работы будут закончены», – с энтузиазмом писала местная пресса[60].

Однако в середине 1970‑х годов началось сопротивление этому, и характерно, что первоначально оно исходило от исследовательской группы Билефельдского университета, которая изначально хотела задокументировать поселок только до его сноса. Против аргументов в пользу сноса квартала с плохой репутацией теперь подчеркивалась тесная социальная сплоченность жителей и их глубокие корни в этом районе. То, что раньше воспринималось как бремя и недостаток, например тесное совместное проживание и взаимный контроль, теперь рассматривалось как выражение выросших социальных отношений. По инициативе граждан была создана и проведена кампания за сохранение поселения. В результате Айзенхайм стал известен на всю страну и в итоге был внесен в список первых рабочих поселков под охрану памятников культуры. На самом деле, поселок был сохранен и осовременен, а инициатива граждан вскоре стала образцом для многих других подобных объединений по сохранению старых рабочих поселков.

В этом отношении дело Айзенхайма было частью преобладающей в архитектуре и градостроительстве тенденции к сохранению исторических строительных конструкций. Однако это также сопровождалось характерными изменениями в восприятии жизни рабочего класса. С упадком старых промышленных сооружений начался повышенный исторический интерес к ним. То, что долгое время считалось бедным и устаревшим, теперь все больше воспринималось как выражение пролетарского общественного духа и достойное сохранения. Рабочий класс, который на протяжении десятилетий воспринимался левыми прежде всего как революционный субъект будущих перемен, теперь стал объектом историзации. Жилье рабочих, рабочие пабы, условия труда на заводе или в подполье – словом, повседневная жизнь промышленных рабочих и их семей теперь была в центре интереса – и отнюдь не только историков[61].

Поворот к «повседневной истории» был также связан с изменением понимания историографии. Не о рабочих и их семьях, а вместе с ними должна была быть написана их история, как процесс совместной памяти, а также укрепления уверенности в себе и гордости за «свою собственную историю». Особенно ярким примером этого является «Хохлармаркская книга для чтения» (Hochlarmarker Lesebuch), том о рабочем поселении в Реклингхаузене, который жители написали в 1980–1981 годах вместе с группой историков и социологов, наполненный воспоминаниями, фотографиями и описаниями условий работы и жизни родителей, бабушек и дедушек вплоть до настоящего времени. Такие инициативы существовали во многих местах, и постепенно из них выросло настоящее историческое движение. Были основаны многочисленные исторические мастерские, и вскоре повсюду появились краеведческие издания об истории промышленности и жизни рабочих «на местах», которая теперь, видимо, воспринималась как нечто ушедшее в прошлое[62].

Однако нередко, к своему удивлению, историки повседневности обнаруживали в своих исследованиях образа жизни «маленьких людей» противоречия и несоответствия, которые невозможно было примирить с классической историей труда, и помогали освободиться от арифметики социальной истории, оперирующей лишь категориями классов и слоев, а также от героизма социалистической истории труда[63].

Понятно, что это не обошлось без противоречий и споров. Критика была направлена прежде всего на то, что этот историзирующий взгляд на то, что еще недавно было привычным и обыденным, рисует романтизированную, идиллическую картину индустриального прошлого и, таким образом, попадает в точку. Тенденция к повседневной истории была связана с переосмыслением понятия «родина», которое теперь понималось не в категориях крестьянства и земли или утраченных восточных территорий, а как частное место уединения и защиты от прогресса и отчуждения, и эта тенденция была присуща многим региональным инициативам граждан в борьбе против промышленных проектов.

Однако тенденция к повседневной истории не была чем-то специфически немецким. Из Швеции пришла инициатива «Копай там, где стоишь» (Dig where you stand), в рамках которой инициативы по местной и повседневной истории объединились в международную сеть. Подобные движения существовали в Италии и Великобритании, а также в США. Ориентация на регион, район, повседневную жизнь и индивидуума была узнаваема как здесь, так и там как культурная реакция на рационализацию и модернизацию последних десятилетий и на очевидный провал «великих повествований», особенно марксистских.

И все же повседневная история в ФРГ отличалась от аналогичных событий в других странах. Ведь в своих интервью и проектах по изучению районов историки повседневности обнаружили не жизнь солидарных классовых борцов и не идиллию неотчужденной пролетарской общины, а прежде всего истории о войне и ночных бомбежках, о фронте, службе в гитлерюгенде и послевоенном голоде, в которых нельзя было обнаружить ни идиллии, ни четких отношений «жертва и виновник». Выяснялось, что у человека, живущего по соседству, у его соседа, отца или двоюродного деда было нацистское прошлое, которое до этого тщательно скрывалось, но которое также не укладывалось в дихотомию «преследование и сопротивление», как в 1970‑х годах называлось большинство выставок о нацистской эпохе.

Вслед за этими событиями возникли другие темы и вопросы, которые вскоре стали обсуждаться растущей общественностью: вопросы о местонахождении евреев из их собственного города, об отношении к «иностранным рабочим» в крестьянских усадьбах и в угольных шахтах, о переживаниях мужчин во время войны в Восточной и Западной Европе, о переживаниях женщин на «внутреннем фронте в тылу». Видимо, прошло достаточно времени, чтобы задавать трудные вопросы о «собственной истории». Новым в этом было прежде всего то, что молодое поколение было готово действительно критически разобраться с опытом старших, живших при национал-социализме, а не просто использовать его в качестве экрана для проекций, разбираясь с последствиями Третьего рейха. Прямое влияние бывших нацистских активистов, которые во многих случаях препятствовали персонифицированному рассмотрению нацистской эпохи, затрагивающему также индивидуальные установки и действия ниже уровня руководства государства, теперь также было в значительной степени нарушено, как в школах, университетах и архивах, так и в редакциях и судах[64].

Таким образом, историзация индустриального общества в ФРГ своеобразно сочеталась с историзацией национал-социализма, что, однако, также означало реконкретизацию. Подход, основанный на повседневном опыте вовлеченных лиц, возможно, несет в себе опасность псевдонейтральности и равноудаленности от преступников и жертв. На самом деле, однако, он ознаменовал начало продолжительного этапа исследований и публичного противостояния нацистской эпохе, в ходе которого осознание и знание в западногерманском обществе становилось более конкретным, расширялось и углублялось. Вскоре были возведены многочисленные мемориалы, выдвинуты требования о компенсации «забытым жертвам» национал-социализма, опубликовано большое количество популярных и научных работ об эпохе нацизма, некоторые из них разошлись значительными тиражами. Однако, прежде всего, это была самоисторизация снизу, изначально довольно тесно связанная с низовыми демократическими инициативами в протестной среде и удаленная от профессиональных исследований в университетах. Вскоре, однако, это движение охватило также университеты и исследовательские институты. Открытие самоочевидного, а именно личной преемственности «народа» после 1945 года, стало, таким образом, отправной точкой критического самоанализа западногерманского общества на его предысторию.

В то же время новое федеральное правительство также стремилось укрепить историческое сознание западных немцев, но из своих побуждений и с разными целями. Отправной точкой здесь стало ощущение, не в последнюю очередь самого канцлера Коля, что все большая часть населения Западной Германии, особенно молодое поколение, в основном смирилась с разделением Германии, приняла ГДР как независимое государство и начала отходить от осознания принадлежности к единой нации. Не следует также сводить историю Германии к нацистскому периоду, а историю ФРГ оставлять на откуп ее критикам, «поскольку на семинарах по новейшей истории в немецких университетах эта история систематически переосмысливается»[65]. Против этих тенденций Коль, историк с докторской степенью, с самого начала своего канцлерства выступил с целым рядом инициатив в области исторической политики, направленных на формирование новой исторической идентичности немцев вне нацистского периода и с перспективой единства Германии, которая сочетала уверенность в себе и гордость за достигнутое с памятью о прошлом. Только таким образом, по расчетам главы правительства, можно было сохранить осознание непрерывного существования немецкой нации и стремление к ее воссоединению, несмотря на разделение государства.

Неудивительно, что нацистский режим и массовые преступления Германии во время Второй мировой войны оказались препятствиями в этой попытке создать новое историческое и национальное сознание, а инициатива создания центрального мемориала в Бонне уже проиллюстрировала проблематичность такого подхода. Идея заключалась не в том, чтобы провести различие между преступниками и жертвами, а в том, чтобы апострофировать всех современников как жертв «войны и тирании» – гражданских лиц и солдат, а также немцев и евреев или жителей стран, оккупированных Германией. Против такого уравнения возник протест, который еще больше подогревался инициативами Коля и его часто проблематичным выбором слов в публичных памятных речах. В 1984 году, например, во время визита в Израиль канцлер говорил о «благодати позднего рождения», что понималось как указание на то, что бывшие «помощники люфтваффе» из поколения Коля и тем более все те, кто родился позже в ФРГ, больше не чувствуют ответственности за наследие Третьего рейха. Летом 1985 года Коль согласился принять участие в немецкой встрече силезцев, которая должна была пройти под девизом «Сорок лет изгнания – Силезия остается нашей» и которая была воспринята как агрессивный отказ от урегулирования отношений с Польшей[66].

Таким образом, политика канцлера в сфере истории уже на раннем этапе интерпретировалась как попытка избежать бремени нацистского прошлого. Однако, вопреки намерениям Коля, это способствовало тому, что история нацистского режима, которая в 1970‑х годах не играла значительной роли в общественных дискуссиях, теперь переместилась в центр культурных и политических дебатов в ФРГ. Растущее внимание к нацистскому прошлому стало очевидным уже во время трансляции телесериала «Холокост», который в 1979 году достиг высоких, никогда не ожидавшихся цифр просмотров. А публикация якобы подлинных дневников Гитлера в «Штерне» (которые, как вскоре выяснилось, были неумелой подделкой), проданная как сенсация, также свидетельствовала о том, что после ухода из профессиональной жизни «поколения свидетелей того времени» возник новый интерес к нацистской эпохе, уже не основанный на непосредственном опыте.

Именно в этих условиях началась подготовка к празднованию годовщины окончания войны 8 мая 1985 года, которая, в отличие от десятилетней давности, теперь привлекла большое внимание средств массовой информации. В преддверии этого дня уже возникла дискуссия о том, была ли Германия в этот день «побеждена или освобождена». Очень разные точки зрения, связанные с этой альтернативой, быстро смешались. Ведь если посмотреть на восприятие немцами в конце войны самих себя, то нельзя не заметить, что немцы не только потерпели поражение, но и, вероятно, большинство из них чувствовали себя побежденными и только позже поняли, что это поражение было также освобождением для них лично. В 1985 году, однако, с этим были связаны различные исторические атрибуции, и все они следовали схеме «левое-правое». Когда левые говорили, что 1945 год был освобождением, они подчеркивали перспективу жертв национал-социализма, в чьей традиции они видели себя и к которой они принуждали немцев в целом post festum. С другой стороны, когда консерваторы говорили о 1945 годе как о поражении, они подчеркивали национальную преемственность и в то же время абсолютизировали восприятие своих современников[67].

В этих дебатах речь федерального президента Рихарда фон Вайцзеккера по случаю 40‑й годовщины окончания войны 8 мая 1985 года приобрела особенное значение. То, что он вызвал такое необычайное внимание и одобрение, объясняется прежде всего тем, что фон Вайцзеккер увековечил память всех жертв войны и политики истребления, а также упомянул тех, кто до этого момента не был включен в канон официальной политики поминовения – например, принудительных рабочих, коммунистов, синти и цыган, насильственно стерилизованных лиц. Это по-прежнему воспринималось как провокация частью западногерманской общественности, но все меньшей и меньшей частью, хотя большинство и особенно иностранные наблюдатели отмечали это как историко-политическое освобождение. Фон Вайцзеккер, с другой стороны, не говорил о преступниках или говорил только в очень обобщенных выражениях. Теперь можно было без предубеждений разобраться с различными группами жертв, но еще не с нацистскими преступниками и поддержкой режима среди народа[68].

Ведомство федерального канцлера Германии организовало 8 мая 1985 года символический жест примирения между бывшими врагами войны. Уже в конце лета 1984 года, в семидесятую годовщину начала Первой мировой войны, Коль и Миттеран переосмыслили возрастание символической власти прошлого, пожав руки над могилами на кладбище Вердена, к слову, в качестве компенсации за то, что немцы не были приглашены на празднование Дня Д в Нормандии в июле 1984 года[69]. Ссылаясь на это, Коль теперь также выразил американцам желание сделать соответствующий символический жест, но по отношению ко Второй мировой войне, и обосновал это тем, что к настоящему времени две трети немцев либо вообще не пережили войну, либо пережили ее в детстве. Параллельно с Верденом в качестве платформы для проведения мероприятия было выбрано военное кладбище, которое казалось подходящим как символическое место для павших немецких и американских солдат Второй мировой войны – Битбург в Айфеле, где покоятся павшие во время немецкого «Арденнского наступления» в декабре 1944 года. Однако вскоре выяснилось, что на этом кладбище похоронены и войска СС. Если до этого запланированный визит Рейгана в Германию не вызвал особого интереса у американской общественности, то поездка с ключевым словом «СС» моментально стала политическим событием. Идея американского президента почтить память солдат из войск СС на немецком кладбище (и, возможно, членов подразделений, которые устроили «бойню при Мальмеди», убив 87 американских военнопленных 17 декабря 1944 года) вызвала резкий протест, не в последнюю очередь со стороны молодых американцев еврейского происхождения. От их имени говорил Эли Визель, который в детстве пережил нацистские лагеря уничтожения; он раскритиковал президента Рейгана, говоря, что визит в Битбург означает «восстановление доброго имени СС». К нему присоединилась большая часть американских газет, а также члены Конгресса. В результате визит Рейгана в Битбург был увязан с предшествующим посещением бывшего концентрационного лагеря Берген-Бельзен, но это не остановило критиков[70].

Поездка американского президента также приобрела большое значение в общественном мнении Западной Германии, особенно после того как Коль назвал возможную отмену визита Рейгана в Битбург «оскорблением», которое «глубоко ранит чувства нашего народа». Историк Генрих Август Винклер из Фрайбурга, напротив, опасался, что встреча Рейгана и Коля в Айфеле может создать впечатление, что «ФРГ и Соединенные Штаты Америки договорились отныне рассматривать Вторую мировую войну как обычную европейскую войну». Никогда со времен основания ФРГ германо-американские отношения не находились под таким сильным влиянием нацистского прошлого, как во время этого официального визита на высшем уровне[71].

Таким образом, попытка Коля деактуализировать нацистский период через символический акт завершающего примирения не привела к ожидаемой национальной интеграции. Скорее вытеснение и переосмысление прошлого уступили место повышенному вниманию, новой чувствительности, благодаря которой национал-социалистическая предыстория ФРГ и особенно кадровая преемственность воспринимались как бремя и скандал. Против этого неоднократно критически выступали правые, например Фридрих Карл Фромме, один из редакторов газеты «Франкфуртер альгемайне цайтунг», который сетовал, что «делить людей на тех, кто тебе нравится, и тех, кто тебе не очень нравится, обычно всем можно, но немцам, когда речь заходит о евреях, это запрещено». Хотя именно молодые немцы, подчеркивал он, очень стараются перед евреями, нельзя отказать им в том, что «их терпение тоже ограничено»[72].

На этом политическом фоне в 1986 и 1987 годах возник так называемый «спор историков». Он разгорелся вокруг двух полемических тезисов берлинского историка Эрнста Нольте, постулировавшего причинно-следственную связь между массовыми преступлениями в советской системе исправительных лагерей, «архипелаге ГУЛАГ», и началом массового убийства евреев немцами в эпоху нацизма: «Разве „Архипелаг ГУЛАГ“ не был изначальнее Аушвица? Разве большевистское „убийство по классовому признаку“ не было логическим и фактическим предшественником нацистского „убийства по расовому признаку“?» Раз ГУЛАГ был «изначальнее», чем убийство евреев, значит, считал Нольте, между ними существовала «причинно-следственная связь». Холокост, в его интерпретации, якобы представлял собой вынужденную самооборону европейской буржуазии против большевиков, которые, согласно прогнозам, намеревались эту европейскую буржуазию уничтожить. Тем самым он, вслед за нацистами, еще раз отождествил евреев с большевизмом и свел национал-социализм к варианту радикального антибольшевизма. Кроме того, «объявление войны» Всемирным еврейским конгрессом национал-социалистическому Третьему рейху Нольте назвал установлением официального состояния войны между евреями и немцами, и этот фактор он требовал учитывать при оценке убийства евреев[73].

Против этих заявлений поднялась буря негодования, которая вскоре вылилась во множество публичных заявлений, начало которым положил Юрген Хабермас, и разделилась на несколько дебатов по отдельным темам. Хабермас усматривал прямую связь тезисов Нольте с исторической политикой Коля: «Те, кто планирует идеологию, хотят добиться консенсуса через возрождение национального самосознания, но в то же время они должны изгнать из сферы НАТО образы врага, идущие от национального государства. Для этой манипуляции теория Нольте чрезвычайно полезна. Он убивает двух зайцев одним выстрелом: преступления нацистов теряют свою уникальность, поскольку объясняются как ответ на угрозу уничтожения, исходившую (и по сей день исходящую) от большевиков. Аушвиц съеживается до формата чисто технического нововведения и объясняется угрозой со стороны азиатского врага, который все еще стоит у наших ворот»[74].

В последующих дебатах, однако, научные позиции не обсуждались: предметом нового спора стали политические выводы, делаемые из периода национал-социализма, и то, как эти выводы должны быть интегрированы в научные позиции. Таким образом, спор историков стал «опосредованной войной» между политическими лагерями ФРГ. Главный вопрос заключался в том, потеряет ли со временем нацистское прошлое и, в частности, убийство евреев, значение для западногерманского общества или превратится в своего рода негативную основополагающую государственную идею ФРГ.

В то же время, однако, многие публичные заявления в «споре историков» были сильно окрашены личными воспоминаниями и понесенными в прошлом утратами, такими как смерть брата, ужас войны, опыт изгнания. Здесь стало очевидно, что в предыдущие десятилетия, когда шла историко-политическая проработка нацистского режима, индивидуальные переживания, травмы и раны остались в частной сфере и не обсуждались, не прорабатывались публично. Это пересечение политической позиции по отношению к нацистской эпохе с индивидуальными воспоминаниями и опытом оставило после себя деформации, которые теперь стали заметны и просочились в академические суждения[75].

Кроме того, выяснилось – и это на первый взгляд могло показаться удивительным, – что научная база для спора была недостаточной. Дело в том, что два основных направления интерпретации нацистского режима, распространенные в ФРГ, не оказались в долгосрочной перспективе ни убедительными, ни достаточно влиятельными: одной из них была интерпретация его как «немецкой катастрофы», которая объясняла национал-социализм и его преступления как часть сложного и непрямолинейного пути немцев в эпоху модерна, другой – концепция «диктатуры Гитлера», которая сводила нацистский режим к Адольфу Гитлеру, по сравнению с которым все остальные факторы оказывались второстепенными. До этого времени и убийство евреев не находилось в центре внимания исторической науки, и знания о происхождении и ходе массового умерщвления были довольно ограниченными – как в научных кругах, так и среди широкой общественности.

Однако с конца 1960‑х годов возникло новое направление интерпретации, согласно которому распространенные ранее представления о том, кто и как положил начало геноциду, радикализировал и осуществлял его, уже не могли быть сведены ни к простой последовательности «идеологическая мотивация – политическая реализация», ни к одному лишь Гитлеру. Скорее, утверждали представители этого направления, геноцид начинался постепенно, в ходе динамического процесса, на протяжении 1940–1942 годов. Эти тезисы, разработанные, в частности, Мартином Брошатом и Хансом Моммзеном, вызвали острую полемику, прежде всего потому, что имидж, который создали сами себе режим и его фюрер и который сохранялся и после их исчезновения, противоречил результатам анализа тех механизмов господства, которыми пользовался этот режим. Однако даже такой подход позволил выявить не конкретные места и поступки, а структуры и способы действия. Кроме того, анализ был настолько сильно сфокусирован на процессах внутри германского руководства, что жертвы не получили никаких четких очертаний и выглядели взаимозаменяемыми, как простые объекты политики уничтожения. Таким образом, несмотря на все различия, эта линия интерпретации, во многом новаторская, была также частью немецкой традиции избегания конкретизации, которая сохранялась с 1945 года[76].

В целом западногерманская историография не смогла создать стабильный свод знаний о начале, ходе, масштабах и участниках массовых убийств и, следовательно, определить серьезные рамки интерпретации. Таким образом, обсуждение убийства евреев приобрело значение чисто символической ссылки на ценности. Случившееся было осуждено как нечто ужасное и преступное, а много подробностей о нем знать было необязательно.

Именно здесь началась вторая, академически более значимая часть спора историков, которая нашла отражение в обмене письмами между израильским историком Саулом Фридлендером и директором Мюнхенского института новейшей истории Мартином Брошатом[77]. Фридлендер критиковал Брошата и в его лице немецких историков в целом за то, что они не рассматривают национал-социализм с точки зрения убийства евреев, тем самым не делая Холокост «точкой схода» всех объяснений, а также за то, что они сводят убийство евреев к его значению в немецкой национальной истории, а взгляд с точки зрения жертв не является основной составляющей частью их исторических построений. Прежде же всего Фридлендер подчеркнул, что немецкие историки считали рассказ о Холокосте с точки зрения жертв «субъективным» и «ненаучным», в то время как анализ мотивов и действий преступников рассматривался как настоящая наука.

Этот спор имел определенные последствия для взглядов немцев на историю и привел к смене парадигмы в академической, а вскоре и в общественной дискуссии об истории нацистского режима. Все чаще в центре объяснения оказывался уже не захват власти нацистами в 1933 году, не начало войны, а инициирование и осуществление убийства евреев. И рядом с мотивами ответственных и непосредственных исполнителей с немецкой стороны было помещено восприятие геноцида жертвами – не только по моральным причинам, но и для того, чтобы понять события в целом, а не только логику действий исполнителей. В этом изменении перспективы и заключалось главное значение спора историков. Это позволило немцам не только рассматривать национал-социалистическую политику массовых убийств в контексте преемственности, как немцам, но в то же время и дистанцироваться от нее, а также оплакивать жертв.

В последующие двадцать лет противостояние нацистскому прошлому стало лейтмотивом внутренних политических дебатов в ФРГ. Таким образом, движения истории снизу и сверху в итоге имели совсем иной эффект, чем изначально предполагалось с обеих сторон.

ГЕРМАНИЯ, СОВЕТСКИЙ СОЮЗ И ОКОНЧАНИЕ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

22 ноября 1983 года германский бундестаг большинством голосов коалиционных фракций принял решение о размещении американского ядерного оружия средней дальности на территории ФРГ после того, как переговоры о разоружении между США и Советским Союзом не увенчались успехом[78]. В месяцы, предшествовавшие этому решению, споры о довооружении в ФРГ вновь достигли своего апогея. Приняв решение о довооружении, новое правительство хотело подтвердить не только свою политическую состоятельность, но и закрепление ФРГ в западном альянсе. В СДПГ произошел глубокий раскол. В то время как левые вокруг Оскара Лафонтена требовали выхода из НАТО и даже всеобщей политической забастовки против наращивания атомных вооружений, правые в СДПГ настаивали на том, что, в конце концов, именно Гельмут Шмидт первым раскритиковал наращивание Советским Союзом своего арсенала ракет средней дальности и потребовал либо сократить его, либо увеличить количество американских боеголовок. Большинство в СДПГ, однако, склонялось к позиции противников наращивания вооружений и считало себя частью движения за мир, как и часть духовенства обеих церквей и, конечно, «Зеленые», чья программа в те годы была полностью сосредоточена на предотвращении наращивания вооружений и сокращении числа атомных электростанций. Таким образом, в течение месяцев и недель, предшествовавших принятию решения в бундестаге, вновь прошли огромные массовые демонстрации, крупнейшие с момента основания ФРГ. В апреле 1983 года пасхальные марши собирали уже более полумиллиона участников. В течение всего лета по всей стране проходили митинги, марши протеста и «мирные акции». 22 октября более миллиона человек приняли участие в акциях против наращивания вооружений, около 200 тысяч противников наращивания вооружений образовали человеческую цепь в Баден-Вюртемберге между Штутгартом и Ной-Ульмом.

Однако после решения парламента протест сравнительно быстро сошел на нет (здесь прослеживается узнаваемая параллель с развитием событий после решения бундестага 30 мая 1968 года о введении чрезвычайного положения). Правда, размещение ракет, которое началось сразу же в декабре 1983 года, например в Мутлангене в Швабии, все же сопровождалось многочисленными акциями движения за мир, но новые, сенсационные предложения Горбачева по разоружению и последующие переговоры между США и Советским Союзом привели к тому, что после 1985 года движение за мир резко ослабло. Было очевидно, что своей цели – предотвратить наращивание вооружений – оно не достигло. Не подлежит, впрочем, никакому сомнению, что оно глубоко изменило восприятие стратегии ядерного сдерживания в ФРГ и за ее пределами и способствовало делегитимизации идеи равновесия за счет взаимного запугивания. И последнее, но не менее важное: само существование западногерманского движения за мир и его харизма внесли решающий вклад в формирование движения за мир в ГДР, которое превратилось в одно из ядер нового оппозиционного движения против диктатуры СЕПГ.

Для германо-американских отношений и для роли ФРГ в западном альянсе решение о развертывании ракет означало улучшение. Это было крайне необходимо, поскольку при Шмидте и Картере отношения между двумя странами впали в явный кризис. Но разногласия не были устранены. Пронзительные антиамериканские тона в западногерманских дебатах о наращивании вооружений и призывы, в том числе и со стороны некоторых членов руководства СДПГ, выйти из НАТО и добиться «равноудаленности» от обеих великих держав обозначили одну сторону этих проблем; различия в экономических интересах, прежде всего, разрастающийся бюджетный дефицит США и критика американцами политики субсидирования европейцев, обозначили другую сторону. В этой ситуации решение бундестага о наращивании вооружений было понято в США как декларация принадлежности к Западу. Это давало западногерманской внешней политике (включая политику в отношении ГДР) определенную свободу действий, в которой она нуждалась в связи с обострением ситуации в мире.

Дело в том, что самым важным последствием решения по вопросу о наращивании ядерного арсенала стало явное ухудшение отношений между блоками, мировой политический ледниковый период, последствия которого были серьезными и которые в ноябре 1983 года нельзя было даже предвидеть. Особенно это касалось отношений между Советским Союзом и ФРГ. Решение о наращивании вооружений было истолковано в Москве как агрессивный акт Западной Германии по отношению к СССР, а позиция ФРГ была понята как часть политики наращивания вооружений и угроз, проводившейся администрацией Рейгана. Этому способствовало и разочарование Москвы в связи с крахом западногерманского мирного движения, которое она всеми силами поддерживала и на которое возлагала большие надежды. Издалека становится понятно, насколько велики были эти надежды, потому что к концу 1970‑х годов Советский Союз уже лишь с большим трудом мог соревноваться с США в гонке вооружений. Предотвращение наращивания вооружений с помощью западного движения за мир могло бы дать Советскому Союзу передышку и обеспечить некоторую свободу действий для принятия крайне необходимых мер по внутренней модернизации, а в сложившейся теперь ситуации московское правительство продолжало испытывать сильнейшее давление в гонке вооружений, которому оно мало что могло противопоставить[79].

О том, насколько плохими стали отношения между Москвой и Бонном, мир узнал год спустя, когда визит Хонеккера в Бонн, который планировался уже давно, пришлось отменить под давлением советского правительства. До того момента взаимоотношения двух германских государств развивались достаточно позитивно, несмотря на ледяную ситуацию в мировой политике. Правительство Коля – Геншера продолжило политику своего предшественника и стремилось придерживаться прагматичной политики сосуществования с учетом сложившихся обстоятельств, которые, очевидно, были неизменны в долгосрочной перспективе, с главной целью – помочь улучшить условия жизни населения ГДР. В то же время, однако, Коль сильнее, чем его два предшественника, подчеркивал политическую и нормативную дистанцию по отношению к ГДР. Боннское правительство выступило категорически против четырех требований, с которыми Хонеккер обратился к ФРГ в 1980 году – закрытие Бюро регистрации насильственных преступлений ГДР в Зальцгиттере, признание гражданства ГДР, преобразование постоянного представительства ФРГ в ГДР в обычное посольство и коррекция границы по Эльбе. По всем остальным вопросам Бонн был готов договариваться[80].

В связи с обострением экономических проблем ГДР с 1980 года в германо-германских отношениях сложилась основная схема, которая в дальнейшем реализовывалась во все новых и новых вариациях: федеральное правительство опасалось, что дальнейшее ухудшение экономической ситуации в ГДР может привести к развитию ситуации, подобной польской, и что это также может привести к политическому кризису с непредсказуемыми последствиями. По сравнению с этим стабилизация режима СЕПГ с помощью кредитов казалась меньшим злом. Западногерманская сторона также реагировала на фактический кредитный бойкот Западом стран Восточного блока после того, как в 1981 году Польша объявила себя неплатежеспособной, а Румыния также не смогла выплатить свои внешние долги. Однако правительство ФРГ ожидало от правительства ГДР существенных ответных шагов по улучшению условий жизни граждан, особенно в том, что касалось свободы перемещений и пограничного режима.

Начало этому курсу положил баварский премьер-министр Штраус, чье стремление играть роль во внешней политике (имевшее скорее личностные, нежели политические причины) стало постоянным фактором в деятельности боннского политического истеблишмента в эти годы. Штраус, который в других случаях критиковал политику СЕПГ с непревзойденной остротой, через личные связи организовал выдачу ГДР кредита в размере миллиарда западных марок и настоял на том, чтобы федеральное правительство выступило гарантом по этому кредиту. В качестве ответного шага ГДР через несколько месяцев начала демонтировать пулеметы автоматического боя, установленные на границе. Год спустя восточногерманское правительство разрешило легальный выезд в ФРГ 34 тысячам человек, что более чем в три раза превышало показатели предыдущих лет. За этим последовал еще один западногерманский «миллиардный кредит»[81].

Примечательным в этом деле был не только сам бесстыдный характер сделки – «деньги в обмен на права человека», – но и тот факт, что федеральное правительство производило авансовые платежи без каких-либо встречных обязательств, закрепленных в договорах, – другими словами, оно оказывало ГДР доверие, а та старалась его не обмануть. На фоне усиления конфронтации между двумя блоками это укрепление доверия между двумя германскими государствами было уникальным на международной арене и привело к возобновлению спекуляций о будущем германского вопроса. Мотивы обеих сторон, однако, были проще: они понимали, что, если оба германских государства будут втянуты в водоворот эскалации враждебности между Востоком и Западом, это неизбежно приведет как к дальнейшему ухудшению экономической ситуации в ГДР, так и к отмене достигнутых послаблений для ее граждан. И обе стороны были заинтересованы в том, чтобы именно этого избежать. В определенной степени им это удалось. Хотя ГДР также пострадала от западного эмбарго на высокотехнологичную продукцию, межгерманская торговля демонстрировала устойчивый рост. Число граждан ГДР, посещающих ФРГ, также увеличилось, как и число визитов западных немцев в ГДР. В политическом плане была придумана формула германского «сообщества ответственности», которая, однако, говорила не более чем о воле к миру, при этом два германских государства в своих соответствующих союзах не оказывали никакого влияния на политику двух сверхдержав.

На этом этапе расширения прагматического сотрудничества между двумя германскими государствами отмена Советским Союзом визита Хонеккера в Бонн в сентябре 1984 года стала неудачей, которая дала понять, что особые германо-германские отношения в контексте блокового противостояния невозможны. Напротив, отменой визита Советский Союз хотел предотвратить дальнейшее сближение двух германских государств, возможно, даже зависимость ГДР от ФРГ. Таким образом, через два года после прихода к власти либерально-консервативного правительства координаты внешней и германской политики были явно неблагоприятными. Хотя германо-американские споры несколько отступили после решения о развертывании, противоречия интересов в экономической и финансовой сферах остались. Отношения с Советским Союзом были хуже, чем в 1960‑х годах, и прагматичное сотрудничество между Бонном и Восточным Берлином было окончательно нарушено отменой визита. Кроме того, политика европейского объединения также переживала серьезный кризис. Глубокие противоречия, особенно в финансовой и сельскохозяйственной политике, парализовали процесс европейского объединения, который застопорился уже несколькими годами ранее. В отличие от Гельмута Шмидта, который критически относился к Брюсселю, Гельмут Коль был энтузиастом европейской интеграции; он снова и снова подчеркивал идеалистические и исторические аспекты объединения Европы. Однако на самом деле экономический кризис, который длился почти непрерывно в большинстве стран Европейского сообщества с 1973–1974 годов, значительно сузил возможности для политических инициатив. Доминировали национальные интересы. Это относится к вечным ссорам по поводу британского взноса в Европейское сообщество, который правительство Тэтчер совершенно справедливо считало слишком высоким. Это относилось и к текущим валютным проблемам, и к извечному предмету спора Европейского сообщества – сельскохозяйственной политике, которая в 1984 году оттягивала на себя 71 процент бюджета Европейского сообщества и привела к почти безостановочному субсидированию перепроизводства сельскохозяйственной продукции. В европейском общественном мнении сообщество почти отождествлялось с этими горами масла и молочными озерами[82].

Кроме того, в Европейском сообществе были высказаны четкие возражения по поводу углубления германо-германских отношений, которые до этого всегда существовали, но редко выражались. Так, министр иностранных дел Италии Андреотти выступил против тенденций к обновленному «пангерманизму», которые он усматривал в запланированном визите Хонеккера. Чтобы не подвергать опасности европейские границы, сказал он, необходимо сохранить статус-кво: «Есть два германских государства, и два должны остаться». В ФРГ это было воспринято как скандальное заявление, которое заметно омрачило германо-итальянские отношения. Но, несомненно, Андреотти лишь озвучил то, о чем думали многие в Европе, несмотря на все красивые заявления о праве Германии на самоопределение. Шла ли речь о США, Советском Союзе, ГДР или Европе – западногерманская внешняя политика в конце 1984 года почти во всех областях оказалась в сложной ситуации, из которой не было видно выхода.

То, что выход все же неожиданно открылся, да еще и на Востоке Европы, опять же объясняется главным образом произошедшей между 1973 и 1983 годами сменой эпох, которая сильно изменила внутриполитические условия в западноевропейских странах, но в еще большей степени – в СССР. В последнее десятилетие брежневской эпохи огромные экономические проблемы Советского Союза стали очевидными. Уровень жизни населения стагнировал; однако из‑за высоких военных расходов сокращение доли промышленности и увеличение потребительских расходов в долгосрочной перспективе были невозможны, так что устранить узкие места в снабжении также не удалось. Таким образом, недовольство в стране неуклонно росло, а стабильность в стране обеспечивалась репрессиями и отгораживанием от внешнего мира[83].

Правда, после взлета цен на нефть во время первого нефтяного кризиса в 1973–1974 годах Советский Союз смог получить значительные дополнительные доходы от экспорта сырья, так что ситуация, казалось, улучшилась. На этой основе должна была быть осуществлена модернизация инфраструктуры и производственных мощностей, а крайне необходимые технические инновации теперь казались возможными. Однако на деле громоздкий аппарат плановой администрации оказался неспособным к такой перестройке, а технологическое отставание от Запада в таких отраслях, как машиностроение, электроника или химия, продолжало расти. Поэтому Советский Союз зависел от приобретения западных технологий. Но это стоило больших денег в иностранной валюте, что сильно напрягало финансы государства. В этой ситуации Советский Союз даже был вынужден прекратить поставки нефти в союзные страны Восточного блока по ценам значительно ниже цен мирового рынка – а это значительно ухудшило экономическую ситуацию и политическую стабильность этих стран. С каждым новым витком гонки вооружений, кульминацией которой стало размещение ракет средней дальности в Западной Германии, возможностей для экономических реформ и модернизации становилось все меньше. В то время как западные экономики стали более динамичными в ответ на кризис 1973–1982 годов и глубоко изменились с триумфальным прогрессом микроэлектроники и коммуникационных технологий, глобализацией мировой торговли и объединением финансовых рынков, советская экономика, построенная на тяжелой промышленности и добыче сырья, не могла потивопоставить этому ничего равноценного.

Итоги пятилетки, завершившейся в 1984 году, были сокрушительными: почти во всех отраслях плановые показатели не были достигнуты, и недовыполнение плана достигло масштабов, не наблюдавшихся с военного 1941 года. «В основании великого кризиса, которому суждено было привести к краху Советского Союза, – так историк-русист Манфред Хильдермайер резюмирует положение СССР в начале 1980‑х годов, – лежали не приступ слабости у государственной власти, не подавлявшееся желание политической свободы и не стремление наций к самостоятельности, а честное признание экономического положения в стране»[84].

Советское население привыкло страдать, и были в истории этапы, когда экономическое положение страны и обеспечение населения были намного хуже, и это не влияло на стабильность режима. Но, начиная с Хрущева, советское правительство выступило с лозунгом, что Советский Союз однажды сможет превзойти Запад по уровню жизни, и «практически связало легитимность режима с гарантией процветания», как отмечает германский исследователь истории Восточной Европы Дитмар Нойтац. «Таким образом, они поставили себя и своих преемников в зависимость от выполнения обещаний, и чем меньше советская экономика была способна удовлетворить растущие потребности, тем более шатким становилось обоснование монополии коммунистической партии на власть»[85].

Государственная и экономическая идеология коммунистического Советского Союза возникла в свое время как ответ на вызовы эпохи тяжелой промышленности и массового производства и как альтернатива капитализму. Здесь, хотя и с ужасными трудностями и миллионами жертв, она добилась определенных успехов – прежде всего индустриализации страны. Но если западный капитализм претерпевал постоянные метаморфозы и всегда оказывался способен гибко реагировать на новые изменения, то коммунистическая система оставалась в плену традиционного индустриализма. Для того чтобы отвечать на новые вызовы модерного мира, характеризующегося глобализацией, ростом сектора услуг и высокими технологиями, у этой системы потенциала не было. Это и стало причиной упадка и погибели Советского Союза.

На это угрожающее развитие событий руководство КПСС, наконец, отреагировало в марте 1985 года, выбрав своим новым руководителем молодого реформатора Горбачева. Несомненно, задача, стоявшая перед новым лидером, с самого начала была гигантской по масштабам и сложности. Необходимо было радикально улучшить положение в экономике страны, повысить производительность труда, переориентировать экономическое планирование, модернизировать промышленность, обновить инфраструктуру. Глядя из будущего, складывается впечатление, что справиться с этой задачей было бы невозможно и при гораздо более благоприятных обстоятельствах. А для того, чтобы пойти по альтернативному пути, каким пошел Китай, где реформы начались в то же самое время, в Советском Союзе не было ни воли, ни условий. В Китае под контролем Коммунистической партии была установлена капиталистическая модернизационная диктатура[86]. На это советская номенклатура не была готова. Она избрала Горбачева для осуществления программы реформ, основанной на социалистической плановой экономике и направленной на ее спасение.

Чтобы получить достаточную финансовую свободу для проведения необходимых реформ, решающим условием было сокращение бюджета на вооружения. Только таким образом можно высвободить за короткое время соответствующие ресурсы. В этом отношении радикальная инициатива Горбачева по разоружению, которая застала Запад врасплох, была не компенсацией неудачных или недостаточно успешных внутренних политических реформ, а скорее их условием. В то же время, как уже указывало прекращение экспорта дешевой нефти, Советский Союз, ввиду своего собственного бедственного положения, уже не мог защищать свои интересы в союзных государствах Восточного блока в той же степени, как это было в предыдущие десятилетия. В частности, военная интервенция в откалывавшиеся государства-сателлиты – или даже хотя бы убедительная угроза такого вмешательства – противоречила бы этому условию. Но и инициатива по разоружению, и, по крайней мере, ослабление давления на союзников входили если не в намерения, то, по крайней мере, в логику программы реформ, принятой в 1985–1986 годах, для которой имя Горбачева отныне стало символом, известным во всем мире.

Быстрота, с которой происходили последующие события, поражала современников и до сих пор, в ретроспективе, поражает. Отправной точкой стала выраженная Горбачевым готовность к переговорам с США по очень далеко идущим шагам в области разоружения. Уже на первых встречах на высшем уровне между Горбачевым и Рейганом в ноябре 1985 года в Женеве и 1986 года в Рейкьявике обсуждались крупномасштабные меры по разоружению, сначала еще об ограничении, а затем и о полной отмене ядерного оружия. В июле 1986 года было решено включить в переговоры все ракеты средней дальности.

8 декабря 1987 года Рейган и Горбачев подписали Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, в котором стороны договорились об уничтожении всех ядерных ракет наземного базирования радиусом действия от 500 до 5500 километров. Это во многом соответствовало решению по схеме «двойного нуля», описанному в «двойной резолюции» НАТО 1979 года о недопущении наращивания вооружений. Фактически к 1991 году было уничтожено 846 американских и 1846 советских ракет – исторически беспрецедентный процесс, положивший конец холодной войне и десятилетиям ядерной конфронтации между двумя сверхдержавами[87].

В отличие от подобных шагов по разоружению, предпринятых с бешеной скоростью, усилия по проведению в СССР внутренних политических реформ, сопровождавшиеся мощной пропагандой и с недоверчивым изумлением воспринимаемые Западом, не привели, однако, к каким-либо успехам. В условиях закоснелых структур планового хозяйства радикальные изменения в экономической системе вряд ли могли бы быть осуществлены, и уж точно не в короткие сроки. Вместо этого экономическая ситуация в Советском Союзе стала еще больше ухудшаться, производительность труда упала, дефицит стал еще более ощутимым; росло и недовольство. Однако ослабление цензуры, которая до тех пор была очень жесткой, и допущение – в ограниченных масштабах – публичных критических высказываний привели к быстрому формированию в СССР общественного мнения, обладавшего значительным динамическим потенциалом. Однако прежде всего Советский Союз теперь нуждался в экономической помощи Запада, и именно здесь в игру вступила ФРГ.

Отношения между ФРГ и Советским Союзом оставались напряженными и после прихода к власти Горбачева. Правительство в Бонне крайне скептически относилось к политическим инициативам нового кремлевского лидера и, как и лидер парламентской фракции ХДС/ХСС в бундестаге Альфред Дреггер, рассматривало их не более чем «попытку добиться влияния на западную общественность путем ловкого сокрытия, перетолкования фактов и пропаганды»[88]. Когда канцлер Коль, наконец, даже сравнил Горбачева с Геббельсом в интервью американскому новостному журналу «Ньюсуик» в октябре 1986 года, разразился скандал. Визиты министров были отменены, нападки в советской прессе на западногерманское правительство стали очень острыми. Ввиду зарождающегося прогресса в советско-американских переговорах по разоружению и большой симпатии, с которой реформы Горбачева были встречены на Западе, ФРГ со своей политикой в отношении СССР оказалась почти в полном одиночестве[89].

Ситуация изменилась только тогда, когда правительство Германии уточнило свою позицию по вопросу разоружения. Ведь наметившийся в Женеве результат переговоров о решении по схеме «двойного нуля» для всех ракет с дальностью 500 километров и более, вновь поднял вопрос об особой угрозе, которую представляло для ФРГ так называемое тактическое ядерное оружие, с дальностью менее 500 километров. Прежде всего, против подобного решения выступило правое крыло ХДС/ХСС. Однако переговоры между СССР и США открыли такой глобальный шанс на сокращение вооружений в невиданных прежде масштабах, что эта развернувшаяся в ФРГ дискуссия, отражавшая ее специфические интересы, могла выставить Федеративную Республику помехой делу разрядки международной напряженности. Поэтому, преодолевая значительное давление со стороны собственных товарищей по партии, Коль и Геншер летом 1987 года, наконец, заявили о своей поддержке женевских предложений по разоружению, хотя это и не решило вопроса об особой угрозе для Западной Германии. В ответ на это советская сторона проявила готовность снова вступить в переговоры с боннским правительством.

В центре советских интересов по-прежнему оставалась модернизация экономики и общества. Для этого большое значение имело техническое и экономическое сотрудничество с Западной Германией. Когда Коль прибыл в Москву с первым своим официальным визитом в октябре 1988 года, через три года после прихода к власти Горбачева, вопросы экономического и научно-технического сотрудничества обсуждались особенно интенсивно, и заключенные многочисленные соглашения о сотрудничестве касались в первую очередь этих областей. Это послужило основой для дальнейшего улучшения отношений, которое и произошло в следующем году[90].

Вопрос о двух германских государствах играл в этих переговорах подчиненную роль. Однако ряд заявлений советников генсека на эту тему привлек всеобщее внимание. Например, один сотрудник советского представительства в ООН заявил, что «эта стена скоро перестанет существовать», что она «доживает свои последние дни»[91]. Однако реальное значение такие единичные высказывания приобрели только в контексте заявлений Горбачева о свободе социалистических стран идти своим путем. В апреле 1987 года он заявил в Праге: «Мы далеки и от того, чтобы призывать кого-либо копировать нас. У каждой социалистической страны есть своя специфика. Братские партии определяют свой политический курс с учетом национальных условий. <…> Самостоятельность каждой партии, ее ответственность перед собственным народом и право решать вопросы развития страны являются для нас самоочевидными принципами»[92]. Это был явный отход от доктрины Брежнева, за ним последовали и другие. Это, казалось, расчищало путь для самостоятельного развития стран Восточного блока, независимо от Советского Союза. Однако степень реально достижимой независимости еще предстояло выяснить опытным путем.

Впрочем, по германскому вопросу у советского правительства явно не было четкой стратегии. Приоритет был отдан внутриполитическим реформам, в конечном итоге экономическому спасению страны или, точнее, режима. Однако, чем сложнее становилась ситуация, тем больше росла готовность московского правительства идти на еще более далеко идущие уступки. Поскольку удерживать под советской гегемонией экономически столь же прогнившие восточноевропейские государства было в военном, политическом и финансовом отношении весьма затратным делом, идея ослабления связей с ГДР в случае необходимости не исключалась, но было совершенно неясно, в какие сроки и в какой степени это может произойти.

Подписав Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, США и Советский Союз сделали возможной такую волну разоружения, которую еще недавно никто не считал возможной, и де-факто завершили холодную войну. Отказ Горбачева от доктрины Брежнева означал расширение сферы самостоятельности государств Восточного блока. С другой стороны, политика внутренних реформ до этого времени не принесла особых успехов; в особенности экономическая статистика демонстрировала пугающие тенденции упадка. Какие последствия это могло иметь для Советского Союза и контролируемой им части земного шара, в тот момент еще невозможно было предвидеть.

ЕВРОПЕЙСКОЕ УСКОРЕНИЕ

Оставивший глубокий след шок от мирового экономического кризиса 1973–1982 годов придал новый импульс процессу европейского объединения с середины 1980‑х годов. Это был процесс, по времени параллельный открытию Советского Союза и приведший к результатам сравнимого исторического значения, но получивший гораздо меньше общественного внимания, чем политика Горбачева. В 1982 году, в конце кризиса, инфляция и безработица в странах Европейского сообщества составляли в среднем десять процентов, бюджеты были хронически перегружены, а последствия структурных изменений ощущались еще долгие годы. Более того, европейская экономика оставалась крайне несбалансированной. Валовой внутренний продукт на душу населения в ФРГ в 1980‑х годах был примерно на тридцать процентов выше, чем в среднем по странам сообщества, на пятнадцать процентов во Франции и на один процент в Великобритании[93]. К этому времени Европа также явно отставала от США и Японии в области технологий, особенно в информационно-коммуникационном секторе. Японский вызов, в частности, рассматривался в европейских государствах как тревожный знак, поскольку японцы не только продавали в Европе автомобили в больших количествах, но даже в значительной степени вытесняли европейские фирмы на европейском рынке в области электроники. Без европейского альянса с такими задачами справиться было невозможно, не в последнюю очередь потому, что национальные рынки были слишком малы для современных дорогостоящих производственных линий.

Вторым мотивом для активизации усилий по европейской интеграции стал, как это часто бывало раньше, страх европейцев перед последствиями доминирования западногерманской экономики. Особенно во Франции были широко распространены опасения по поводу все более расширяющегося экономического господства Германии. Новый президент-социалист Миттеран четко определил свои цели: способствовать модернизации собственной национальной экономики и предотвратить превращение экономической гегемонии Западной Германии в политическую гегемонию в Европе посредством более тесных экономических связей с Западной Германией. С другой стороны, он критически относился к политическому углублению европейской интеграции, за которое выступали немцы, – не в последнюю очередь потому, что видел в ней опасность для национального суверенитета Франции.

Но только после того как весной 1983 года Миттеран изменил курс своей экономической политики, возникли условия для нового ускорения реализации европейского проекта. В большинстве других промышленно развитых стран Европейского сообщества переход от кейнсианской политики, ориентированной на спрос, к монетаристским и ориентированным на предложение концепциям был уже давно завершен, а во Франции Миттеран, правительство которого было сформировано социалистами и коммунистами, поначалу продолжал полагаться на старые инструменты – государственное вмешательство и дефицитное бюджетное финансирование, – но успеха не достигал. Впоследствии новый министр экономики Франции Делор переориентировал экономическую политику Франции на курс снижения налогов и бюджетной дисциплины, так что в будущем стало гораздо легче проводить общую европейскую экономическую политику. Год спустя Миттеран изменил и свою прежнюю позицию по вопросу о европейской интеграции. Усиление экономической интеграции Европы теперь решено было сочетать с политической интеграцией и укреплением европейских институтов. Поскольку правительство Германии полностью поддерживало эти идеи, сотрудничество двух экономически сильнейших государств Европейского сообщества стало мощным двигателем для ускорения европейского дела. Это оказалось решающим фактором[94].

Процесс, последовавший за этим, занял удивительно короткое время. В период с лета 1984 года по февраль 1986 года европейцам впервые удалось решить некоторые из своих постоянных проблем. Так, после долгой борьбы был найден компромисс по взносам в британский бюджет. Кроме того, вслед за Грецией в сообщество были приняты Испания и Португалия. Таким образом, процесс европейской интеграции вновь набрал обороты и теперь мог опираться на значительно более широкую пространственную основу.

Однако главной проблемой вновь оказался сельскохозяйственный рынок. Перепроизводство в сельском хозяйстве, вызванное политикой субсидирования Европейского сообщества, легло неприемлемым бременем на его бюджет. Было два способа борьбы с перепроизводством. Один (за него выступало большинство стран ЕС) – оставить все на волю рынка. Это привело бы к снижению цен. Однако это благоприятствовало бы крупным сельскохозяйственным предприятиям, которые могли производить продукцию по гораздо более низким ценам, чем семейные хозяйства. Они не могли выдержать такой конкуренции. Правительство же стремилось любой ценой предотвратить их массовое разорение и выдвинуло лозунг: «Сохраним семейные хозяйства!». Помимо экономических, социальные и экологические (а также электоральные) соображения также сыграли свою роль. Другой способ решить проблему – дирижистские меры; за них высказывалось правительство ФРГ. Оно требовало ограничивать объем производства и выводить площади из сельскохозяйственного использования, а на другие решения накладывало вето. Споры достигли такого накала, что дальнейшее развитие ЕС оказалось под угрозой срыва. В результате правительство Германии уступило. Оно согласилось с запланированным снижением цен и было готово компенсировать это за счет субсидирования семейных хозяйств из средств федерального бюджета, что составило ежегодную сумму в пять миллиардов марок. Но только таким образом можно было прорвать блокаду Европейского сообщества и ускорить интеграцию – механизм, который повторялся в европейской политике: тупики обходили за счет того, что экономически мощная ФРГ брала на себя непропорционально большую долю финансового бремени. В то же время западногерманская сторона и на этот раз могла быть уверена, что от углубления экономического сотрудничества особенно выиграет сильнейшая экономическая держава Европы – сама ФРГ – и что средства, затраченные на достижение компромисса, вскоре окупятся. Так и случилось[95].

После преодоления этих препятствий, в феврале 1986 года был сделан второй шаг. В «Едином европейском акте» (ЕЕА) государства-члены впервые договорились об обязательстве создать единый европейский внутренний рынок. Это был скачок вперед для европейского проекта: к концу 1992 года товары, услуги и капитал должны были иметь возможность перемещаться в зоне Европейского сообщества без таможенных или иных границ; ограничения на поездки внутри Европейского сообщества тоже должны были быть отменены к этой дате. Несмотря на то что во многих отношениях подготовка к введению этого нового порядка еще не далеко продвинулась, это добровольное обязательство тем не менее стало прорывом, поскольку правительства нескольких стран сами поставили себе срок для того, чтобы устранить все барьеры для торговли и поездок, и обязались успеть к установленной дате. Но стало ясно, что тот «Европейский союз», к созданию которого теперь стали стремиться страны сообщества, станет в первую очередь экономическим союзом, поскольку скоординированная общая линия внешней политики и политики в области безопасности формулировалась в гораздо менее обязывающей форме. И снова стала видна основная линия конфликта внутри сообщества: в то время как большинство стран-членов в первую очередь хотели экономической интеграции и довольно нерешительно действовали в том, что касалось ускорения политической интеграции, ФРГ настаивала на том, что европеизация экономики невозможна без европеизации политики, в том числе экономической. С тех пор этот конфликт стал центральным пунктом всех дебатов об усилении интеграции.

Наконец, третий шаг касался сложного вопроса валютной политики. Как уже было описано, страны Европейского сообщества (за исключением Великобритании) в начале 1979 года образовали Европейскую валютную систему (ЕВС) с целью стабилизации европейских валют и снижения валютных рисков посредством твердых, но в известных пределах гибких обменных курсов. Новая система выполняла свою функцию с умеренным успехом. Но она же способствовала и тому, что самая сильная валюта группы, немецкая марка, стала европейской резервной валютой. Растущая инфляция в одной из европейских стран приводила либо к девальвации по отношению к марке, либо к потере конкурентоспособности. Влияние Бундесбанка как хранителя самой стабильной валюты в Европе значительно возросло, и его решениям по процентным ставкам следовали в большинстве европейских стран. Однако такое доминирование Бундесбанка не только подчеркивало экономический дисбаланс в Европейского сообщества, но и ставило под угрозу политический баланс.

Экономический перевес ФРГ стал еще более усиливаться после того, как западногерманская экономика, несмотря на все свои проблемы, вышла из экономического кризиса 1973–1982 годов лучше и сильнее, чем экономика большинства других европейских стран. Положительное сальдо экспорта Германии по отношению к странам Европейского сообщества, которое в 1983 году составляло 18,3 миллиарда марок, к 1988 году увеличилось до более чем 80 миллиардов марок. В любом случае стало очевидно, что для экономического союза, как это предусматривалось в планируемом едином рынке, недостаточно просто координировать европейские валюты. Идея европейского валютного союза, которая обсуждалась снова и снова со времен плана Вернера 1970 года и основания СЭВ в 1979 году, теперь стала вновь предметом обсуждения[96].

Сторонники быстрого создания валютного союза делали ставку прежде всего на то, что общая валюта окажет огромное давление на все страны, подталкивая их к унификации: с помощью европейского центрального банка национальная экономическая и финансовая политика стран – участников валютного союза, думали они, будет унифицирована и скоординирована – процесс, который в противном случае занял бы в разы больше времени. Кроме того, французские политики, в частности, не скрывали, что подавляющее положение германского Бундесбанка препятствует дальнейшему углублению европейской интеграции. Очевидно, что большинство стран Европейского сообщества надеялись, что валютный союз позволит всему сообществу в большей степени воспользоваться экономической и финансовой мощью Германии и что экономический дисбаланс можно было бы уменьшить.

Противники быстрого перехода к валютному союзу – и здесь в первую очередь правительство Германии – видели прежде всего опасности, которые были бы связаны с валютным объединением столь разных национальных экономик. Экономическая политика в отдельных странах, например в отношении инфляции и бюджетной политики, по-прежнему чрезвычайно сильно различалась. Однако до сих пор последствия этих различий, такие как более высокая или более низкая инфляция, сильный или слабый рост, сказывались на национальных индивидуальных валютах и при необходимости могли быть компенсированы путем ревальвации или девальвации. А единая валюта была бы разрушена такими различиями. Скорее, согласно позиции Западной Германии, валютный союз может возникнуть, если вообще возникнет, только после более длительного переходного этапа, когда экономическая и финансовая политика отдельных стран уже сблизится, а их экономические показатели станут одинаковыми.

Идея валютного союза не была популярна среди населения Западной Германии в конце 1980‑х годов, потому что опыт экономического прогресса после 1948–1949 годов был так тесно связан с историей немецкой марки. Кроме того, существовало опасение, что германский Бундесбанк потеряет свои сильные позиции в результате валютного союза и, таким образом, больше не сможет противостоять инфляционным тенденциям в Европе, которые встречали гораздо меньшее сопротивление в других странах Европейского сообщества, чем в ФРГ.

Здесь было трудно найти путь, который казался бы жизнеспособным для обеих сторон, особенно для Франции и ФРГ. Это стало возможным, когда французская сторона согласилась с тем, что валютный союз должен быть организован в основном по германским принципам. Это означало: независимость Европейского центрального банка, равномерный экономический рост, стабильность цен, сбалансированные бюджеты, низкий уровень безработицы и цель единого уровня жизни в Европе в качестве обязательной основы для национальной экономической и финансовой политики. С другой стороны, в Бонне преобладало мнение, что при таких обстоятельствах уже нельзя выступать против валютного союза в принципе. В июне 1988 года главы европейских правительств договорились в Ганновере начать конкретную подготовку к созданию валютного союза. Вопрос о том, удастся ли найти жизнеспособную основу, разделяемую всеми членами Европейского сообщества, оставался открытым, как и вопрос о том, сколько времени потребуется для введения общей валюты.

Это необычайное ускорение процесса европейской интеграции в течение четырех лет между 1984 и 1988 годами было политическим чудом. Учитывая стагнацию и многообразные регрессии, которые пережило Европейское сообщество за предыдущие десять лет, никто не осмелился бы предсказать такое развитие событий в начале 1980‑х годов. Преимущественно экономические факторы способствовали тому, что воля к европейскому объединению возросла до такой степени и традиционные национальные политические опасения на несколько лет отошли на задний план. Динамика глобализации показала, что на уровне усилий национальных государств уже невозможно обеспечить сохранение уровня жизни, достигнутого в Западной Европе, не говоря уже о его заметном повышении. Продолжительный экономический кризис и связанные с ним структурные изменения способствовали формированию новой экономической структуры, основанной на услугах, высоких технологиях и цифровизации, а она требовала затрат на развитие в таких масштабах, которые могли позволить себе лишь очень немногие отдельные государства. Яркими примерами этого стали авиастроение, космические программы, генетические исследования и индустрия связи. То, что европейские страны в то же время хотели ограничить прогрессирующее превосходство Западной Германии и использовать его в своих интересах, было вполне законным, как и стремление Германии совместить экономическую интеграцию с политической интеграцией, чтобы обеспечить политическую согласованность и ответственность поведения стран-участников.

Но одни лишь экономические и политические мотивы не были решающими. Присоединение экономически слабых южных стран убедительно доказало это, поскольку с экономической точки зрения такое расширение не имело смысла: валовой внутренний продукт на душу населения был в Португалии и Греции на сорок процентов, а в Испании на тридцать процентов ниже среднего европейского уровня[97]. Это расширение было прежде всего политически мотивированным. Во всех трех странах до середины 1970‑х годов существовали правые авторитарные диктатуры, которые в Португалии и Испании длились десятилетиями и легли тяжелым бременем на демократическую Европу. Перспектива скорого принятия в Европейское сообщество с консолидированной демократической и конституционной структурой, без сомнения, была – наряду с прямой финансовой помощью – одним из самых сильных стабилизирующих факторов молодых демократий в этих странах. Европейская идея, как бы она ни была сформирована экономическим расчетом, несомненно, обладала идеалистическим стержнем, без которого невозможно было бы преодолеть многочисленные противоречия и национальные различия интересов. На этот европейский идеализм сильно повлиял опыт Второй мировой войны или всей первой половины XX века, и поэтому он получил явную поддержку со стороны европейского населения.

Однако в своей реализации европейская интеграция была проектом элит, который пользовался доброжелательным, но довольно сдержанным вниманием со стороны общественности. Вероятно, именно по этой причине он смог продолжаться так долго без сильного внутреннего сопротивления. За редким исключением, не проводилось ни выборов, ни голосований за или против европейской интеграции, хотя национальный суверенитет и интересы отдельных государств были затронуты присоединением в чрезвычайной степени. До тех пор, пока экономические эффекты сообщества воспринимались преимущественно как положительные, никаких проблем не возникало. Однако, если бы ситуация изменилась, дефицит демократии в европейском проекте представлял бы значительную опасность, поскольку он не имел никакой иной легитимности кроме той, что основывалась на его экономической успешности.

После советского возражения против визита Хонеккера в ФРГ в 1984 году германо-германские отношения вначале не развивались в той же степени, что и в предыдущие годы. Но правительство ГДР все же отреагировало на финансовую помощь со стороны Западной Германии значительным расширением возможностей для зарубежных поездок своих граждан. Если в 1982 году только 45 тысячам граждан ГДР моложе пенсионного возраста было разрешено посетить Западную Германию, то в 1986 году эта цифра составила 573 тысячи, а в 1987 году – 1,2 миллиона. Таким образом, были исполнены давние желания многих граждан ГДР, хотя влияние поездок на Запад на удовлетворенность населения было весьма амбивалентным, поскольку материальное благополучие, которое люди видели в ФРГ, резко отличалось от повседневной реальности в ГДР[98].

Для боннского правительства финансовая поддержка ГДР была оправдана прежде всего тем, что дальнейший развал экономики восточногерманского государства ухудшил бы социальное и политическое положение его населения. Однако грань между гуманитарной помощью людям и сотрудничеством с режимом была тонкой. Покуда речь шла о таких вопросах, как оплата транзита через территорию ГДР между Западным Берлином и ФРГ – а за него ФРГ перечисляла правительству ГДР почти миллиард марок ежегодно, – такая помощь не вызывала возражений. По-другому обстояло дело с так называемым выкупом узников. За освобождение каждого политического заключенного в ГДР правительство ФРГ выплачивало восточногерманским властям около 95 тысяч марок. В общей сложности за 13 тысяч заключенных с 1977 по 1988 год было выплачено около 1,2 миллиарда марок. Таким образом, режим СЕПГ за счет увеличения числа политических заключенных мог увеличивать приток иностранной валюты. Это был грязный бизнес, однако с точки зрения Западной Германии никакой реалистичной альтернативы ему не было[99].

В то время как правительство ФРГ лавировало в отношениях с ГДР между риторической дистанцией и прагматическим сотрудничеством, на уровне партий СДПГ установила гораздо более прямой контакт с СЕПГ. Уже во время формирования «Солидарности» в Польше и последующего объявления военного положения генералом Ярузельским, наиболее пацифистски настроенное крыло западногерманской социал-демократической партии, представленное Эгоном Баром и Оскаром Лафонтеном, придерживалось принципа «сохранение мира важнее прав человека». Теперь это повторилось и в отношении ГДР: общая для обоих германских государств угроза, которую представляло ядерное оружие сверхдержав, настолько сильно их объединяла, что идеологические противоречия стали второстепенными, поэтому «партнерство в сфере безопасности» между обоими германскими государствами заставило политический антагонизм между ними отойти на второй план – таков был основной тезис Бара[100]. Кульминацией этой стратегии, подтвержденной на партийных съездах СДПГ в середине 1980‑х годов, стали интенсивные переговоры с СЕПГ, которые в итоге вылились в меморандум под названием «Спор идеологий и общая безопасность», который в августе 1987 года был совместно принят СДПГ и СЕПГ. СДПГ рассматривала этот документ как прямое продолжение своей Ostpolitik времен Вилли Брандта, но в правящей коалиции его восприняли преимущественно критически. «Обе социальные системы, – говорится в тексте, – должны признать друг за другом способность развиваться и реформироваться», а политическая конкуренция между системами укрепит стремление к реформам с обеих сторон. Учитывая инициативы Горбачева, это, несомненно, было понятно. Но возникал вполне закономерный вопрос, относится ли это так же к ГДР, правительство которой подчеркнуто дистанцировалось от этих реформ. «Общая безопасность, – гласил центральный пассаж меморандума, – предусматривает отказ от попыток прямого вмешательства в практическую политику других государств»[101]. Хотя надежда на реформы в ГДР в 1987 году, возможно, все еще основывалась на том, что искра из Советского Союза может рано или поздно перескочить в ГДР, отказ от «вмешательства» был гораздо более далеко идущим определением, которое воспринималось как отказ от критики условий соблюдения прав человека в ГДР. Поэтому неудивительно, что СДПГ общалась почти исключительно с руководством СЕПГ и не проявляла интереса к установлению контактов с восточногерманской оппозицией, как это делали в особенности «Зеленые», представителей которых, впрочем, вскоре перестали впускать в ГДР.

Меморандум ясно показал, что часть членов СДПГ и близких к ней журналистов считала, что Германия разделена навсегда, и, что было еще важнее, больше не воспринимала ГДР как неправовое государство, как диктатуру. Это было связано с недостатком интереса и знаний, но также и с широко распространенным мнением, что социальные права, обеспеченные в ГДР, как бы перевешивают права человека и свободы, существующие в ФРГ[102].

В этой ситуации официальный визит Хонеккера в ФРГ, на который советское руководство в конце концов все-таки дало согласие, мог подтвердить представление о «нормальности» положения дел в ГДР. В начале сентября 1987 года Хонеккер прибыл в Бонн, был принят там со всеми почестями, подобающими иностранному государственному деятелю, и совершил поездку по стране. Западногерманская общественность уделяла визиту большое внимание: было очевидно, что он означал публичное признание ГДР со стороны ФРГ, которого ждали несколько десятилетий. Возможно, Хонеккер считал, что находится на пике своего политического успеха. Тот факт, что именно консервативный канцлер обеспечил возможность этого триумфа Хонеккера, был тем более примечателен, что благодаря ему теперь казалось, что никакая политическая сила в ФРГ больше не сопротивляется признанию разделения Германии, – ведь именно этому признанию был равнозначен визит главы ГДР.

На ошибочность этого впечатления, однако, указал Коль в своей застольной речи на официальном приеме Хонеккера 7 сентября, которая транслировалась в прямом эфире по телевидению обеих стран. Коль подчеркнул, насколько разумным и необходимым было для двух германских государств решение практических вопросов и какой прогресс был достигнут в переговорах по многим из этих вопросов. Но в то же время, подчеркнул Коль, в обоих государствах «осознание единства нации <…> живо как никогда, и воля к его сохранению непоколебима». Германский вопрос открыт, даже если его решение не является актуальным в настоящее время; тем не менее немцы страдают от разделения стран и от наличия Берлинской стены, подчеркнул Коль. «Они хотят иметь возможность приезжать друг к другу, потому что они – одно». И, явно намекая на документ, опубликованный незадолго до этого СЕПГ и СДПГ, Коль подчеркнул: «Мир начинается с уважения безусловного и абсолютного достоинства отдельного человека во всех сферах его жизни. Каждый человек должен иметь возможность принимать решения о себе и за себя. Именно поэтому в Заключительном акте СБСЕ было четко признано: „Уважение прав человека и основных свобод является существенным фактором мира, справедливости и благополучия“»[103].

Речь Коля была воспринята – не в последнюю очередь и телевизионной аудиторией в ГДР – как недвусмысленная коррекция возникшего в связи с визитом Хонеккера впечатления, что разделение Германии признано, и как подчеркивание различий между западной демократией и социалистической диктатурой. Но эта речь также содержала и однозначно отрицательный ответ тем силам в ХДС/ХСС, которые воображали, что в ходе горбачевских реформ снова стала предметом для обсуждения тема воссоединения Германии. Воссоединение, подчеркнул Коль, «сейчас не стоит на повестке дня мировой истории, и для этого нам также потребуется согласие наших соседей».

В свете этого Коль однозначно резюмировал положение дел в германском вопросе осенью 1987 года: во-первых, активизация сотрудничества для решения прагматических вопросов; сюда входила и постоянная финансовая помощь ГДР, призванная удержать ее от коллапса. Во-вторых, четкое нормативное размежевание с диктатурой СЕПГ. В-третьих, твердое отстаивание постулата о национальном единстве, которое, впрочем, описывалось как далекая мечта, а не как актуальная перспектива.

В конце 1988 года в ФРГ с удовлетворением подводили итоги. «У нас в ФРГ дела идут, можно сказать, великолепно, – говорилось в ежегодном обзоре телекомпании ARD в конце декабря. – Экономика процветает, министр финансов считает 1988 год лучшим за последние двадцать лет. Мы ставим мировые рекорды по зарубежным поездкам, мы покупаем автомобили и предметы роскоши, деньги текут в кассы»[104]. Большинство жителей Германии с оптимизмом смотрели на свое будущее и будущее своей страны. Этому способствовали, не в последнюю очередь, соглашения о разоружении между двумя сверхдержавами, а политика Горбачева, который пользовался большой симпатией в Западной Германии, укрепила надежды на дальнейшее улучшение отношений между Востоком и Западом. В качестве самых крупных проблем в данных опросов общественного мнения фигурировали безработица, экологические проблемы и растущее число лиц, ищущих политического убежища. Широкое внимание также привлекли дискуссии об отсутствии структурных реформ и о будущем правительства Коля. В остальном отмечалось, что количество отпусков, проведенных западными немцами за границей, достигло в этом году нового пика – почти 40 миллионов; количество произведенных автомобилей составило 4,6 миллиона, что почти на миллион больше, чем в 1980 году, а самые высокие телевизионные рейтинги были у звезд германского тенниса Штеффи Граф и Бориса Беккера. Люди были счастливы, что противостояние между мировыми державами, казалось, подходит к концу и что в отношениях между двумя германскими государствами наметился определенный прогресс. Немцы с облегчением констатировали, что глубокий кризис начала 1980‑х годов был преодолен и экономика снова шла на подъем: казалось, что у ФРГ нет серьезных проблем в настоящем, есть интерес к собственному недавнему прошлому – столь же ярко выраженный, сколь и поляризующий нацию, – и нет каких-то более или менее ясных представлений о будущем.

19. ПОДЪЕМ, КРИЗИС И РАСПАД ГДР

ГЛАВНАЯ ЗАДАЧА

На рубеже 1969–1970 годов экономические проблемы ГДР стали ощутимы для всех: холодная зима перегрузила систему снабжения страны, топлива стало не хватать, в квартирах и школах было холодно, уличное освещение было отключено. Жилья не хватало катастрофически, иногда даже не хватало картофеля и молока, и совсем не утешало то, что в других странах Восточного блока дела обстояли не лучше. В Советском Союзе импульсы реформ середины 1960‑х годов вскоре угасли, и, несмотря на значительный экономический рост, дефицит товаров народного потребления в городах и бедность в сельской местности мало изменились. Условия в Польше были особенно тяжелыми. Когда в декабре 1970 года руководство партии объявило о массовом повышении потребительских цен, рабочие ответили забастовками, которые начались в Гданьске и быстро распространились по всей республике. Режим послал против забастовщиков солдат и танки. В результате было убито 45 человек и более тысячи ранено[1].

Советское правительство внимательно следило за событиями в Польше и немедленно вынудило лидера Польской объединенной рабочей партии Гомулку уйти в отставку. Еще свежи были воспоминания о событиях в Чехословакии двумя годами ранее; дальнейшие протесты и восстания из‑за плохих условий жизни, роста цен и нехватки жилья казались возможными и в других социалистических странах. Поэтому в апреле 1971 года КПСС изменила свой экономический курс и объявила важнейшей целью следующей пятилетки «подъем материального и культурного уровня жизни народа»[2]. В отличие от прежних лет в экономическом планировании больше внимания должно было уделяться производству товаров народного потребления и коммунальному хозяйству, чтобы противостоять недовольству среди населения.

Другие страны Восточного блока сразу же присоединились к этой линии, включая ГДР. Однако долгосрочная «структурная политика» Ульбрихта находилась в явном противоречии с новым курсом. Со своими научными прогнозами и «кибернетическими» методами планирования она концентрировала инвестиционные средства на модернизации перспективных отраслей промышленности и пренебрегала снабжением населения. Поэтому сразу же после своего назначения на пост генерального секретаря СЕПГ Хонеккер приступил к коренной перестройке экономической политики. И здесь «главной задачей» было «повышение материального и культурного уровня жизни народа»[3]. Отныне все остальное должно было быть подчинено этой генеральной линии, впоследствии названной «единством экономической и социальной политики». Улучшение возможностей потребления, расширение социального обеспечения и рост заработной платы при постоянных ценах и полной занятости стали теперь наиболее важными критериями, которыми должны были руководствоваться отдельные политические меры. Таким образом, положение слабых в обществе должно было быть улучшено, неравенство преодолено, а материальные интересы трудящихся поставлены во главу угла. Эксперты и инженеры, игравшие столь важную роль в последние годы правления Ульбрихта, теперь были отодвинуты на второй план, уступив свое место политике. Государство и общество должны были руководствоваться политическими целями, а не научными формулами или экономическими расчетами.

С этим изменением ГДР снова более однозначно присоединилась к фаланге стран Восточного блока, где доминировал Советский Союз, после того как политика Ульбрихта, которая иногда воспринималась как самоуправство, ранее вызвала недовольство в Москве. Однако, прежде всего, новая линия служила для успокоения собственных граждан страны, особенно рабочих, поскольку растущее недовольство в стране и волнения в Польше вновь актуализировали воспоминания о 17 июня 1953 года. «Мы учитываем при этом и определенные уроки событий в Народной Польше и ЧССР», – писали Брежневу фрондеры из окружения Хонеккера, требовавшие замены Ульбрихта[4]. Это социальное направление политики оставалось лейтмотивом режима ГДР до самого его конца.

Но помимо всего прочего, как и всегда, свою роль в пересмотре курса СЕПГ сыграла и ФРГ. В частности, политика реформ социал-либерального правительства при Вилли Брандте и расширение государственных социальных пособий, к которому оно подтолкнуло, оказали давление на ГДР, чтобы та предприняла аналогичные усилия. Однако в ГДР это имело узкие рамки, поскольку производительность экономики ГДР была примерно на сорок процентов ниже, чем в Западной Германии, и, вероятно, потребовались бы годы, если не десятилетия, чтобы компенсировать эту разницу с помощью обычных методов. Согласно действовавшим до этого принципам, сначала нужно было повысить эффективность производства, а уж затем уровень жизни: «Как сегодня работаем – так завтра будем жить!» – гласил лозунг, который можно было прочитать повсюду. Однако теперь складывалось впечатление, что восточные немцы, прежде всего рабочие, более не желали мириться с тем, что развивались только отрасли промышленности, производившие основные средства производства, в ущерб их уровню жизни. Поэтому необходимо было добиться быстрых улучшений, и ради этого порядок был сделан обратным: сначала повышение уровня жизни, затем повышение производительности. Руководство ГДР считало, что такие «авансовые» шаги государства будут мотивировать работников на повышение производительности труда и таким образом окупят деньги, потраченные на их социальное обеспечение. Повышение уровня жизни, заявил Хонеккер в июле 1971 года, позволит «добиться более высокой производительности труда путем повышения сознательности населения»[5].

Эта переориентация на потребительский социализм, решение о которой было принято СЕПГ в 1971 году, не была лишена риска для партии: ведь в предыдущие десятилетия утопический нарратив о социализме как грядущем царстве равенства, свободы и изобилия скрывал – по крайней мере, для верующих – довольно унылую реальность, в которой царили дефицит товаров народного потребления и низкий уровень жизни. Однако с переориентацией на быстрое улучшение условий жизни здесь и сейчас, обещания государственного и партийного руководства теперь стали материально проверяемыми. Не проекты светлого будущего, а условия жизни в настоящем стали мерилом успеха и лояльности к СЕПГ и ее государству.

Таким образом, в десятилетие после Ульбрихта правительство ГДР прилагало большие усилия во всех областях для повышения уровня жизни населения – в некоторых случаях со значительным успехом. До 1980 года средний доход рос примерно на 3,5 процента в год. Уже в 1971 году, а затем еще раз в 1976‑м были повышены минимальные зарплаты и минимальные пенсии. В 1975 году был увеличен отпуск для посменных работников. Рабочий день для женщин, имеющих несовершеннолетних детей, был сокращен, они получили право на более длительный отпуск, пособия на детей были увеличены. Широко развивалась сеть детских дошкольных учреждений, и к 1980 году место в яслях или детском саду было доступно для девяноста процентов детей. Помимо этих социально-политических мер, на бюджет частных домохозяйств оказали влияние субсидии на основные продукты питания, детскую одежду, энергию, транспорт и арендную плату. Хлеб, овощи и топливо для отопительных систем стали настолько дешевы, что в некоторых случаях цены не покрывали даже расходы на их транспортировку и хранение[6].

Самой амбициозной попыткой стабильно улучшить условия жизни за короткое время была программа жилищного строительства. С 1971 по 1976 год было построено 577 тысяч квартир, к 1980 году – более миллиона, к 1989 году – около двух миллионов. С 430 квартирами на тысячу жителей и средней жилой площадью на душу населения в 28 квадратных метров ГДР в 1980‑х годах занимала одно из первых мест в мире. Новые квартиры, обычно расположенные в крупных жилых массивах на окраинах города, были оснащены современным оборудованием, ванными комнатами и центральным отоплением и, несмотря на стандартную конструкцию панельных домов, пользовались огромным спросом у населения, тем более что квартплата, составлявшая около марки за квадратный метр, составляла не более трех процентов от среднего дохода семьи – и при этом не покрывала расходов[7].

Такое стремительное повышение уровня жизни во многих сферах было поразительным. Однако его оценка в значительной степени зависела от того, с какой точки зрения его рассматривали. По сравнению с другими странами СЭВ, уровень жизни в ГДР в 1970‑х годах, несомненно, был значительно более высоким. Для коммунистов старшего поколения, которые доминировали в руководстве СЕПГ, был важен еще один момент сравнения: они прошли политическую социализацию в основном в 1920‑х годах и получили свой первый политический опыт в борьбе с бедностью и недостаточным питанием рабочих. Квартира в новостройке с отоплением и ванной, дешевые продовольственные товары основного списка и постоянная работа были для них категориями, по которым определялся социально-политический успех. «Людям нужен дешевый хлеб, сухая квартира и работа, – подчеркивал Эрих Хонеккер. – Если с этими тремя вещами все в порядке, то социализму ничего не угрожает»[8]. Однако для населения ГДР, особенно для молодого поколения, мерилом были скорее стандарты потребления в ФРГ – или, точнее сказать, то, что они узнавали о них из западных СМИ. Такое сравнение с Западом позволяло увидеть социально-политические успехи ГДР в эти годы в совсем ином свете.

Однако главной проблемой этого огромного роста благосостояния было его финансирование. Расходы, связанные с расширением социального обеспечения, достигли порядка 65 миллиардов марок в период с 1971 по 1975 год, и это не считая возросшей заработной платы. Вначале финансовые соображения играли подчиненную роль в расчетах политического руководства ГДР, которое – как, впрочем, и правящие круги ФРГ – все еще вдохновлялось уверенностью в том, что в будущем предстоит стабильный экономический рост, ведь кризисов, подобных тем, что бывали в капиталистических странах Запада, при социализме больше не будет. Поэтому предупреждения Государственной плановой комиссии, согласно которым экономика ГДР была перенапряжена, имели мало шансов быть услышанными. Экономика была подручной политики, и руководство партии оставалось твердо убеждено, что благодаря социалистическому планированию производства экономический рост, динамика цен и повышение производительности труда будут определяться не рынком, как при капитализме, а политическим решением. Несмотря на все неудачи и вопреки всем критическим возражениям, Политбюро СЕПГ настаивало на том, что «руководящим принципом социалистической экономической деятельности» является «не платежный баланс, а решения VIII съезда партии, единство экономической и социальной политики»[9].

Согласно представлениям СЕПГ, суммы, необходимые для финансирования этой политики, должны были быть получены тремя путями: за счет повышения производительности труда, большей централизации экономического планирования и расширения торговых отношений с «несоциалистической экономической зоной» (НЭЗ), особенно с ФРГ.

На самом деле производительность труда в эти годы значительно выросла —в 1973–1974 годах на шесть процентов. Однако впоследствии этот показатель так и не был достигнут, и в последующие годы его значения неуклонно снижались[10]. Причины были быстро распознаны: во-первых, вопреки ожиданиям, мотивация работников к труду нисколько не повысилась с расширением государственных мер социального обеспечения. «Мы осуществили более ста социально-политических мер, – жаловался председатель Объединения свободных немецких профсоюзов Гарри Тиш, – но заболеваемость все растет и растет. Сейчас она составляет более шести процентов. Среди нас есть мнение, что каждый должен отработать 6 недель, которые оплачиваются в размере 90 процентов»[11]. Процент отсутствующих на рабочем месте увеличивался – отчасти потому, что все больше работников стояли в очередях за дефицитными товарами, посещали врачей или ходили по инстанциям в рабочее время. С другой стороны, отсутствие дифференциации в оплате труда оказалось препятствием для повышения производительности. Не было смысла прилагать усилия и делать больше. Обращения к морали и чести работников не улучшили мотивацию к труду. Наоборот, правительство ГДР обнаружило, что с ростом уровня жизни социальные требования к государству не уменьшаются, а, наоборот, возрастают.

Основной же причиной недостаточного роста производительности были недостатки в рационализации. Чтобы изменить ситуацию, требовались современные заводы и станки, а также соответствующие инвестиции. Первое время приносила хорошие плоды прежняя структурная политика эпохи Ульбрихта, ведь она была ориентирована в первую очередь на наиболее передовые отрасли. Однако сейчас перенаправление инвестиций в потребительский сектор, прежде всего в жилищное строительство, привело к нехватке средств для современных отраслей промышленности. Даже расходы на исследования и разработки снизились, а расширение крупномасштабных исследовательских центров замедлилось. Многим физикам, химикам, специалистам по информатике теперь было трудно найти работу – ни в одной другой области не были так хорошо видны пределы краткосрочной экономической политики этих лет, которая была полностью ориентирована на быстрый успех, как здесь[12].

Усиление централизации экономической политики в государственных плановых комиссиях было призвано исключать простои, двойную работу и корпоративный эгоизм. Если на этапе «новой экономической системы» все большее значение приобретала идея оценки успеха предприятия по его прибыли, то теперь на первый план вновь вышла ориентация на объем производства продукции, то есть на чисто количественные показатели. Следствием этого стало то, что взаимосвязь между затратами и выходом игнорировалась, и успех предприятия измерялся в основном с точки зрения объема производства – независимо от того, что было достигнуто. Теперь в качестве центральных экономических единиц были выдвинуты на первый план примерно 130 комбинатов – монопольных горизонтальных групп предприятий, которые были непосредственно подчинены центральному планированию в Берлине. В рамках комбинатов были объединены исследования и разработки, а также производство и сбыт продукции. Они отвечали за все производство товаров в своем секторе и в некоторых случаях достигали почти такой степени автаркии, которая характерна для концернов. Поскольку обмен и разделение труда в экономике ГДР функционировали ненадежно, комбинаты сами для себя осуществляли предварительную обработку сырья, а иногда даже производили собственное производственное оборудование. Они накапливали товары и сырье, чтобы в случае необходимости обменивать их на срочно необходимые материалы или станки. Кроме того, работников нанимали намного больше, чем требовалось, чтобы быть готовыми к непредвиденным обстоятельствам и внезапному спросу. Поскольку учитывался только результат производства, а не человеческие и материальные ресурсы, потребовавшиеся для него, такое расточительство вполне соответствовало нормам системы[13].

Кроме того, оставшиеся примерно 14 тысяч частных и 7 тысяч получастных промышленных и ремесленных предприятий, а также около 4 тысяч ремесленных кооперативов были национализированы и поставлены под централизованное планирование – чтобы, как было сказано, предотвратить высокие доходы частных предпринимателей и поставить всю экономику под единый контроль. Однако это привело к возникновению серьезных перебоев в поставках и производстве потребительских товаров, особенно в нишевых отраслях промышленности и ремесел.

Однако самой большой проблемой оказалась внешняя торговля. Согласно идеям плановиков СЕПГ, экономика ГДР должна была добиться остро необходимого повышения производительности труда в первую очередь за счет финансируемого кредитами импорта современных средств производства с Запада. С помощью новых производственных мощностей, приобретенных таким образом, в ГДР должны были производиться высококачественные промышленные товары и экспортироваться на Запад, чтобы погашать кредиты за счет полученной таким образом иностранной валюты. Эта стратегия не была абсолютно новой, она применялась и в других странах СЭВ, особенно в Польше. Она предполагала, что западные кредиты действительно использовались бы для закупки средств производства и что эти новые заводы использовались бы для выпуска конкурентоспособной продукции, которая находила бы достаточное количество покупателей на Западе по хорошим ценам. Более того, расчет предполагал линейное развитие роста, умеренные колебания цен и фиксированные процентные ставки. Однако ничего из этого не наблюдалось в реальности.

Вскоре стало очевидно, что идея наверстать отставание по производительности труда за счет интенсификации торговли с Западом противоречила «главной задаче», сформулированной партийным руководством, – расширению предложения товаров народного потребления и повышению уровня жизни населения. На самом деле ГДР в основном импортировала с Запада потребительские товары, корма и продовольствие, в то время как на средства производства в 1970‑х годах приходилась лишь четверть западного импорта. Здесь непосредственное влияние оказала политика «главной задачи», которая была полностью ориентирована на краткосрочное улучшение потребления и повышение уровня жизни. В то же время экономика ГДР не смогла производить достаточное количество технологически сложных товаров, которые пользовались бы спросом на мировом рынке.

В результате долг перед западными банками быстро вырос до огромных сумм, тогда как средства, необходимые для его погашения, не были получены за счет экспорта. В 1971 году долг ГДР перед Западом составлял 2 миллиарда, а в 1980 году – уже 22 миллиарда валютных марок (валютная марка – расчетная единица, применявшаяся в ГДР для операций в иностранной валюте и по сути эквивалентная западногерманской марке). Торговый баланс ГДР с западными странами, который уже был слегка отрицательным в 1966–1970 годах, составил минус 12,8 миллиарда валютных марок за 1971–1975 годы и минус 25,2 миллиарда валютных марок за 1976–1980 годы[14].

Этот торговый баланс отражал и значительно возросшие в результате первого нефтяного кризиса цены на сырье. ГДР получала сырье, особенно нефть, почти исключительно из Советского Союза. В 1960‑х годах СССР разработал огромные запасы нефти и природного газа и в последующие годы стал крупнейшим в мире экспортером. В 1970‑х годах около восьмидесяти процентов валютных поступлений страны обеспечивал экспорт сырья, что оказалось блестящим бизнесом в условиях стремительно растущих цен на мировом рынке. За счет этих доходов Советский Союз также субсидировал экономику стран СЭВ, страдавших от высоких цен на нефть: цена нефти, экспортируемой Советским Союзом в эти государства, рассчитывалась на основе средней цены мирового рынка за последние пять лет и, таким образом, скачок цен отражался на ней с задержкой. Для стран СЭВ это был прибыльный бизнес. В частности, ГДР бо́льшую часть сырой нефти, завозимой из Советского Союза, не потребляла сама, а перерабатывала ее на своих химических заводах в нефтепродукты и продавала их на Запад по ценам мирового рынка – это был для нее один из важнейших источников иностранной валюты. С 1975 года Советский Союз начал постепенно приводить цены для стран СЭВ в соответствие с уровнем мирового рынка – к 1976 году ГДР платила за советскую нефть около 50 процентов от цены мирового рынка, а к 1978 году – уже 80 процентов.

Чтобы противостоять этому угрожающему развитию событий, правительство ГДР в 1978 году приняло решение использовать импортируемую сырую нефть исключительно для переработки и экспорта, а внутреннее энергопотребление в максимально возможной степени и в кратчайшие сроки начать покрывать за счет отечественного бурого угля. Это ей удалось, но потребовало огромных инвестиционных затрат и привело к огромному экологическому ущербу. Тем не менее ГДР смогла таким образом сэкономить около шести миллионов тонн сырой нефти для экспорта на Запад[15].

Не прошло и десяти лет, как выяснилось, что новый экономический курс 1971 года, начало которого было столь многообещающим, был катастрофической ошибкой: благодаря повышению уровня жизни государственные расходы выросли в огромной степени, но соответствующего роста производительности труда, которого ожидало руководство ГДР, не последовало. Импорт товаров с Запада привел к резкому росту валютных долгов, но ввиду технической отсталости экономики ГДР соответствующего расширения экспорта на Запад ожидать не приходилось. Кроме того, рост цен на российскую сырую нефть снизил валютные доходы от экспорта нефтепродуктов, которые ранее поступали столь надежно.

Решение этой дилеммы было найти нелегко. Чтобы увеличился экспорт для выплаты растущих долгов, необходимо было увеличить инвестиции в промышленность, производящую экспортные товары. Но это было возможно только при условии перенаправления туда средств, используемых для социальной политики и субсидий. И действительно, и Государственная плановая комиссия, и экономисты СЕПГ предостерегали от продолжения политики «главной задачи», которая не учитывала экономические возможности страны. Поэтому они предложили сократить субсидии, уменьшить социальные выплаты и платить зарплату с учетом результатов работы. Но это было категорически отвергнуто политическим руководством. Сокращение финансирования в социальном секторе могло привести к непредсказуемой реакции со стороны населения, как недвусмысленно дал понять Хонеккер: «Если вы это сделаете, то Политбюро может сразу же уходить в отставку, и правительство тоже»[16].

Итак, поскольку потребление и социальная политика были священны, а платежные обязательства перед западными странами должны были быть выполнены, чтобы сохранить кредитоспособность, инвестиции в экспортно ориентированные сектора должны были быть увеличены, чтобы любой ценой получить иностранную валюту. Однако это было возможно лишь в ограниченной степени, хотя бы потому, что на жилищное строительство и перевод на бурый уголь уходила значительная часть инвестиций. Чтобы догнать мировые стандарты в важнейшем промышленном секторе будущего – микроэлектронике, правительство государства запустило гигантскую программу развития, на которую только с 1977 по 1980 год было потрачено более двух миллиардов марок. Первоначально производились копии в основном защищенных эмбарго приборов и оборудования, незаконно приобретенных на Западе, чтобы на этой основе создать собственную микроэлектронную промышленность. При этом другие области, не в последнюю очередь обслуживание существующего оборудования и инфраструктуры, были оставлены без внимания. Что бы правительство ни выбрало – получался «Тришкин кафтан»: направляя средства на одну отрасль, приходилось пренебрегать другой. ГДР жила не по средствам, поэтому с экономической точки зрения требовалось значительное сокращение пособий, субсидий и других мер социальной поддержки населения. Однако с политической точки зрения это было слишком рискованно, особенно после опыта Праги и Гданьска.

ИНТЕГРАЦИЯ И ОППОЗИЦИЯ

Эти надвигающиеся экономические проблемы, однако, правительство ГДР последовательно и успешно вытесняло из сознания. Никогда еще его уверенность в себе не была столь велика, как в 1970‑х годах. Международное признание в качестве независимого государства, темпы экономического роста, повышение уровня жизни населения, признание в качестве одной из самых успешных спортивных наций в мире – к тридцатой годовщине своего основания ГДР подошла, исполненная силы и уверенности в будущем. Тот факт, что жизнь улучшалась, был заметен населению повсюду. Нехватка жилья не была устранена программой жилищного строительства полностью, но стала менее острой. К концу десятилетия почти в каждом домохозяйстве были холодильник, стиральная машина и телевизор; сбережения в 1980 году были на 90 процентов выше, чем десятью годами ранее, и почти половина населения ездила в ежегодные отпуска – в основном организованные Объединением свободных немецких профсоюзов[17]. Молчаливое неприятие, которое режим при Ульбрихте встречал со стороны населения, перешло в дружелюбное безразличие, которое колебалось между конформизмом в общественной жизни и дистанцированием в личной. «По сравнению с временами Ульбрихта, – описывает это развитие событий Гюнтер де Бройн в своих мемуарах, – материальные условия жизни стали лучше, методы наблюдения совершеннее, но тише. Управляемые научились смирять себя в бережливости, а правители начали смиряться с доставшимся им народом. Они продолжали провозглашать незыблемую доктрину, поскольку их легитимность покоилась исключительно на ней, но в основном отказались от преследования своих смелых политических целей. Больше говорили о порядке и спокойствии, чем о наступлении и победе. Энтузиазма требовали только от тех, кто хотел продвинуться по службе; для остальных было достаточно подчинения. Самой эффективной агитационной лексикой стала лексика безопасности. Между верхами и низами существовало своего рода соглашение о бездействии. Тех, кто признавал существующее распределение власти и подчинялся его правилам, в основном оставляли в покое»[18].

Центром жизни была работа на предприятии. Здесь трудящиеся не только зарабатывали на жизнь, но и получали жилплощадь и места в детских садах. На крупных предприятиях имелись свои медсанчасти, на некоторых даже поликлиники. Уволить человека с работы было почти немыслимо, работники были востребованы, и никому не приходилось ожидать увольнения за невыполнение плана или прогулы. Иерархия на предприятиях была плоской, разница в доходах небольшой, и часто неквалифицированные рабочие зарабатывали столько же или даже больше, чем квалифицированные работники с высшим образованием. Работать интенсивнее и эффективнее, как правило, не имело смысла, и частота, с которой звучали лозунги о перевыполнении плана и социалистическом рабочем этосе, указывала на их очевидную необходимость. Служба государственной безопасности также неоднократно сообщала о том, что высокий уровень прогулов, низкая производительность труда и огромное количество брака были обычным явлением. На заводах, по сообщению Министерства государственной безопасности (МГБ), повсеместно раздавались жалобы на «нерадивость, безответственность, отсутствие трудовой морали у многих работников». На некоторых предприятиях «царит полный „развал“; материалы разбазариваются, рабочее время не используется, а в некоторых случаях из‑за отсутствия планирования расходуется впустую ценное сырье. Производство часто идет неритмично, а количество сверхурочных часов увеличивается (несмотря на сокращение рабочего дня)»[19].

Поскольку производительность труда росла недостаточно, требовалось все больше и больше работников; в частности, доля женщин среди работников достигла рекордного уровня. К концу 1980‑х годов более девяноста процентов женщин трудоспособного возраста были трудоустроены, а среди женщин с детьми – более восьмидесяти процентов, причем многие из них работали неполный рабочий день. Забота о детях была обеспечена за счет создания сети яслей и детских садов, покрывшей всю страну. Доля женщин в высших учебных заведениях также резко возросла: в 1976 году они составляли 48 процентов учащихся университетов и 65 процентов учащихся средних специальных учебных заведений. Работа позволяла женщинам достичь независимости, которая имела для них высокую ценность. В ходе опроса, проведенного Лейпцигским институтом молодежных исследований, 84,6 процента опрошенных молодых женщин назвали работу первоочередной целью в жизни[20].

Правда, высокие показатели женской занятости и образования не отразились на доле женщин среди лиц, занимавших руководящие должности. За редким исключением, женщин нельзя было найти на высших должностях ни на предприятиях, ни в государственных и партийных органах. Хотя, в отличие от Западной Германии, женщины и мужчины получали равную заработную плату за равный труд, распределение их по разрядам тарифной сетки показывало другую картину. 56 процентов женщин, но всего 21 процент мужчин были заняты на должностях, относившихся к двум низшим категориям. И наоборот, доля мужчин в двух верхних разрядах тарифной сетки была в пять раз больше, чем женщин. Так, в 1980 году полностью занятые женщины зарабатывали в среднем 580 марок, а полностью занятые мужчины – 819 марок. И распределение домашней работы также осталось в традиционных рамках: выполняли работу по дому в течение двух и более часов в день более 60 процентов женщин, но лишь 14 процентов мужчин[21].

Рабочие, женщины и семьи были самыми важными целевыми группами социальной политики ГДР. Они получали особую заботу со стороны государства и пользовались приоритетом. Дети рабочих получили более легкий доступ к высшему образованию и учебе, а понятие «рабочий» постепенно значительно расширилось. Семьям отдавалось предпочтение при распределении желанных профсоюзных путевок. ГДР гордилась тем, что, в отличие от Западной Германии, в 1970‑х годах ей удалось зафиксировать рост численности населения, хотя и незначительный: его однозначно связывали с масштабными усилиями режима в области семейной политики. С другой стороны, пенсионеры находились на самой низкой ступеньке социальной лестницы. В 1980 году пенсии составляли в среднем 340 марок, около трети среднего дохода работников, и в то время как доходы работающих выросли еще на 24 процента с 1980 по 1988 год, пенсии были увеличены только на 11 процентов. Пенсионеры, переставшие продуктивно трудиться, ложились бременем на бюджет. Поэтому, в отличие от работающих, им разрешалось выезжать в ФРГ, и правительство ГДР не возражало, если они оставались там и получали пенсию из западногерманского бюджета. Многие пенсионеры, особенно женщины, жили в ГДР на прожиточный минимум; почти ни в одной другой области разница между Востоком и Западом не была столь очевидной, как в обеспечении пожилых людей[22].

Несмотря на достигнутые улучшения, повседневная жизнь в ГДР по-прежнему характеризовалась дефицитом. Это касалось не только вожделенных западных товаров, которые время от времени поступали в магазины ГДР. Некоторые виды овощей, текстиль, обувь, чистящие средства, товары для дома, мебель – множество товаров повседневного пользования, помимо основных продуктов питания, периодически, часто или постоянно оказывались недоступными. Распределение и торговля, как и сфера услуг, были пасынками плановой экономики, а ожидание и очереди оставались отличительными чертами повседневной жизни. Особенно резко это проявилось при покупке автомобиля. В отличие от Запада, автомобили были одними из самых труднодоступных потребительских товаров. В начале 1980‑х годов было зарегистрировано около трех миллионов частных автомобилей, более трети домохозяйств имели автомобиль, почти исключительно автомобили производства ГДР. Большинство из них составляли «Трабанты» или «Вартбурги», которые были не только очень дорогими, но и соответствовали уровню конца 1950‑х годов в плане технологии, оборудования и дизайна и были намного ниже среднего западногерманского уровня. Более того, ждать очереди на «Трабант» приходилось от двенадцати до четырнадцати лет. Соответственно, процветали серый и черный рынки. Здесь подержанные автомобили можно было приобрести сразу, но по очень высоким ценам, часто превышающим цены на новые автомобили[23].

Субсидирование основных ресурсов привело к повсеместному расточительству хлеба, сахара, мяса и, не в последнюю очередь, энергии: включенное на полную мощность отопление при открытых окнах стало визитной карточкой многих государственных учреждений, но так же распространено было и в частных домах. Батон хлеба стоил пять пфеннигов, фунт свинины – около пяти марок, десять киловатт-часов электроэнергии – восемьдесят пфеннигов. С другой стороны, цены на товары, не подлежащие субсидированию, например на текстиль, бытовую технику или мебель, а также на продукты питания, были явно завышены: в начале 1980‑х годов огурцы стоили около пяти марок за штуку, килограмм помидоров – около семи марок, шоколадка – три марки, бутылка алжирского красного вина – одиннадцать, а пара колготок – двадцать марок[24].

Для того чтобы избавиться от значительного избытка покупательной способности, образовавшегося в результате высокой заработной платы и низкого предложения товаров, с 1977 года были созданы магазины, торгующие товарами высшего класса. Назывались эти торговые сети «Деликат» и «Эксквизит». Здесь граждане ГДР могли покупать товары с Запада, а также дефицитные продукты отечественного производства за марки ГДР, но по сильно завышенным ценам. В Берлине почти пятая часть всех покупок текстиля проходила через магазины «Эксквизит» – кусочек рыночной экономики при социализме: дефицитные товары производства ГДР стоили здесь чрезвычайно дорого, а импортные товары с Запада стоили в восточных марках в пять-десять раз дороже, чем в западных марках. Высокооплачиваемые работники могли позволить себе такие покупки. Для пенсионеров такие товары были недоступны по цене – еще одна причина постоянных жалоб[25]. Однако еще более вопиющим противоречием принципам социалистической потребительской и социальной политики были магазины «Интершоп», созданные ранее. Первоначально они были созданы для обслуживания западных туристов на вокзалах и в аэропортах. Но с 1974 года, когда гражданам ГДР было разрешено иметь иностранную валюту, а это означало в основном западногерманские марки, число этих магазинов стало быстро расти. В «Интершопе» можно было купить за западногерманские деньги все, что в других магазинах ГДР было недоступно. В 1980 году насчитывалось почти 500 таких магазинов, которые в некоторых городах превратились в настоящие универмаги. Там можно было купить не только западногерманские сигареты, шоколад, моющие средства и консервы, но и бытовую технику, электронику, инструменты и товары для творчества. Оборот магазинов «Интершоп» в середине 1980‑х годов превысил отметку в миллиард марок, что, с одной стороны, свидетельствовало о том, что покупка западных товаров стала постоянной чертой жизни в ГДР, а с другой стороны, показывало, сколько западных денег теперь циркулировало в стране. Для экономики ГДР такие магазины, как «Интершоп», были чрезвычайно прибыльными, тем более что они входили в сферу полномочий «Коммерческой координации» Александра Шалька-Голодковского (KoKo). Задачей этого уникального учреждения, располагавшегося между Министерством экономики и Министерством государственной безопасности, было получение иностранной валюты всеми мыслимыми способами, будь то спекулятивные операции на западных фондовых биржах, платежи от ФРГ за проезд по территории ГДР в Западный Берлин и за выдачу виз, комиссии, взымавшиеся с западных туристов за минимальный обмен валюты, – и помимо всего прочего магазины «Интершоп». Через KoKo можно было также получить в подарок от западных родственников всевозможные западные товары – от морозильных камер до автомобилей и сборных домов. Полученная таким образом иностранная валюта поступала в государственный бюджет и в 1980 году оценивалась примерно в два-три миллиарда марок ГДР[26].

Таким образом, марка ФРГ все больше становилась неофициальным платежным средством в ГДР, а обладание западными деньгами – важнейшим фактором социального неравенства. Поэтому расширение сети магазинов «Интершоп» и «различные возможности для части граждан ГДР пользоваться определенными преимуществами в ГДР благодаря владению [западными] марками» были в центре внимания народной критики. Граждане, по сообщениям Министерства госбезопасности, жаловались прежде всего на то, что магазины «Интершоп» были «доступны только для особой части граждан ГДР и привилегированных лиц». Это привело к разделению общества на четыре группы: «1) рабочие, пенсионеры и другие граждане с низким уровнем дохода, не имеющие западной валюты, которым приходится все время ограничивать себя, так как они страдают от мер жесткой экономии (и не могут купить кофе в „Интершопе“); 2) такие граждане, которые в силу более высокого дохода смогут покупать в магазинах „Эксквизит“; 3) лица, которые могут приобретать западные марки и удовлетворяют свои потребности в магазинах „Интершоп“; 4) привилегированные лица и высокопоставленные чиновники, которые могут отовариваться в спецмагазинах, ездить на дорогих западных автомобилях и не страдают ни от каких мер экономии»[27].

Вероятно, магазины «Интершоп» принесли ГДР больше политического вреда, чем экономической пользы. Одно лишь обладание западногерманскими деньгами давало гражданам ГДР возможность вырваться из тоскливой и скудной экономики ГДР, а красочное изобилие западного мира потребления, представленное в магазинах «Интершоп», затмевало всю антизападную пропаганду СМИ ГДР. Благодаря распространению социалистического общества потребления и интенсификации западной торговли иностранная валюта стала самым ценным товаром в ГДР. Таким образом, гражданам ГДР теперь почти ежедневно демонстрировали разницу между экономическими показателями социалистической и западной экономики – соревнование, которое социалистическая плановая экономика никогда не могла выиграть и которое ускорило ее разрушение. СЕПГ отказалась от борьбы с западными СМИ. Первоначально правительство ГДР, как и другие страны СЭВ, решило принять не западногерманскую систему цветного телевидения PAL, а французскую SECAM. Однако с 1977 года телевизоры ГДР были оснащены системами SECAM и PAL, которые, правда, стоили от четырех до шести тысяч марок (и тем не менее продавались в большом количестве). Таким образом, каналы ARD и ZDF можно было принимать почти везде в ГДР, и с 1970‑х годов их, вероятно, смотрели гораздо больше, чем программы телевидения ГДР. Это постоянное потребление западного телевидения означало, что граждане ГДР получали информацию не только о политических событиях в мире, но и о происходящем в самой ГДР, причем в основном с точки зрения более надежных западных вещателей, а новости из отечественных СМИ они воспринимали как пропаганду СЕПГ – каковой те и были.

Помимо политических новостей развлекательные программы, художественные фильмы и сериалы западногерманских телеканалов предлагали вечернее погружение в мир Запада с его красочной товарной эстетикой и блестящим миром Голливуда. Для СЕПГ это было политически нежелательно, ведь из западных СМИ звучал «голос политического противника», как подчеркнул один из членов Политбюро в 1977 году[28]. Тем не менее власти ГДР с 1975 года больше ничего не предпринимали против распространения западных СМИ, потому что они слишком хорошо знали, что техническое отключение от западного вещания приведет к волнениям и раздражению среди населения. С другой стороны, постоянное потребление продукции западных СМИ имело косвенный стабилизирующий эффект, поскольку многим гражданам ГДР уже не нужно было самим уезжать на Запад: они видели его ежедневно по телевизору.

Со сменой власти в 1971 году культурная политика также изменилась; во всяком случае, высказывания Хонеккера об искусстве в декабре 1971 года привлекли большое внимание: «Если исходить из твердой позиции социализма, то, по моему мнению, в области искусства и литературы не может быть никаких табу. Это относится как к вопросам содержания, так и стиля»[29]. Это сказал тот же Хонеккер, который в 1965 году инициировал «зачистку» в культурной политике, открыв тем самым длительную фазу цензуры и репрессий. Теперь произошел новый поворот курса, и среди художников и писателей, театральных режиссеров и кинематографистов возникло ощущение свежих веяний, которое усилилось благодаря скоро ставшему заметным ослаблению цензуры и правил публикации. Особенно это касалось литературы, которая всегда пользовалась особым вниманием со стороны властей. ГДР гордилась тем, что является «читающей страной». Романы восточногерманских авторов выходили большими тиражами, а новые книги таких литературных звезд, как Стефан Гейм, Герман Кант, Эрих Лёст, Фолькер Браун, Гюнтер де Бройн, Стефан Хермлин или Криста Вольф, становились сенсациями, которые активно обсуждались и интерпретировались. Поскольку СМИ ГДР строго придерживались генеральной линии партии (и соответственно были скучны), только литература давала возможность публично обсуждать то, о чем иначе не писали. Будь то о политических или социальных обидах, о личном опыте и проблемах, об открытой или скрытой критике цензуры и доносчиков – читатели выискивали в книгах «те самые места», читали между строк, восхищались смелостью или хитростью авторов. Таким образом, литература взяла на себя функцию замещающего дискурса о собственном обществе и жила за счет того, что в ГДР не существовало публичной сферы в узком смысле слова.

«Широта и разнообразие» – такова была новая формула, под которую режим теперь подводил свою политику в области искусства и культуры, и выпуск до сих пор не публиковавшихся книг, таких как «Книга царя Давида» Гейма или «Выходные данные» Германа Канта, действительно намекал на большую свободу действий для авторов. Тот факт, что такой бунтарский текст, как «Новые страдания юного В.» Ульриха Пленцдорфа, был разрешен к публикации и широко и неоднозначно обсуждался в литературных журналах, также свидетельствовал о новых свободах, несмотря на то что Хонеккер еще в 1973 году предостерегал писателей от чрезмерного акцентирования проблем и недовольства в обществе ГДР. Некоторые тексты, такие как «Пять дней в июне» Гейма или «Все идет своим чередом, или Труды в нашей юдоли» Эриха Лёста, оставались под замком, а поэт Райнер Кунце был исключен из Союза писателей в октябре 1976 года за стихи и прозу об угнетении и патернализме в отношении молодежи в ГДР, хотя (или потому что) его книга «Чудесные годы» была опубликована только в ФРГ[30].

С другой стороны, было очевидно, что большинство известных писателей ГДР разделяли основную идею социализма и, несмотря на всю критику в деталях, в основном положительно относились к режиму. Если бы это было не так, они не смогли бы добиться той популярности, которой обладали на самом деле. Однако новое ослабление культурной политики в начале 1970‑х годов, напоминающее период оттепели в 1950‑х годах и период пробуждения после «Коммюнике о молодежи» 1963 года, все же вызвало у литераторов надежду на долгосрочные перемены и полный отход от методов предыдущих лет.

Определенные изменения произошли в молодежной политике и после 1971 года. Если после 1965 года режим критиковал и подавлял музыкальные предпочтения молодежи, а появление бунтарского молодежного движения на Западе считал декадентским и империалистическим, то теперь ситуация начала меняться. Правительство уступило пожеланиям молодежи по некоторым вопросам, но попыталось использовать возникшую динамику в своих целях. Длинные волосы, джинсы и западная музыка были разрешены – в известных пределах, – но любые проявления неповиновения и протеста перенаправлялись в безопасное русло. Особое значение в этой стратегии адаптации и выхолащивания западного протестного движения имел «Фестиваль политической песни», который ежегодно проводился в Восточном Берлине с 1970 года. Здесь выступали музыкальные группы из стран третьего мира и левые авторы песен с Запада. Они протестовали против неоколониализма, американской войны во Вьетнаме, переворота в Чили или греческой военной хунты, а такие музыканты, как Микис Теодоракис, Дитер Зюферкрюп или Франц-Йозеф Дегенхардт, собирали здесь большую аудиторию. Эти мероприятия организовывал Союз свободной немецкой молодежи, но по форме и габитусу они напоминали левые рок-фестивали на Западе. В отличие от «певческого движения» 1960‑х годов, которое имело целью познакомить молодежь с «песнями борьбы германского и международного рабочего класса», эти фестивали встретили большой интерес и широкое одобрение среди молодежи ГДР[31].

Одной из кульминационных точек этого движения стал Х Всемирный фестиваль молодежи летом 1973 года. Правительство Хонеккера готовилось к этому крупному событию в течение многих лет. Это была возможность продемонстрировать всему миру уверенность ГДР в своих силах и солидарность народа со своим государством. Политический характер фестиваля был очевиден. Девиз его был «За антиимпериалистическую солидарность, мир и дружбу!», а официальная песня фестиваля имела красивое название «Молодой мир – в Берлине гость, пускай врагу это как в горле кость». В то же время фестиваль был задуман как ответ на Олимпийские игры в Мюнхене, а акцент на неформальной, легкой и толерантной атмосфере во время мероприятий должен был породить совершенно новый имидж ГДР в глазах всего мира. Более 300 тысяч молодых людей из Восточной Германии встретились с 25 тысячами гостей из более чем ста стран, чтобы слушать выступления музыкальных группы, вести политические дискуссии и аплодировать театральным коллективам в Восточном Берлине в космополитической атмосфере и явно без государственного регулирования. Многим молодым восточным немцам фестиваль предоставил возможность впервые встретиться со школьниками и студентами с Запада – это был очень важный опыт спустя двенадцать лет после возведения Берлинской стены. Однако на самом деле весь фестиваль до мельчайших деталей был спланирован властями, организован FDJ и проходил под контролем Штази. Все участники из ГДР были членами FDJ и должны были предварительно пройти многомесячную подготовку, в ходе которой их проверяли на политическую благонадежность и, помимо всего прочего, готовили противостоять «социал-демократизму». 2700 «негативно-враждебно настроенных» лиц были перед началом фестиваля арестованы. Более 20 тысяч человек, которые, по мнению Штази, были «недостаточно политически благонадежны», имели «декадентский внешний вид» и отличались «аморальным или хулиганским поведением», получили уведомления о том, что им запрещено посещать фестиваль. В ходе подготовки к фестивалю власти возбудили дела против нескольких тысяч человек по обвинению в «антиобщественном поведении». Многие были отправлены в психиатрические клиники и другие «камеры хранения». Особенно тщательно следили за западногерманскими участниками, которые состояли из представителей молодежных организаций, близких к КПГ, а также за делегациями социал-демократических молодежных объединений. Чтобы иметь возможность при необходимости противостоять ожидаемым «попыткам диверсий» со стороны социал-демократов, власти ГДР пригласили еще 400 опытных западногерманских функционеров КПГ в качестве неофициальных туристов, которые смешались с более чем четырьмя тысячами сотрудников Штази, чтобы держать мероприятия под контролем[32].

Операции во время Всемирного фестиваля молодежи дают хорошее представление о политической стратегии руководства СЕПГ при Хонеккере. С одной стороны, она глубоко не доверяла собственным людям и позволяла им вступать в контакт с иностранными гостями только после строгого отбора, интенсивного обучения и тотального контроля. С другой стороны, она хотела создать впечатление толерантной и суверенной социалистической республики, которую с уважением и энтузиазмом поддерживают ее граждане. Поскольку открытые репрессии мешали бы созданию такого образа, государственный аппарат репрессий и слежки стал действовать тоньше, методы Министерства государственной безопасности были усовершенствованы. Основное внимание уделялось уже не прямым репрессиям, арестам и террору, а профилактике. По словам главы Штази Эриха Мильке, приоритет в борьбе с врагом отдавался «мерам по своевременному распознаванию и разложению враждебно-негативных сил, по превентивному предотвращению их деятельности в интересах противника». В то же время «наши меры против таких сил не должны давать врагу никаких поводов для политической дискриминации ГДР»[33]. С этой целью сеть информаторов, охватывавшая всю республику, делалась все плотнее. С 1971 по 1980 год число штатных сотрудников выросло с 45 600 до 75 100, а к 1989 году – до 191 тысяч, а число неофициальных сотрудников – примерно со 100 тысяч (1971) до одного миллиона 700 тысяч (1989) – в итоге около четырех процентов всех взрослых граждан ГДР работали на госбезопасность[34]. Возможных «противников» выслеживали с помощью этой густой сети сотрудников Штази, следили за ними и боролись с ними с помощью все более изощренных методов «разложения»: разжигались конфликты между друзьями, организовывались профессиональные неудачи или проблемы в браке, распространялись слухи, подозрения и доносы – и только в самом конце цепи репрессий государственный аппарат прибегал к арестам и приговорам. Ощущение постоянного наблюдения, впечатление вездесущности государственной безопасности должно было заранее предотвратить девиантное поведение и критические по отношению к государству высказывания или действия. Все граждане, включая тех, кто был полностью согласен с режимом и даже активно участвовал в работе СЕПГ или других организаций, находились под постоянным наблюдением. Таким образом, Штази приобрела значительный вес и стала значительной силой в государстве, но при этом она постоянно находилась под доминированием партии, воспринимала себя как ее «щит и меч»[35].

В то же время было что-то абсурдное в идее противника, который постоянно и повсюду активен. Любой, кто открыто отвергал ГДР или даже боролся с ней, с 1950‑х годов находился либо на Западе, либо в тюрьме. Критика или протесты против отдельных мер режима – например, после подавления «Пражской весны» – обычно регистрировались и подавлялись госбезопасностью в зачаточном состоянии. Штази подробно информировала правительство о жалобах населения на недостаточное снабжение, социальные проблемы или завышенные цены. Если такая критика исходила от рабочих или связанных с партией кругов, она привлекала внимание начальства вплоть до Политбюро – что не означало, что критиков не преследовали. Критика и оппозиция привлекали особое внимание государственного аппарата, когда они исходили от левых, потому что с ними нельзя было просто бороться, ссылаясь на фашизм и империализм. Центром такой «демократическо-коммунистической» оппозиции оставался Роберт Хавеман; он ссылался на Розу Люксембург и выступал за свободное социалистическое общество «со свободой прессы, в том числе и для диссидентов, свободой собраний и правом на забастовку, свободой убеждений, мировоззрения, художественного творчества, то есть отказ от любого вмешательства или патернализма в области культуры и науки со стороны государства <…> Социализм – это свободный плюрализм во всех областях общественной жизни»[36]. Для правительства ГДР такие позиции были опасны, поскольку ситуация в ГДР поверялась здесь мерилом идеального коммунизма и поэтому ее достижения казались серыми и маленькими. Книга члена СЕПГ Рудольфа Баро «Альтернатива», появившаяся на Западе в 1977 году и содержавшая критику закосневшей бюрократической диктатуры СЕПГ, также была построена таким образом: «На вершине, в форме Политбюро, находится институт, который де-факто назначает сам себя. Кто будет вновь принят в это правительство, решают те, кто в нем уже находится, да и то не все. <…> Диктатура Политбюро – это доведение бюрократического принципа до фатальных масштабов, потому что подчиняющийся ему партийный аппарат – это церковная иерархия и супергосударство в одном лице. Вся структура является квазитеократической. Ведь суть политического насилия <…> – это духовное насилие с постоянной тенденцией к инквизиции, так что партия уже сама по себе является настоящей политической полицией». Острая и проницательная критика правления СЕПГ у Баро была связана с набросками нового общественного строя в духе идеалистического социализма – с «объединением коммун в национальное общество; объединением наций в умиротворенный сотрудничающий мир». Книга заканчивается словами: «Коммунизм не только необходим, но и возможен»[37].

Произведение Рудольфа Баро было восстанием утопистов против того, что Хонеккер называл «реальным» социализмом. Поэтому, с одной стороны, это было смелое заявление протеста против диктатуры бюрократического государственного аппарата. С другой стороны, политически книга не выходила за пределы внутренних споров между социалистическими теоретиками, шедших на протяжении почти ста лет во все новых и новых вариациях. Баро был арестован сразу после появления книги и приговорен к восьми годам тюрьмы. Через год он был «выкуплен» ФРГ и смог уехать на Запад. Там он сначала присоединился к партии «Зеленых», а затем потерялся в дебрях спиритуализма.

Среди критиков режима слева был и Вольф Бирман, enfant terrible ГДР с начала 1960‑х годов, который своими песнями регулярно выводил власти из себя и потому сталкивался с постоянно усиливающимися препятствиями в жизни и репрессиями. Однако его огромная популярность и слава на Востоке и Западе не позволяли режиму просто посадить его в тюрьму. Поэтому, хотя Бирману было запрещено выступать и публиковаться, режим смирился с тем, что его берлинская квартира стала не только студией звукозаписи для пластинок, выходивших тогда на Западе, но и местом встреч подчеркнуто левых оппозиционеров в ГДР. Бирман продолжал считать себя коммунистом. Его песни против переворота в Чили или войны во Вьетнаме и критика условий в Западной Германии вскоре сделали его столь же популярным среди западных левых, как и в ГДР, где его непочтительные тексты, направленные против режима СЕПГ, находили большой отклик среди интеллектуалов и даже поддержку части культурной элиты. В 1965 году, в одном из своих самых известных стихотворений, он объединил критику ложного социализма, представляемого СЕПГ с призывом строить правильный социализм:

Многие позаботятся о том,

чтобы социализм победил

сегодня! Сегодня, а не завтра!

Свобода никогда не приходит преждевременно,

И лучшее средство против

Социализма (я говорю это вслух) —

Это чтобы вы СТРОИЛИ социализм!!!!

Строили! (строили).

Но год спустя он же написал:

И скажите мне: что толку

От всех этих бюрократов?

Они с усердием и умением катают

По загривкам людей

Великое колесо мировой истории —

Меня уже тошнит от них![38]

В ноябре 1976 года Бирман получил разрешение выехать на гастроли в ФРГ, а сразу после его первого концерта в Кёльне правительство ГДР лишило его гражданства и отказало ему в праве въезда в страну. На фоне осторожных шагов в направлении либерализации в культурной политике и усиленных попыток руководства СЕПГ придать своему государству более благоприятный имидж за рубежом, этот эффектный шаг был поразительным. Но еще более поразительной была реакция в ГДР. Ряд известных писателей, включая Кристу Вольф, Фолькера Брауна, Стефана Фирмлина, Стефана Гейма, Хайнера Мюллера, Рольфа Шнайдера и Юрека Беккера, опубликовали заявление, в котором говорилось: «Сам Бирман никогда, даже в Кёльне, не оставлял сомнений в том, за какое из двух германских государств он выступает, несмотря на всю свою критику. Мы протестуем против его высылки и просим пересмотреть принятые меры»[39]. Это заявление также было написано в стиле принципиальной лояльности социалистическому государству, но тем не менее оно стало сенсацией, поскольку такого публичного протеста против мер руководства СЕПГ в ГДР еще не было. Это вызвало огромный резонанс, к письму быстро присоединилось множество других деятелей искусств, и поток заявлений о солидарности дошел до властей. Политбюро не ожидало такой волны протеста и поначалу не знало, как поступить. Против знаменитостей из числа подписавшихся не было предпринято никаких действий, но тех, кто не был широко известен, арестовали и осудили.

Фактическая или предполагаемая фаза культурной либерализации была, таким образом, однозначно завершена. Художники и писатели, которые верили, что свобода в ГДР будет расширяться и в будущем, хотя и медленно, увидели себя обманутыми и с тех пор отвернулись от режима. Если этот иногда патетически упоминаемый «союз между духом и политикой» и существовал когда-либо в ГДР, то теперь он был расторгнут. Более сотни писателей и художников покинули ГДР вскоре после этого или в последующие годы, и их даже поддержал в этом государственный аппарат, который считал, что таким образом он сможет избавиться от мятежных элементов и восстановить спокойствие в стране.

Бирман тем временем был встречен с энтузиазмом большинством СМИ на Западе – хотя и не всеми. «Вольф Бирман – изгнан из своего восточногерманского рая», – написала газета «Бильд» после его выступления по телевидению в Кёльне. «Бедный Бирман? Канал „Вестдойчер Рундфунк“ заплатил ему 10 тысяч марок за одну телепередачу. Хорошо быть Бирманом. Хорошо быть коммунистом. И плевать на демократию в ФРГ. Бедный Бирман? Бедная Германия»[40].

В то время как критически настроенные писатели и художники должны были уехать, тем гражданам ГДР, которые хотели покинуть страну любой ценой, отказывали в разрешении на выезд. Однако это явно противоречило положениям Заключительного акта СБСЕ 1975 года и Гражданского пакта ООН о гражданских и политических правах, который вступил в силу весной 1976 года. Заключительный акт СБСЕ был опубликован в газетах стран Восточного блока, и если в ЧССР, например, это послужило отправной точкой для появления оппозиционных политических групп, таких как «Хартия 77», то в ГДР результатом стало увеличение числа заявлений на выезд из страны. Это вновь сделало очевидной разницу между ГДР и другими странами СЭВ. В то время как растущее недовольство и возмущение в других социалистических странах проявлялось в усилении внутренней напряженности, в ГДР оно вело к росту эмиграции в другую Германию. В период с 1977 по 1982 год около 70 тысяч граждан подали заявления о выходе из гражданства ГДР, и ежегодно от трех до четырех тысяч из них получали положительное решение. «Отъезжанты» (Ausreiser), как их вскоре стали называть, представляли особую проблему для властей, поскольку, с одной стороны, они ссылались на те международные соглашения, которые правительство с гордостью демонстрировало как доказательство своего всемирного признания. С другой стороны, их отказ от солидарности с режимом, в отличие от отказа писателей, был безусловным и бесповоротным. Они не были заинтересованы ни в лучшем социализме, ни в реформах, и, как правило, не имели контактов с медленно зарождающимися оппозиционными группами в ГДР. «Отъезжанты» хотели только одного: как можно быстрее покинуть ГДР, будь то по личным, экономическим или политическим причинам.

Для тех, кто подал заявление на отъезд, это означало что-то вроде социальной смерти в ГДР. Человека изолировали и сторонились, ему приходилось ожидать суровых санкций, от потери работы и дискриминации его детей в школе до угроз и даже ареста и осуждения в случае, если заявление оказывалось обнародовано или тем более известно на Западе. По этой причине тем, кто подал заявление, терять было нечего. Они обычно действовали более провокационно, чем группы политической оппозиции, а также были готовы идти на больший риск. Они связывались с корреспондентами западных СМИ, а также внезапно и громогласно заявляли протест против отклонения своих заявлений – например, во время визитов иностранных политиков и перед западными телекамерами, что неоднократно вызывало сильнейшее замешательство органов государственной безопасности[41].

Рост числа заявлений о выезде из страны и высылка Бирмана были двумя самыми явными признаками того, что примерно с 1976 года нарастали не только экономические, но и внутриполитические проблемы. Изменение курса СЕПГ в 1971 году с переориентацией на «потребительский социализм» оказало стабилизирующее воздействие: щедрая политика распределения породила и большие ожидания. Никогда не будучи уверенным в поддержке собственного населения, партийное руководство нервно реагировало на любой намек на недовольство, особенно среди рабочего класса, и расширяло как спектр мер социального обеспечения, так и аппарат слежки за гражданами. Даже когда начались серьезные экономические трудности, робкие реформаторские предложения плановиков встретили сопротивление со стороны Политбюро, которое, вероятно, было справедливо убеждено, что меры экономии и повышение цен приведут к потере и без того хрупкой лояльности населения ГДР. В то же время, однако, ползучее проникновение западных денег и товаров в страну привело к тому, что ожидания населения относительно уровня жизни поднялись до западного уровня, а принадлежность к богатым или бедным стала исчисляться в марках ФРГ, в то время как дефицит, очереди и упадок инфраструктуры постоянно подпитывали недовольство условиями жизни в ГДР несмотря на все усилия правительства страны в области удовлетворения потребительского спроса.

Попытки либерализации культурной политики в начале 1970‑х годов также привели к аналогичному изменению ожиданий. После некоторых сигналов, или скорее намеков, 1971 года интеллектуалы надеялись на постепенное освобождение от оков цензуры и запретов на публикации, на открытые дискуссии и международный обмен. Когда эти ожидания были демонстративно опровергнуты изгнанием Бирмана, частичная и всегда неустойчивая связь между писателями и политической верхушкой ГДР разрушилась.

ДОЛГОВОЙ КРИЗИС

В экономическом плане баланс ГДР в конце 1970‑х годов не был положительным, поскольку значительное увеличение расходов, особенно на социально-политические блага, не сопровождалось равным увеличением доходов. Производительность труда росла гораздо меньше, чем доходы и потребление, продуктивные капиталовложения сокращались, совокупный основной капитал в промышленности исчезал, с Запада импортировалось больше потребительских товаров, чем средств производства, экспорт стагнировал, а долг Западу в иностранной валюте быстро рос[42].

В этой ситуации ГДР пострадала от последствий второго кризиса цен на нефть. На первых порах быстро растущие цены на международных товарных рынках удавалось замедлить благодаря методикам ценообразования в странах СЭВ. Однако в 1980 году Советский Союз объявил правительству ГДР, что в последующие пять лет до 1985 года поставит только 17 миллионов тонн сырой нефти вместо согласованных 19 миллионов. В качестве обоснования указывалось на то, что, как известно, «прямая выгода братских стран за счет импорта топлива и сырья из СССР составила 15 миллиардов рублей в прошлом году и составит почти 30 миллиардов в этом году». Правительство ГДР отреагировало на это заявление полной паникой. «Это подорвало бы сами основы существования Германской Демократической Республики», – возразил Хонеккер в срочном письме к Брежневу, спрашивая, действительно ли «два миллиона тонн нефти стоят того, чтобы дестабилизировать ГДР и поколебать доверие народа к партийному и государственному руководству?». Однако Советский Союз находился в не менее сложной экономической ситуации, поэтому Брежнев ответил: «В СССР большая беда. Если вы не готовы нести последствия этого несчастья вместе с нами, то существует опасность, что Советский Союз не сможет сохранить свое нынешнее положение в мире, и это будет иметь последствия для всего социалистического сообщества». В итоге ГДР получила эти два миллиона тонн нефти – но только в обмен на иностранную валюту, так что пришлось заплатить около 640 миллионов долларов США. В целом цена советской сырой нефти выросла за период с 1970 по 1985 год в тринадцать раз, а ценовой спред между дешевой советской сырой нефтью и дорогими нефтепродуктами, продаваемыми на Запад, который был так важен для экспортного баланса ГДР, соответственно, сократился[43].

Таким образом, валютные долги ГДР продолжали расти. В 1982 году на пике они составили 25,1 миллиарда валютных марок; это в четыре раза превышало общий доход ГДР от западного экспорта. Более того, начиная с 1979–1980 годов процентные ставки, взимаемые западными банками, стремительно росли и за это время превысили двадцатипроцентный рубеж. «Нынешний уровень задолженности, – предупреждала Государственная плановая комиссия в июне 1980 года, – больше не позволяет ГДР, даже при чрезвычайном увеличении экспорта, выплачивать все проценты и обязательства по погашению, взятые ею на себя, из собственной валютной выручки, поскольку ежегодные проценты и обязательства по погашению превышают ежегодную экспортную выручку. Одна только сумма выплачиваемых процентов составляет две трети от годовой экспортной выручки в конвертируемой иностранной валюте. Если капиталистические банки перестанут предоставлять ГДР кредиты, – заключили экономические планировщики, – то уже через несколько месяцев возникнет ситуация, когда ГДР перестанет быть платежеспособной и не сможет осуществлять импорт»[44].

Эта шаткая ситуация еще более усугубилась в результате усиления противостояния блоков и, прежде всего, событий в Польше, начавшихся в 1980 году. Восстание рабочих судоверфи в Гданьске и подъем движения «Солидарность» были вызваны главным образом обострением экономического кризиса в ПНР. Основными причинами возмущения польского населения стали падение реальной заработной платы, рост цен и дефицит товаров народного потребления, который в конечном итоге затронул даже основные продукты питания. Однако среди населения ГДР забастовки и демонстрации «Солидарности» не встретили одобрения. Напротив, они подтвердили широко распространенные антипольские предрассудки; а Министерство государственной безопасности ГДР сообщило, что введение военного положения в Польше было воспринято населением ГДР с одобрением и облегчением[45]. Позиция руководства СЕПГ была еще более жесткой. Хонеккер выступал за самые жесткие меры против забастовщиков и ссылался на свой собственный опыт общения с повстанцами 17 июня 1953 года, говоря лидеру ПОРП Кане в феврале 1981 года: «В то время помогло и то, что, например, в Галле во главе демонстраций встали известные нацисты, вышедшие из тюрьмы. Несколько из них были застрелены на месте. Это заставило многих задуматься»[46]. Для правительства ГДР польские события казались предзнаменованием. В конце концов, Польша также полагалась на политику модернизации, основанную на западных кредитах, и надеялась, что сможет расплатиться за кредиты и щедрую государственную социальную политику за счет прибыли от экспорта. Этот расчет не оправдался и в Польше. В 1980 году на погашение долгов ушло 82 процента экспортной выручки; в итоге правительству пришлось брать иностранные кредиты, чтобы расплатиться с долгами. В конце 1981 года, уже под знаком военного положения, правительство ПНР издало указ о 240-процентном повышении цен на продовольствие, чтобы сократить издержки. Это усилило ожесточение среди населения, но не улучшило экономическую ситуацию; долг продолжал расти. С конца 1982 года Польша стала фактически неплатежеспособной и больше не получала кредитов от западных банков. В эти месяцы Румыния также была вынуждена признать свою неплатежеспособность, поэтому западные банки все неохотнее давали кредиты странам СЭВ. До этого момента западные кредиторы рассматривали доминирование Советского Союза над странами Восточно-Центральной Европы как своего рода гарантию от дефолта. Учитывая экономические условия, складывавшиеся в самом Советском Союзе, это представление тоже было поколеблено[47].

С другой стороны, польские события показали политическим лидерам СЕПГ, прежде всего, к чему могут привести резкое ухудшение уровня жизни населения и рост цен на продовольствие. Таким образом, они укрепились в своем убеждении, что субсидии и социальная политика должны оставаться на высоком уровне, чтобы ситуация в стране оставалась стабильной. Поэтому для решения экономических проблем они вернулись к испытанным методам: увеличение экономического роста и экспорта было просто предписано резолюцией съезда СЕПГ. Для этого инвестиции должны были быть сконцентрированы на нескольких важных экспортных отраслях, а наука и исследования должны были вновь получить более активное развитие. Это была попытка объединить структурную политику Ульбрихта с «главной задачей» Хонеккера. Но такие инвестиционные сдвиги могут иметь лишь долгосрочный эффект, а в конце 1982 года платежные проблемы ГДР становились все острее и острее, и теперь Плановая комиссия открыто заявила то, о чем до этого времени только предупреждала: «Судя по ходу экспорта в несоциалистическую экономическую зону к настоящему времени, способность ГДР платить в конвертируемой иностранной валюте в отдельные месяцы 1982 и 1983 годов не гарантирована. В августе и сентябре уже возникли трудности с оплатой. Если в 1982 году еще существовал дефицит наличности в размере 2 миллиардов марок, который можно было использовать в качестве кредитного резерва, то в 1983 году для этого не осталось никаких возможностей»[48].

Неплатежеспособность – этому слову суждено было с тех пор висеть как дамоклов меч над всеми мероприятиями экономической политики в ГДР. Единственным выходом из этой ситуации была помощь ФРГ. Однако это встретило сопротивление, не в последнюю очередь в Москве. После заключения Базового договора и волны международного признания ГДР в 1970‑х годах советское правительство неоднократно и категорически выступало против дальнейшего сближения двух германских государств, поскольку видело в нем опасность возникновения особых германо-германских отношений. Руководство СЕПГ сочло политически удобным больше дистанцироваться от ФРГ, поскольку больше всего опасалось ползучей социал-демократизации ГДР, которая, как оно подозревало, и была истинным намерением, стоявшим за концепцией Бара «изменение через сближение». Этот отказ от более глубоких контактов был усилен обострившимся противостоянием блоков после «Двойного решения НАТО» и советского вторжения в Афганистан в 1979 году. Но, несмотря на эту показную политику дистанцирования, нить связи между двумя правительствами никогда полностью не обрывалась, не в последнюю очередь потому, что ракетный конфликт между сверхдержавами ярко высветил общие интересы двух германских государств. Руководство СЕПГ, однако, поддерживало тесные контакты с ФРГ в основном по экономическим мотивам. Боннское же правительство было готово оказывать финансовую поддержку ГДР, прежде всего потому, что опасалось, что эскалация кризиса может привести к беспорядкам в Восточной Германии, а затем, возможно, даже к военному положению, как в Польше. По сравнению с этим, финансовая стабилизация ГДР казалась меньшим злом, даже если она укрепляла диктатуру СЕПГ политически. Поэтому правительство ФРГ было готово выступить гарантом по обоим миллиардным кредитам и помочь ГДР выйти из острой платежной проблемы. Благодаря этим кредитам правительство ГДР получило основу для дальнейшей реструктуризации долга, поскольку оно не использовало эти деньги, а оставляло их на счетах, что свидетельствовало о кредитоспособности восточногерманской экономики. На какое-то время она была этим спасена[49].

Выказав готовность в обмен на это удовлетворить требования западногерманского правительства в гуманитарной сфере, руководство СЕПГ, наконец, превратило в иностранную валюту тот единственный обменный актив, которым оно все еще обладало: свою политику репрессий против собственного населения. За двумя миллиардными кредитами последовали демонтаж систем автоматического огня на межгерманской границе, облегчение выдачи разрешений на поездки, снижение минимального обменного курса и, наконец, разрешение на выезд в ФРГ тридцати четырем тысячам «отъезжантов» только в 1984 году. Освобождение политических заключенных и их депортация в ФРГ также следовали этому принципу.

Отношения с Западной Германией, несомненно, придавали ГДР привилегированный особый статус среди стран СЭВ. Она получала выгоду не только от кредитов, но и от продолжавшихся платежей ФРГ за транзит, от обязательного обмена валюты для приезжавших с Запада, от предоставленного ей овердрафта и от активизации межгерманской торговли. Начиная с 1984 года, для ГДР больше не существовало экономической альтернативы этим особым отношениям с ФРГ. Советское правительство видело опасность отчуждения ГДР от СССР и стран СЭВ и ее растущую экономическую зависимость от Боннской республики. Попытка торпедировать эти особые отношения путем запрета запланированного визита Хонеккера в Бонн в 1983 году приостановила процесс на время, но не более того. С другой стороны, Политбюро СЕПГ рассматривало два кредита от Запада как подтверждение своего убеждения, что фундаментальные изменения в экономической и социальной политике не нужны. В конце концов два западных займа восстановили кредитоспособность ГДР, так что теперь, ожидали вожди социалистической Германии, будут поступать дальнейшие займы и можно будет поддерживать «единство экономической и социальной политики». В конце концов за три последующих года удалось сократить западногерманский долг, продемонстрировав удивительную силу, хотя и за счет инвестиций. Это еще больше ускорило порочный круг, из которого экономика ГДР уже не смогла выбраться до самого конца: поскольку долги нужно было обслуживать, а социальные расходы оставались высокими, средств для инвестиций становилось все меньше. Это ухудшило конкурентоспособность продукции ГДР на мировом рынке, что привело к сокращению объемов иностранной валюты, а это, в свою очередь, означало, что меньше средств было доступно для сокращения долга, что еще больше сократило инвестиции. В то же время разрыв между ГДР и ведущими экономиками мира увеличивался. Виной тому были дальнейшее углубление технологической отсталости Восточной Германии, ее ориентация на приоритет тяжелой промышленности, а также плачевный дефицит в сфере исследований и услуг. Концентрация на классических отраслях привела к избытку производственных мощностей в тех областях, товары которых все меньше и меньше пользовались спросом на мировом рынке, да и могли быть произведены дешевле в других местах. В развивающихся секторах, таких как микроэлектроника, телекоммуникации, авиастроение или биохимическая промышленность, ГДР настолько отстала, что утратила способность разрабатывать конкурентоспособную продукцию на много лет. Предприятия, сосредоточивавшиеся на продажах в страны СЭВ, прежде всего в СССР, безусловно, могли реализовать свою продукцию. Однако они этим не зарабатывали валюту и продолжали ориентироваться на устаревшие стандарты производства, так что их продукция уже не могла продаваться на других мировых рынках. Начатая в конце 1970‑х годов попытка создать собственную микроэлектронную промышленность независимо от мирового научно-технического разделения труда свидетельствовала об огромной изобретательности восточногерманских инженеров, но, вероятно, обошлась в общей сложности в 14 миллиардов марок (плюс четыре миллиарда в иностранной валюте на необходимый западный импорт), а в результате в ГДР была произведена схема памяти на 256 килобайт по цене 534 марки за штуку, а на Западе такую можно было купить за 4–5 марок. Пока существовал закрытый рынок СЭВ, такая продукция определенно пользовалась спросом в Восточном блоке. Но к тому времени, когда ГДР начала производство микросхем, большинство стран СЭВ уже давно перешли на более современную западную продукцию, против которой у быстро устаревающей микроэлектронной продукции из ГДР не было никаких шансов[50].

Как ГДР могла вырваться из этой воронки экономического спада? Вариантов было не так много. Однако руководство СЕПГ в течение длительного времени вело себя так, как будто этого угрожающего развития событий просто не существовало. Это было связано с организованным самообманом относительно истинного состояния экономики ГДР в целом. Легенда о том, что ГДР была одиннадцатой по объему производства промышленной страной в мире, сильнее Великобритании, была распространена, и в нее поверили даже на Западе, как бы абсурдна она ни была. Статистические данные, лежавшие в ее основе, были неточными и частично грубо сфальсифицированными, стоимость «валютной марки» не была четко определена, и, соответственно, размер внешнего долга не представлялся фиксированной величиной, а допускал интерпретацию. Но все равно – каждый, кто видел эту страну, не мог не заметить, в каком состоянии она находится. Промышленные фонды полностью устарели, инфраструктура пришла в упадок. Дорожное строительство, железнодорожная сеть и местный транспорт функционировали лишь частично, старые здания не ремонтировались, телефонная сеть обветшала. «В течение многих лет ГДР жила не по средствам, – так специалист по экономической истории Андре Штайнер формулирует итог экономического развития ГДР, – что было зафиксировано во внутреннем и внешнем долге и ухудшении состояния основных фондов». Таким образом, экономический крах был предсказуем. Социалистический экономический режим не смог отреагировать на новые условия, возникшие с конца 1970‑х годов, – на потерю значимости классической промышленности, на глобализацию рынков и внедрение новых, основанных на компьютеризации форм производства. Поэтому Штайнер в качестве решающей причины упадка экономики ГДР называет «неспособность социалистической экономической системы системно-имманентно осуществлять структурные, а также технико-инновационные изменения»[51]. Могло ли правительство ГДР противостоять этому более решительно? Путь радикальной политики жесткой экономии с ростом цен, демонтажем социальной политики и субсидий, согласно убеждению руководства СЕПГ, сделал бы страну за короткое время неуправляемой. Политика последовательных экономических реформ позволила бы возобладать принципам спроса и предложения, заработной платы, ориентированной на производительность, а это в конечном итоге привело бы к квазикапиталистической форме экономики. И то и другое поставило бы под сомнение социализм и власть СЕПГ.

ОБЩЕСТВО С ОГРАНИЧЕННОЙ НАДЕЖДОЙ

На этом фоне неудивительно, что руководство СЕПГ критически и даже враждебно отнеслось к инициативам Горбачева. Хотя даже среди членов партии существовала симпатия к новому курсу советского реформатора, партийное руководство быстро пресекло все попытки подражать Советскому Союзу в проведении реформ. Курт Хагер прокомментировал политику Горбачева в апреле 1987 года словами: «А, кстати, если бы ваш сосед переклеивал обои у себя в квартире, вы бы чувствовали себя обязанным тоже переклеить у себя обои?»[52] Понятия «гласность» и «перестройка», то есть общественные дискуссии и реструктуризация государства и экономики, описывали именно то, чего руководство СЕПГ боялось больше всего: гласность угрожала монополии на мнение и, таким образом, претензии СЕПГ на лидерство; ведь в плюралистически устроенном обществе через некоторое время раздались бы призывы к допуску оппозиционных партий, в конечном счете к свободным выборам – как это произошло в Советском Союзе. А перестройка экономики, при которой поощряется частная инициатива и укрепляются рыночные силы, рано или поздно привела бы к тому, что социалистическая государственная экономика оказалась бы оттеснена в сторону. Но это означало бы конец ГДР как социалистического государства, как однозначно заявил Гюнтер Миттаг, ведавший в СЕПГ хозяйственным планированием: «Если экономический базис станет капиталистическим, социалистическая надстройка не выдержит»[53]. Можно предположить, что эти опасения восточногерманских коммунистов были более реалистичными, а также более дальновидными, чем энтузиазм по поводу реформ, царивший в Москве, тем более что в СЕПГ не питали особых иллюзий по поводу того, каким был бы результат свободных выборов в ГДР. Кроме того, в Берлине считали, что официальный визит Хонеккера в ФРГ подтвердил их картину мира: эта поездка и то, с каким почетом встретили Хонеккера в Бонне, говорилось в одном докладе, представленном в Политбюро, «объективно продемонстрировали всему миру независимость и равноправие обоих германских государств, подчеркнули их суверенитет и международно-правовой характер их отношений»[54]. ГДР находилась на пике своего мирового престижа. Она пользовалась всеобщим уважением как стабильная и надежная сила в международной системе. На фоне этого признания, которого руководители СЕПГ добивались десятилетиями, внутриполитические проблемы ГДР и раздражение, вызванное процессами в Москве, казалось, отошли на второй план. Теперь казалось легче сотрудничать с ФРГ и таким образом преодолеть экономические проблемы.

По этой причине руководство СЕПГ почти не скрывало своего критического отношения к курсу реформ, заявленному Горбачевым, и стремилось максимально ограничить его влияние на ГДР. «Раньше была только фронтальная атака на нас, теперь она развивается с тыла, по всем углам и краям», – заявил в Политбюро председатель Объединения свободных немецких профсоюзов Гарри Тиш[55]. Критика относилась, в частности и прежде всего, к развернувшейся в Советском Союзе дискуссии о прошлом, в ходе которой не только были осуждены сталинские массовые преступления и выдвинуто требование реабилитация жертв, но и роль Советского Союза во Второй мировой войне впервые стала предметом критического обсуждения. Когда советский журнал «Спутник», который распространялся в ГДР на немецком языке и имел большой тираж, опубликовал в ноябре 1988 года статью о пакте Молотова – Риббентропа 1939 года и секретном дополнительном протоколе к нему, власти ГДР прекратили распространение журнала у себя в стране. Это была беспрецедентная мера в истории отношений между ГДР и Советским Союзом, которая ясно показала, насколько глубоким стало отчуждение между двумя социалистическими правящими партиями[56].

Еще более опасными, чем внутриполитические реформы, для правительства ГДР были глобальные политические инициативы Горбачева. Его видение «общеевропейского дома», в котором различные системы и идеологии будут жить бок о бок и конкурировать друг с другом, с одной стороны, соответствовало стремлению вытеснить из этого дома США как неевропейскую державу. С другой стороны, эта концепция, особенно в самих странах Восточного блока, воспринималась и как отказ от классовой борьбы и политического антагонизма между Востоком и Западом. ГДР явно больше не занимала особого места в картине мира советского партийного руководства, и в этом контексте сначала смутный, а затем все более явный отказ Горбачева от доктрины Брежнева восприняли в Берлине как тревожный знак – одновременно как выражение ослабевающей вовлеченности Советского Союза в ход событий в «братских странах» и как призыв к каждой из них следовать собственными путями социализма.

В сентябре 1986 года произошла прямая конфронтация. Советский писатель Евтушенко заявил по западногерманскому телевидению, что, по его мнению, не существует западногерманской литературы и восточногерманской литературы, добавив: «И я думаю, что этот великий немецкий народ, из которого вышла такая великая философия, музыка и литература, что он в будущем должен быть воссоединен». Советское правительство никак не отреагировало на это, но отреагировал Хонеккер, который расценил эти заявления как «контрреволюционную» провокацию, направленную против ГДР, и в возмущении порекомендовал советскому партийному лидеру: «Пусть эти люди выступают в Сибири, но не в Западном Берлине»[57]. Однако в восточногерманском обществе реформы и идеи Горбачева встретили одобрение. Более того, они вселяли надежду на то, что в недалеком будущем ситуация может измениться к лучшему, после того как плесень загнивающего социализма почти задушила энтузиазм и творческий дух даже в самой партии: по будням – выполнение обязательной программы, от которой невозможно уклониться, а по выходным – побег в настоящую, частную жизнь: таков был распространенный образ жизни в ГДР 1980‑х годов. Власти и партия больше не требовали от граждан активного участия. Все, что от человека требовалось, – это не бунтовать, и тогда его не трогали.

В больших городах возникли ниши контркультуры, в которых нормальная жизнь граждан ГДР воспринималась как совершенно нереальная, как притворство. В этой среде с начала 1980‑х годов стали появляться и группы политической оппозиции – изменчивые и не имеющие четких критериев членства, небольшие и зачастую едва отличимые от простого круга друзей. В целом во всей ГДР в них входило, вероятно, не более пяти тысяч человек. Как и Бирман, Хавеман, Баро и их сторонники, большинство приверженцев этих оппозиционных групп были левыми идеалистами, для которых целью была не ФРГ или Запад, а реформированная, демократическая, но все еще социалистическая ГДР. Почти все группы формировались в приходской среде лютеранской церкви, функция которой в ГДР была столь же уникальной, сколь и амбивалентной. С одной стороны, как «церковь при социализме», она заключила мир с режимом, который вознаградил ее, предоставив ей относительную автономию. С другой стороны, во многих приходских общинах она давала прибежище людям, не приспособленным к жизни, нонконформистам, юношам, отказывающимся от военной службы по соображениям совести, или просто недовольным. Большинство из них, но не все, были молодыми людьми, которые в своем габитусе и политические взглядах ориентировались на западных, особенно западногерманских, альтернативных левых.

У них были общие с ними основные политические проблемы. На первом этапе, примерно с 1980 года, здесь доминировали идеи движения за мир. Однако их требования отличались от постоянных деклараций о мире, провозглашавшихся партийным и государственным руководством, тем, что они делали упор на разоружение как на Западе, так и на Востоке. В то время как СЕПГ постоянно восхваляла западногерманское движение за мир в той мере, в какой оно протестовало против усилий НАТО по наращиванию вооружений, сторонников движения за мир в своей собственной стране она преследовала как агентов врага, а пацифизм клеймила как буржуазную идеологию. Даже значок «Мечи на орала» вызывал насилие со стороны государственных органов: полицейские срывали такой значок, пришитый к курткам или пальто, а ученики, носившие его, получали выговоры в школе – несмотря на то что на нем была изображена бронзовая скульптура советского художника, которую Советский Союз подарил ООН в 1959 году[58].

Восточногерманское движение за мир достигло своей первой кульминации в феврале 1982 года. Роберт Хавеман и берлинский пастор Райнер Эппельман повторили требования всемирного разоружения в «Берлинском воззвании», а также распространили его через западные СМИ. После временного ареста Эппельмана около 5000 человек вышли на демонстрацию за мир в Дрездене перед руинами Фрауэнкирхе, чтобы отметить годовщину разрушения Дрездена в конце Второй мировой войны. Примечательно также, что «Берлинское воззвание» включало в себя требование вывода войск великих держав из обеих частей Германии и даже поднимало вопрос о возможности воссоединения. Как и в западногерманском движении за мир, в некоторых документах восточногерманского движения можно было порой услышать общегерманские тона, особенно в Открытом письме Леониду Брежневу, написанном Робертом Хавеманом, где он требовал, чтобы «все оккупационные войска были выведены из обеих частей Германии». «Как мы, немцы, будем решать наш национальный вопрос, – это уж наше дело, и никто не должен бояться этого больше, чем ядерной войны». Обращение было подписано пастором Райнером Эппельманом и физиком Гердом Поппе, ведущими героями раннего оппозиционного движения в ГДР, а также западногерманскими симпатизантами, такими как протестантские теологи Генрих Альбертц, Гельмут Шарф и Гельмут Гольвитцер, писатели Мартин Вальзер и Вальтер Йенс и политики Ханс Ульрих Клозе (СДПГ) и Отто Шили («Зеленые»)[59].

Позже Хавеман объяснил свои соображения в интервью западногерманским тележурналистам: ввиду нависшей опасности уничтожения, противостояние между Восточным блоком и Западом было самым опасным злом, по сравнению с которым классовая борьба между социализмом и капитализмом была вторичной. Ради этого он был готов согласиться на воссоединение, даже «если оно не будет полностью соответствовать моим желаниям <…> Вопрос о жизни германского народа должен решаться не полицией, а в соответствии с волей населения»[60].

В целом, однако, это были лишь отдельные голоса. Вопрос об объединении не был важным и для движения за мир в ГДР. Экологические вопросы стали более важны. Появившиеся экологические группы критиковали загрязнение окружающей среды, которое до того времени считалось неизбежным побочным эффектом прогресса и промышленного роста, как это было на Западе в 1960‑х и 1970‑х годах, а теперь стало восприниматься как разрушение природных основ жизни. Это движение достигло своего апогея после ядерной аварии в Чернобыле весной 1986 года, о которой население ГДР из собственных СМИ узнало мало и почти ничего соответствовавшего действительности. Не было выпущено даже предупреждений о радиоактивных осадках, а все упоминания о недостаточной безопасности двух ядерных реакторов, работавших в ГДР, были пресечены. Таким образом, население снова было вынуждено полагаться на западные СМИ, которые информировали их о надвигающейся опасности. Многочисленные инициативы под лозунгом «Чернобыль повсюду» вскоре привлекли внимание общественности к опасности собственных атомных электростанций ГДР, которые были произведены в Советском Союзе. Их поддержала ФРГ, прежде всего «Зеленые», которые также помогли создать Берлинскую «Экологическую библиотеку». Здесь, как и в других местах, также развивались анархистские идеи, политически довольно расплывчатые и путаные, но тем не менее выражавшие стремление максимально дистанцироваться от той общественной модели, которая существовала в социалистической ГДР. Здесь же нашло свое место и распространявшееся с начала 1980‑х годов панк-движение, которое часто подвергалось преследованиям со стороны властей, но находило приют в некоторых церковных общинах. Распространение не дозволенных цензурой книг и текстов, блюзовые мессы, выступления в защиту геев и лесбиянок, форумы мира с участием критически настроенных бардов – оппозиция в больших городах расширялась и дифференцировалась, но в основном оставалась тесно связанной с церковными учреждениями. Она не получила влияния на большинство общества. Но власти и Штази видели опасность в этих группах, несмотря на небольшое число их сторонников, в том числе и потому, что критику наращивания вооружений и загрязнения окружающей среды или опасности, исходящей от атомной энергетики, нелегко было заклеймить как антисоциалистическую и опасную для государства[61].

С 1986–1987 годов эти диссидентские течения все больше вдохновлялись политикой Горбачева. Здесь речь шла о таких вещах, как демократия, права человека, прозрачность и экономические реформы, а поскольку оппозиционные группы ссылались на лидера КПСС, обращать против них репрессии было для Штази непросто. Раздраженное Министерство госбезопасности сообщало наверх, что теперь на богослужениях за мир возносятся молитвы за успех политики реформ советской коммунистической партии. Власти пытались взять эти группы под контроль не столько с помощью арестов и насилия, сколько с помощью инфильтрации, шпионажа и тонкой тактики давления. Так было в ноябре 1987 года, когда критически настроенные барды Фрейя Клир и Штефан Кравчик должны были выступить на службе за мир в церкви в маленьком городке Грос-Бадемейзель в Лужице. За несколько дней до этого силы госбезопасности прибывали целыми автобусами, городок выглядел так, словно он в осаде, все подъездные пути контролировались, местное движение было прервано, церковь была занята людьми Штази, и в итоге мероприятие было сорвано[62]. Совершенно непропорциональные усилия свидетельствовали о нервозности и страхах в руководстве государства и партии.

В июне 1988 года Штази насчитало всего 160 оппозиционных групп во всей ГДР с общим числом около 2500 человек, 600 из которых входили в «руководящие органы». 150 из этих групп, как было сказано, принадлежат к церковной среде, включая 35 кружков защиты мира, 39 в области экологии, 23 группы за мир и окружающую среду, семь за права женщин, десять за права человека, три группы врачей, а также другие группы отказавшихся от военной службы по убеждениям и активистов поддержки третьего мира[63].

Эти группы практически не имели политической поддержки среди населения. «Мы были исчезающе малым меньшинством без такой поддержки населения, какая была, например, у „Солидарности“ в Польше», – так впоследствии, оглядываясь назад, описал ситуацию Рейнхард Шульт, один из самых видных деятелей оппозиции[64]. Большинство людей в ГДР никогда не слышали о таких группах или знали о них только по репортажам западного телевидения. Активистов движения за мир или защиту окружающей среды часто обвиняли в желании быть высланными на Запад – слухи, которые всемерно поддерживались «неформальными сотрудниками» Штази. Широко распространенные антицерковное настроения в СЕПГ также сыграли свою роль в восприятии активистов движения за мир и защиту окружающей среды, собиравшихся вокруг церковных общин. И здесь, как и на Западе, длинноволосые мечтатели, не заинтересованные в карьере или социальном продвижении, сталкивались с отторжением и презрением. В некоторых из этих групп, как выяснилось после 1990 года, почти половина членов были информаторами Штази; и все же властям не удалось полностью нейтрализовать или разгромить эти группы. В конце 1980‑х годов стало заметно, что, несмотря на всю инфильтрацию и слежку, возникло небольшое, но активное и очень уверенное в себе ядро активистов, которое после событий 1989 года все больше и больше перемещалось в центр политического процесса ГДР.

В социалистическом мире с конца 1970‑х годов были испробованы различные выходы из затруднительных экономических ситуаций. Один вариант, символом которого стала Северная Корея, – продолжение сталинистской военной диктатуры Ким Ир Сена, которая разорвала все экономические контакты с Западом и снизила уровень жизни населения до такой степени, что неоднократно возникал повальный голод. Китай выбрал второй вариант. С начала 1980‑х годов при Дэн Сяопине здесь сложилось уникальное сочетание коммунистической диктатуры и капиталистической экономики. После этого в течение более чем двух десятилетий Китай демонстрировал огромные темпы роста и вскоре стал необычайно успешным на мировом рынке, но достигалось это ценой обнищания миллионов рабочих-мигрантов, у которых едва хватало средств на самое необходимое для жизни, в то время как новые представители среднего и высшего классов разбогатели и восприняли вполне западный образ жизни. Третью альтернативу предложил Горбачев со своими реформами, направленными на реформирование страны как в экономическом, так и в политическом плане с целью сохранения коммунистического правления и социалистической плановой экономики.

Для правительства ГДР ни военная диктатура, как в КНДР, ни рыночная диктатура, как в Китае, не представлялись мыслимыми вариантами. Однако реформы Горбачева они не без оснований считали верным путем к падению их собственной власти. В 1987 году 21 члену Политбюро СЕПГ было в среднем 65 лет. Они сформировались как личности в основном в довоенные годы; их картина мира характеризовалась ручным трудом и тяжелой промышленностью, противостоянием рабочего класса и буржуазии, капитализма и коммунизма. Они придерживались этого мировоззрения даже тогда, когда стало ясно, что переориентация 1971 года на потребительский социализм также терпит неудачу. Какой бы ни была экономическая ситуация, правильность и необходимость социализма, который они рассматривали как исторически неизбежный и научно верный ответ капитализму, в их глазах не была ею затронута, поскольку историческая закономерность не может быть поставлена под сомнение простым экономическим кризисом. Распространенное среди высших функционеров СЕПГ «фрагментированное восприятие действительности», как писал социолог М. Райнер Лепсиус, «преодолевалось общей верой в превосходство социализма как принципа, как бы в харизму идеи»[65]. Таким образом, выход, который как бы напрашивался, состоял в том, чтобы и дальше выкручиваться, увеличивать экспорт, интенсифицировать обмен со странами СЭВ, где товары ГДР пользовались спросом, и продолжать надеяться на поддержку ФРГ и западные кредиты. Рано или поздно, расчитывала партийная элита, превосходство социализма себя покажет. «Уже можно было предвидеть, что все рухнет, – так впоследствии описывала ситуацию 1986–1989 годов генеральный директор одного косметического комбината. – Я всегда думала: кто знает, может быть, все-таки найдется выход. На самом деле я скорее думала – потому что в то время все было как бы в подвешенном состоянии немножко, – что, возможно, мы будем сотрудничать с Западной Германией на экономической основе или что-то подобное. Но что все так обернется – я не думала»[66].

Рядовое же население ГДР реагировало на все более заметные функциональные недостатки системы и постоянный огонь пропаганды нарастающим безразличием к политике и уходом в ограниченное личное пространство. В то же время большинство граждан были вынуждены приспосабливаться к стандартным условиям жизни, которые давали мало возможностей для принятия индивидуальных решений. С другой стороны, условия жизни не были настолько плохи, чтобы вынуждать к открытому восстанию, как, например, в Польше. Поэтому люди в этой неизбежной для них ситуации старались устроиться как можно лучше: в общественной сфере – столько конформизма, сколько понадобится, а в остальном – столько личной частной жизни, сколько получится. Ведь жизнь в ГДР определялась прежде всего отсутствием перспективы перемен, безнадежностью, на которую люди отвечали оппортунизмом, сарказмом или апатией, в зависимости от темперамента. Однако социалистические добродетели, которых требовала СЕПГ, были тесно сплетены с традиционными германскими ценностями – авторитарной зацикленностью на государстве, в то время как социальные процессы индивидуализации и либерализации, преобладавшие в западных государствах с 1960‑х годов, подавлялись. Однако эти процессы, происходившие на Западе, оказывали огромное влияние, особенно через свои культурные продукты, на молодежь ГДР, в среде которой уже с 1970‑х годов распространялись идеи самореализации и индивидуальности в противовес восточногерманскому менталитету послушания – но это не приобрело политического качества, поскольку не было общественных пространств, в которых эти ориентации могли бы проявляться. Небольшие оппозиционные группы были изолированы и практически не замечались населением. Тем не менее они сформировали нечто вроде интеллектуального и культурного центра силы, который в момент потрясений породил контрэлиту, в течение нескольких месяцев оказывавшую сильное влияние на процесс трансформации. Однако, когда режим фактически рухнул, стало очевидно, насколько велика уже стала ментальная и политическая дистанция населения от системы СЕПГ.

20. ГЕРМАНИЯ НА РУБЕЖЕ 1990‑Х: ДВА ОБЪЕДИНЕНИЯ

1989–1990 годы – один из самых насыщенных событиями в Новейшей истории Германии и Европы период, сравнимый с 1789 и 1812, 1848–1949, 1914 или 1945 годами. Как и тогда, долгосрочные тенденции сгущались, сочетались со среднесрочными процессами и с краткосрочными событиями и, наконец, привели к взрыву, который вызвал глубокие потрясения и привел к долгосрочным изменениям. Характерно также, что такие разряды сразу же рассматривались как значимые, как исторические, тем более когда, подобно событиям в ночь с 9 на 10 ноября, они происходили совершенно неожиданно. «С ума сойти!» – так чаще всего описывали происходящее те граждане ГДР, которым в ту ночь вдруг разрешили беспрепятственно пересечь Стену и попасть из Восточного Берлина в Западный, после того как всего несколькими месяцами ранее двадцатилетний Крис Геффруа был застрелен пограничниками при попытке пересечь пограничные барьеры. «С ума сойти!» означало, что произошло нечто совершенно невероятное, непредвиденное и в то же время чрезвычайно приятное, то, что раньше не считалось возможным, несмотря на политические потрясения предшествующих недель и месяцев в ГДР и во всем Восточном блоке. Но тут проявляются и различия между взглядом современника и взглядом с исторической дистанции. Ведь причина, по которой некое событие было воспринято как столь неожиданное и сенсационное, требует в ретроспективе не меньшего объяснения, чем те ожидания и твердые убеждения современников, которые вдруг оказались заблуждениями и ложной уверенностью. При взгляде из будущего многие вещи, казавшиеся современникам необъяснимыми, кажутся логичными и понятными. Восприятие современников, однако, само по себе является фактором, повлиявшим на события: если бы все ожидали открытия Стены, оно произошло бы иначе – или не произошло бы вовсе. И так же как Первую мировую войну следует понимать в исторической ретроспективе не только как «изначальную катастрофу» XX века, но и как продукт предшествующих глубоких потрясений во всех сферах жизни общества, исторический взгляд на годы до 1989‑го выявляет те события, которые предваряли, сделали возможным и обусловили открытие Стены и распад советской империи. Глобализация, структурные изменения в промышленности, цифровая революция и культурные потрясения 1970‑х и 1980‑х годов могут быть определены как факторы, способствовавшие закату Европы, находившейся под советским господством. Разумеется, по времени и по воздействию они выходят далеко за эти рамки. И наконец, символическая дата «1989» не ограничивается Германией и Европой. Она также знаменует глубокий перелом в новейшей истории Южной Африки или Афганистана, и не все эти процессы можно объяснить общими причинами, но они оказывали влияние друг на друга. Возникло доминирующее ощущение времени как эпохи потрясений, которое само по себе стало исторически действенным во всем мире и способствовало глобальному сдвигу в направлении демократизации, подобный которому ранее происходил только в 1919 и 1945 годах. Здесь, однако, ограничения национально-исторического подхода проявляются еще ярче, чем на других временных отрезках: в этом году вновь стала очевидной дихотомия холодной войны, в центре которой находилась Германия, и в силу этой дихотомии кажется, что история Германии для периода до 1989–1990 годов может быть написана более убедительно, чем для периода после. После 1989–1990 годов мир стал более полицентричным, а германская история менее самореферентной, и в глобальной перспективе, вероятно, менее важной, хотя трудно найти мерило для такой оценки. Число акторов, повлиявших на историю Германии в этот долгий год с весны 1989 по осень 1990 года, было особенно велико и отнюдь не ограничивалось немцами. Если принять объединение Германии за ядро того, что будет описано здесь, то можно назвать десять или даже больше групп акторов, окружающих это ядро в виде концентрических кругов: прежде всего это правительство ГДР, оппозиционные группы и само население ГДР; затем силы в Западной Германии: правительство и особенно федеральный канцлер, а также западногерманская общественность, в то время как парламентская оппозиция меньше проявляет себя как самостоятельный фактор. Затем идет советское правительство во главе с Михаилом Горбачевым как во многом решающий фактор, а также запутанное поле политических сил различной направленности внутри КПСС на позднем этапе перестройки. Наконец, различные комбинации коммунистических правительств, реформаторских сил, оппозиций и народных масс в странах распадающегося Восточного блока, прежде всего в Польше, Венгрии и ЧССР. С западной стороны решающую роль играет правительство США во главе с Джорджем Бушем, но главы правительств Франции и Великобритании, а также Европейское сообщество и НАТО тоже в разной степени влияют на развитие событий.

Важным, а в конце концов, возможно, даже решающим, было то, что в то время в западных странах и особенно в ФРГ наблюдался экономический бум, что значительно увеличило финансовую свободу маневра при переговорах. Кроме того, сыграли свою роль личностные факторы, симпатии и антипатии, и не в последнюю очередь случайность. Разнообразие акторов и необычайная динамичность процессов, в которых эти действующие лица были одновременно задействованы в различных констелляциях, заставляют нас двигаться в нижеследующих параграфах не по тематическому принципу, а скорее по временным фазам, с шагом примерно в один квартал, начиная с весны 1989 года и заканчивая поздней осенью 1990 года.

ЭРОЗИЯ ВОСТОЧНОГО БЛОКА

ФРГ отметила свое 40-летие в мае 1989 года со сдержанной гордостью и показным скептицизмом. «У нас, как и везде, есть свет и тень», – заявил федеральный президент в 40‑ю годовщину провозглашения Конституции. С одной стороны, ФРГ находилась «в группе мировых лидеров по благосостоянию», с другой стороны, многие люди определенно «жили не на высоком уровне, а в больших трудностях», и им, подчеркнул президент Вайцзеккер, должна была оказываться активная помощь со стороны государства. С другой стороны, многие люди живут «не на высоком уровне, а в больших трудностях» и должны получать помощь от государства. ФРГ проводила очень активную социальную политику, и оборотной стороной медали стала распространяющаяся в Федеративной республике ментальность „полностью застрахованного общества“», – продолжал президент. «Собственные интересы отстаиваются и обеспечиваются за счет общественных. Пороги максимально выдерживаемых нагрузок становятся все ниже». Таким образом, жизнь в ФРГ характеризуется противоречиями: «Больше специализации, меньше видения целого; больше технических связей, меньше человеческих контактов; больше беспокойства, меньше времени; больше предложений, меньше концентрации; больше процветания, меньше ясности в отношении задач; больше открытости миру, слабее укорененность. Нас формирует технический век. Конституция и верховенство закона, однако, вряд ли могут дать нам какую-либо информацию о сущности техники. Наш образ жизни и, следовательно, вся наша культура отмечены таким напряжением». Поэтому мы должны научиться «жить с противоречивой природой прогресса»[1].

Столь же сдержанными были и опубликованные оценки ситуации с другой стороны политического спектра, например в леволиберальных газетах и журналах, которые, как журнал «Штерн», посвятили юбилею специальные выпуски. Конечно же, в этот день рождения от его имени не прозвучит «простое поздравление», писал автор редакционной статьи. Нацистское прошлое этой страны, возрождение бывшей нацистской элиты, чрезвычайные законы и сведение жизни к экономическому росту не позволяют этого сделать. «Производство и потребление» ФРГ сделала «первейшим гражданским долгом», а в ее начальственных кабинетах сидели «не великие интеллектуалы, а старшие бухгалтеры, суммирующие показатели экспорта». Царит посредственность – «но где в мире правят самые лучшие и самые мудрые?». Правда, граждане живут лучше, чем когда-либо прежде, и ФРГ, несомненно, является «самым свободным и социальным государством» в немецкой истории. Но на фоне этой истории это не является большим подвигом. Поэтому в целом достаточно «считать это государство в целом нормальным». При этом «критичная и энергичная общественная активность» и «боевитая политическая культура» в конечном счете «более важные опоры государства, чем все напыщенные речи о приверженности народу и отечеству»[2].

В таких прохладных заявлениях все еще отчетливо слышались отзвуки споров 1970‑х и 1980‑х годов, но в них невозможно не заметить также позерства и кокетства. Однако, помимо этого, такие неоднозначные оценки отражали неудачный опыт немцев в том, что касалось национального самодовольства и упрямого пафоса прогресса. Так, в статьях и выступлениях, посвященных 40-летию республики, преобладали казавшееся несколько напускным стремление авторов занять самокритичную позицию, дабы доказать, что они достигли демократической, либеральной зрелости, и определенная настороженность по отношению и к прошлому, и к будущему. Это подозрение было направлено как внутрь, так и вовне. «ФРГ – надежный, верный партнер западных государств» – это утверждение также служило противовесом распространяющемуся представлению об экономическом первенстве ФРГ в Европе, которое вызывало беспокойство и подозрения во многих странах, не в последнюю очередь во Франции. Внутри страны стало очевидно, что к этому времени даже левые, включая «Зеленых», считали это государство своим и потому еще больше критиковали его, и даже среди политиков ХДС/ХСС ни один юбилейный текст не обходился без ссылок на огромное значение экологии и критических гражданских протестов. С другой стороны, не было никаких признаков традиционных антизападных, культурно-критических позиций консерваторов по отношению к ФРГ как западному государству. Однако в своем историческом обзоре, посвященном этой годовщине, канцлер Коль явно старался еще раз убедить сторонников ХДС в том, что интеграция ФРГ в объединяющуюся Европу не противоречит постулату национального объединения, которое когда-нибудь должно быть осуществлено. «Если мы продвигаем европейское объединение, то не потому, что мы списали соотечественников в ГДР или наших европейских соседей в Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европе. Напротив: мы верим в великую притягательность европейского объединения». В остальном удовлетворение достигнутым сочеталось у Коля с серьезными предупреждениями против «самодовольства, пресыщения и успокоенности»[3]. Тому, кто предупреждал об опасности пресыщения, не приходилось голодать. В целом в конце 1980‑х годов дела в ФРГ шли очень хорошо. В ГДР же кризис режима, который проявлялся с начала 1980‑х годов, начал в конце 1988 года обостряться. Политика перестройки, проводимая Советским Союзом, изменила ситуацию в стране. Запрет на распространение советского журнала «Спутник» с его документами о пакте Гитлера – Сталина свидетельствовал о панике, которую новый курс вызвал в руководстве СЕПГ, и встретил неприятие даже среди членов партии. Смерть Криса Геффруа 6 февраля 1989 года привлекла настолько большое внимание как внутри страны, так и за рубежом, что вскоре после этого правительство ГДР приостановило действие приказа стрелять в нарушителей границы – правда, не объявив об этом.

Руководство СЕПГ отреагировало на растущие волнения в стране обычным способом – кампанией по партийной чистке. Она началась в Дрездене, поскольку там население особенно остро реагировало на плохое снабжение и другие недостатки, и там было подано особенно много заявлений о выезде из страны. Кроме того, лидер дрезденской городской организации СЕПГ Ханс Модров считался, справедливо или нет, сторонником Горбачева, так что здесь должен был быть послан четкий сигнал против возможных «реформаторов» в СЕПГ. Однако на деле эта акция усилила волнения в самой партии, в которой число сторонников Горбачева было немалым, и подтвердила впечатление о глубоких противоречиях и фракционной борьбе в СЕПГ[4].

Однако началом конца ГДР следует считать ход выборов в городские органы самоуправления 7 мая. До этого момента никто не обращал особого внимания на выборы в ГДР. С незапамятных времен кандидаты от СЕПГ и партий блока получали более 95 процентов голосов, и с незапамятных времен всем было ясно, что эти результаты были подтасованными. Так и после этих выборов было объявлено, что явка составила 99 процентов, а количество голосов против единого списка – 1 процент. Однако на этот раз, следуя примеру оппозиционного движения в Польше, критически настроенные граждане во многих городах отправились наблюдать за выборами и контролировать подсчет голосов. СЕПГ пыталась остановить это, но уже не была достаточно сильна, чтобы полностью предотвратить такие проверки (номинально гарантированные конституцией), – и это привело к огромному росту значения критической гражданской оппозиции, подобной которой в ГДР еще не было. Сначала в акции открыто участвовали лишь небольшие группы, в Лейпциге всего несколько сотен человек. Большинство из них вышли из среды протестантской церкви, где недовольство недемократическими условиями в стране накапливалось с начала 1980‑х годов. В формировании протеста большую роль сыграли воодушевляющие примеры польского оппозиционного движения, а также события в Советском Союзе. Успеху оппозиции способствовало и то, что СЕПГ больше не могла энергично и тем более с применением силы противостоять контролерам выборов. По их подсчетам, явка на самом деле составила всего около 70 процентов, а количество голосов «против» – от 3 до 30 процентов. Новость о вопиющей, в основном очень неуклюже сработанной фальсификации выборов быстро распространилась и с тех пор стала символом лживости правящей партии. В ходе этой акции по контролю выборов во многих местах сформировались ядра гражданского движения. Она также стала отправной точкой регулярных понедельничных демонстраций в Лейпциге, которые первоначально были направлены против фальсификации выборов, а затем все больше перерастали в выступления против господства СЕПГ в целом[5].

В Советском Союзе первые за 75 лет полусвободные выборы привели к совершенно иному развитию событий. 26 марта был избран новый парламент в форме «Съезда народных депутатов», который быстро заявил о своих широких полномочиях. Избирательная кампания частично транслировалась по телевидению, в КПСС и наряду с ней возникло несколько политических течений, крыльев и партийных групп. В то же время общественные дебаты о политическом будущем страны становились все более агрессивными. Граждане осуждали коррупцию и репрессии, даже КГБ подвергался публичной критике. Голоса отдельных людей и групп, призывавшие к плюрализму и свободной рыночной экономике, становились все более уверенными. Все более наступательно действовали национальные движения, критически настроенные по отношению к России; они требовали частичной автономии или даже выхода их республик из состава Советского Союза. Особенно в Прибалтике и на Кавказе они встретили большой отклик у населения.

После того как в 1988 году в Советском Союзе еще был зафиксирован экономический рост, в начале 1989 года ситуация в стране начала резко ухудшаться. С весны 1989 года это привело к кризису товарного снабжения, который быстро распространился и вскоре стал центральным вопросом в стране. В связи с таким развитием событий внешнеполитические новости как у правительства СССР, так и среди населения оттеснялись на периферию внимания. Однако стало ясно, что правительство должно сократить свои международные обязательства, чтобы справиться с кризисной ситуацией внутри страны. Горбачев выполнил это, заключив соглашения с США о разоружении и выведя войска из Афганистана. Однако в связи с эскалацией внутреннего кризиса отношения Советского Союза с его европейскими сателлитами и связанные с ними расходы теперь также приходилось подвергнуть критическому пересмотру. Горбачев уже несколько раз говорил о том, что союзники СССР в будущем должны будут искать собственные пути. В декабре 1988 года он подтвердил в Организации Объединенных Наций отказ от применения и угрозы применения силы, а также право каждой страны свободно выбирать себе общественный строй. В июле 1989 года на встрече глав государств и правительств стран Варшавского договора этот принцип был публично подтвержден и было заявлено, что «каждый народ сам определяет судьбу своей страны, сам избирает систему и строй. И никто не может ни под каким предлогом вмешиваться извне, навязывать свои»[6]. Правда, в предшествующие годы Кремль часто говорил об отказе от насилия и о суверенных правах народов, а на практике делал все наоборот. В связи с этим такие заявления нового генсека были поначалу встречены в странах Восточного блока с недоверием. И правительства, и оппозиционные движения лишь осторожно и медленно продвигались в направлении плюрализма и реформ, постоянно опасаясь, что если они будут действовать слишком быстро, то Советская армия может все-таки вмешаться. «По-настоящему, – резюмирует историк Андреас Рёддер, – доктрина Брежнева утратила силу только тогда, когда советское правительство перестало ее применять и когда люди перестали ее бояться»[7].

Этот процесс отдаления от Москвы первоначально был особенно заметен в Польше и Венгрии. В Польше режим генерала Ярузельского, правившего в условиях военного положения с 1981 года, быстро развалился. Экономический коллапс, наконец, стал настолько явным, что коммунистическая ПОРП в сентябре 1988 года назначила премьер-министром коммуниста-реформатора Раковского. Он сразу же начал проводить рыночные реформы, но они так же быстро потерпели крушение, и единственным выходом стало проведение переговоров за круглым столом с представителями оппозиции. Они начались в феврале 1989 года и привели сначала к легализации «Солидарности», а затем к назначению по-настоящему тайных и свободных новых выборов. На них оппозиция одержала убедительную победу, получив 160 из 161 возможного места в нижней палате парламента – сейме – и 92 из 100 мест в сенате. 24 августа 1989 года Тадеуш Мазовецкий, ведущий член «Солидарности», был избран премьер-министром – «первое правительство во всем Восточном блоке, в котором не доминировали коммунисты», по словам польского историка Влодзимежа Бородзея: «Польша продемонстрировала своим соседям мирный демонтаж реально существующего социализма» – это было событие мирового значения[8].

В Венгрии социалистическое правительство начало самодемонтаж не позднее февраля 1989 года. Режим в Будапеште считался более либеральным, а его экономическая политика – более ориентированной на интересы потребителей, чем у правительств в Праге или Восточном Берлине. Но до самого конца правление Яноша Кадара, находившегося у власти более тридцати лет, было омрачено кровавым подавлением восстания 1956 года. Поэтому реабилитация венгерского восстания и его лидеров, особенно Имре Надя, который был казнен в 1956 году, стала символом освобождения от диктатуры. Введение многопартийной системы обсуждалось еще с февраля 1989 года, а новая конституция обсуждалась с оппозицией за круглым столом с середины июня, но только после того как 16 июня останки Имре Надя были захоронены в почетной могиле и более 200 тысяч участников похорон превратили эту церемонию в митинг против коммунистической системы, стало очевидным неизбежное крушение социализма в Венгрии. Венгерские пограничные войска уже 2 мая демонтировали первые барьеры на границе с Австрией, а в конце июня граница между двумя странами была официально открыта – это был первый шаг к демонтажу «железного занавеса» во всей Европе[9].

В других странах распадающегося Восточного блока – в ЧССР, Болгарии или Румынии, оппозиционным силам пришлось труднее. Но и здесь были явные признаки новых веяний, особенно в Праге, где оппозиция, подавляемая десятилетиями, сформировалась заново вокруг писателя Вацлава Гавела. Однако, несмотря на события в Польше и Венгрии, ситуация в Восточно-Центральной Европе оставалась открытой. Оппозиция все еще не могла полностью доверять заверениям Москвы, что она не будет вмешиваться, тем более что никто не знал, как долго Горбачев и его министр иностранных дел Шеварднадзе смогут продержаться, преодолевая сопротивление военных и сторонников жесткой линии в КПСС. События, происходившие в это же время в Китае, ясно показали риски, существовавшие и в Восточно-Центральной Европе. В Китае с середины 1980‑х годов развивалось демократическое оппозиционное движение, которое имело множество сторонников, особенно среди студентов. С начала апреля 1989 года оппозиция организовала крупные массовые демонстрации на площади Тяньаньмэнь, которые привлекли значительное внимание мировой общественности во время визита Горбачева в Пекин в середине мая 1989 года. Затем Коммунистическая партия Китая послала войска, которые кроваво подавили демонстрации 4 июня; число погибших, вероятно, превысило 2000 человек, в том числе более ста солдат[10].

В ГДР, естественно, с большим вниманием следили за событиями в государствах Восточно-Центральной Европы. Движения за реформы в этих странах, как и в Советском Союзе, руководство СЕПГ по-прежнему жестко отвергало. В ответ на упреки Горбачева в том, что проблемы социализма не могут быть решены при «старой командно-административной системе», Хонеккер вызывающе заявил, что в ГДР единство экономической и социальной политики доказало свою эффективность в качестве основы социализма. Социальная политика вместо демократии оставалась линией руководства СЕПГ. Но в отличие от других стран Восточного блока, в ГДР само существование государства было неотделимо от социализма. Например, Венгрия или Польша, как подчеркнул в августе 1989 года ректор Берлинской академии общественных наук Райнхольд, существовали еще до социалистической трансформации, и поэтому их государственность не зависела от общественного строя. ГДР же была «мыслима только как антифашистская, социалистическая альтернатива ФРГ. Какое право на существование могла бы иметь капиталистическая ГДР наряду с капиталистической ФРГ? Никакого, конечно»[11].

Тем не менее для многих наблюдателей было удивительно, насколько открыто и однозначно руководство СЕПГ поддержало бойню на площади Тяньаньмэнь в Пекине. «Народно-освободительная армия Китая подавила контрреволюционный мятеж», – сообщила 5 июня газета «Нойес Дойчланд», а Народная палата прямо приветствовала действия китайского правительства, которому удалось после «жестоких, кровавых беспорядков, учиненных антиконституционными элементами <…> с помощью вооруженных сил восстановить порядок и безопасность»[12]. Для оппозиционного движения в ГДР это были явные тревожные сигналы, поскольку комментарии к событиям в Пекине в СМИ заставили их опасаться, «что правительство ГДР может применить вооруженную силу в случае демонстраций»[13].

Дестабилизация режима СЕПГ в течение лета 1989 года первоначально была вызвана не массовыми митингами и демонстрациями, а ростом эмиграции и бегства из страны. Отправной точкой здесь стала Венгрия, которая после демонтажа пограничных барьеров в мае уже не проводила пограничный контроль так тщательно, как раньше. По мере распространения информации все больше и больше граждан ГДР приезжали летом в Венгрию в качестве туристов, чтобы найти способ перебраться оттуда на Запад. 19 августа 661 гражданин ГДР бежал через границу в Австрию, за ними последовали другие. Новость об этих событиях быстро распространилась через СМИ и в ГДР, так что поток высточных немцев в Венгрию продолжал расти, и венгерскому правительству даже пришлось создать лагеря для беженцев на несколько тысяч человек. Однако теперь пересечению границы венгерские пограничные войска препятствовали. В результате многочисленные граждане ГДР бежали в посольства ФРГ в Будапеште и Праге, а также в Постоянное представительство в Восточном Берлине.

До этого момента боннское правительство с сочувствием и сдержанностью следило за событиями, разворачивавшимися в Восточно-Центральной Европе и ГДР. Однако теперь оно взяло инициативу в свои руки и на сверхсекретной встрече в Бонне 25 августа 1989 года договорилось с правительством ВНР об открытии венгерско-австрийской границы для беженцев из ГДР. Взамен Венгрии была предоставлена гарантия на кредит в размере миллиарда марок, в котором страна остро нуждалась ввиду своих экономических проблем. Фактически границы были открыты для граждан ГДР 11 сентября, и в течение последующих трех недель почти 30 тысяч человек бежали через Венгрию на Запад. Об этом развитии событий тоже каждый вечер сообщало западное телевидение, чем подчеркивалось бессилие берлинского правительства, которое ничего не могло поделать с этим исходом и не получало поддержки от Советского Союза. Министр иностранных дел ГДР с горечью спрашивал в Москве, для чего, собственно, существует организация Варшавского договора, если в такой ситуации она не помогла[14].

Еще более сложной для руководства СЕПГ была проблема с теми гражданами ГДР, которые бежали в посольства ФРГ. В Праге почти 4000 человек заполнили и переполнили территорию посольства, и прошло несколько дней, прежде чем после длительных переговоров министр иностранных дел Геншер смог под громогласные торжествующие возгласы собравшихся объявить о том, что их выезд в ФРГ согласован. Все это происходило не в тумане дезинформации, как на протяжении десятилетий до того, а перед работающими камерами западных телекомпаний, которые транслировали эти кадры на весь мир.

В конце лета 1989 года руководство СЕПГ оказалось в сложной, почти безнадежной ситуации. Из-за краха социалистических режимов в соседних государствах пришлось закрыть границы, чтобы остановить поток беженцев, что еще больше усилило недовольство внутри страны. Реформы, подобные польским или венгерским, поставили бы под вопрос сам смысл существования не только режима СЕПГ, но и ГДР как государства – в этом Хонеккер и его окружение были убеждены. С другой стороны, в случае применения насилия, как в Китае, правительство ГДР могло бы впоследствии стабилизировать свою власть только в качестве военной диктатуры и только при поддержке Советской армии. Однако это привело бы к прекращению финансовой помощи со стороны ФРГ, которая одна обеспечивала экономическое выживание ГДР. При таком выборе вариантов руководство СЕПГ не могло принять решение; оно выглядело парализованным и дезориентированным.

ГЕРМАНСКАЯ ОСЕНЬ

Понедельничные демонстрации в Лейпциге приобрели теперь особое значение. В демонстрации 11 сентября приняли участие около 2 тысяч человек. Полиция и государственная безопасность вмешались и произвели многочисленные аресты. Но даже это уже не оказывало устрашающего эффекта, а способствовало дальнейшей мобилизации. Через две недели в понедельничной демонстрации приняли участие более 5 тысяч человек, а 2 октября – 20 тысяч. Изменились и лозунги. «Мы – народ», – кричали демонстранты: это было направлено против СЕПГ, которая постоянно представляла себя представительницей интересов «народных масс». «Мы останемся здесь!» – кричали они; это было направлено против движения беженцев. Не уезжать на Запад, а менять ситуацию в ГДР – такова была руководящая идея гражданского движения. Другой лозунг – «Никакого насилия! Никакого нового Китая!» – давал понять, в чем заключался самый большой страх демонстрантов. Фактически государственная власть также была готова к насильственному подавлению демонстраций. Уже были созданы лагеря для интернированных с местами для более чем 8 тысяч человек. Однако 2 октября не произошло ничего, кроме применения дубинок и ареста некоторых демонстрантов. Пока руководство СЕПГ стояло в стороне и наблюдало за развитием событий, а партийная газета называла беженцев «провокаторами» и «хулиганами», которых не стоит жалеть, сформировалась оппозиция. Новые группы, такие как «Новый форум», «Демократия сейчас», «Демократический старт» и Социал-демократическая партия ГДР (СДП), основанная протестантскими пасторами Гутцайтом и Меккелем, появились на публике и приобрели популярность, хотя их политические цели еще не выходили далеко за рамки требований свободы поездок за границу, демократии и прекращения правления СЕПГ. 4 октября они опубликовали совместную декларацию, призывавшую граждан «преобразовать государство и общество демократическим путем». Для этого под контролем ООН должны были быть проведены выборы, на которых оппозиционные группы хотели объединиться в избирательный блок[15].

Время для этой декларации было выбрано удачно, поскольку с 5 по 7 октября должны были состояться торжества по случаю 40-летия основания ГДР, которые тщательно готовились более года. В то время как руководство партии и государства праздновало во Дворце Республики с лидерами социалистического мира юбилей, а Горбачев там увещевал правительство ГДР поддержать политику преобразований, чтобы «не упустить момент»[16], несколько сотен человек на Александерплац скандировали «Горби, помоги!». Полицейские оттеснили и избили их – и это тоже произошло перед камерами западного телевидения, которое транслировало события в прямом эфире.

Однако настоящая кульминация ожидалась в следующий понедельник в Лейпциге, где распространились слухи о том, что руководство партии планирует жестокое подавление протестов граждан. Некоторые из известных и уважаемых в городе деятелей, включая Курта Мазура – руководителя оркестра Гевандхауса, – сумели убедить трех региональных секретарей СЕПГ в опасности сложившейся ситуации. Вместе они составили призыв к мирному диалогу, который также был зачитан по радио. Что еще более важно, советский посол в Восточном Берлине призвал власти ГДР не допустить кровопролития. Кроме того, Западная группа советских войск получила приказ ни при каких обстоятельствах не вмешиваться в события, происходящие в Лейпциге. В результате противостояние, которого опасались и которое, вероятно, готовили власти, не состоялось. Более 50 тысяч человек вышли на демонстрацию, но полиция и заводские дружины уклонились от насильственной конфронтации.

Это стало поворотным моментом: без одобрения Москвы СЕПГ, очевидно, не хотела и не могла подавлять протесты граждан силой. Оппозиционное движение взяло верх. Теперь процесс дестабилизации ускорился[17]. В последующие дни и недели манифестации против режима СЕПГ прошли по всей стране, более чем в 200 местах. Только в Лейпциге 16 октября на демонстрации вышли 120 тысяч человек, 23 октября – 250 тысяч, 30 октября – 300 тысяч. В это же время руководство СЕПГ начало самоликвидироваться. 17 октября Хонеккер был вынужден уйти в отставку, и его заменил Эгон Кренц, который давно рассматривался в качестве преемника. Кренц не был реформатором. Как человек, ответственный за фальсификации на местных выборах, который также публично демонстрировал свою симпатию к подавлению оппозиционного движения в Китае, он, конечно, не выступал за новое начало. И все же уход Хонеккера показал, что руководство СЕПГ начало осознавать масштабы кризиса. Однако еще большим шоком для членов Политбюро стало безжалостное раскрытие реальной экономической ситуации в ГДР, о которой они, очевидно, были осведомлены лишь частично. «Одно только прекращение выплаты долга, – доложил 30 октября руководитель отдела планирования Шюрер, – потребовало бы снижения уровня жизни в 1990 году на 25–30 процентов и сделало бы ГДР неуправляемой»[18]. Теперь все больше членов старой правящей группы заменялись другими, многие ушли в отставку. Время СЕПГ было на исходе.

Тем не менее Кренц попытался вернуть себе политические бразды правления. 4 ноября власти разрешили провести в Берлине большую демонстрацию, организованную писателями и актерами, на которой, помимо представителей оппозиции, выступили видные деятели, до того момента близкие к режиму, и даже представители СЕПГ – в том числе Маркус Вольф, многолетний руководитель иностранного шпионажа ГДР, и член Политбюро Гюнтер Шабовски. Хотя их речи заглушались свистом 500 тысяч участников, этот митинг, который транслировался в прямом эфире по телевидению ГДР, ознаменовал изменение стратегии СЕПГ: после замены старого руководства необходимо было искать возможность союза с частью оппозиции, чтобы сохранить существование социалистической ГДР в условиях реформированного государственного строя.

Для этого, прежде всего, необходимо было решить проблему эмиграции. После того как требование получения визы для поездки в ЧССР, введенное незадолго до этого, было вновь отменено, в начале ноября десятки тысяч граждан ГДР снова устремились на Запад через Чехословакию. Новый закон о выезде, представленный Кренцем, встретил яростное неприятие и еще больше накалил обстановку. В результате на полях заседания ЦК СЕПГ 9 ноября, где прежде всего обсуждались экономические проблемы, был одобрен и пересмотренный закон о выезде из страны, который пресс-секретарь партии Шабовски – очевидно, неподготовленный и не знавший всех тонкостей и деталей – ранним вечером представил мировой прессе, ожидавшей новостей о заседании ЦК. Согласно новому закону, отныне можно было подавать заявления на частные поездки за границу без указания веских причин, и постоянный выезд в будущем должен был быть возможен без лишних проволочек и утверждаться в короткие сроки. Однако в обоих случаях по-прежнему требовалось письменное заявление. Несколько сбивчивый рассказ Шабовского можно было истолковать в том смысле, что отъезд теперь стал возможен сразу и без формальностей – и именно так западная пресса его высказывания и представила. В частности, в вечерних новостях канала ARD, которые многие в ГДР смотрели, было объявлено: «ГДР открывает свои границы», после чего все больше и больше людей начало сходиться к пограничным переходам Восточного Берлина, требуя немедленно открыть границу. Около 10 часов вечера напор масс стал настолько сильным, что пограничники, следуя ставшей потом знаменитой команде «Затопляем!», в самом деле открыли проходы в Западный Берлин. Затем последовала та пьянящая ночь воссоединения, окрашенная удивлением, неверием, восторгом и счастьем, которая, безусловно, является одним из положительных кульминационных моментов немецкой истории в ХX веке. Радость по поводу падения Стены охватила не только немцев. Почти во всем мире открытие границы в Берлине приветствовали восторженно как символ свободы и ненасильственного свержения диктатуры. Но одновременно начались и дискуссии о том, что будет дальше. Было ли это лишь концом диктатуры СЕПГ или прелюдией к объединению двух германских государств? И что это означало для международной констелляции, для Европы и отношений между великими державами? На следующий же день после открытия Стены Горбачев направил личное послание канцлеру Колю, в котором косвенно подверг резкой критике правительство ФРГ: «Лозунги непримиримости и нетерпимости в отношении реальности существования двух суверенных германских государств преследуют лишь цель дестабилизации ситуации в ГДР». Никто не имеет права сейчас «разжигать эмоции и страсти», иначе «может возникнуть хаотическая ситуация, последствия которой будут непредсказуемы»[19]. Американский президент Буш также попросил Коля «воздержаться от громкой риторики»: следует также «воздержаться от разговоров о воссоединении или графике сноса Стены» и «избежать непредсказуемой реакции в ГДР или Советском Союзе»[20].

Еще большее беспокойство выказывали главы правительств Европейского сообщества, которых президент Франции Миттеран пригласил на специальный саммит в Париж 18 ноября. Премьер-министр Великобритании Тэтчер наиболее четко выразила свои сомнения, настаивая на сохранении статус-кво. Вопрос о границах, включая внутригерманскую границу, не стоял на повестке дня. Но даже среди других представителей европейских государств, например Нидерландов или Италии, говорил позже Коль, «невозможно было не заметить, что недоверие к нам, немцам, вернулось». «Теперь немцы снова говорят о единстве, теперь они больше не заинтересованы в Европе, – говорили они <…> Старые опасения, что Германия становится слишком сильной, снова появились»[21].

В ГДР после 9 ноября ничего не изменилось. Кренц подал в отставку, как и многие другие функционеры СЕПГ. Вместо Кренца главой правительства был назначен Ханс Модров, считавшийся реформатором. Но авторитет руководства СЕПГ падал, распространялись сообщения о махинациях госбезопасности и размерах долга. В то же время продолжалась волна эмиграции; с ноября по конец января ГДР покинули более 300 тысяч граждан. В этой ситуации 28 ноября канцлер Коль представил в бундестаге свои «Десять пунктов» – концепцию, которая должна была обеспечить четкую перспективу, но в то же время развеять опасения за рубежом и приглушить завышенные ожидания в обеих Германиях. В своем проекте Коль увязал масштабную помощь, запрашиваемую правительством ГДР, с обязательным условием коренного изменения политической и экономической системы страны. В то же время он описал путь к договорному сосуществованию с целью развития «конфедеративных структур между двумя государствами в Германии», под которыми он подразумевал «федеративный строй в Германии»[22]. Однако процесс объединения двух немецких государств, обрисованный таким образом, должен был быть встроен в процесс международной интеграции, как в Европе, так и за ее пределами. «Самоопределение» было здесь основной концепцией: немцы, как и другие народы, должны были иметь право решать свою судьбу. Таким образом, Коль взял на вооружение категорию международного права и избежал раздражающей лексики «воссоединения». Никто не мог на публике всерьез отрицать право немцев на самоопределение, тем более что Коль подчеркивал, что главной целью федерального правительства было прежде всего создание таких условий, при которых граждане ГДР могли бы свободно решать свою судьбу. Этой речью Коль вернул вопрос объединения Германии в политическую повестку дня и сделался хозяином положения. Текст речи заранее был направлен только американскому президенту; ни СССР, ни европейские союзники, ни даже министр иностранных дел ФРГ Геншер не были ознакомлены с ним. Однако первые международные реакции на речь Коля оказались весьма тревожными. Хотя правительство США в принципе поддержало предложения, высказанные в ней, в ответ оно сформулировало четыре принципа, на основании которых поддержало бы объединение двух германских государств: во-первых, принцип самоопределения действует, но это должно быть самоопределение с действительно непредрешенным результатом; во-вторых, воссоединенная Германия должна будет входить в Европейское сообщество и НАТО. В-третьих, процесс должен быть постепенным и мирным. В-четвертых, должна соблюдаться нерушимость границ[23]. Таким образом, США вроде бы одобрили перспективу германского единства, но при этом возникало впечатление, что на самом деле эти четыре принципа делали любое объединение вопросом отдаленного будущего. Как мог бы Советский Союз согласиться отдать НАТО ГДР – самый зримый символ его победы во Второй мировой войне, тем более если на территории этой страны находилось более 300 тысяч советских солдат?

Реакция Москвы на «Десять пунктов» Коля была резко негативной. Разгневанный Горбачев заявил спешно прилетевшему в Москву министру иностранных дел ФРГ Геншеру: Коль выставил ультиматум, это диктат. «Немцы должны помнить, к чему привела в прошлом политика, лишенная смысла и разума». Независимость ГДР нерушима, а Коль относится к гражданам ГДР так, как будто они его подданные, сказал советский генсек. «Сегодня он так ведет себя по отношению к ГДР, а завтра, может быть, к Польше, Чехословакии, а затем к Австрии». И чтобы усилить историческую параллель, на которую намекал Горбачев, министр иностранных дел Шеварднадзе заявил: «Даже Гитлер не позволил бы себе такого»[24]. Советские руководители опасались, что воссоединение Германии закрепит утрату их страной статуса мировой державы и пошатнет позиции Горбачева. В тот день, когда Германия объединится, сказал Горбачев Миттерану, «мое место займет какой-нибудь маршал Советского Союза»[25].

В действительности, однако, советское правительство не имело четкой концепции германской политики. С одной стороны, отказ от воссоединения Германии в определенной степени противоречил неоднократно провозглашавшемуся Горбачевым постулату о праве государств определять свою судьбу. С другой стороны, отказ от ГДР был несовместим с советскими представлениями о великой державе. Между согласием и отказом, однако, существовал широкий спектр вариантов, учитывающих политику безопасности или экономические интересы Советского Союза. Но на самом деле советское правительство в последующие недели не выработало четкой программы действий, а действовало нерешительно и неопределенно. Отчасти это было связано с разногласиями в его среде, но также и с тем, что проблемы с советской экономикой, со снабжением населения продовольствием и потребительскими товарами и с сепаратистскими движениями поглощали почти все силы в Кремле и поэтому мало внимания уделялось развитию событий в союзных государствах.

Реакция большинства западноевропейских правительств на план Коля из десяти пунктов была столь же негативной. С точки зрения Маргарет Тэтчер, объединение Германии открыло бы ящик Пандоры: все знакомые по курсу истории проблемы со слишком сильной и могущественной Германией грозили возникнуть вновь. Франсуа Миттеран тоже следил за развитием событий с большим беспокойством. Словно бы стремясь проверить свои опасения, он 20 декабря отправился в Восточный Берлин, став первым французским президентом, прибывшим с визитом в ГДР. Однако этот визит лишь показал ему степень политического распада руководства СЕПГ.

Главы западноевропейских правительств так критически отреагировали на «Десять пунктов» Коля, потому что в них не было уточняющего пассажа о западной границе Польши. Позиция правительства Германии заключалась в том, что, согласно Конституции, только общегерманский парламент может объявить об окончательном отказе Германии от бывших восточных территорий. Это было так, но эта юридическая привязка не должна была помешать канцлеру сделать четкое «волеизъявление». На самом деле, однако, здесь сыграл свою роль учет очень сильных связей ХДС/ХСС с организациями изгнанных, а также расчет сделать такое заявление Польше на переговорах только в обмен на соответствующие встречные действия – например, по вопросу о выплате репараций. Однако, поскольку «границы 1937 года» неоднократно упоминались в партии и за ее пределами в предыдущие месяцы, правительство Германии встретилось с большим недоверием как на европейских встречах на высшем уровне, так и на других форумах.

В ФРГ события 9 ноября и «Десять пунктов» Коля тоже неожиданно вернули германский вопрос на повестку дня. Несомненно, идея единой германской нации, включающей немцев ФРГ и ГДР, все еще была широко распространена и популярна, особенно среди консерваторов и людей старшего поколения. В молодых поколениях и в левых кругах чувство единства нации постепенно начало ослабевать после строительства Берлинской стены и благодаря политике разрядки, начавшейся в конце 1960‑х годов. День 17 июня, который в 1963 году был установлен в качестве германского национального праздника, когда полагалось говорить о приверженности идее единства нации, вскоре превратился в ни к чему не обязывающее протокольное мероприятие. По мере того как Западная Германия превращалась в одно из самых процветающих государств Европы и благодаря процессам демократизации и либерализации постепенно стала западным обществом, у ее населения постепенно сформировалось и отдельное, западногерманское самосознание. Традиционные представления о том, какие типические черты объединяют всех немцев, и осознание исторического и культурного сходства с ГДР утратили свою формирующую силу. Идентификация с ФРГ, как впервые заявил в начале 1970‑х годов гейдельбергский политолог Дольф Штернбергер, а затем многие после него, должна была развиваться у западных немцев прежде всего через согласие с принципами либерально-демократического общественно-экономического строя, то есть как конституционный патриотизм, а не национальный[26]. Историк из Бохума Ханс Моммзен пошел еще дальше. В ФРГ, писал он в 1981 году, отдельное национальное самосознание постепенно формировалось с 1960‑х годов, в то время как в ГДР еще довольно сильны паннациональные настроения; но в той мере, в какой модернизационные процессы, уже происходившие в ФРГ, будут охватывать и ГДР, там также будет расти национально окрашенное, но отдельное, восточногерманское государственное самосознание. По мнению Моммзена, германское национальное государство было лишь кратким эпизодом в истории Германии, и отнюдь не счастливым, поэтому наличие более чем одного немецкого государства в настоящем не является историческим исключением и следует ожидать, что, как и в случае Австрии, оба германских государства будут развивать собственное национальное самосознание, и в то же время поверх границ национальных государств возникнут «культурно-национальные солидарности»[27].

Позиция Моммзена была далеко не единичным мнением в западногерманском леволиберальном лагере. Это соответствовало широко обсуждаемой идее германской «культурной нации», которая больше не нуждалась бы в единстве национального государства. Однако в 1973 году Федеральный конституционный суд еще раз напомнил всем федеральным правительствам, что, согласно преамбуле Конституции, национальное единство должно пониматься как единство государства[28]. Тем не менее в 1980‑х годах западные немцы продолжали отходить от идеи единой германской нации. Хотя три четверти опрошенных высказались за воссоединение Германии в принципе, только девять процентов предположили, что они лично доживут до него. В 1986–1987 годах треть всех респондентов – и половина из тех, кто был моложе 30 лет, – рассматривали ГДР как иностранное государство[29].

Со своей стороны, ГДР с самого своего основания по указанию Советского Союза придерживалась идеи национального объединения в антизападной ее трактовке. Однако не позднее конца 1960‑х годов СЕПГ отказалась от идеи единой нации и стала пропагандировать Германскую Демократическую Республику как независимое социалистическое государство. Капиталистическая нация в ФРГ и социалистическая нация в ГДР имеют общее прошлое, гласила официальная идеология, но социальные, культурные и политические ориентации двух обществ настолько разошлись, что говорить об одной нации уже нельзя. На практике, однако, этот социалистический постулат о национальном государстве так никогда и не удалось насадить в умы всех восточных немцев.

Придя к власти в Бонне, канцлер Коль продолжил «восточную политику» (Ostpolitik) своих предшественников и искал прагматичный компромисс с ГДР, но никогда не отказывался от притязаний на единство Германии в соответствии с традициями своей партии. Своим ответом Хонеккеру во время его визита в ФРГ в 1987 году Коль, как уже говорилось, довел эту базовую установку до сведения общественности и населения ГДР. Однако при ближайшем рассмотрении можно было заметить явные трещины в этой, казалось бы, твердой позиции ХДС/ХСС. В то время как правое крыло партии и, в частности, союзы изгнанных настаивали на воссоединении в границах 1937 года, что подразумевало претензии на территории на Востоке, которые с 1945 года стали польскими и советскими, большинство в ХДС/ХСС предполагало «малое» воссоединение двух германских государств, но и его многие христианско-демократические политики считали далекой утопией. Тем не менее с «Десятью пунктами» Коля у партии появилась четкая линия по вновь открытому германскому вопросу, что явно отличало ее от других партий.

В СДПГ мнения по этому вопросу разделились. Хотя Вилли Брандт и называл требование «воссоединения» той «ложью, которой живет ФРГ», после событий 1989 года бывший канцлер, по-прежнему пользовавшийся большим уважением, публично и вполне недвусмысленно заявил о своей поддержке единства нации[30]. Парламентская фракция СДПГ отреагировала на «Десять пунктов» Коля аналогичным образом и открыто аплодировала канцлеру.

Оскар Лафонтен, премьер-министр земли Саар, который, будучи кандидатом от СДПГ на пост канцлера, имел хорошие шансы победить на выборах в бундестаг в 1990 году, считал объединение Германии анахронизмом. Он считал национальное государство в целом, и особенно германское национальное государство, исторически устаревшим. «Вопрос о воссоединении для нас решен, – заявил Лафонтен через две недели после 9 ноября. – СДПГ выступает за европейское объединение <…> Национальное государство старого образца все больше утрачивает свое значение». Лафонтен не принял и тот контраргумент, что массовая эмиграция восточных немцев на Запад означала воссоединение снизу. Для того чтобы замедлить волну эмиграции, возможно, придется изменить действующий закон о гражданстве, дабы граждане ГДР, прибывающие в ФРГ, не могли получить доступ к западногерманским социальным льготам, сказал он. Главной целью в его понимании было создание равных условий жизни на Востоке и Западе, а не национальное объединение. Однако эта позиция вызвала жаркие споры в СДПГ, и в последующие недели сторонники объединения одержали верх над Лафонтеном. Разногласия в СДПГ, безусловно, отражали состояние западногерманского общественного мнения в целом[31].

Неприятие объединения было еще более явным среди «Зеленых», ведь они в течение многих лет поддерживали тесный контакт с гражданскими движениями в ГДР, Польше и ЧССР и теперь выступали против попыток переосмыслить демократическое движение в Восточной Германии как движение за воссоединение. «То, что появляется в ГДР, – заявила депутат бундестага Антье Фольмер, – это первая демократия на германской земле, завоеванная самостоятельно, которую не принесли нам ни война, ни державы-победители». Однако позиция федерального правительства, говорящего о «победе западных ценностей», отражает «новый, западногерманский национализм, западногерманский шовинизм процветания». Его носители полагают, «что основным мотивом стремления восточных немцев к свободе является желание подключиться к западным телесетям и бесплатно ездить по германским автобанам». Однако, по словам Фольмер, разговоры о воссоединении сегодня «исторически устарели как никогда». ГДР больше не является тем тоталитарным режимом, отказывать которому в признании было необходимо уже хотя бы потому, что он лишил свое население основных прав. Теперь в стране существует независимое «реформаторское движение, которое яростно настаивает на своей воле, своей самостоятельности и своей истории <…> Теперь, в этой ситуации, говорить о воссоединении – значит постулировать и предполагать провал движения за реформы»[32].

Эта позиция «Зеленых» совпадала с позицией большинства оппозиционных групп в ГДР. До весны 1990 года они однозначно отвергали воссоединение. Новый форум, например, заявил: «Для нас воссоединение не является проблемой, поскольку мы исходим из двухгосударственной природы Германии и не стремимся к установлению капиталистического общественного строя. Мы хотим перемен в ГДР»[33]. А Маркус Меккель заявил при основании Социал-демократической партии ГДР в октябре 1989 года: «С учетом европейской констелляции, сложившейся после 1945 года, разговоры о воссоединении крайне непродуктивны и в основном ориентированы на прошлое». Если движение за реформы будет успешным, сказала Антье Фольмер в бундестаге, то ГДР останется независимой и будет искать свой собственный путь – такова была перспектива, намеченная как «Зелеными», так и оппозиционными группами ГДР. Но реплика одного депутата от ХДС в бундестаге указала на фундаментальную проблему, заложенную в этой позиции: «Дайте людям самим решать!»[34]

ДЕМОС И ЭТНОС

Перемены стали заметны уже на демонстрации в Лейпциге в понедельник 13 ноября. Впервые на транспарантах можно было прочитать «Воссоединение!». Можно было увидеть германские флаги без молота и циркуля, а скандирующие выкрикивали «Германия – единая отчизна!» – слова из государственного гимна ГДР, который из‑за этой строки больше не разрешалось публично петь. С каждой неделей протестующие все меньше требовали реформирования ГДР и все больше – единства Германии. После визита Гельмута Коля в Дрезден 19 декабря эти тенденции превратились в массовое движение. Выступая на площади перед церковью Фрауэнкирхе перед десятками тысяч граждан, приветствовавших его бесчисленными германскими флагами, Коль говорил о заслугах гражданского движения ГДР и о будущем немцев. Здесь нужно действовать с умом и с чувством меры и не создавать завышенные ожидания, объяснил Коль. «Однако моей целью остается – когда исторический момент это позволит – единство нашей нации»[35].

Энтузиазм масс после этих слов был настолько необычайным, что никто не мог сомневаться в том, о чем идет речь: «Самоопределение» означало воссоединение, это было очевидно. Революция в Восточно-Центральной Европе продолжала расширяться. Коммунистический режим в ЧССР был тоже свергнут, 29 декабря президентом Чехословакии был избран Вацлав Гавел. В Болгарии глава партии и правительства Живков потерял власть. В Румынии в рождественские дни произошли кровавые столкновения, в ходе которых военные расстреляли главу государства Чаушеску и его жену. В течение нескольких месяцев коммунистические диктатуры в Восточно-Центральной Европе были сметены и заменены демократическими правительствами различного происхождения. Этот европейский контекст придал дополнительную легитимность и импульс событиям в ГДР. Стремление к единству Германии стало частью общеевропейского массового движения за свободу и демократию. События в Германии приобрели значение, выходящее за рамки страны. Отдельное, исключительно германское движение за единство, вероятно, не встретило бы одобрения в Европе[36].

А разваливающаяся СЕПГ теперь пыталась удержаться у власти путем переговоров с оппозицией за круглым столом, но ее бастионы рушились все быстрее и быстрее. Самым ярким признаком этого стал штурм штаб-квартиры Министерства государственной безопасности 15 января демонстрантами. Массы представителей гражданского движения разгромили здание Штази – это было выражение той бессильной ярости, которая копилась десятилетиями против этого страшного штаба слежки и террора, насчитывавшего более ста тысяч сотрудников.

Круглый стол был прежде всего явлением, характерным для фазы перехода от старого порядка к новому. А поскольку в те времена все менялось почти с бешеной скоростью, это явление вскоре стало восприниматься как анахронизм. Следует признать, что в начале января в правительство Модрова вошли даже представители гражданского движения. Но для проведения далеко идущих реформ, и особенно для разработки новой конституции ГДР, не хватало не только власти и ресурсов, но также легитимности и времени. На круглом столе доминировала идея медленного процесса демократизации ГДР и гармонизации условий жизни – возможно, растянутого на годы. Как минимум три фактора говорили против этой концепции: во-первых, массовое движение населения ГДР теперь ясно и все громче заявляло о своем стремлении к скорейшему воссоединению. Во-вторых, оппозиционные группы с их идеями реформированной ГДР, в которой, возможно, будет опробована новая, демократическая версия социализма, быстро теряли поддержку. Лозунгом, доминировавшим на демонстрациях, теперь уже было не «Мы – народ», а «Мы – один народ», и этот переход от республиканского к национальному содержанию термина «народ», от демоса к этносу, отражал происходящее изменение. Кроме того, после Рождества масштабы экономического бедствия в ГДР стали еще более очевидными. В кратчайшие сроки западная марка стала предпочтительным платежным средством в стране, восточноевропейские рынки сбыта экспортной продукции рухнули, а предприятия ГДР выглядели по сравнению с западногерманскими компаниями как реликты ушедшей эпохи. Республика срочно нуждалась в широкомасштабной финансовой помощи, однако боннское правительство не было готово брать на себя далеко идущие кредитные обязательства без обязательства Берлина осуществить фундаментальные политические изменения. Кроме того, число людей, переезжавших в ФРГ, росло с каждым днем, и в основном это были молодые люди и высококвалифицированные специалисты, такие как инженеры или врачи, которые без проблем находили работу в Западной Германии.

Третьим фактором ускорения стала нестабильная ситуация в Советском Союзе. Появлялось все больше признаков того, что Горбачев, возможно, не сможет долго продержаться у власти. Новое руководство страны, придерживающееся старых взглядов, или тем более военная диктатура похоронили бы всякие надежды на единую Германию. Это, несомненно, говорило в пользу того, чтобы форсировать усилия по объединению. В то же время, однако, именно они и могли поставить под угрозу положение Горбачева и ускорить его падение. Политикам в Бонне нужно было лавировать между этими двумя опасностями, и при этом все понимали, что широко обсуждаемое «окно возможностей», вероятно, открылось лишь на очень короткое время. Таким образом, давление времени стало доминирующим фактором, хотя зачастую невозможно различить, оказывало ли давление время на правительства или же правительства в Бонне и Вашингтоне сами создавали искусственный цейтнот, чтобы ускорить развитие событий.

Два знаковых решения теперь определяли ход событий в двух германских государствах: назначение выборов в ГДР на 18 марта и объявление об экономическом и валютном союзе. Подготовка к выборам за очень короткое время изменила, прежде всего, структуру партийного спектра. Старые партии ГДР – христианские демократы и либералы – были быстро объединены с западногерманскими материнскими партиями после замены некоторых ведущих фигур, а недавно основанная социал-демократическая партия объединилась с западной СДПГ. В целом ожидалась победа социал-демократов, поскольку они не были обременены прошлым и всегда имели свои оплоты в старых центрах рабочего движения – в Саксонии-Анхальте, Саксонии и Берлине. Однако то было давно; последние свободные выборы прошли в этих краях в 1932 году. Положение групп по защите гражданских прав было более сложным. Они объединились в альянс «Bündnis 90», в то время как у «Зеленых» в ГДР почти не было последователей, достойных упоминания.

Тем временем СЕПГ находилась в состоянии явного распада, пока группа вокруг молодого юриста Грегора Гизи, ранее принадлежавшая к внутрипартийной оппозиции, 4 февраля 1990 года не пересоздала эту партию заново – под названием «Партия демократического социализма». Большинство коммунистических партий в распадающемся Восточном блоке действовали аналогичным образом, сохраняя таким образом не только основную массу членов, но и партийное имущество. Эта идея также сыграла важную роль в преобразовании СЕПГ в ПДС.

Решение федерального правительства стремиться к скорейшей унификации экономики и валюты было рискованным предприятием, и оно встретило резкую критику со стороны большинства экономистов ФРГ. Они отметили, что в европейском контексте, вопреки всем требованиям быстрого создания валютного союза в рамках Европейского сообщества, правительство Германии всегда подчеркивало, что такой переход должен осуществляться постепенно и только после выполнения политических предпосылок. Это же, подчеркивали экономисты, относится и к валютному союзу двух Германий: сначала должны быть созданы политические предпосылки для того, чтобы восточногерманскую экономику можно было последовательно перевести из условий государственного планирования в условия свободного рынка. Единая валюта сможет появиться только в конце этого процесса трансформации, в качестве его, так сказать, «венца». «Валютный союз, который не происходит одновременно с фундаментальной перестройкой экономической системы в ГДР, просто несет расходы, не ставя экономические перспективы народа на устойчивую, лучшую основу», – подчеркнул Совет экономических экспертов, обращаясь к федеральному правительству. Быстрый или тем более резкий переход к рыночной экономике и западной марке создал бы ложное впечатление, что достаточно сменить валюту, и этим будут сразу обеспечены те же условия жизни, что на Западе. При этом, как известно, эти условия были основаны на производительности национальной экономики, которая, согласно имеющимся данным, в ГДР составляла не сорок процентов, как предполагалось, а всего лишь двадцать процентов от производительности в Западной Германии. Поэтому даже примерно равная заработная плата возможна только при условии огромных финансовых трансфертов. Более того, объединение в один момент поставило бы экономику ГДР перед лицом западной конкуренции, что привело бы к ее банкротству в течение очень короткого времени[37].

Эти аргументы не были взяты из воздуха – почти все предсказания, сделанные здесь, на самом деле оказались верными. Однако эта позиция также несла в себе и значительные риски. Ведь было несомненно, что потребуются годы, чтобы экономика Восточной Германии достигла примерно уровня Западной Германии. Но в стране с двумя экономическими зонами такого разного уровня можно было уверенно предсказать, что люди – прежде всего те, кто обладает лучшей квалификацией, – из бедной восточной части устремятся в богатую западную, где они зарабатывали бы примерно в пять раз больше, – если, конечно, их свобода передвижения не будет ограничена. Но это противоречило бы Конституции, а политические издержки такого регулирования миграции были бы непредсказуемы. И даже если экономический и валютный союз будет реализован поэтапно, восточногерманская экономика в течение переходного периода потребует огромной финансовой помощи от ФРГ, которая, безусловно, будет не меньше, чем трансфертные платежи, которые понадобились бы в случае немедленного слияния.

Учитывая эти варианты, правительство ФРГ выбрало быстрый, а не постепенный переход ГДР к рыночной экономике и западногерманской валюте, приняв связанные с этим экономические риски. В конечном счете здесь возобладал примат политики: экономические соображения были подчинены главной политической цели – воссоединению. Более того, предложение экономического и валютного союза дало ХДС политический козырь, который оказался решающим на мартовских выборах: те, кто хотел западные марки и объединение, проголосовали за Гельмута Коля. Это отразилось и на результате, который опроверг все ранее возникшие ожидания. Христианские демократы набрали 48 процентов голосов, СДПГ получила только 21,9 процента, ПДС – 16,4 процента, а Свободные демократы во главе с министром иностранных дел Геншером, который пользовался большим уважением в ГДР, набрали 5,3 процента. Таким образом, эти выборы были, прежде всего, однозначным голосованием за воссоединение и западную демократию, и именно так они были восприняты в стране и во всем мире. Сторонники объединения получили около 75 процентов голосов, противники объединения – около 20. Гражданские оппозиционные группы, объединенные в «Bündnis 90», получили всего 2,9, а «Зеленые» – лишь 2 процента голосов. Хотя бывшая СЕПГ все же смогла привести на выборы свой основной электорат, результат для гражданского движения оказался катастрофическим. Хотя оно сыграло огромную роль в качестве авангарда оппозиции режиму СЕПГ, его идеи о будущем независимой, демократической, возможно, неосоциалистической ГДР встретили очевидное неприятие среди населения, равно как и постматериалистические политические идеи «Зеленых», которые и не могли встретить одобрения в обществе, где не хватало всего. Отто Шили, видный член партии «Зеленых» в бундестаге, который позже перешел в СДПГ, в те дни в одном телевизионном интервью ответил на вопрос о том, почему восточные немцы проголосовали за единство на выборах, положив на стол банан. Восточногерманская писательница Моника Марон критиковала такое отношение как «высокомерие сытого человека, которому отвратительны застольные манеры изголодавшихся»[38].

Несомненно, восточные немцы хотели единства, потому что ожидали от него гораздо большего, в том числе в материальном плане, и в более короткие сроки, чем от ГДР, которую нужно было реформировать. А как иначе? ГДР была экономически закончена, ее промышленность разрушена, инфраструктура уничтожена. В такой ситуации зачем было принимать решение о реформировании ГДР, если альтернативой было присоединение к ФРГ? Более того, позиция Шили игнорировала стремление к свободе, верховенству закона, свободе передвижения – стремление, которое накапливалось на протяжении сорока лет и было выражено на этих выборах так же сильно, как и стремление к единству. Желание лучшей жизни, будущего и процветания было не менее законным мотивом стремления к единству, чем желание политической свободы, тем более что западные немцы в 1950‑х и 1960‑х годах часто воспринимали западную демократию скорее как дополнение к экономическому чуду, чем как то, к чему нужно стремиться. Тем не менее сомнения в воссоединении были широко распространены на Западе, особенно среди молодого поколения. Писатель Патрик Зюскинд, родившийся в 1949 году, выразил их особенно точно и сильно в эссе в «Шпигеле» летом 1990 года: «Сорок лет твердо установленного, казавшегося незыблемо прочным европейского послевоенного порядка внезапно стали уплывать у нас из-под ног. Мы выросли в этом порядке. Других мы не знали. <…> Отношение к государству, в котором мы жили – а именно к ФРГ, – было сначала сдержанно-скептическим, затем бунтарским, потом прагматичным и, наконец, возможно, даже характеризовалось отстраненной симпатией. Это государство показало себя вовсе не временным, оно хорошо себя зарекомендовало, оно было либеральным, демократическим, правовым, практичным». Однако теперь ответ тем, кто спрашивает: «Германское единство? Почему? Зачем?», заключается в том, что альтернативы уже нет: «Поезд ушел». Учитывая скорость этого развития, Зюскинд чувствовал страх, «так же, как вы чувствуете страх, когда сидите в скоростном поезде, который мчится по небезопасному пути в неизвестный вам регион»[39].

Эссе Зюскинда привлекло большое внимание, как неодобрительное, так и одобрительное. Это, несомненно, отразило недоумение многих граждан Германии по поводу скорости событий и решений, тем более что их не спросили, хотят ли они единства и валютного союза и готовы ли они нести расходы, которые лягут преимущественно на них. Хотя опросы общественного мнения постоянно свидетельствовали о растущем одобрении процесса объединения, не было проведено ни референдума, ни объяснения ожидаемого бремени. Многие разделяли и опасения Зюскинда, что воссоединение приведет к откату в прошлое по всей Германии: граждане ГДР, как отмечалось, были социализированы в политически авторитарном духе, и в объединенном государстве демократические и культурные завоевания предыдущих лет, достигнутые в Западной Германии, также окажутся под угрозой, а то и будут свернуты. «Граждане ФРГ, – сказал, например, Юрген Хабермас после объявления об экономическом и валютном союзе, – выработали ненационалистическое самосознание и трезвый взгляд на то, какие денежные, потребительские выгоды вытекают из политического процесса для каждого человека», и этот постнациональный настрой будет поставлен на карту в случае воссоединения, равно как и мультикультурное общество, путь в Европу и достижения фундаментальной либерализации западногерманского общества за предыдущие двадцать лет[40]. Но имели ли западные немцы право игнорировать волю граждан ГДР к единству, после того как тем пришлось гораздо тяжелее переносить последствия войны? Уровень жизни в Западной Германии в 1989 году был примерно в четыре раза выше, чем в Восточной, и никто не может утверждать, что в этом было виновато население ГДР. Западные немцы к концу послевоенного периода оказались в выигрыше, а граждане ГДР – в проигрыше. Более того, как отмечал, например, историк Генрих Август Винклер, «у западных немцев не было моральной легитимности, чтобы осуждать национальную солидарность с немцами в ГДР». Для западных немцев односторонний выход из общей нации означал бы также, что они не хотят разделять общую ответственность за последствия войны. Это был сильный аргумент в такой стране, как Западная Германия, которая рассматривала свою критическую конфронтацию с нацистским прошлым как один из важнейших элементов своей идентичности и как доказательство своего демократического очищения[41].

ДИПЛОМАТИЯ НА ВЫСШЕМ УРОВНЕ

После выборов в марте 1990 года был достигнут внутриполитический прорыв к единству. В ГДР было сформировано правительство Большой коалиции во главе с восточногерманским политиком Лотаром де Мезьером, чьей самой главной и в конечном счете единственной задачей было создание правовых условий для воссоединения. Однако внешнеполитическая ситуация все еще оставалась неясной. Не позднее середины января 1990 года западноевропейские страны в принципе свыклись с идеей объединения Германии. Однако от Советского Союза по-прежнему ожидали, иногда более громко, иногда более тихо, что он наложит вето на воссоединение и, прежде всего, на вступление в НАТО всей Германии, которое США сделали предварительным условием для своего одобрения. Поворот СССР от неприятия идеи воссоединения Германии к согласию даже на ее вступление в НАТО произошел за период с января по июль 1990 года в ходе множества переговоров, конференций и соглашений. Это был не линейный процесс, а марафон переговоров, характеризующийся многочисленными противоречиями, уступками и отступлениями, который можно разделить на три этапа.

– В начале, в течение января 1990 года, произошел переход от неприятия советским руководством идеи объединенной Германии к ее принятию. Решающим фактором здесь стало растущее в окружении Горбачева, не в последнюю очередь после выступления Коля в Дрездене, впечатление, что объединение Германии неизбежно и что нужно скорее позаботиться о том, чтобы все же направить этот процесс и извлечь из него пользу. Горбачев был убежден, что Советскому Союзу, прежде всего экономически, было бы выгодно поддерживать хорошие отношения с ФРГ. Это следовало понимать совершенно буквально, поскольку, делая уступки в вопросе о единстве, Москва попросила ФРГ об обширных поставках продовольствия, на что Коль тут же с радостью согласился[42]. Связь между экономической поддержкой и политической уступкой была здесь совершенно очевидна, и правительство ФРГ осознавало, что эта связь может быть использована и в других вопросах. На встрече с Колем в Москве 10 февраля 1990 года Горбачев признал, что «между Советским Союзом, ФРГ и ГДР не было разногласий по поводу единства и права народа стремиться к этому единству и решать вопрос о его дальнейшем развитии <…>. Немцы в ФРГ и ГДР должны будут сами решить, по какому пути им идти»[43]. Потом Горбачев согласился и на предложение США провести необходимые переговоры о пути к единству Германии на конференции четырех держав-победителей с двумя германскими государствами, – это была встреча в формате, за которым быстро закрепилось название «два плюс четыре». Однако Кремль строго исключал возможность вступления объединенной Германии в НАТО.

– Затем, 24 и 25 февраля, во время визита Коля в США, американское и западногерманское правительства скоординировали свои дальнейшие действия. Здесь было достигнуто определенное разделение труда: США обещали повлиять на процесс «два плюс четыре» таким образом, чтобы исключить задержки и учесть интересы Германии. В ответ Германия приняла позицию США, согласно которой объединенная Германия должна быть членом НАТО. Здесь стал очевиден уже явно изменившийся баланс сил. Решено было учитывать, где возможно, интересы Советского Союза и дальнейшего существования правительства Горбачева, однако не позволять советской стороне оказывать слишком большое влияние. «К черту! – заявил Буш во время этой неформальной и необычно открытой беседы с Колем. – Мы взяли верх, а не они. Мы не можем позволить Советам превратить поражение в победу». Коль видел еще один момент: не исключено, заметил он Бушу, что «согласие Советов могло зависеть только от денег», поэтому необходимо оказать давление на Советский Союз, чтобы он сразу назвал «свою цену»[44].

Помимо вопроса о НАТО, на этой встрече администрация США также принципиально прояснила свою позицию по проблеме западной границы Польши. Упорный отказ Коля сделать окончательное заявление по этому поводу вызывал растущее раздражение среди союзников и привел к тому, что боннское правительство оказалось в значительной изоляции по этому вопросу. После долгих и очень противоречивых переговоров здесь, наконец, было достигнуто соглашение, согласно которому польские границы будут заранее определены на конференции «два плюс четыре» как предварительное обязательство по международному праву для объединенной Германии. В то же время оба германских парламента после выборов 18 марта должны были выпустить идентичную декларацию, согласно которой право поляков жить в нерушимых границах не будет подвергаться сомнению со стороны немцев ни сейчас, ни в будущем. После воссоединения это должно быть окончательно урегулировано соответствующим договором о границе с Польшей. Коль согласился на это, прекрасно понимая, что в его партии это решение будет нелегко провести. Ведь помимо пограничных вопросов свою роль играла и проблема репараций. После заключения Лондонского долгового соглашения вопрос о репарациях был отложен до заключения мирного договора. Однако, поскольку переговоры в формате «два плюс четыре», несомненно, будут носить характер обсуждения мирного договора, правительство Германии теперь прилагало все усилия, чтобы не выносить вопрос о репарациях на повестку дня, так как опасалось, что столкнется с непредсказуемыми требованиями. Польская сторона была особенно озабочена индивидуальной компенсацией гражданским подневольным работникам и узникам концлагерей. Канцлер Коль и его чиновники неоднократно отвечали на эти требования, указывая на то, что ФРГ уже выплатила более ста миллиардов германских марок в качестве компенсации. Коль скрыл тот факт, что эти выплаты были сделаны в основном в соответствии с положениями Федерального закона о компенсациях, который распространялся только на немцев; иностранные жертвы национал-социализма не имели права на компенсацию. В 1953 году было достигнуто соглашение о том, что их претензии когда-нибудь будут урегулированы в мирном договоре. Если бы переговоры «два плюс четыре» рассматривались как переговоры о заключении мирного договора, то германскому правительству фактически угрожали бы требования о компенсации в непредсказуемых масштабах. С оговоркой «признание границ в обмен на отказ от репараций» германскому правительству наконец-то удалось исключить вопрос о репарациях из уравнения. Вопрос о компенсации подневольным работникам, как было заранее оговорено, должен был решаться отдельно[45]. Этими соглашениями были установлены важнейшие ориентиры, которые и послужили основой для переговоров в формате «два плюс четыре», начавшихся в Бонне 5 мая.

– Изменение позиции Горбачева по вопросу о членстве объединенной Германии в НАТО произошло в период с марта по июнь 1990 года. Советское правительство рассматривало свое согласие на воссоединение Германии и переговоры в формате «два плюс четыре» как максимально возможную уступку, но категорически отвергло расширение НАТО до польской границы – по военно-политическим причинам, а также из соображений заботы о советском населении, которое восприняло бы расширение НАТО на территорию ГДР как признание поражения СССР в холодной войне. Однако весной 1990 года внутриполитический кризис в Советском Союзе достиг такой остроты, что эта позиция, наконец, начала ослабевать. Все экономические показатели – промышленное производство и инвестиции, а также производительность и внешняя торговля – демонстрировали спад. Проблемы во многих регионах теперь были даже с молоком и мясом; согласно официальной потребительской статистике, 1000 из 1300 товаров повседневного спроса были недоступны. С прекращением поставок в государственные магазины расширился черный рынок. И без того широко распространенная бедность стала еще более вопиющей и к тому же публично заметной. В украинском Донецком угольном бассейне более полумиллиона шахтеров объявили забастовку. Тем временем политику реформ Горбачева во многих местах называли «Катастройкой»[46]. Однако в советском правительстве были разногласия по поводу экономической политики. Радикальные реформаторы представили программы немедленного преобразования государственной экономики в рыночную. Другие концепции выступают за медленный переход. В частности, спорным был вопрос о том, следует ли разрешить частную собственность на землю. В то же время стремление к региональной и национальной автономии продолжало набирать силу. В марте 1990 года Литва объявила о своей независимости, вскоре после этого Эстония, затем Латвия. «Государство распадается, – заметил в те дни один из советников Горбачева. – Никакого обновления не предвидится. По моим последним наблюдениям, даже Горбачев уже не верит, что „процессы“ можно контролировать»[47]. Угроза распада Советского Союза снова призвала на помощь военных и консервативные силы, которые, хотя и были в меньшинстве в партии, были настолько сильны, что слухи о предстоящем военном перевороте постоянно возобновлялись. Поэтому московское правительство жестко отреагировало на события в Литве; оно провело маневры, направило подразделения КГБ и ввело экономические санкции. Непримиримость, продемонстрированная внутри страны, немедленно вызвала проблемы извне: в США сразу же стали обсуждаться контрмеры, а сенат США принял решение пока не оказывать Советскому Союзу экономическую помощь. В этой запутанной ситуации советское правительство должно было принять решение о членстве Германии в НАТО. О нейтрализации Германии, как это неоднократно предлагалось советской стороной, хотя и без особого акцента, для западных держав не могло быть и речи. Нейтральная Германия, по мнению правительства США, уже представляла бы собой фактор беспорядков в Европе из‑за своих размеров и экономической мощи. Членство Германии в НАТО, с другой стороны, помогло бы как стабилизировать Германию, так и успокоить ее европейских соседей. Тем не менее советская сторона продолжала категорически отвергать такую возможность. Движение к этому вопросу вновь было вызвано фатальными экономическими событиями в Советском Союзе, который срочно нуждался в финансовой помощи для преодоления острого кризиса весной 1990 года. В начале мая министр иностранных дел Шеварднадзе впервые обратился к канцлеру Западной Германии с просьбой о предоставлении более крупного кредита; Советский Союз испытывал дефицит ликвидности в размере порядка двадцати миллиардов марок. Более того, подавляющая часть советского внешнего долга в размере около двадцати трех миллиардов марок относилась к Западной Германии, что еще больше подчеркивало центральную роль Бонна в этом вопросе. Как и в январе, Коль увидел здесь возможность добиться политических уступок финансовыми средствами, поскольку Советы «вряд ли будут придерживаться конфронтационного курса в вопросе НАТО и в то же время надеяться на финансовую поддержку». Тогда германская сторона сделала предложение о краткосрочном кредите в размере пяти миллиардов марок, прекрасно понимая, что эти деньги могут быть потеряны. «Такая поддержка, – говорилось в обращении к Советам, – должна, однако, пониматься как часть общего пакета, призванного способствовать решению германского вопроса»[48]. Прорыв, однако, не был достигнут до визита Горбачева в США 31 мая. После того как советская сторона вначале продемонстрировала неуступчивость и по вопросу НАТО, в конце произошел совершенно неожиданный, драматический поворот, когда американский президент переспросил: «Согласно Заключительному акту СБСЕ, все государства будут иметь право свободно выбирать членство в альянсе. Поэтому Германии также должно быть позволено самой решать, к какому альянсу она хочет присоединиться. Конечно, это было бы правильно?» К изумлению американцев и ужасу советской делегации, Горбачев согласился: они договорились «предоставить объединенной Германии самой решать, к какому альянсу она хочет принадлежать». Это, несомненно, противоречило всем позициям, которые ранее занимало советское правительство, и прошло несколько минут, прежде чем вовлеченные лица поняли, что здесь произошло: обещание Советского Союза о том, что объединенная Германия может войти в НАТО. Долгое время высказывались предположения о том, что могло побудить Горбачева взять на себя такое обязательство самостоятельно и в отступление от линии, ранее проводившейся в Москве. Здесь, очевидно, сыграли роль несколько факторов: во-первых, возможно, американский президент, говоря о неоднократном утверждении Горбачевым права на самоопределение, «поймал его на слове»[49]. Во-вторых, жесткая позиция по этому вопросу привела бы к ухудшению отношений Советского Союза с Западом, не только с США, но и с ФРГ, чего советская сторона хотела избежать любой ценой, учитывая текущую экономическую ситуацию. В-третьих, однако, уступка Горбачева также показала слабую переговорную позицию, в которой оказался СССР в эти месяцы, когда провал реформ, экономические трудности, внутриполитические беспорядки и сепаратистские устремления на окраинах империи сделали страну практически неуправляемой. Горбачев не отступил от занятой здесь позиции. На съезде партии КПСС в начале июля он смог указать не только на экономическую помощь, но и на далеко идущую реорганизацию альянса, ранее принятую НАТО, которая нацелена на партнерские отношения с Советским Союзом. Кроме того, войска НАТО не должны были размещаться на территории бывшей ГДР. На самом деле, он снова преуспел в борьбе против своих оппонентов на съезде партии и реорганизации своей команды лидеров. На ставшей знаменитой встрече с Колем 15 июля в Москве и на Кавказе договоренности, ранее согласованные с американцами, были конкретизированы и закреплены в серии проектов соглашений. Взамен германское правительство пообещало Советскому Союзу обширную экономическую помощь. 12 миллиардов марок должны были быть выплачены в качестве компенсации расходов на репатриацию войск, 3 миллиарда – в качестве беспроцентного займа[50]. Это расчищало путь к объединению Германии.

ЕДИНСТВО И ЕГО ИЗДЕРЖКИ

Во время споров между великими державами по вопросу воссоединения и членства в НАТО весной 1990 года внутригерманские переговоры по условиям объединения быстро продвигались вперед и были определены экономические, а также юридические и административные механизмы объединения. В юридическом смысле речь шла не об объединении в нечто новое, а о присоединении ГДР к ФРГ в соответствии со статьей 23 Конституции. Это было важно, потому что в случае присоединения административные процессы были намного проще. Другой путь – создание новой, расширенной ФРГ – встретил сильное сопротивление в ХДС/ХСС. Прежде всего, она хотела избежать затяжных дебатов о новой конституции – во-первых, потому что не видела необходимости в усовершенствовании действующего Основного закона, а во-вторых, потому что баланс сил в бундесрате после нескольких земельных выборов изменился в пользу СДПГ и исход конституционных дебатов казался непредопределенным. С созданием «Экономического, валютного и социального союза» принципы регулирования ФРГ были распространены на ГДР с 1 июля 1990 года[51]. Это было в основном бесспорным, как и распространение основных положений общественного строя Западной Германии на ГДР. Проблема заключалась в чрезвычайно разных экономических показателях экономик Восточной и Западной Германии, особенно в высокой разнице в производительности труда. С введением западной марки необходимо было определить соотношение стоимости восточной и западной марок. Официально он составлял примерно 1:4, но на черном рынке его обменивали по курсу 1:8. Если брать за основу производительность труда, то соотношение обмена должно было быть примерно 1:5. Чем ниже стоимость восточногерманской марки, тем меньше долги хозяйств после конверсии. Однако если бы обменный курс был установлен на уровне 1:1, то старые восточногерманские долги пришлось бы полностью выплачивать в западных марках, что полностью перегрузило бы большинство предприятий. Однако, наоборот, конвертация 1:2 для заработной платы означала уменьшение вдвое суммы, которая ранее выплачивалась в восточных марках. Учитывая различия в производительности труда, эта цифра все равно была бы выгодной для наемных работников. Но поскольку средняя зарплата в ГДР составляла около 850 восточных марок, то после перехода она составила бы около 425 марок, в то время как в ФРГ средний доход составлял около 1800 марок, то есть в четыре с лишним раза больше. Такое различие едва ли можно было бы счесть политически обоснованным. Кроме того, число переселенцев в ФРГ, вероятно, значительно увеличилось бы. К тому же перед выборами в марте «Альянс» возбуждал надежды на то, что восточные марки будут обмениваться на западные марки по курсу 1:1. Поэтому одни лишь слухи о конверсии 1:2 теперь вызывали гневные протесты. Решение федерального правительства переоценить заработную плату и сбережения в соотношении 1:1, а все более крупные капиталы и долги компаний – в соотношении 1:2 было, таким образом, политически мотивированным и встретило бурный протест со стороны большинства экономистов. В целом эта классификация составила среднюю конверсионную стоимость 1:1,8 – что давало гражданам ГДР ожидаемые высокие зарплаты, но означало непосильное бремя для экономики ГДР. По сути, крах промышленности ГДР начался уже через несколько дней после 1 июля. Многие компании обанкротились, и в течение нескольких недель безработица в ГДР выросла в четыре раза. Это не было неожиданностью; решение об обменном курсе 1:1, как и решение о скором создании экономического и валютного союза, было принято с четким осознанием его экономических последствий.

Однако ответственные лица были удивлены тем, что это были не краткосрочные трудности конверсии, а постоянные проблемы, которые будут обременять государственные бюджеты в течение многих лет и даже десятилетий. Показатели экономики ГДР оценивались слишком оптимистично. Кроме того, рынки Восточной Европы в это время рушились, так что восточногерманская экономика за короткое время потеряла своих самых важных клиентов. Но была ли альтернатива? Даже при более реалистичном прогнозе потенциала производительности экономики Восточной Германии политические аргументы в пользу быстрого воссоединения оставались бы в силе. Однако тогда федеральному правительству пришлось бы безоговорочно информировать западных немцев о том, насколько высока ожидаемая нагрузка в результате объединения, а восточных немцев – о том, что потребуется гораздо больше времени, прежде чем они смогут достичь уровня заработной платы ФРГ. Такая реалистичная оценка риска могла бы значительно снизить одобрение воссоединения (или даже правящих партий). Поэтому экономический оптимизм, распространяемый правительством, был в первую очередь мотивирован политикой. На самом деле, многие немцы на Востоке и Западе в эти месяцы ждали речи в жанре «кровь, пот и слезы», в которой канцлер призвал бы граждан к тому, чтобы проявить национальную солидарность, экономить, делиться и принять снижение уровня жизни перед лицом тягот объединения. Но на декабрь 1990 года были назначены первые общегерманские выборы в бундестаг, и такой речи не последовало.

Как должны были финансироваться расходы на объединение? Повышение налогов и имущественных сборов было бы очевидным решением, но даже это показалось федеральному правительству слишком политически опасным. Вместо этого в мае 1990 года оно создало «Фонд германского единства» – по сути, трюк в финансовой политике, поскольку это был специальный фонд, финансируемый за счет кредитов, вне федерального бюджета. В нем было накоплено 110 миллиардов марок, из которых 47,5 миллиарда пришлось собрать западногерманским землям и муниципалитетам. Если бы возникла необходимость в дополнительных средствах, чего вначале не ожидалось, их должно было предоставить правительство ФРГ. Короче говоря, объединение финансировалось за счет долгов, которые не фигурировали в обычном федеральном бюджете[52]. Однако фактическое бремя было сильно недооценено. Объединение Германии, окончание холодной войны и экономический бум, продолжавшийся с середины 1980‑х годов, создали ощущение эйфории и почти неограниченных возможностей. Это также породило уверенность в том, что расходы на объединение, которые сейчас возникали, будут быстро компенсированы ожидаемым экономическим бумом. На 1991 год Министерство финансов в июне 1990 года первоначально включило в резервы для экономики ГДР всего восемь миллиардов марок. Однако уже в начале августа потребность была перерассчитана на 50 миллиардов.

Одной из самых деликатных проблем при преобразовании экономики ГДР был вопрос об экспроприированных активах. В ГДР частные активы, заводы, земля и недвижимость были экспроприированы в больших масштабах в ходе реализации социалистической плановой экономики с начала 1950‑х годов. Неоспоримым являлся тот факт, что эти активы должны были быть возвращены их бывшим владельцам. Однако спорным был вопрос о том, следует ли это делать через финансовую компенсацию или через реституцию. Реституция, несомненно, является более подходящей процедурой в соответствии с принципом верховенства права. Но многие имущественные вопросы были сложными, и можно было предвидеть, что часто потребуются многие годы, прежде чем удастся детально прояснить претензии в суде. Это коснулось не только денежных активов или недвижимости, но и коммерческих предприятий, земли и заводов, так что положение о реституции задерживало или даже препятствовало возобновлению бизнеса и новым инвестициям. Тем не менее правительство решило следовать принципу «реституция предпочтительнее компенсации», что, по мнению многих экономистов, стало серьезной ошибкой, поскольку это еще больше затруднило восстановление восточногерманской экономики[53]. Административная реализация объединения была окончательно согласована в Договоре об объединении, подписанном 31 августа 1990 года. Он, по сути, регулировал адаптацию правовых и административных структур ГДР к структурам ФРГ. Обсуждение конституции, как того требовали правительство ГДР и боннская оппозиция, было отложено федеральным правительством до окончания объединения. 23 августа Народная палата постановила «присоединиться к сфере действия Конституции ФРГ». 3 октября 1990 года «День германского единства» ознаменовал окончание периода двух германских государств – ровно через год после того, как оппозиционные группы гражданского движения в своей совместной декларации призвали граждан к «демократическому преобразованию государства и общества». Впервые в истории Германии, подчеркнул в этот день президент фон Вайцзеккер, появилась возможность прочно заложить основы западной демократии, как они возникли во время Великой Французской революции и в процессе развития западных государств, на всей территории Германии. Точно так же впервые за долгое время объединенная Германия не была предметом спора в европейской повестке дня. Самостоятельность и целостность объединенной Германии были подтверждены ее соседями, и ее границы также были признаны всеми сторонами: теперь объединенная Германия заняла прочное место в Европе и в кругу западных демократий[54].

ЕДИНСТВО ГЕРМАНИИ И ЕВРОПЕЙСКИЙ СОЮЗ

В то время как внимание германского и международного общественного мнения было приковано к драме падения ГДР и переговорам о единстве Германии, был взят курс на второй, параллельный процесс объединения. Он частично осуществлялся теми же акторами и имел такое же историческое значение, как и объединение Германии, но вызвал несравнимо меньший интерес у общественности: речь идет о реализации европейского экономического и валютного союза. Тем не менее процессы объединения Германии и Европы были во многом взаимосвязаны и взаимообусловлены. Доминирование западногерманской экономики усилило страх перед гегемонией Германии в Европе, особенно во Франции. Президент Миттеран не скрывал, что рассматривает экономический и валютный союз, принципиально согласованный в Ганновере летом 1988 года, как решающий шаг к сдерживанию экономической мощи Германии. Летом 1989 года главы правительств стран Европейского сообщества в Мадриде сделали еще один шаг вперед. По предложению президента Комиссии Делора они согласовали дорожную карту по созданию валютного союза, состоящую из трех этапов. На первом этапе все страны Европейского сообщества должны были еще больше гармонизировать свою экономическую политику и участвовать в механизме обменных курсов Европейской валютной системы (ЕВС). На этом этапе также должны были состояться переговоры по договору о создании Европейского экономического и валютного союза, который стал бы основой для второго этапа – создания Европейского центрального банка. Наконец, планировалось, что на третьем этапе важные полномочия правительств отдельных стран в области экономической и валютной политики будут переданы Европейскому сообществу, будут согласованы фиксированные валютные курсы и в конце концов будет введена европейская валюта. Однако при этом должны были действовать определенные правила. Все страны-участники должны были взять на себя обязательство соблюдать обязательные правила экономической и бюджетной политики для достижения стабильности цен, примерно равного экономического роста и сбалансированного торгового баланса в отдельных национальных экономиках. Эти условия в значительной степени соответствовали условиям, желаемым германским правительством. Однако, в отличие от предыдущих переговоров, была определена конкретная дата: первый этап должен был вступить в силу уже 1 июля 1990 года, и движение капитала в Европе также должно было быть в основном либерализовано к этой дате, что, как ожидалось, должно было дать огромный импульс для динамичного экономического роста в Европе[55]. Однако не было согласовано никаких фиксированных дат для второго и третьего этапов, и германская сторона была мало заинтересована в ускорении движения к ним. С одной стороны, это было связано с тем, что канцлер Коль не хотел публично обсуждать политически чувствительный вопрос об отказе от немецкой марки в пользу единой европейской валюты до выборов в бундестаг в декабре 1990 года. С другой стороны, правительство ФРГ хотело, чтобы прогресс в европейской экономической и валютной интеграции был обязательно связан с соответствующим прогрессом в создании политического союза. В частности, речь шла о передаче полномочий от национальных правительств институтам Сообщества, об общей внешней политике и политике безопасности, а также о расширении полномочий Европейского парламента. По всем трем пунктам французское правительство, как и британское, было очень осторожным. Французские устремления были направлены главным образом на интеграцию германской экономики и создание общей валюты, благодаря чему европейские партнеры могли бы извлечь выгоду из сильной западногерманской экономики и валюты и предотвратить гегемонию Германии в Европе. Опасения европейских партнеров не ограничивались ожидаемым экономическим доминированием немцев. По мнению Миттерана, ФРГ добилась определенного экономического превосходства в Европе и хотела использовать это политически в будущем. В то же время, сказал Миттеран в другом месте, немцы завидовали Франции как ядерной державе и хотели преодолеть это ее превосходство с помощью своей валюты. «В определенном смысле немецкая марка является их ядерной бомбой»[56]. Независимо от того, были ли эти аналогии верны или нет, с лета 1989 года Франция и большинство других стран Европейского сообщества настаивали на скорейшем созыве межправительственной конференции для подготовки к началу второго этапа процесса объединения. В этот момент процесс европейского объединения все больше и больше переплетался с вопросом объединения Германии, который неожиданно оказался на повестке дня. В то время как правительство ФРГ было полностью сосредоточено на событиях в ГДР, французская сторона все более настойчиво требовала скорейшей подготовки второго этапа и, таким образом, безоговорочного начала европейского валютного союза, а канцлер Коль так же категорично уклонялся от подобных обязательств в тот момент. В связи с событиями в Восточно-Центральной Европе осенью 1989 года недоверие к динамичному развитию двух германских государств стало еще больше расти как во Франции, так и в других странах Европейского сообщества – в частности, в Италии, Нидерландах и Великобритании, – особенно после того как Коль в ноябре объявил свои «Десять пунктов», не посоветовавшись со своими европейскими партнерами. 30 ноября, обращаясь к министру иностранных дел Геншеру, Миттеран не скрывал своего недовольства поспешностью Коля в вопросе о единстве Германии и его нежеланием отвечать на требования немедленно начать подготовку к созданию европейского валютного союза: «Если единство Германии будет реализовано до единства Европы, против вас выступит Тройственный союз (Франция, Великобритания, СССР), как в 1913 и 1939 годах. <…> Вы будете окружены, и это закончится войной, в которой все европейцы снова объединятся против немцев. Это то, чего вы хотите? Если же германское единство будет создано после того, как единство Европы достигнет прогресса, тогда мы поможем вам»[57]. Это были сильные слова, которые показали степень беспокойства, даже истерии, возникшей среди европейских союзников в результате предстоящего объединения Германии. В то же время, однако, в этих словах было и ясное указание на взаимообусловленность двух вопросов: западные европейцы согласятся на единство Германии только в том случае, если немцы сначала согласятся на экономический и валютный союз[58].

На европейском саммите в Страсбурге 8 и 9 декабря 1989 года произошло настоящее столкновение. Газеты заранее сообщили, что Коль откажется назначить окончательную дату начала работы межправительственной конференции по введению единой валюты, а в ответ Франция выступит против воссоединения Германии. Однако на самом деле после жарких споров главы правительств все-таки пришли к единому мнению. Хотя неоднократно отрицалось, что имел место «торг», де-факто результат, достигнутый в Страсбурге, соответствовал именно такой взаимной уступке: германская сторона согласилась, что межправительственная комиссия будет создана до конца 1990 года. Это также означало, что в это время начнется конкретная подготовка европейской единой валюты. В ответ Европейский совет принял декларацию, подтверждающую право немцев на восстановление своего единства при свободном самоопределении. Однако этот процесс должен был осуществляться с уважением к действующим договорам – а это означало, прежде всего, подтверждение западных границ Польши – и должен был быть «встроен в перспективу европейской интеграции»[59]. Таким образом, согласие европейцев на предстоящее объединение Германии было связано с ускоренной реализацией второго этапа европейского экономического и валютного союза. Отказ от немецкой марки и ее интеграция в европейский валютный союз должны были интегрировать всю экономическую мощь воссоединенной, более сильной Германии в европейское сообщество. Такая позиция соответствовала линии, проводимой тремя западными державами в послевоенные годы, а именно: противостоять опасности чрезмерного усиления Германии за счет европеизации ее экономического потенциала. Эта линия была очень успешной на протяжении десятилетий и способствовала как усилению интеграции ФРГ в Запад, так и экономическим выгодам для европейских государств. Однако благодаря этому и немцы становились все сильнее и сильнее.

Таким образом, 1 июля 1990 года вступил в силу не только Экономический и валютный союз между двумя германскими государствами, но и, в его тени, первый этап Европейского экономического и валютного союза. Европейская межправительственная конференция, которая так долго вызывала споры, фактически начала свою работу в декабре 1990 года, и в последующие месяцы подготовка к созданию европейского экономического союза и особенно европейской единой валюты быстро продвигалась вперед. Созданная через некоторое время подготовительная группа по политическому союзу столкнулась с гораздо более серьезными и, как оказалось, в конечном итоге непреодолимыми проблемами. В экономическом и монетарном плане действовал примат европейского единства. В политической же сфере примат национального суверенитета был неоспорим. Эта дихотомия впоследствии была характерна для противоречивой динамики Европейского союза. Но проблемы, которые могли возникнуть в результате этого, не были в центре внимания в конце того уникального года. Без сомнения, объединение Германии и теперь уже твердо согласованный Европейский экономический и валютный союз привели к таким фундаментальным изменениям в территориальной, политической и экономической структуре континента, каких не было с 1945 года. Последствия этих потрясений еще не были до конца ясны, и многие граждане вновь объединенной Германии, в большей степени восточные, чем западные, также с трепетом смотрели в будущее. Но вера в лучшее и ощущение того, что они были свидетелями или даже участниками исторически уникальных и счастливых событий, преобладали. Тот факт, что в 1989–1990 годах произошли далеко идущие изменения и в других регионах мира – в Восточной Европе, в Южной Африке, в Латинской Америке – и что это было связано с настоящим триумфом демократии и прав человека, включил немцев в глобальную динамику освобождения, ярким выражением которой стал праздник берлинцев на Стене. Германия стала всемирным символом свободы – какой потрясающий поворот!

21. НОВОЕ ЕДИНСТВО

КОНЕЦ ИСТОРИИ?

Весной 1989 года, еще до бурных событий в Берлине, Праге и Будапеште, американский политолог Фрэнсис Фукуяма опубликовал эссе под названием «Конец истории», которое вызвало живой интерес во всем мире. В нем автор развернул тезис об окончательной победе либерализма, понимаемого здесь как сочетание демократии, капитализма и государства всеобщего благосостояния. В начале ХX века либерализму бросили вызов сначала остатки абсолютизма, затем большевизм и разновидности фашизма, и эти конфликты привели к беспрецедентному насилию, включая угрозу ядерного апокалипсиса. После гибели сначала фашизма, а теперь социализма, история, похоже, возвращается к исходной точке в конце века, по словам Фукуямы, «не к концу идеологий или конвергенции капитализма и социализма, как предсказывалось ранее, а к нескрываемой победе экономического и политического либерализма». Поэтому то, что можно наблюдать в настоящее время, означает «не только конец холодной войны или конкретной эпохи послевоенной истории, но и конец истории вообще, то есть конечную точку идеологического развития человечества и обобщение западной либеральной демократии как окончательной формы управления человечеством»[1]. Яркое название статьи, казалось бы, прекрасно подходило к кризису социалистической государственной системы и победе демократического капитализма в эти месяцы. Поэтому неудивительно, что тезис об окончательной победе либерализма был немедленно подвергнут массовому опровержению: одни указывали на то, что «история», конечно, будет существовать всегда и что «конец истории» – это бессмыслица; другие убеждали, что социализм лишь временно ослаблен и вернется в более демократической и эффективной форме. Третьи возражали, что западный либерализм в конечном итоге привел к войне и социальному неравенству в беспрецедентных масштабах, а потому, возможно, не подходит в качестве высшей точки и завершения истории. Однако эти несколько недальновидные критические замечания упускают суть аргументов Фукуямы. Ведь его аргументы, которые он развил два года спустя в обширной книге, были более интересными: после крушения сначала фашизма и национал-социализма в конце Второй мировой войны, а также после грозящего провала советского и китайского вариантов коммунизма в настоящем, не существует универсальной идеологии, которая хотя бы отдаленно была способна предложить лучшие решения фундаментальных проблем модерного мира, чем либерализм, – ни национализм, ни исламский фундаментализм на это не способны. Фукуяма не ставил под сомнение то, что в будущем сохранятся огромные и, возможно, даже растущие проблемы, требующие срочного решения, такие как бедность, социальная несправедливость, расизм или экологические катастрофы. И конечно, он не сомневался, что история в смысле кризисов, войн и динамичных процессов изменений будет существовать и дальше. Однако, по мнению Фукуямы, ни одна система в настоящее время не способна лучше решить эти глобальные проблемы человечества в краткосрочной или долгосрочной перспективе (или даже может претендовать на это), чем демократический капитализм. Если убрать триумфалистский тон, присущий этому тезису, несмотря на все дифференциации автора, то здесь становится видно, что победа Запада была связана и с дилеммой. Ведь если тезис Фукуямы об окончательном провале радикальных альтернатив либеральной системе, разработанных в XX веке, верен, а в этом мало кто сомневается, то с этого момента основные проблемы человечества уже не могут решаться со стимулирующей надеждой на полную альтернативу, на свержение системы, на создание совершенно иного и лучшего общества, а только в рамках параметров существующей системы порядка. После столетия чрезмерного политического насилия это стало поводом скорее для надежды, чем для скорби, особенно в Германии. Тем не менее это понимание также означало принятие отныне ограниченных политических возможностей для перемен. Идея «последнего рубежа» перед окончательной победой добра над злом была разоблачена в предшествующие десятилетия как нереалистичный романтизм всеобщего спасения.

Был и второй аспект. Советский коммунизм безоговорочно погиб прежде всего из‑за своей жесткости и негибкости. Он был продуктом эпохи тяжелой индустрии, ориентации на прогресс через промышленный рост и реакцией на огромную потребность в безопасности и равенстве, которая распространилась после формирования модерного индустриального общества в последней трети XIX века. У этого коммунизма не было ответов на потребности в свободе, индивидуализации и потреблении, и ему не нашлось места в мире, выходящем за рамки тяжелой промышленности и рабочего класса. Напротив, демократический капитализм, на выживание которого мало кто в Европе рассчитывал в десятилетие перед Второй мировой войной, оказался необычайно динамичным и способным к переменам. И действительно, либеральные общества 1980‑х годов мало чем напоминали общества 1920‑х, тогда как изменения в государственном социализме с 1917 года, по сути, ограничивались уровнем применявшегося им насилия. Это подкрепляло аргумент, что открытые общества, такие как западные либеральные, скорее всего, будут способны гибко реагировать на новые вызовы. Однако вскоре после 1989–1990 годов стало очевидно, что победа демократического капитализма была сопряжена и со специфическими проблемами, которые Фукуяма не включил в свои рассуждения. Прежде всего, жизненный принцип капиталистической экономики основан на росте, и поскольку проблемы в более бедных регионах мира также должны были решаться не путем распределения того, что уже существует, а путем увеличения богатства и роста, предел способности западной модели находить решения, казалось, обозначился и здесь. «Если бы у всего населения планеты было столько же холодильников и автомобилей, сколько у жителей Северной Америки и Западной Европы, эта планета стала бы непригодной для жизни», – писал один из критиков Фукуямы. Уже сейчас «озоновый слой истончается, температура повышается, ядерные отходы растут»[2]. Поэтому чем успешнее становился глобальный капитализм, тем более угрожающими становились связанные с ним экологические риски. С другой стороны, верно и то, что не удалось выявить ни одного другого политического принципа, который был бы более, чем либеральная демократия, способен отреагировать на эту проблему без демонтажа демократических свобод. Можно, однако, и даже вполне правдоподобно, приписать необычайную изменчивость либерализма в ХX веке тому факту, что он реагировал на вызовы, брошенные тоталитарными контрпроектами. В противостоянии с фашизмом и национал-социализмом западные общества укрепили свой демократический профиль, они были вынуждены открыто отвергнуть диктатуру и расизм и подчеркнуть ценность индивидуума и личной свободы против общественного и государственного принуждения. В то же время они конкурировали с авторитарными и фашистскими режимами в обеспечении социальной безопасности и национальной интеграции. В конкуренции с коммунизмом западные страны расширили свои системы социального обеспечения, создали антитрестовские законы, исповедовали социальную ответственность бизнеса и породили общество потребления. Демократический капитализм обрел свой динамизм и способность к трансформации, дистанцировавшись от радикальных альтернатив регулирования, которые бросили ему вызов. Против тезиса Фукуямы можно возразить, что с окончанием вызовов со стороны тоталитарных конкурентов, особенно коммунизма, такие опоры отпали, и новая, более чистая форма капитализма начала утверждаться, уже не сдерживаемая такими ограничениями. Либерализация финансовых рынков и всемирное открытие границ для движения капитала теперь обещали совершенно новые, неограниченные возможности. С этим связано чрезмерное расширение стратегий увеличения прибыли в беспрецедентных масштабах, не сдерживаемое антикапиталистическими или, по крайней мере, антиуниверсалистскими контрдвижениями. Такие взгляды существовали и до 1989–1990 годов, но после падения советской системы они стали все более распространенными. Как только капитализм освободился от политических соображений и глобальных контрконцепций, он, казалось бы, стал стремиться все дальше и дальше расширять границы приемлемых рисков ради максимизации прибыли и в конце концов поставил под угрозу свое собственное существование. Эти международные и диахронные процессы полезно иметь в виду при рассмотрении воссоединения Германии и последующих событий. Ведь этот процесс объединения зародился не в Германии, и решение о нем принималось не в Германии. Но распад ГДР и триумф ФРГ отразили глобальное противостояние систем порядка, которые развивались с десятилетий перед Первой мировой войной, а затем все больше после 1914 и 1945 годов. Однако, поскольку это противостояние было уже явно завершено, дальнейшее развитие событий в Германии и Европе происходило в соответствии с новыми критериями и соотношением сил. Объединенная Германия подошла к этой эпохе, которую сейчас часто называют посттоталитарной, с энтузиазмом и большими надеждами на будущее, но вскоре выяснилось, что эта уверенность была чрезмерно оптимистичной. Ведь триумф старой ФРГ был основан на предпосылках, в отношении которых не было уверенности, сможет ли объединенная Германия впредь гарантировать их таким же образом. Первоначально это касалось, прежде всего, затрат на объединение, о величине которых в конце 1990 года нельзя было даже догадываться. Это был беспрецедентный эксперимент по поднятию страны размером с ГДР, экономическая база которой в значительной степени распалась, до уровня второй или третьей по силе экономики в мире в течение короткого периода времени, как в политическом, так и в административном плане, но прежде всего с точки зрения экономической мощи, производительности, роста, социальных благ и уровня жизни. Экономическая реконструкция Юга США после Гражданской войны, которую часто используют в качестве сравнения, заняла почти столетие и поэтому может служить скорее предвестником, чем образцом.

Следует признать, что ФРГ пережила десятилетие экономического кризиса с 1973 по 1982 год лучше, чем большинство других западных государств. В конце 1980‑х годов западногерманская экономика вновь достигла значительных темпов роста. Но было очевидно, что страна еще не нашла адекватных ответов на глубокие изменения в экономике и обществе, произошедшие в результате структурных изменений и глобализации. Структурная безработица, особенно среди неквалифицированных работников, растущая потребность в квалифицированных работниках с более длительным периодом обучения, старение общества, тенденция к паритетному разделению труда между мужчинами и женщинами, сопутствующие изменения в семье и воспитании детей – все эти проблемы невозможно было преодолеть с помощью устаревшей социальной модели, восходящей к фазе классического индустриального общества. С одной стороны, западногерманское общество было сильно индивидуализировано, с другой стороны, оно опиралось на глубоко иерархизированную, коллективную модель государства всеобщего благосостояния. В 1980‑х годах либерально-консервативное правительство не смогло адаптировать эту модель к изменившимся условиям и потребностям – с одной стороны, потому, что приоритетом было сбалансирование бюджета, а с другой стороны, потому, что такая реструктуризация вызывала тревогу и страх среди населения и вряд ли позволила бы выиграть выборы. Так, по словам Андреаса Виршинга, ФРГ передала новым землям «по существу нереформированную западногерманскую экономическую, налоговую и социальную систему, а также ведущую культуру, характеризующуюся процветанием, индивидуализацией и „тонкими различиями“»[3]. И наконец, единство Германии изменило вес страны на международной арене. В течение десятилетий старая ФРГ, как ее вскоре стали называть, делала все возможное, чтобы оставаться в стороне от международных отношений или участвовать в них только вместе с США и никогда в военном плане. Однако, как ни парадоксально, с появлением новой ФРГ опасения европейских соседей по поводу того, что Германия теперь станет более сильной и уверенной в себе, возросли, как и их ожидания от немцев, что они именно так и поступят. ФРГ не была готова к такому изменению роли, и ей потребовалось некоторое время, чтобы найти свое место и более или менее адекватно занять его. Однако, поскольку распад Советского Союза нарушил прежний международный баланс сил в целом, проблема переналадки существовала не только для немцев. Это облегчило переход. Системы безопасности, созданные США и европейскими партнерами в ходе процесса объединения, оказались очень полезными. Большой вопрос – что бы произошло в контексте кризисов на Ближнем Востоке, в Югославии, в регионе Персидского залива или даже после военного переворота в Советском Союзе, если бы Германия была нейтральной и не входила в НАТО? Процесс европейской интеграции, ускорившийся после воссоединения, и перспектива европейского валютного союза также способствовали стабилизации новой роли объединенной Германии в международном контексте, несмотря на все риски, которые были им присущи. Однако надежда на то, что объединенная Европа вскоре будет действовать как единая сила во внешней политике и политике безопасности и что таким образом более крупная Германия будет действовать как глобальный политический актор, но только вместе со своими европейскими партнерами, оказалась ложной. Здесь, более чем в других областях, подтвердилась устойчивость нации и национального государства.

КРИЗИС ОБЪЕДИНЕНИЯ

Ликование немцев по поводу падения Берлинской стены и скорого воссоединения, усиленное летом 1990 года победой на чемпионате мира по футболу, еще не утихло, когда на страну обрушились одно за другим тяжелые испытания: катастрофический, неожиданный крах экономики Восточной Германии; война в Персидском заливе, которая поставила вопрос о новом мировом порядке и месте немцев в нем; гражданская война в Югославии, длившаяся несколько лет, унесшая более ста тысяч жизней и в итоге приведшая к первой боевой операции бундесвера; попытка переворота, предпринятая консервативными коммунистами в Москве, которая привела к распаду Советского Союза; серия поджогов и погромов, направленных против просителей политического убежища и других иностранцев в Германии (эти события временно отодвинули все остальные проблемы на задний план), и, наконец, решение о введении единой европейской валюты: все это, так или иначе, были последствия мирового политического переворота 1989–1990 годов и предшествовавших ему экономических изменений. Если пытаться обо всем этом рассказывать строго последовательно, то нужно всегда помнить, что на рубеже 1991–1992 годов одновременно происходили война в Персидском заливе, югославский конфликт, экономический коллапс в Восточной Германии, распад СССР, дебаты о предоставлении убежища и подготовка к введению евро.

Таким образом, во многих отношениях 1990‑е годы стали тяжким десятилетием для немцев. Выборы в бундестаг в декабре 1990 года утвердили правительство Коля – Геншера. ХДС/ХСС, набрав 43,8 процента, добилась результата чуть ниже 1987 года, СвДП – чуть выше, а оппозиция, которая критически относилась к воссоединению, была за это наказана: СДПГ со своим главным кандидатом Лафонтеном набрала всего 33,5 процента голосов, что стало ее худшим результатом с 1957 года, а «Зеленые» не преодолели пятипроцентного барьера. А ведь еще годом ранее социал-демократы выглядели уверенными победителями… С другой стороны, после триумфа воссоединения, который полностью приписывался «канцлеру единства» Колю, победа правящих партий на выборах тоже была не совсем блестящей. Но, во всяком случае, результаты выборов свидетельствовали об удивительной политической стабильности страны. Даже в регионах бывшей ГДР (отныне называемых «новыми федеральными землями») правящие партии вместе набрали более 54 процентов голосов, в то время как социал-демократы получили здесь всего 24,3 процента. Бывшая СЕПГ, переименованная в «Партию демократического социализма» (ПДС), добилась приличного результата на Востоке – 11,1 процента. Ядро сторонников СЕПГ оценивалось примерно в эту величину. Вскоре, однако, ПДС превратилась в голос проигравших и как региональная партия получила 15, а затем и более 20 процентов голосов на выборах в восточногерманских землях. Борцы за гражданские права из «Bündnis 90», объединившиеся с «Зелеными», получили 6,2 процента на Востоке и, благодаря особым условиям этих первых общегерманских выборов, прошли в бундестаг[4]. Лафонтен построил свою избирательную кампанию исключительно на теме финансового бремени, ожидавшегося в связи с воссоединением. Его расчеты не были нереалистичными, но звучали как полный отказ от объединения. Напротив, правящие партии полностью сосредоточились на оптимизме в отношении экономической ситуации в Восточной Германии, и заявление Коля о том, что там скоро появятся «цветущие ландшафты», было подкреплено его обещанием, что экономический «подъем в Восточной Германии» будет достигнут без повышения налогов[5].

На самом деле, однако, признаки сложного экономического положения в Восточной Германии накапливались уже с момента создания экономического и валютного союза летом 1990 года. Вариант компенсации ожидаемых – очевидно, значительных – дополнительных расходов путем возложения соответствующего дополнительного налогового бремени на западных немцев был заблокирован предвыборными обещаниями. Однако, согласно концепции федерального правительства, объединение Германии в любом случае должно было после короткого переходного этапа стать в значительной степени самоокупаемым проектом. Государственный договор об экономическом и валютном союзе предусматривал финансовые трансферты восточным федеральным землям в размере 25 миллиардов марок на 1990 год и 40 миллиардов марок на 1991 год. Важнейшие экономические институты также предполагали такие суммы, но на более длительный период – примерно на восемь-десять лет, в течение которых в каждом случае необходимо было привлечь около 40–50 миллиардов марок[6]. Оптимизм, проявленный здесь, был основан на трех предположениях: во-первых, и без того очень хорошая экономическая ситуация в Западной Германии получила бы дополнительный импульс роста в результате объединения, особенно потому, что значительные расходы, связанные с разделением, такие как зональные пограничные субсидии, были бы устранены. Во-вторых, приватизация государственных предприятий ГДР учрежденным специально для этого трастовым агентством (Попечительский совет по управлению собственностью) принесла бы такую прибыль, что можно было бы профинансировать значительную часть необходимых мер по реструктуризации. И в-третьих, правительство ФРГ предполагало, что ожидаемый экономический рост на Востоке будет обеспечен в основном за счет огромных частных инвестиций. Необходимые государственные средства для стимулирования экономической динамики в Восточной Германии предполагалось брать из «Фонда германского единства», в который правительство ФРГ должно было вносить бо́льшую часть, а земли – меньшую. Однако, поскольку налоги повышать было нельзя, необходимые средства правительство привлекало в основном путем займов, передавая их в специальные фонды, чтобы не увеличивать дефицит бюджета, по крайней мере, визуально. Такие уловки, однако, не могли скрыть того факта, что экономическая ситуация в восточногерманских землях после создания экономического и валютного союза развивалась катастрофическим образом. «В настоящее время нет никаких свидетельств того, что на Востоке наметился поворот, – писал журнал «Шпигель» в апреле 1991 года. – Единственное, что пока можно сказать с уверенностью, это то, что экономический спад идет все более быстрыми темпами. То, что сейчас происходит в восточной Германии, никогда ранее не происходило в мирное время: целый промышленный регион исчезает с лица земли. Будь то судостроительные или текстильные заводы, сталелитейные или компьютерные фирмы – все они со своей продукцией и со своими ценами безнадежно уступают конкурентам с Запада. Вряд ли какая-либо компания останется в прежнем виде, большинство из них уже созрели для банкротства. Старое рушится, новое не торопится. В течение многих лет с Запада на Восток будут ежегодно перетекать трехзначные миллиарды, стоимость восстановления экономики Востока исчисляется триллионами». Это не было преувеличением. Валовой внутренний продукт в новых землях рухнул в 1991 году до уровня чуть менее 60 процентов от уровня 1989 года. В промышленности добавленная стоимость в 1991 году достигла лишь 40 процентов от 1989 года, в сельском хозяйстве – еще меньше. Ни один из оптимистических прогнозов не оправдался: приватизация промышленности принесла убытки вместо прибыли, частных инвестиций почти не было, а «бум объединения», как стало ясно спустя два года, был лишь секундной вспышкой.

Причины такого катастрофического спада были быстро выявлены: со вступлением в силу валютного союза 1 июля 1990 года восточногерманская экономика, до 1989 года огражденная от мирового рынка, была одним махом открыта для конкуренции с западной. Ее продукция оказалась неконкурентоспособной: она была слишком дорогой, недостаточно качественной и технически устаревшей[7]. С января 1991 года торговля с бывшими странами СЭВ также была переведена на твердую валюту, что в течение нескольких недель привело к почти полному краху экспорта восточногерманской экономики на Восток, до 1989 года составлявшего своего рода становой хребет экономики ГДР. Твердой валюты в Советском Союзе было так же мало, как в Польше или Чехословакии, а те небольшие запасы иностранных валют, которые были, теперь использовались для покупки японских компьютеров и западногерманских автомобилей, а не «Трабантов» и фотоаппаратов «Лейка». К концу 1991 года восточногерманский экспорт в страны бывшего СЭВ сократился примерно на 75 процентов. Это означало, что восточногерманские компании не могли продавать свою продукцию ни на внутреннем рынке, ни на экспорт, причем после смены валюты они должны были выплачивать зарплату в западных марках в соотношении 1:1. По сравнению с Западной Германией, эффективная заработная плата в Восточной в 1994 году составляла 70 процентов, а производительность труда – только 39 процентов. Таким образом, производство в восточногерманской экономике стало невозможным[8]. В течение нескольких месяцев этот процесс привел к массовым увольнениям исторически беспрецедентного масштаба. К 1993 году число занятых на Востоке сократилось на треть – с 9,7 до 6,2 миллиона человек: 1,7 миллиона переехали в Западную Германию, около полумиллиона работали на Западе. 1,2 миллиона человек были официально зарегистрированы как безработные, около 800 тысяч человек участвовали в программах создания рабочих мест, повышения квалификации или переподготовки, около 850 тысяч человек вышли на досрочную пенсию. Таким образом, 6,2 миллиона человек, имеющим работу, противостояли почти три миллиона открытых или скрытых безработных. В 1993 году менее 30 процентов всех работников Восточной Германии по-прежнему имели ту же работу, что и до воссоединения. Пожилые работники и женщины гораздо больше страдали от безработицы, чем молодые мужчины. 80 процентов всех тех, кому было за 50, потеряли работу. Две трети всех безработных составляли женщины. А те, кто лишился работы, не так быстро находили ее снова: в 1993 году почти половина всех безработных сидела без работы уже год и более. Среди них доля женщин в 1995 году составляла 76 процентов[9].

Согласно первоначальным идеям федерального правительства, все эти экономические и социальные потрясения должны были быть переходным явлением, длящимся два, максимум три года. Считалось, что после этого предприятия, которые к тому времени будут в значительной степени приватизированы, начнут работать эффективно и конкурентоспособно и в течение приемлемого периода времени поднимут экономику Восточной Германии до уровня Западной. Для этого правительство де Мезьера создало Попечительский совет по управлению собственностью, который к июлю 1990 года уже приватизировал или закрыл значительное количество малых предприятий ГДР. После создания Экономического и валютного союза деятельность Попечительского совета по управлению собственностью была продолжена на расширенной основе, а возглавил его Детлев Роведдер, бывший руководитель дортмундского завода Hoesch и опытный специалист по оздоровлению предприятий[10]. 1 июля 1990 года Попечительский совет взял под свое управление более 7800 компаний с четырьмя миллионами сотрудников. Кроме того, в управление ему были переданы земли, составлявшие около половины территории ГДР. Теперь он должен был приватизировать предприятия в приоритетном порядке, помочь в необходимой реабилитации, если потребуется, и, если отдельные предприятия все же окажутся нерентабельными, закрыть их в случае необходимости[11]. Первоначально Попечительский совет рассчитывал на огромную прибыль от приватизации: «Вся эта петрушка стоит 600 миллиардов», – прикидывал Роведдер осенью 1990 года[12]. Но вскоре стало очевидно, что такие идеи нереалистичны. Лишь очень немногие объекты были востребованы западными покупателями, например электростанции, которые обещали бескризисную и долгосрочную прибыль после восстановления, или земельные участки в хороших местах. Кроме того, принцип «реституция после смены валюты компенсации» во многих случаях препятствовал быстрой продаже из‑за ожидаемых юридических споров – хотя в ретроспективе неясно, насколько значительными были экономические последствия этого положения[13]. Основная проблема заключалась скорее в том, что было очень трудно найти покупателей на предлагаемые компании, а на многие из них вообще не нашлось покупателей, поскольку компании обветшали, оборудование было неадекватным, а штат сотрудников слишком большим. Кроме того, покупателям приходилось считаться со значительным экологическим загрязнением, удаление которого зачастую обходилось дороже, чем само предприятие. Особенно трудно было продать компании в классических промышленных отраслях, таких как металлургия, судостроение, текстиль, а также в химической промышленности и машиностроении – отраслях, которые также оказались в кризисе на Западе в результате глобализации и структурных изменений. Поскольку экономическая политика ГДР создала региональные моноструктуры с комбинатами, экономическая судьба целых городов и сельских районов теперь была поставлена на карту в связи с ликвидацией таких крупных предприятий. Только весной 1991 года, когда масштабы экономического упадка восточногерманских земель уже нельзя было игнорировать, правительство ФРГ начало реагировать на это фатальное развитие событий.

Различные индивидуальные меры можно свести к четырем подходам: во-первых, правительство наконец-то повысило налоги – хотя и нерешительно и с несколько смущенным оправданием, что хочет использовать возросшие доходы от налогов на табак, спиртные напитки и энергоносители для компенсации расходов, понесенных Германией в результате войны в Ираке. Более значимым здесь был «взнос солидарности» – надбавка к подоходному налогу, которая первоначально действовала только в течение одного года и даже должна была погашаться. Только когда не было никаких признаков окончания кризиса, его сделали постоянным. Во-вторых, особенно резким оказалось массовое повышение ставок взносов в фонд страхования по безработице на 50 процентов с 1 апреля 1991 года.

Таким образом, огромные дополнительные расходы на пенсии, пособия по безработице и активную политику на рынке труда в Восточной Германии финансировались за счет социального страхования. Так правительство избежало непопулярного повышения налогов. Однако это привело к дальнейшему росту стоимости рабочей силы и оказало дополнительное давление на и без того сложный рынок труда в Восточной и Западной Германии. Трудовой фактор стал «вьючной лошадью» кризиса унификации»[14]. В-третьих, поощрялись частные инвестиции – с помощью льгот и специальной амортизации, а также кредитных программ. В некоторых случаях это принимало авантюрные масштабы. За инвестиции в размере одного миллиона марок на Востоке инвестор получал субсидии в размере 230 тысяч марок. Кроме того, он не должен был платить налоги с прибыли своей компании на половину суммы инвестиций и был освобожден от налогов на имущество и предпринимательский капитал за деятельность в Восточной Германии. Таким образом, государство возвращало почти половину налогового бремени для крупной компании на Востоке с налоговым бременем в 50 процентов, и до 42 процентов для более мелкой компании[15]. Конечно, такие щедрые стимулы привели к многочисленным случаям плохих инвестиций и злоупотреблений в больших масштабах. Если в первые месяцы и годы после воссоединения страны мелкие преступники и мошенники всех мастей пользовались преимуществами нерегулируемой переходной зоны между социализмом и капитализмом, то здесь также имели место мошенничество и рэкет в значительных масштабах, особенно в приватизационных сделках Попечительского совета. Такие инциденты вызывали большой ажиотаж и могли дискредитировать весь процесс экономического преобразования. Но в целом это были скорее единичные случаи и побочные эффекты основных проблем. В-четвертых, они наиболее ярко проявились в промышленной политике Попечительского совета. Поскольку приватизация восточногерманской промышленности проходила медленно, Попечительский совет по управлению собственностью все чаще был вынужден, также под давлением федерального правительства, сам инициировать и финансировать необходимую реабилитацию заводов, чтобы привлечь инвесторов для этих объектов. Это особенно характерно для регионов с моноструктурой промышленности. Крупные предприятия, такие как завод Буна в Галле, сталелитейная компания ЭКО-Шталь в Бранденбурге или судостроительные верфи на Балтийском побережье, были нерентабельны по экономическим критериям, поскольку затраты, необходимые для восстановления, намного превышали ожидаемую прибыль даже в долгосрочной перспективе. Это было повторением того, что уже было опробовано в 1960‑х годах в ФРГ в горнодобывающем секторе, а в 1970‑х и 1980‑х годах в сталелитейном секторе и других отраслях промышленности: временное поддержание неконкурентоспособных компаний с помощью государственных субсидий с целью предотвращения экономического краха целых регионов и крупных городов. В Сааре и Рурской области такие меры позволили выиграть время для постепенного сокращения рабочих мест и развития других, более перспективных предприятий. Здесь, в бывшей ГДР, целью было использование налоговых денег для восстановления «промышленных центров» с преобладанием неработающих предприятий таким образом, чтобы в кратчайшие сроки были созданы стабильные рабочие места. Например, компания Карл Цейс Йена получила поддержку в размере 3,6 миллиарда марок с целью сохранения около 10 тысяч рабочих мест. За приватизацию верфей на северо-востоке Германии Попечительский совет по управлению собственностью заплатил от шести до семи миллиардов марок за 10 тысяч рабочих мест. В случае с заводами Буна и другими химическими заводами государственные субсидии покупателю «Доу Кемикал» составили около десяти миллиардов марок на 5600 рабочих мест, в долгосрочной перспективе даже только 1800. За обеспечение одного рабочего места государство платило около 600 тысяч марок в случае с верфями и пять миллионов марок в случае с компанией «Доу Кемикал» – впечатляющие цифры, но не столь необычные, если учесть, что западногерманская горнодобывающая промышленность получила 128 миллиардов евро в период с 1958 по 2005 год, не считая «издержек вечности», то есть затрат на экологические последствия добычи полезных ископаемых[16].

Попечительский совет по управлению собственностью прекратил свою деятельность в конце 1994 года. К тому времени он приватизировал около 6 тысяч из 1370 компаний, переданных ему с момента основания, и вернул около тысячи бывшим владельцам, меньшая часть досталась муниципалитетам. 3712 предприятий были ликвидированы. Около 1,5 миллиона рабочих мест были стабилизированы или обещаны новые. От продажи предприятий и земли Попечительский совет выручил 68 миллиардов марок, а за реструктуризацию, закрытие предприятий, принятие старых долгов и экологическое наследие заплатил в общей сложности 343 миллиарда марок, так что общий убыток составил 275 миллиардов марок, которые теперь перешли в государственную казну[17].

На вопрос об общей сумме трансфертных платежей восточногерманским землям нельзя дать точного ответа. Несколько оценок приходят к выводу, что в период с 1991 по 1995 год чистые расходы (то есть после учета возврата налогов и сборов) составили около 620 миллиардов марок, что для этих лет означает ежегодную сумму около 120 миллиардов. Для периода с 1991 по 1999 год существуют расчеты, основанные на 1,2 триллиона марок, то есть в среднем чуть менее 140 миллиардов в год, что соответствует примерно трети годового федерального бюджета. За период с 1991 по 2003 год, по оценкам, расходы составили около триллиона марок и в среднем около 75 миллиардов в год; при этом в период до 1995 года расходы были значительно выше, чем в последующий период из‑за потерь Попечительского совета[18].

Макроэкономические последствия этих масштабных государственных интервенций были серьезными. Доля государства выросла с 45,3 (1989) до 50,6 процента от валового внутреннего продукта (1995). Государственный долг удвоился с 929 миллиардов в 1989 году до 1996 миллиардов в 1995 году. Только расходы федерального правительства на выплату процентов выросли с 60,6 до 128,3 миллиарда за тот же период. Однако значительная часть этого долга была перенесена в специальные фонды: в «Фонд погашения внутреннего долга» были объединены убытки Попечительского совета по управлению собственностью (205 миллиардов), расходы на конвертацию валюты в Восточной Германии (30 миллиардов), государственные долги ГДР (2,8 миллиарда) и долги жилищных компаний ГДР (29 миллиардов). «Фонд германского единства» собирал кредиты, использованные для выплаты трансфертных платежей восточногерманским землям до 1994 года (84 миллиарда); в то время как расходы на субсидии восточногерманским фирмам (34 миллиарда) были объединены в «Специальный фонд»[19].

Однако большая часть трансфертных платежей направлялась не на инвестиции, а на субсидии и социальные выплаты – и около четверти платежей финансировалось через фонды социального обеспечения. Поэтому коэффициент социальных выплат в ФРГ снова значительно вырос: в период с 1982 по 1989 год он был снижен с 33 до 29 процентов. В 1996 году он достиг 34,9 процента[20]. До 1992 года экономика Западной Германии переживала особый бум в результате объединения, темпы роста превышали пять процентов, что отличало ее от других западных экономик, переживавших кризис с 1988 года. В конце 1992 года ситуация начала меняться: огромные финансовые затраты на объединение ухудшили состояние западногерманской экономики, которая, в свою очередь, с 1993 года испытывала тенденцию к снижению, в то время как в других странах ОЭСР экономика уже начала восстанавливаться. В том году валовой внутренний продукт всей Германии сократился на один процент, а в Западной Германии даже на два процента – худший показатель за послевоенные годы[21].

Безработица в старых федеральных землях также выросла – с 6,3 процента в 1991 году до 9,2 процента в 1994 году. Более того, почти не было создано новых рабочих мест. Значительное увеличение неоплачиваемых расходов на рабочую силу в ходе кризиса объединения сделало труд более дорогим, так что теперь, во время кризиса, западногерманские компании также сокращали свои штаты, чтобы добиться повышения производительности.

Несмотря на огромные трансфертные выплаты, экономический подъем в Восточной Германии происходил очень медленно. После того как до 1995 года были достигнуты темпы роста до десяти процентов (хотя и по сравнению с крайне низким начальным уровнем 1990 года), начиная с 1996 года экономический подъем значительно выровнялся, и темпы роста составили около двух процентов. К 1997 году восточногерманская экономика достигла лишь 55,1 процента от западногерманского объема экономической продукции на одного жителя; производительность труда составляла 60 процентов. По крайней мере, начиная с последней трети 1990‑х годов, процесс быстрой деиндустриализации был остановлен, и вопиющая слабость экспорта также уменьшилась. Если в первые годы после воссоединения строительная отрасль служила движущей силой благодаря огромным инфраструктурным проектам, то с тех пор эту функцию взял на себя сектор услуг, который был сильно недопредставлен в ГДР. Уничтожение значительной части промышленных и сельскохозяйственных рабочих мест в ГДР, огромная безработица и вытеснение женщин с оплачиваемой работы оказали разрушительное воздействие на жизненные планы людей, на социальную сплоченность и доверие к экономическому и социальному порядку нового государства.

Раскол, образовавшийся между восточными и западными немцами в ходе этого процесса, стал одной из главных проблем объединения Германии в последующие годы. Действительно, положительные эффекты радикального экономического лечения после воссоединения вскоре стали очевидными: например, перепланировка центров городов, новая транспортная инфраструктура, создание функционирующих администраций. А после наступления нового тысячелетия экономические показатели восточногерманских земель постепенно улучшились. Но даже в 2003–2004 годах соотношение годового заработка на душу населения на Западе и Востоке по-прежнему составляло 19:11, богатства – 15:6; уровень безработицы – 9:20, производительность труда – 10:7 – хотя и со значительными региональными различиями. Если в таких городских районах, как Дрезден или Лейпциг, условия жизни после начала тысячелетия были похожи на условия жизни в сравнимых западногерманских городах, то в других частях страны, особенно в Мекленбурге – Передней Померании, Бранденбурге и Саксонии-Анхальт, по-прежнему существовали кризисные районы с уровнем безработицы намного выше среднего, прогрессирующей эмиграцией, особенно молодых когорт, и небольшими перспективами на будущее.

Были ли альтернативы политике объединения, проводимой федеральным правительством? Критики слева обвиняли правительство ФРГ в слепой вере в рынок. Вера в его самоисцеляющие способности никогда не была так ясно опровергнута, как здесь. Вместо этого правительство должно было сохранить существующие компании в качестве государственных предприятий, реструктурировать их и только затем приватизировать, если это было необходимо[22]. Против этого следует возразить, что даже национализированные компании можно было бы сохранить в долгосрочной перспективе только в том случае, если бы они были прибыльными – с уровнем производительности менее половины от мирового уровня конкуренции этого невозможно было достичь, особенно в секторах, которые производят продукцию по цене ниже, чем в других частях мира. Однако постоянное субсидирование таких компаний со стороны государства стало бы бездонной бочкой – гибель экономики ГДР красноречиво свидетельствует об этом. С другой стороны, сторонники чистой рыночной экономики критиковали государство за субсидирование нерыночных промышленных предприятий на миллиарды евро с целью сохранения рабочих мест, которые не были жизнеспособны в будущем, вместо того чтобы сосредоточиться на создании новых, перспективных предприятий[23]. Однако такой подход привел бы к закрытию значительной части восточногерманских промышленных предприятий сразу после смены валюты. Это привело бы к тому, что целые регионы пришли бы в упадок на годы, возможно, десятилетия, пока новые эффективные компании однажды не заселили бы их – или нет. Помимо того что подобная процедура по образцу британского правительства при Тэтчер в начале 1980‑х годов, вероятно, не была бы политически осуществима в Восточной Германии, субсидирование промышленных секторов в новых федеральных землях, как и ранее в западногерманских промышленных регионах, служило, прежде всего, для того, чтобы выиграть время для преодоления переходного этапа до экономической реструктуризации таких регионов с помощью государственной помощи. Основанием для этого послужило предположение, что без таких мер расходы на выплату пособий по безработице десяткам тысяч людей будут ненамного меньше, но не откроют никаких возможностей на будущее. Однако такого процесса, как приватизация или закрытие почти всей национальной экономики в течение нескольких лет, еще никогда не было. Из-за отсутствия опыта количество ошибок и неудачных инвестиций было велико. Тот факт, что Попечительский совет по управлению собственностью, который должен был провести ликвидацию, реструктуризацию и приватизацию восточногерманской экономики, стал объектом ненависти и отчаяния и символом экономических бед Восточной Германии, не удивителен. Однако Попечительский совет не был виноват в запущенном состоянии большинства восточногерманских предприятий; скорее, его деятельность лишь выявила то, что годами скрывалось властями ГДР: катастрофическое состояние экономики Восточной Германии. Ошибки экономической политики в процессе объединения были допущены в самом начале. Отказ от повышения налогов, вызванный политической целесообразностью, и вообще отказ от открытого и неприкрытого информирования населения Германии об истинном положении восточногерманской экономики и проблемах объединения, отказ от требования жертв и их оправдания, был, пожалуй, самым серьезным. Это не только раздуло государственный долг и скрыло дополнительные расходы по безработице и социальному страхованию. Это также обострило отношения между людьми на Востоке и Западе, поскольку не было публично обсуждаемого соглашения о степени бремени, которое должны были нести обе стороны. Таким образом, отношения между восточными и западными немцами вышли на первый план по мере усиления экономического и социального кризиса в Восточной Германии. Неудивительно, что определенная отчужденность стала заметна уже в самом начале. Большинство западных немцев почти ничего не знали о переживаниях и взглядах восточных немцев до 1989 года, а большинство восточных немцев знали западных и их обычаи только по западногерманскому телевидению. Радость по поводу воссоединения продолжалась, но, особенно в новых федеральных землях, настроение также все больше определялось разочарованием и страхом перед будущим. В 1994 году только семнадцать процентов восточных немцев считали экономическую ситуацию в Германии хорошей или очень хорошей; в 1998 году – только двенадцать процентов. Более половины восточных немцев считают, что условия в ГДР были лучше, чем в воссоединенной Германии, с точки зрения справедливости распределения доходов, и около восьмидесяти процентов считают так же в отношении социального обеспечения и социальной сплоченности. Почти три четверти считают, что социализм – это хорошая идея сама по себе, но плохо реализованная. В частности, было широко распространено ощущение, что их обирают находчивые западногерманские спекулянты и что они находятся во власти высокомерных западных немцев, которые ведут себя на Востоке как колониальные офицеры[24].

Это было связано не в последнюю очередь с тем, что элита ГДР в политике, администрации, бизнесе, науке и силовых структурах была почти полностью лишена власти и заменена западными немцами. Это сопровождалось огромным повышением в должности западногерманских руководителей, и нередко их появление на Востоке воспринималось как высокопарное и самонадеянное. С другой стороны, перенос западногерманской модели экономики, политики и управления в восточногерманские государства был бы невозможен или, по крайней мере, его нельзя было бы осуществить быстро без западногерманских экспертов. Такие наблюдатели, как историк Юрген Кокка, также быстро отметили успехи реструктуризации в восточногерманских землях. Это, прежде всего, быстрое и почти бесшумное создание эффективных администраций в муниципалитетах, в секторе здравоохранения, в судах, в центрах занятости, в ассоциациях социального обеспечения или в органах государственной власти. То же самое можно сказать и об интеграции Национальной народной армии в бундесвер, которая произошла в течение нескольких лет без каких-либо внешних беспорядков[25].

Тем не менее создание новых западногерманских элит было связано с многочисленными несправедливостями, оно не всегда было результативным, и не только функционеры СЕПГ и Штази, отстраненные от своих обязанностей, громко выражали свое недовольство. Однако через некоторое время большинству представителей старой элиты ГДР все же удалось закрепиться в новой республике, и даже многие партийные функционеры нашли хорошие, а в некоторых случаях и ведущие позиции в частном секторе, например в сфере недвижимости, страхования и финансов[26]. Ментальный разрыв между Востоком и Западом тем не менее был очевиден. Летом 1991 года, как и летом 1997 года, более восьмидесяти процентов восточных немцев считали себя гражданами второго сорта. С другой стороны, 70 процентов западных немцев критиковали восточных немцев за «желание жить как на Западе и работать как раньше на Востоке».

Если восточные немцы воспринимали граждан старой ФРГ как высокомерных, самоуверенных и деловых людей, то западные немцы считали своих соотечественников в новых землях неуверенными в себе и провинциальными[27]. СМИ широко и часто с тревожными нотками сообщали о таких выводах, а в дебатах с обеих сторон преобладали пронзительные тона. Культурная и ментальная дистанция между восточными и западными немцами сохранялась еще долгое время. Но большинство стереотипов вскоре исчезли. На самом деле, общая картина также была более дифференцированной. В 1998 году две трети восточных немцев заявили, что условия их жизни улучшились по сравнению с 1990 годом. Только 18 процентов заявили, что их состояние ухудшилось, однако такого мнения придерживаются более половины безработных. На самом деле, средний чистый доход восточногерманских домохозяйств значительно вырос. В 1991 году они составляли 75 процентов по сравнению с западными землями, а к 1998 году выросли почти до 90 процентов. С 1996 года средний пенсионный доход мужчин Восточной Германии находился на том же уровне, что и у западных немцев, а у женщин он был даже почти на треть выше – чуть менее 1200 марок, благодаря более высокому уровню занятости[28]. Однако, несмотря на такие положительные тенденции, ситуация в Восточной Германии оставалась сложной, и социологи говорили о «фрагментарном развитии». «На фоне громких успехов, процветающих компаний, перестроенных центров городов и развитой инфраструктуры контрастируют закрытые предприятия, руины шахт, заброшенные жилые кварталы и приходящие в упадок деревни, – говорится в промежуточном отчете за 2005 год. – Наряду с обеспеченными людьми, испытывающими временный стресс, есть много недополучающих зарплату или тех, кто вынужден постоянно жить за счет социального обеспечения и чья жизнь съедается безработицей. Молодые и квалифицированные люди покидают страну, рождаемость находится в подвале, а население стареет. Бюджеты восточногерманских земель и муниципалитетов недофинансированы и не могут быть консолидированы собственными силами. То же самое относится и к социальным пособиям. Восточная Германия сильно зависит от трансфертов, и конца этому не видно»[29].

К 2012 году безработица в новых землях снизилась примерно до 12 процентов. Она по-прежнему была в два раза выше, чем на старой федеральной территории, но примерно на уровне старых кризисных регионов Запада. Таким образом, после десяти, а также после пятнадцати лет воссоединения баланс был смешанным. Новые государственные структуры были созданы относительно быстро и успешно. Экономическая унификация, однако, привела к настоящей катастрофе, для выхода из которой потребовались не годы, а десятилетия. В то же время социальные и ментальные различия оказались долговременными и труднопримиримыми. Однако если посмотреть на соседние с ГДР страны – бывшие партнеры в восточной части Центральной Европы, то общегерманское развитие нельзя было не назвать успешным. Но это не было мерилом, по которому измерялись успехи и неудачи. В этом отношении оценка ситуации в Восточной Германии также была вопросом перспективы.

В НОВОМ МИРОВОМ ПОРЯДКЕ

21 ноября 1990 года окончание холодной войны и триумф Запада были торжественно засвидетельствованы «Парижской хартией». В нем все европейские государства, включая Советский Союз, взяли на себя обязательства по верховенству закона и демократии, сохранению прав человека, социальной справедливости и экономической свободы внутри страны, отказу от насилия и мирному урегулированию конфликтов между государствами – несомненно, знаменательный момент, но еще более знаменательный, поскольку окончание противостояния Восток – Запад было одновременно прелюдией к формированию новой глобальной структуры власти[30].

Направление внешней политики, которое ФРГ примет после окончания системного противостояния, казалось, обозначилось после включения бывшей ГДР в НАТО и Европейское сообщество: в центре внимания было объединение Европы, а это включало, помимо ожидаемого европейского экономического и валютного союза, скорейшую интеграцию бывших коммунистических государств Восточно-Центральной Европы в общеевропейский контекст – в краткосрочной перспективе посредством экономической поддержки, в среднесрочной или долгосрочной перспективе также посредством интеграции в Европейский союз, а возможно и в НАТО. Кроме того, существовавшие во многих европейских государствах сомнения по поводу объединения Германии должны были быть развеяны с помощью политики сотрудничества и сдержанности. В своей первой правительственной декларации в январе 1991 года Коль заявил, что «национальная односторонность или даже стремление к власти» неуместны при осуществлении нового суверенитета. Для немцев было только одно место «в этом мире: в сообществе свободных народов»[31].

Для достижения этой цели после мировых политических потрясений 1989–1990 годов была необходима фаза внешнеполитического спокойствия и консолидации. Но такой передышки не было. Скорее, политическая повестка дня ФРГ была полностью изменена в течение нескольких лет, даже месяцев, множеством мировых политических событий. Война против Ирака, распад Советского Союза и гражданская война в Югославии изменили параметры международной политики, и ФРГ внезапно столкнулась с вызовами совершенно нового типа, от которых она была защищена своим положением в потоке холодной войны в десятилетия до 1990 года, – 2 августа 1990 года около ста тысяч иракских солдат вторглись в Кувейт и оккупировали его. Хотя между двумя государствами уже давно существовали споры о границах (установленных довольно произвольно в конце британского мандата), причина вторжения была иной: Ирак был экономически ослаблен после девятилетней войны с Ираном и сильно задолжал своим арабским соседям, около 80 миллиардов долларов США только Кувейту. Попытка иракского диктатора Саддама Хусейна улучшить финансовое положение страны путем резкого повышения цены на нефть провалилась, не в последнюю очередь из‑за сопротивления Кувейта. Вторжением Ирак хотел не только избавиться от своих долгов, но и получить в свои руки богатые нефтяные скважины соседней страны. Своим государственным переворотом Саддам Хусейн, возглавлявший левонационалистическое военное командование и поддерживавший тесные отношения как с Советским Союзом, так и с США, попытался создать факты, пока внимание всего мира было приковано к распаду советской империи и событиям в Германии и Восточно-Центральной Европе. Однако это оказалось просчетом, поскольку вторжение в Кувейт было почти единодушно осуждено не только Западом, но и арабскими странами. По мандату ООН США начали формировать коалицию, состоящую в итоге из более чем двадцати государств, которые начали атаковать Ирак массированными воздушными ударами 17 января 1991 года и наземными войсками 24 февраля. 28 февраля иракская армия потерпела поражение. Число жертв со стороны коалиции составило около двухсот человек, со стороны Ирака – от пятидесяти до ста тысяч. При отступлении иракские войска подожгли кувейтские нефтяные скважины и направили трубопроводы в Персидский залив. Результатом стала огромная экологическая катастрофа[32]. В политическом плане первая война в Персидском заливе помогла установить новый глобальный баланс сил даже в условиях распада Советского Союза. Тот факт, что коалиции во главе с США, предоставившими три четверти войск коалиции, удалось в течение нескольких дней уничтожить Ирак и его значительный военный потенциал, дал понять, что только Соединенные Штаты как единственная оставшаяся сверхдержава способны и готовы установить однополярный мировой порядок после окончания двухполярного.

В этом контексте важно отметить, что диктатура Саддама Хусейна была не более жестокой, чем режимы союзников США на Ближнем Востоке, таких как Саудовская Аравия, Сирия или Египет, хотя во время огромной пропагандистской битвы, сопровождавшей эту войну, создавалось впечатление, что Саддам – «новый Гитлер». Однако тот факт, что американцы тогда не стали полностью оккупировать Ирак и лишь победили режим Саддама, но не свергли его, свидетельствовал о том, что, помимо обеспечения собственного политического и экономического влияния на Ближнем Востоке, их главной заботой было установление баланса сил в этом регионе и предотвращение дальнейших войн без необходимости постоянного участия войск. Немцы не входили в антииракскую коалицию. На это было несколько причин: во-первых, согласно общепринятой интерпретации, Основной закон содержал запрет на развертывание войск бундесвера за пределами территории НАТО – «вне зоны», как это теперь называлось. Во-вторых, подготовка к войне началась летом 1990 года, именно в те недели объединения Германии, когда страна была озабочена собой как никогда ранее. Кроме того, когда началась война, на территории Германии все еще находилось более трехсот тысяч солдат Советской армии. Но, прежде всего, ни одна другая страна не протестовала так постоянно и массово против войны в Персидском заливе, как Германия. Правительство Германии до самого конца настаивало на заключении мира путем переговоров, но уже на ранней стадии дало понять, что не будет участвовать в военных операциях, в основном по конституционным причинам. Эта сдержанность иногда вызывала резкую критику со стороны западных держав, тем более что СМИ широко освещали продолжающиеся массовые демонстрации против войны в Персидском заливе в крупных городах Германии. Германия, как заметил американский сенатор Маккейн, находилась в процессе превращения в одну из ведущих мировых держав наряду с Японией и США, но не была готова взять на себя большие обязательства, которые это повлечет. «Если германское правительство и германский народ не изменят своего поведения, это может нанести серьезный ущерб германо-американским отношениям». А бывший госсекретарь США Генри Киссинджер подчеркнул разочарование США тем, что Германия, воссоединение которой они горячо поддерживали и которую они десятилетиями защищали от угрозы с Востока, теперь демонстрирует протест против участия США на Ближнем Востоке. Однако такие заявления противоречили позиции правительства США, которое ожидало ни в коем случае не военного участия ФРГ, а скорее, как и от Японии, прежде всего, существенного финансового участия. Тем не менее, когда стало известно, что германские компании поставляли Ираку не только оружие, но и химические заводы, которые могли использоваться для производства отравляющего газа, образ беспринципной нации торгашей, которая хотела заработать на войне, но была слишком труслива, чтобы вступить в борьбу, укрепился[33].

Масштабы демонстраций и протестов против войны в Персидском заливе (митинг в боннском Хофгартене насчитывал более ста тысяч участников) удивили и германских политиков. Протестовали против грозящей войны в основном студенты и школьники, члены когорт 1970‑х годов, которые на момент принятия двойного решения были еще слишком молоды, чтобы принять участие в манифестациях против «наращивания вооружений». Здесь были взаимосвязаны несколько мотивов протеста: пацифизм, который превзошел сам себя, в сочетании с явным антиамериканским акцентом, который выразился в таких лозунгах, как «Нет крови за нефть!» и «Янки вон из Саудовской Аравии!», в то время как вторжение Ирака в Кувейт было в основном проигнорировано. К этому добавились страхи перед всемирной экологической катастрофой, которые были особенно распространены в Германии того времени и нашли отражение в апокалиптических сценариях глобального ледникового периода, ожидаемого в случае поджога кувейтских нефтяных скважин. Не последнюю роль в протестах сыграли и продолжающиеся дебаты о массовых преступлениях национал-социалистов. «Никогда больше не быть зачинщиком» – вот одна из движущих сил, которая отличала антивоенные протесты в Германии от протестов в других странах[34]. По сравнению со своими предшественниками, мирные демонстрации 1990–1991 годов были явно менее политизированными. Не обошлось и без определенной истерии, которая отразилась в широко распространенном, иногда несколько катастрофическом ощущении того, что, возможно, мы являемся свидетелями начала Третьей мировой войны. Однако, прежде всего, война в Персидском заливе и сопровождавшее ее моральное чрезвычайное положение в Германии (даже карнавальные шествия в понедельник перед карнавалом 1991 года были отменены!) размыли ранее действовавшие разделительные линии между левыми и правыми. До этого времени почти каждое движение или восстание в третьем мире, направленное против Запада и особенно против американцев, могло рассчитывать на сочувствие и поддержку левых во всем мире и особенно в Германии. Тот факт, что Саддам Хусейн напал на маленькое соседнее государство Кувейт, как грабитель на сберкассу, затем терроризировал страну и в конце концов даже бомбардировал ракетами Израиль, который совершенно не был вовлечен в конфликт, не мог быть одобрен даже теми, кто не доверял вскоре переполнившей его западной пропаганде. Кроме того, военная миссия в Ираке была легитимирована ООН и Советом Безопасности, и, учитывая, что в акции участвуют двадцать стран, не может быть и речи о том, что США действовали в одиночку. Это привело к просветительским дебатам среди германских интеллектуалов. Такие писатели, как Ханс Магнус Энценсбергер и Вольф Бирман, которые до этого времени придерживались левых взглядов, поддержали войну против Ирака, не только ссылаясь на вторжение в Кувейт в нарушение международного права и угрозу Израилю, но даже сравнивая действия США в Ираке с освобождением Германии союзниками после Второй мировой войны. Культуролог Ян Филипп Реемтсма в сенсационной статье незадолго до начала войны заявил, что лозунг «Янки вон из Саудовской Аравии!» кажется ему «неуместным», потому что «помимо того, что вы не хотите, чтобы случилась война, вы на самом деле не знаете, чего желают жители региона: чтобы над ними доминировали США или Саддам Хусейн. Лично я предпочел бы <…> первый вариант»[35]. Такие возражения встретили яростное сопротивление со стороны движения за мир, но их аргументы не возобладали. В дебатах между «воинствующими» и движением за мир вопрос о справедливой войне неожиданно вернулся на повестку дня даже слева, а легитимность особой роли Германии во внешней политике, особенно в военных вопросах, была поставлена под сомнение. О том, насколько дискуссия о войне в Персидском заливе была связана с прошлым Германии, стало ясно уже из того, что вечером после начала воздушной войны группа германских историков обсуждала войну в Персидском заливе на Первом германском телевидении. Среди них было несколько специалистов по нацистскому периоду, но ни одного эксперта по Ближнему Востоку. Опросы показали, что около двух третей немцев убеждены, что эта война против Ирака была необходима и что США и их союзники не должны были больше ждать с нападением. Больше всего их беспокоил страх, что Израиль будет втянут в войну, а также страх перед мировой экологической катастрофой, вызванной горящими нефтяными месторождениями. В то же время, однако, три четверти немцев придерживались мнения, что Германия не должна активно участвовать в этой войне. Столь же многие были против поправки к Конституции, которая сделала бы возможным военное вмешательство за пределами территории НАТО. Хотя немцы считали интервенцию коалиции в Ирак правильным шагом, они отвергали отход от традиционной линии внешнеполитической сдержанности, а именно в отношении военного участия в других странах[36]. Таким образом, в первые недели и месяцы 1991 года правительство Германии оказалось в сложном положении. С одной стороны, она была полна решимости придерживаться своего курса неучастия в военных действиях в Ираке. С другой стороны, стало очевидно, что воссоединенной Германии теперь придется заново определять направление своей внешней политики и свою политическую роль в мире быстрее, чем ожидалось. Правда, некоторые западные политики, которые сейчас громко призывали к вводу германских войск в Персидский залив, всего несколькими неделями ранее предупреждали о силовой политической и военной опасности, которая будет исходить от объединенной и усиленной Германии. Несомненно, в ближайшие годы Германии будет все труднее избегать участия в военных миссиях ООН. Для этого, однако, необходимо было определить свои собственные внешнеполитические интересы. Но что это было? Этот вопрос стал важной проблемой в последующие годы. С одной стороны, новые ролевые ожидания ФРГ дали ей возможность сбросить историческое бремя своего нацистского прошлого и участвовать в военных миссиях ООН со своими собственными войсками. С другой стороны, именно против этого возникли самые сильные протесты. Не было и признаков общей внешнеполитической линии Европейского сообщества, которая освободила бы правительство Германии от этой дилеммы. Напротив, Великобритания, в частности, четко продемонстрировала свою отстраненность от европейских попыток коммунитаризации в военной и внешней политике своим решительным военным курсом и размещением почти пятидесяти тысяч солдат в Ираке. Таким образом, даже после начала войны правительство Германии продолжало отказываться от активного участия в войне, но поддерживало развертывание коалиции в Персидском заливе логистической, технической и, прежде всего, финансовой помощью в неслыханных ранее масштабах. Щедрую поддержку получили не только США и Великобритания, но и Египет, Саудовская Аравия, Сирия, Турция, Иордания и, прежде всего, Израиль. В целом специальные расходы, связанные с войной, составили 18 миллиардов марок – величина, которая, с одной стороны, казалась достаточной для умиротворения союзников, а с другой стороны, как уже говорилось, давала возможность повысить налоги с учетом этих расходов и таким образом покрыть финансовые потребности, вызванные бедственным положением восточногерманской экономики, не поднимая при этом большого общественного шума[37].

С 19 по 24 августа 1991 года противники реформ в советском правительстве предприняли попытку государственного переворота с целью оттеснить силы, окружавшие Горбачева, обратить вспять его внутриполитические реформы и предотвратить отпадение от Советского Союза новых республик. Так свершилось то, чего давно опасались на Западе и особенно в Германии. Перспектива захвата власти в Москве коммунистами – сторонниками жесткой линии, которые вместе с армией восстановят советское господство в Восточной Европе и вновь укрепят фронты холодной войны, пугала людей как на Западе, так и в бывших сатрапиях Советского Союза в течение почти недели. Но поскольку ни армия, ни политическое чиновничество не пошли за путчистами, восстание провалилось всего через несколько дней, и Горбачев вернулся на свой пост президента. Однако на самом деле попытка переворота стала началом конца СССР. Отдельные республики быстро отпали от Союза, все планы по созданию новой конфедерации провалились, а в Москве во главе с Борисом Ельциным утвердилось новое, уверенное в себе, но теперь уже российское правительство. 31 декабря Советский Союз распался. Затем последовала фаза хаотической трансформации, длившаяся несколько лет, в течение которых старые структуры власти распались или были реорганизованы, социалистическая экономика была приватизирована в акте дарвиновского произвола, а в это время даже начался голод, в то время как новый высший класс сверхбогатых олигархов утвердился. Тот факт, что ядерное оружие Советской армии теперь было распространено по меньшей мере в четырех бывших советских республиках, помимо России, Украины, Беларуси и Казахстана, придавал огромную взрывную силу крайней нестабильности этих стран и во внешнеполитическом плане[38].

Значительные надежды возлагались на воссоединенную Германию: с одной стороны, ее правительство поддержало Россию и в особенности Украину большими суммами денег, чтобы помочь стабилизировать экономические ситуации там до такой степени, чтобы можно было достичь хотя бы определенной предсказуемости. Размер этих платежей не совсем ясен. В сентябре 1991 года Коль говорил о 60 миллиардах марок, выплаченных только Советскому Союзу с 1989 года, в основном это компенсационные выплаты за согласие на воссоединение Германии и расходы, понесенные Советским Союзом в результате этого, а также еще 30 миллиардов марок странам Центральной и Восточной Европы[39]. Конечно, несомненно, в главных интересах Германии и Запада было не позволить России и другим бывшим советским республикам впасть в полный хаос и построить с ними тесные и стабильные отношения. Это также включало стремление как можно быстрее включить государства Восточной Европы в НАТО и Европейское сообщество или, по крайней мере, приблизить их к ним. И снова, прежде всего, финансовые возможности ФРГ помогли не допустить опасной ситуации в постсоветских государствах.

Распад советского блока привел к сложным и порой жестоким конфликтам повсюду в Европе, где национальные различия подавлялись в течение десятилетий коммунистического правления. Это было особенно актуально на периферии советской державы, например в спорах между Азербайджаном и Арменией по поводу Нагорного Карабаха, в отколовшейся исламской провинции Чечня или в Грузии. Но с точки зрения Западной Европы эти регионы находились далеко на восточной окраине континента и привлекали сравнительно мало внимания. Совсем иначе обстояло дело в Югославии, которая уже тогда имела большое значение для баланса европейской политики благодаря своему расположению на юге Центральной Европы. То, что эта страна, популярное место отдыха европейцев в течение многих лет, принимавшая зимние Олимпийские игры 1984 года, теперь стала ареной самого кровавого конфликта в Европе со времен Второй мировой войны, который унес жизни более 100 тысяч человек, было совершенно неожиданным для большинства европейцев. Югославская катастрофа также прояснила, какие извержения могли произойти в других регионах в ходе распада советского блока с 1989–1990 годов. Государство Тито было создано во время Второй мировой войны в борьбе югославских партизан против германских оккупантов. Хотя в стране царило единоличное правление коммунистической партии, она не входила в советский блок, а во время холодной войны отличилась как один из лидеров так называемых неприсоединившихся стран. Относительно стабильное экономическое и политическое положение страны, а также память об общем антифашистском наследии долгое время удерживали государство, состоящее из различных этнических и религиозных групп, вместе. Однако экономический кризис 1979–1982 годов и связанный с ним упадок тяжелой промышленности, которая также была сильно развита в Югославии, усугубили и без того большие экономические различия между отдельными республиками. Это было особенно верно для северо-западных, более процветающих республик Хорватии и Словении, с одной стороны, и Сербии, самой густонаселенной и политически сильной республики, с другой. Хотя формально Югославия была структурирована как федеративное государство, де-факто страной управляла центральная власть в Белграде. По мере экономического упадка государства в целом активизировались усилия по достижению большей независимости в Хорватии и Словении, которые сопровождались усилением националистических тенденций. В то же время националистические силы набирали силу и в Сербии, не в последнюю очередь в Коммунистической партии, где к власти пришли великосербские националисты из окружения Милошевича[40].

Однако этнические группы Югославии, которые теперь все больше отделялись друг от друга в национальном и религиозном плане, не жили в этнически однородных регионах. Напротив, в большинстве республик существовали большие группы меньшинств. Особенно это касалось Боснии и Герцеговины, расположенной в центре страны, где районы с преобладанием сербов, хорватов и мусульман были разбросаны по всему региону. После того как подавляющее большинство жителей Хорватии и Словении проголосовали за независимость на референдумах, в декабре 1991 года обе республики объявили о своем выходе из состава федерального государства, каждая со своей собственной конституцией. Затем югославская федеральная армия, в которой доминировали сербы, направила войска против отделившихся республик, так что конфликт по поводу отделения превратился в гражданскую войну между Сербией с одной стороны и Хорватией и Словенией с другой. Целью этой войны было получение как можно больших и замкнутых территорий расселения для каждой нации. Особенно в конфликте между хорватами и сербами это вскоре привело к массовому изгнанию соответствующих национальных меньшинств, «этническим чисткам» и взрыву насилия. Правительствам Европейского сообщества не удалось положить конец или даже смягчить этот конфликт. Это было вызвано разобщенностью европейцев, а также их нежеланием вмешиваться военными средствами в случае необходимости. Роль Германии в этом была особенно шаткой и отмечена противоречиями. Во-первых, на правительство Германии оказывалось давление, чтобы продемонстрировать более активную внешнюю политику после преимущественно пагубной сдержанности в Персидском заливе. Во-вторых, в Югославии продолжали ощущаться линии конфликта Второй мировой войны. Особенно во Франции и Великобритании опасались, что объединенная Германия попытается восстановить свое традиционное господство на Балканах, возможно, в сотрудничестве с Австрией. И в-третьих, хотя ФРГ была готова играть более активную роль на Балканах, чем в Ираке, она не была готова взять на себя военную роль в Ираке. Однако военное участие бундесвера в Югославии, которая более четырех лет страдала от германской оккупации во время Второй мировой войны, было немыслимо для ФРГ по политическим и историческим причинам. Поэтому было довольно удивительно, что в декабре 1991 года, вопреки договоренностям стран Европейского сообщества и по собственной инициативе, правительство Германии признало Хорватию и Словению в соответствии с международным правом. Целью этой акции было отвергнуть агрессию Сербии против Хорватии и придать конфликту международный характер. Такой шаг некоторое время обсуждался в кругу стран Европейского сообщества, но затем был отложен, не в последнюю очередь из‑за опасений, что признание двух югославских республик подтолкнет сепаратистские движения в других регионах континента, таких как Северная Ирландия, Корсика или Страна Басков. Однако теперь ФРГ, настойчиво продвигаясь вперед, создала факты – и заслужила резкую критику со стороны своих европейских соседей. Правда, другие страны Европейского сообщества впоследствии согласились на признание двух отколовшихся республик. Однако нельзя было не заметить, что германский шаг усилил властно-политические опасения европейцев по отношению к Германии, а также исторические аналогии. Президент Миттеран, как это часто бывает, сразу вспомнил ситуацию 1914 года: Германия на стороне Хорватии, Франция и Великобритания на стороне Сербии. По мнению Миттерана, ФРГ проводила национальную политику в Югославии «с целью получения сфер влияния в Центральной и Восточной Европе и на Балканах»[41].

Однако правительство ФРГ также находилось под давлением общественности в своей собственной стране. Консервативная пресса, в частности, провела здесь яростную антисербскую кампанию, в которой значительную роль сыграли исторические аналогии и не в последнюю очередь личные воспоминания[42]. Самым проблематичным эффектом признания Хорватии и Словении, однако, стало то, что Босния-Герцеговина также увидела в этом стимул для проведения референдума, который завершился явным большинством в пользу независимости. Однако проживающие в этом регионе сербы, составляющие около трети населения, бойкотировали голосование. Теперь они основали собственную Сербскую республику Боснии и Герцеговины, создали собственную армию и при поддержке центрального правительства Белграда начали силой расширять свои жилые районы, чтобы соединить их непосредственно с сербской родиной на севере и вытеснить проживающее там хорватское, но прежде всего мусульманское население. Изгнания, массовые изнасилования и, наконец, массовые расстрелы стали отличительными чертами этой разрастающейся гражданской войны. Такие методы использовали не только сербы, но и прежде всего они. Политика изгнания и истребления достигла своего апогея летом 1995 года в городе Сребреница. В этом городе жили тысячи боснийцев-мусульман, которые бежали туда, спасаясь от наступающих войск боснийских сербов. В июле 1995 года войска боснийских сербов захватили город, завели около 8000 боснийцев-мусульман мужского пола в лес и расстреляли[43]. Резня в Сребренице стала самым серьезным военным преступлением после Второй мировой войны в Европе, на континенте, который мечтал о конце европейских распрей и начале долгой эры мира и процветания, когда была подписана Парижская хартия. Но Сребреница также стала поворотным пунктом в этой войне. После того как ни развертывание «голубых касок» ООН, ни создание зон защиты, ни различные посреднические усилия Европейского сообщества не смогли положить конец гражданской войне, в дело вмешались США. Самолеты НАТО бомбили сербские позиции, вынуждая прекратить огонь, что в конечном итоге привело к шаткому, но длительному миру.

Гражданская война в Югославии, символом которой стала резня в Сребренице, стала низшей точкой в европейской истории послевоенных десятилетий, а также изменила политические дебаты в Европе и в Германии. Всем было очевидно, что европейские государства не смогли выработать общую позицию по этому конфликту у себя дома и обеспечить ее выполнение. США, а не европейцы, положили конец гражданской войне. Если европейцы хотели остаться или стать способными действовать на своем континенте, то здесь явно требовались изменения, поскольку две главные европейские послевоенные державы, Франция и Великобритания, были перегружены задачей единоличного принуждения к миру, а государства Европейского сообщества не были достаточно едины в этом вопросе. Что касается Германии, то, хотя она и продвинулась вперед с признанием Хорватии и Словении, она оказалась неспособной защитить эти государства, а также Боснию и Герцеговину, конечно, не военными средствами. Кроме того, югославский конфликт еще раз наглядно показал, с какими опасениями европейские государства относятся к объединенной Германии. Те, кто считал, что после воссоединения Германия стала «нормальной страной», оказались обманутыми. Но какие последствия можно из этого извлечь? Несомненно, внешняя политика Германии не ставила своей целью усиление собственного влияния посредством военных операций за рубежом. Ее целью было, скорее, достижение скоординированной или даже общей внешней политики и политики безопасности в рамках Европейского сообщества. Однако ссылка на конституционные препятствия для таких миссий потеряла актуальность после того, как в июле 1994 года Федеральный конституционный суд одобрил развертывание германских войск в миссиях по мандату ООН за пределами территории НАТО. При этом такие развертывания должны были быть предварительно одобрены парламентом; бундесвер стал «армией бундестага», как подчеркивали многие комментаторы[44]. Уже после войны в Ираке и широко распространенной критики сдержанности Германии германское правительство предприняло первые попытки полувоенной помощи за рубежом – в Камбодже, Сомали и в мониторинге воздушного пространства над Боснией. Некоторые германские разведывательные самолеты также участвовали в действиях НАТО против боснийских сербов в Сараеве. Но это были лишь символические и скорее экспериментальные вклады в документальное подтверждение готовности Германии выступить на стороне своих союзников. В бундестаге правительство добилось поддержки большинством голосов таких иностранных миссий – но не среди населения. Это не привело к получению мандата на новую, «силовую» внешнюю политику.

ПОЛИТИКА ПРЕДОСТАВЛЕНИЯ УБЕЖИЩА И МУЛЬТИКУЛЬТУРНОЕ ОБЩЕСТВО

Распад коммунистического мира и гражданская война в Югославии также усилили международную миграцию бедных, которая уже расширялась с 1980‑х годов в результате глобализации. Иммиграционное давление нашло различные выходы в различных европейских странах. Хотя число нелегальных иммигрантов было особенно велико в странах Средиземноморья, большинство иммигрантов во Франции и Великобритании были выходцами из бывших колоний. В Германии, Нидерландах, Швеции и Швейцарии, с другой стороны, движение беженцев нашло свой путь в основном через сравнительно либеральное законодательство о предоставлении убежища. Здесь число лиц, ищущих убежища, резко возросло после открытия границ в Восточной Европе. В 1989 году число просителей убежища в ФРГ составляло 120 тысяч человек, в 1990 году – 190 тысяч. К 1992 году оно возросло до 438 тысяч человек, а после внесения поправки в статью 16 Конституции в декабре 1992 года вернулось к первоначальному уровню – около 120 тысяч человек в год. Две трети лиц, ищущих убежища, прибыли из Восточной Европы. С точки зрения численности населения в период с 1990 по 1998 год самый высокий показатель был в Швейцарии и Швеции – более 25 просителей убежища на 1000 жителей, опережая Германию с показателем около 20. Однако в политике западноевропейских государств в отношении беженцев не было единой линии[45]. После открытия границ Запад теперь столкнулся с угрожающими последствиями своей победы над миром коммунистических государств. Расчеты, страхи и паника вскоре увеличили число ожидаемых беженцев из Восточной Европы до почти неизмеримых размеров. В Западной Германии дискуссия о политике в отношении иностранцев и предоставления убежища достигла такого накала в конце 1980‑х годов, что наблюдатели уже в самом начале признали эту тему «главным внутриполитическим противоречием наступающих 1990‑х годов». «Эксперты считают, что в страну прибудут до 10 миллионов человек», – таким заголовком пестрели различные газеты в конце 1990 года. Это были необоснованные преувеличения; даже представления о том, сколько просителей убежища прибыло в Германию на сегодняшний день, вскоре потеряли всякую связь с реальностью. На вопрос о том, какой процент составляют просители убежища в Германии к общей численности населения, выпускники одной мюнхенской гимназии ответили: «От 30 до 40 процентов»[46]. Доля просителей убежища в общем притоке и миграционном движении в целом также была завышена. В период с 1990 по 1994 год на почти 1,5 миллиона просителей убежища приходилось примерно 2,1 миллиона иностранцев, прибывших в Германию вне системы предоставления убежища. Сюда относятся приехавшие в рамках воссоединения семей, а также иностранцы из Европейского сообщества с расширенными правами на въезд и проживание[47].

Еще в 1988 году партии ХДС/ХСС требовали остановить быстро растущую иммиграцию в Германию, а именно путем внесения поправок в статью 16 Конституции о предоставлении политического убежища. В Социал-демократической партии этот вопрос вызвал споры, что отражало противоположные позиции по важным общественным проблемам. Тем, кто сталкивался с последствиями иммиграции и растущим недовольством среди коренного населения в городах и муниципалитетах, противостояли те, кто не хотел жертвовать фундаментальным правом на убежище, столь значимым в политической традиции ФРГ.

Вследствие этого в преддверии первых общегерманских выборов в бундестаг в декабре 1990 года ХДС/ХСС начали кампанию за изменение основного права на убежище, особенно атакуя СДПГ за ее нерешительность. Дебаты разгорелись прежде всего вокруг утверждения, что просителями убежища являются в основном мошенники и обманщики, привлеченные высокими социальными пособиями в ФРГ. «При более чем 90 процентах мошенников, – говорилось, например, в газете «Вельт», – здесь кроется экзистенциальная угроза для нашей социальной системы». Берлинский историк Арнульф Баринг в газете «Бильд» потребовал немедленной отмены основного права на убежище, поскольку «основная проблема» заключается в том, «что наше добренькое социальное законодательство превратилось в магнит, притягивающий бедняков со всего земного шара». Поэтому «даже предоставление убежища не должно влечь за собой право на такую социальную поддержку, какая полагается немцам». А министр внутренних дел Баварии Эдмунд Штойбер заявил: «Основной закон, очевидно, будет изменен только тогда, когда старая гвардия в Бонне, не имеющая никакого либо практического опыта, получит под зад ногой от собственного народа»[48].

После падения Берлинской стены и воссоединения Германии приток иностранцев и лиц, ищущих убежища, превратился из западногерманской проблемы в общегерманскую. Именно в этих сферах ситуация и накопленный опыт в обоих обществах были необычайно разными. В ГДР было очень мало иностранцев – около 190 тысяч человек на начало 1989 года, что составляло менее одного процента населения. Самые большие группы составляли выходцы из дружественных социалистических государств Вьетнама и Мозамбика, которые были привезены в страну в качестве «контрактных работников», чтобы несколько возместить нехватку рабочей силы. Как правило, это были молодые, неженатые мужчины, приехавшие в ГДР без семьи. Они жили в юридически необеспеченных и социально сложных условиях и почти исключительно в сегрегированном коммунальном жилье. Иностранцы были строго отделены от местных жителей, и граждане ГДР были обязаны сообщать о любых контактах с ними. В отсутствие какого бы то ни было публичного обсуждения присутствия иностранцев, кроме предписанных ритуалов дежурной дружбы между народами, и, кроме того, в условиях сохранения в СЕПГ изрядной доли большевистской традиции ксенофобии, неудивительно, что ксенофобские настроения были широко распространены среди населения Восточной Германии и до 1989 года. Однако до 1990 года они в значительной степени подавлялись[49].

После же открытия границ и воссоединения жители Восточной Германии столкнулись с чужим миром Запада, а 8 миллионов живущих там иностранцев должны были показаться им чужими вдвойне. В результате националистические и ксенофобские позиции стали быстро набирать силу. «Расизм и ксенофобия, – отмечалось уже в апреле 1990 года, – теперь беспрепятственно выплескиваются на территории ГДР, где старый режим СЕПГ лишь временно подавлял недовольство. Дефицит и националистические настроения подпитывают ксенофобию в отношении вьетнамцев, поляков и других меньшинств. Актов насилия совершается все больше»[50]. Когда в апреле 1991 года во Франкфурте-на-Одере была торжественно открыта германско-польская граница, сотни молодых людей приветствовали въезжающих в страну поляков градом камней.

Следующего пика эскалация достигла в пасхальное воскресенье 1991 года, когда в Дрездене молодые люди напали на бывшего контрактного работника, приехавшего в ГДР из Мозамбика, и вытолкнули его из движущегося трамвая; мужчина скончался от полученных травм[51]. Тем не менее с каждым месяцем, когда сообщалось о росте числа просителей политического убежища, тон кампании против предоставления такого убежища становился все более жестким. Лидер парламентской фракции ХДС в Берлине Ландовски, например, пожаловался в интервью на иностранцев, которые «бродят по улицам, попрошайничают, мошенничают, даже наносят людям ножевые ранения, арестовываются и – только потому, что выкрикивают слово „убежище“, —попадают в семилетний судебный процесс за счет налогоплательщиков»[52].

Таким образом, первым политическим опытом восточных немцев в воссоединенной Германии стали высокоэмоциональные дебаты о предоставлении убежища, в которых насилие в отношении иностранцев описывалось как опасность, но и они понимались как угроза. Это постепенно создало политический климат, в котором, в случае обострения ситуации, у молодых людей могло сложиться впечатление, что нападения на иностранцев являются законными и, возможно, допускаются с подмигиванием.

Тем временем кампания против просителей политического убежища начала жить своей собственной жизнью. Политикой правили таблоиды и улица. Ни одна другая тема, как показывали опросы, не волновала немцев в те годы так сильно, как проблема убежища. За два года, с июня 1991‑го по июль 1993‑го, вопрос «убежища/иностранцев» был самой важной проблемой для немцев до кризиса объединения и югославской войны, с пиком почти в 80 процентов летом 1991‑го и летом 1992 года[53]. «Уже сейчас, особенно на Востоке, нападения на просителей убежища стали обычным делом, – сообщал «Шпигель» 9 сентября 1991 года. – Многие немцы смотрят на такие акты насилия с тайным удовольствием. Около 40 процентов молодых восточных немцев считают иностранцев по меньшей мере „раздражающими“. <…> Каждый четвертый даже считает „действия против иностранцев“ правильным поступком»[54].

Через несколько дней произошел нашумевший ксенофобский эксцесс. В течение нескольких дней с 17 сентября несколько сотен молодых людей в Хойерсверде (Саксония), осаждали общежитие для иностранцев, где жили просители убежища и бывшие контрактные работники, бросали в него камни и бутылки с зажигательной смесью и пытались взять его штурмом. Когда полицейские подразделения взяли здание под охрану, их также забросали бутылками с зажигательной смесью и стальными шариками. В конце концов полиция капитулировала перед толпой и эвакуировала людей, живших в общежитии, с помощью автобусов. Примечательным в событиях в Хойерсверде были не только беспорядки, но и то, что они проходили под бурные аплодисменты зрителей всех возрастов.

За событиями в Хойерсверде последовали новые ксенофобские выходки и нападения в более чем 21 месте в Восточной и Западной Германии. В октябре 1991 года в нижнерейнском городе Хюнксе четверо детей ливанских беженцев были госпитализированы с тяжелыми ожогами после поджога. В Готе молодые люди скрутили четырех советских солдат и выбросили их из окна квартиры. В Грайфсвальде около 200 хулиганов после футбольного матча напали на дом для просителей убежища, ранив 35 человек, некоторых из них серьезно.

Такие неожиданные, вспыхивающие случаи насилия против иностранцев и просителей убежища на Востоке, очевидно, оказали стимулирующее воздействие на радикальную правую субкультуру, которая всегда существовала на Западе, но была изолирована, а теперь считала себя на подъеме в любом случае из‑за восстановления национальной символики и фразеологии после ноября 1989 года. Эта субкультура, которую по-прежнему отвергало подавляющее большинство германского населения как на Востоке, так и на Западе, нашла здесь точку агитации, с которой она пыталась прорвать свою изоляцию, что ей удалось сделать в некоторых регионах Восточной Германии.

Поскольку число лиц, ищущих убежища, продолжало расти, а перспектив полюбовного решения конфликта не было, дебаты о предоставлении убежища, которые на некоторое время затихли после шока в Хойерсверде, возобновились в полную силу весной 1992 года. И снова из муниципалитетов раздались обеспокоенные призывы ограничить иммиграцию, и снова бульварная пресса всколыхнула ситуацию. Так, летом 1992 года вновь участились нападения на иностранцев. Увеличилось и количество смертей. Кульминацией беспорядков стал погром в Росток-Лихтенхагене, который продолжался несколько дней начиная с 22 августа, когда временами более тысячи молодых людей пытались взять штурмом общежитие для иностранцев и лиц, ищущих убежища, которое только временно охранялось полицией. Нападавшие подожгли дом, в котором жили в основном вьетнамцы, а толпа кричала «Вешать!». Толпе, поддерживаемой издевающимися зрителями, даже удалось на некоторое время отогнать полицию и в конце концов заставить ее эвакуировать иностранцев, проживающих в общежитии, под аплодисменты сторонников и зевак[55].

Реакция на инциденты в Ростоке была различной. С одной стороны, в германском обществе развивалось растущее сопротивление этим эксцессам ксенофобии, которое выражалось в демонстрациях и митингах с широким участием и оказало длительное влияние на политический климат в республике. С другой стороны, кампания против лиц, ищущих убежища, не ослабевала. В Ростоке, как подчеркнул один из политиков из ХДС/ХСС, проявился не расизм, «а вполне обоснованное недовольство массовым злоупотреблением правом на убежище»[56].

23 ноября 1992 года двое молодых людей подожгли дом, в котором жили турки, в Мёльне, Шлезвиг-Гольштейн. Трое жителей, женщина и две девочки, сгорели заживо в результате самого ужасного и знакового на сегодняшний день нападения на иностранцев в послевоенной Германии, которое вызвало всеобщий ошеломленный ужас[57]. Однако теперь голоса из‑за рубежа также стали звучать все более тревожно, а нерешительность правительства подверглась критике. «Германскому правительству и Гельмуту Колю, – писала израильская газета «Гаарец», – будет очень трудно снять с себя подозрения в том, что они не остановили волну насилия против иностранцев по очень конкретной причине: в надежде мобилизовать неохотно мобилизующуюся социал-демократическую оппозицию в бундестаге для отмены статьи 16 <…>. С каждым днем усиливается впечатление, что правительство ФРГ не справилось с двумя элементарными задачами: охраной общественного порядка и защитой жизни и имущества иностранцев»[58].

Под давлением этих событий и дальнейшей эскалации кампании стало очевидно, что социал-демократы не смогут долее отказываться изменить статью об убежище в Конституции. В декабре 1992 года коалиция и СДПГ окончательно договорились о так называемом «компромиссе по убежищу», согласно которому каждый, кто въезжает в Германию из государства, в котором действуют принципы Женевской конвенции о беженцах и Европейской конвенции о правах человека, больше не имеет права на убежище в Германии. Но поскольку Германия была окружена исключительно государствами, в которых эти принципы были гарантированы, никто из тех, кто прибыл в Германию по суше, не мог просить убежища. Таким образом, Германия была практически отгорожена от иммиграции просителей убежища. С тех пор оно могло быть предоставлено только тем, кто прилетал в Германию на самолете[59].

Однако через день после принятия закона о предоставлении убежища в бундестаге стало сокрушительно ясно, что поправка к Конституции не означает ни прекращения дебатов, ни ксенофобских нападений: в Золингене пять человек – трое детей и двое взрослых – погибли в результате поджога дома, в котором проживали турки. Только за период с 1990 по 1993 год правыми экстремистами было убито не менее 49 человек, почти все они были иностранцами. К 2000 году их число возросло до более чем ста[60].

Эскалация кампании против лиц, ищущих убежища, ясно показывает, какой огромной внутриполитической взрывной силой обладал этот вопрос. С одной стороны, социально обездоленные люди, часто фактически политически преследуемые, шли на огромный риск, чтобы получить перспективы на лучшее будущее в богатых странах Запада. С другой стороны, коренное население Западной Германии и других стран Европейского союза чувствовало угрозу со стороны иммигрантской бедноты, особенно в сфере социального обеспечения, поскольку именно с более бедными слоями коренного населения иностранцы конкурировали за доступные ресурсы в сфере социального обеспечения, жилья и общественного внимания. В этом отношении сужение возможностей иммиграции через право убежища, вероятно, было неизбежным, хотя фактические цифры иммиграции до 1989 года были довольно невысокими. В то же время, однако, кампания против предоставления убежища активизировала и радикализировала страхи, уже существовавшие в социально слабых слоях общества, и стала видимым объектом компенсации страхов понижения статуса, возникших в Восточной Германии в ходе воссоединения, поскольку просители убежища несли тройное клеймо, не оставлявшее им вариантов действий: бедные, иностранцы и нелегалы.

Однако ксенофобское движение начала 1990‑х годов не было самостоятельным. Ему нужен был толчок извне. В этом и заключается значение кампании против предоставления убежища, которая предложила четкий образ врага в ситуации максимальных потрясений и своим запредельным тоном запустила процесс, который затем начал набирать обороты. В результате кампании против просителей политического убежища в начале 1990‑х годов как в Восточной, так и в Западной Германии возникла новая форма организованного правого радикализма, особенно среди молодежи, которая была гораздо более жестокой, чем любые предыдущие проявления в этой среде. Появились многочисленные праворадикальные группировки, создавшие атмосферу угрозы в отношении иностранцев и левых и объявившие некоторые места «национально-освобожденными зонами». Правоэкстремистская среда Йены породила группу «Национал-социалистическое подполье», которая начала свои первые акции против евреев и иностранцев в 1990‑х годах и в период с 2000 до 2006 года убила девять человек из Турции и Греции, а также женщину-полицейского из Германии[61].

Однако, как вскоре выяснилось, дебаты по поводу закона об убежище лишь скрыли реальную проблему, а именно вопрос о том, как Германия должна относиться к иммиграции и иммигрантам в будущем. Поэтому после компромисса о предоставлении убежища в 1993 году дискуссия о будущем иммиграции вскоре стала приобретать все больший размах. Одной из спорных основных концепций было понятие «мультикультурное общество». В США, где оно использовалось в течение длительного времени, под ним понималось равноправное сосуществование различных иммигрантских культур и отказ от преимущественно белой, англосаксонской и европейски ориентированной модели общества и культуры. В Германии же этот термин в большей степени ассоциируется с принятием чужих культур, хотя, учитывая структуру иммиграции, почти девяносто процентов из них относятся к европейцам. Поэтому опасения, что европейской культурной традиции будет брошен вызов со стороны других культурных влияний, были направлены в основном против иммигрантов-мусульман из Турции.

В широких слоях общества высказывались значительные возражения против концепции мультикультурализма, начиная критикой практичности и точности термина и заканчивая акцентом на идентичности государственной нации и национально мотивированными постулатами культурно однородной народной нации. В Федеральном министерстве внутренних дел, например, культурная идентичность немцев понималась как «всеобъемлющая базовая конфигурация формирующих идентичность общих воспоминаний, ценностей и представлений, которые объединяют (большинство) немцев как членов нации». Постулаты, подобные постулату о мультикультурном иммиграционном обществе, «вызывают страх отчуждения, который толкает коренного жителя в оборонительную позицию. <…> Если выбросить за борт все национально-культурные паттерны идентификации, то результатом вскоре станет сухое, бездушное государство, которое больше не будет давать ощущение единого „Мы“»[62]. Вопрос о том, из чего на самом деле состояли формирующие идентичность элементы германской культуры и истории и что требовалось от иностранцев помимо владения языком и законопослушности, оставался открытым. Такие попытки ответить на новые события, нарушающие национальное чувство общности, возвращением к традиционным культурным образцам и символам привели к раздуванию термина «идентичность», который использовался тем сильнее, чем больше становилась очевидной растущая гетерогенность народа, нации и культуры[63].

С другой стороны, многие либералы и левые критиковали концепцию «мультикультурализма» за то, что она умножает национально-государственное мышление вместо того, чтобы преодолевать его. В США это даже привело к новой самосегрегации и постулату о несмешивании различных этнических групп, а процессы интеграции и слияния критиковались как «культурный геноцид»[64].

В целом, однако, затянувшиеся и противоречивые дебаты о «мультикультурализме» оказались малосодержательными. Здесь родился термин, который восхвалял новое разнообразие образа жизни и культурных обычаев, достигнутое благодаря присутствию иностранцев в Германии, не называя при этом явных проблем, которые это создавало. Справа концепция трактовалась нормативно, с разной степенью жесткости воспринималась как атака на германскую историю, идентичность и «народную сущность» и отвергалась. Ни то ни другое не имеет большого отношения к сложной и не совсем гармоничной реальности иммиграции в Германии. Только в 2004 году красно-зеленому правительству удалось снять эту проблему с помощью нового закона об иностранцах. Однако вопросы возражения, интеграции и юридического равенства иностранцев оставались спорными и регулярно, примерно каждые четыре-пять лет, оказывались в центре публичных, часто ожесточенных дебатов в связи с принятием какого-либо закона, книги или, начиная с 2001 года, все чаще в связи с ростом исламского фундаментализма. Однако погромы и убийства 1990‑х годов были быстро забыты.

Политической перспективой европейцев после 1990 года была Европа. Европейское единство казалось убедительным и желанным почти для всех следствием преодоления разделения континента после распада коммунистического восточного блока. Конкретно это отразилось в двух динамичных процессах, которые европейские политики назвали «расширением» и «углублением»[65]. «Расширение» означало, прежде всего, распространение Европейского сообщества, которое до сих пор было западноевропейским клубом, на Восток. Для новых демократий Восточной и Центральной Европы Европейское сообщество имело решающее значение как модель и перспектива: оно обещало надежный путь к экономическому восстановлению и оказывало стабилизирующее воздействие на процесс демократизации в этих странах. Ввиду многочисленных внутренних конфликтов и все еще слабо развитых демократических институтов критерии приема Европейского сообщества, такие как стабильный демократический порядок, уважение прав человека, защита меньшинств и конкурентная рыночная экономика, предлагали четкую ориентацию и, как это уже было в случае с постдиктаторскими южноевропейскими странами – Испанией, Португалией и Грецией, значительное преимущество в легитимности для демократических сил.

Таким образом, спустя всего три года после падения коммунистических режимов в Восточно-Центральной Европе Европейский совет принял решение начать переговоры о приеме в Европейское сообщества со странами Восточно-Центральной Европы, как только они выполнят предварительные условия. В 1995 году Австрия, Финляндия и Швеция, три экономически сильные западные страны, нейтральный статус которых не позволял им вступить в Европейское сообщество до 1990 года, стали его членами. Уже в 1997 году начались переговоры о вступлении с Венгрией, Польшей, Чешской Республикой, Словакией и Эстонией – тем самым подчеркивался прежде всего политический характер европейской интеграции. На самом деле, альтернатив этому было немного, хотя вопрос о скорости этого процесса обсуждался довольно противоречиво. Но без такой перспективы, учитывая десятилетия диктатуры в этих странах, внутриполитические конфликты обострились бы еще больше, чем это уже было. Кроме того, без расширения Европейского сообщества на восток сохраняющиеся экономические различия между Востоком и Западом привели бы к новому разделению континента с неопределенным исходом.

С другой стороны, запланированное расширение еще больше увеличило разрыв между самыми богатыми и самыми бедными странами сообщества, и можно было предвидеть, что устойчивое улучшение условий жизни в бывших коммунистических странах может произойти только при долгосрочной экономической и финансовой помощи со стороны более богатых членов. Однако это привело бы к потере благосостояния в богатых странах, и неясно, можно ли найти большинство за это в отдельных странах в долгосрочной перспективе.

Кроме того, структуры Европейского сообщества когда-то были созданы для группы из шести стран. Его расширение до десяти, пятнадцати или даже двадцати стран требовало совершенно иных институтов и процессов принятия решений. И как такое расширение состава должно было сочетаться со все более громкими требованиями большей демократии и прозрачности?

В той мере, в какой эти вопросы начали формироваться в 1990‑х годах, почти очевидная до этого ориентация на постоянное усиление европейской интеграции была поставлена под сомнение без появления чего-то похожего на европейскую публичную сферу. Скорее, дебаты о процессе европейского объединения проходили в основном в национальных рамках, в то время как общеевропейские взгляды, как правило, представляла Брюссельская комиссия. Это противоречие усилилось и предвещало конец Европы как элитарного проекта.

Отсутствие европейской публичной сферы было особенно заметно в связи со вторым аспектом процесса европейского объединения – «углублением», которое означало интенсификацию как экономической, так и политической интеграции. Чуть более чем через год после объединения Германии, 12 декабря 1991 года, Европейское сообщество, переименованное теперь в Европейский союз, достигло самого важного и судьбоносного соглашения с момента своего основания в марте 1957 года: был подписан Маастрихтский договор, включавший пункты о создании валютного союза и выходивший далеко за рамки всего, что было достигнуто на европейской общей территории до этого момента. Государства – члены Европейского союза, заявил канцлер Коль в бундестаге после конференции, теперь «связаны друг с другом на будущее таким образом, что невозможно отделиться или вернуться к прежнему мышлению в категориях национальных государств со всеми его ужасными последствиями»[66].

В 1988 году правительство Германии уже выразило свое принципиальное согласие на введение единой валюты, подчеркнув, что такая валюта станет возможной и значимой только в том случае, если будут созданы соответствующие политические условия, в частности унификация бюджетной и фискальной политики. После того как европейские партнеры, как уже говорилось, де-факто связали свое согласие на воссоединение Германии со скорым созданием экономического и валютного союза в конце 1989 года, правительство Германии первоначально отложило свои оговорки. Однако во время переговоров в рамках подготовки к Маастрихтской конференции германская сторона, казалось, одержала верх. Европейские партнеры договорились о создании независимого Европейского центрального банка по германской модели, который следил бы за тем, чтобы европейская валютная политика руководствовалась экономическими соображениями, а не политическим рвением соответствующих правительств. Кроме того, в Маастрихте главы правительств приняли пакт о стабильности, согласно которому введение единой валюты было связано с «критериями конвергенции»: согласно им, новый долг государства-участника должен был составлять максимум три, а общий долг – максимум шестьдесят процентов от валового внутреннего продукта. По словам Коля в бундестаге, это означало, что «были согласованы обязательные нормы международного права, чтобы предотвратить подрыв денежной политики, направленной на стабильность цен, неправильной национальной бюджетной политикой». Теперь путь к Европейскому экономическому и валютному союзу был «четко обозначен и бесповоротно закреплен».

Однако, чтобы добиться этого, канцлеру Германии пришлось пойти на значительные уступки в Маастрихте. Ведь в вопросе политического единства желаемый прогресс не был достигнут. Тот факт, что вырабатывать общую внешнюю политику и политику безопасности оказалось сложно, неудивителен, учитывая разногласия между европейскими партнерами по югославскому вопросу, которые происходили в то же время. Более того, сопротивление оказывалось везде, где европейские нормы могли бы ущемить права национальных правительств и парламентов. Наконец, усилия Германии по расширению полномочий Европарламента не увенчались успехом. Убежденность немцев в том, что экономическое объединение континента может быть успешным только при укреплении политического единства, включая экономическое, не смогла возобладать над опасениями европейских партнеров. В конце концов, даже Коль вынужден был признать, что, вопреки надеждам, государственное единство Европы по примеру США недостижимо: «Этот процесс нам не по плечу, – заметил он о перспективе европейского федеративного государства. – Этого не произойдет»[67].

Таким образом, порядок был изменен. Отправной точкой не была последовательно углубляющаяся политическая интеграция с далеко идущей координацией национальной политики, которая в конечном итоге привела бы к единой валюте, а наоборот, отправной точкой стала единая валюта. Сторонники этого варианта утверждали, что он свяжет отдельные страны-члены настолько прочными узами, что это неизбежно приведет к большему объединению во внутренней и внешней политике. Для немцев, однако, не было сомнений в том, что валютный союз, как категорически подчеркнул президент Бундесбанка Титмайер, в конечном итоге может существовать в долгосрочной перспективе только «в политическом объединении, подобном государству». Здесь крылась дилемма[68].

Таким образом, новый Европейский союз имел асимметричную структуру, которая сразу же была описана эвфемистическим образом «трех столпов»: сообщество, то есть наднациональное, отныне должно было регулировать прежде всего экономику и валюту. Внешняя политика как вторая составляющая и внутренняя и правовая политика как третья составляющая оставались «межправительственными», то есть решались главами правительств государств-членов. Великобритания к тому же выторговала для себя особые правила. Согласно им, страна оставляла за собой право в случае необходимости не присоединяться к общей валюте (для которой впоследствии было найдено название «евро») и получила право не выполнять соглашения по социальной политике и переносу решений Европейского союза в британское законодательство[69].

То, что германская сторона была готова пойти на такие уступки по своим первоначальным требованиям, не в последнюю очередь объяснялось тем, что теперь, сразу после распада советской империи, она увидела, возможно, исторически уникальную возможность решительно продвинуть или даже «завершить» процесс объединения Европы. Именно канцлер Коль неоднократно говорил об открывшейся исторической возможности и призывал к тому, чтобы процесс объединения Европы, включая экономический и валютный союз, быстро стал «необратимым». Здесь прослеживается безошибочная параллель с развитием событий, связанных с объединением Германии: Коль всегда подчеркивал, что процесс объединения Германии необходимо ускорить, потому что «окно единства» может быстро закрыться, например если в Советском Союзе падет Горбачев. По этой причине критические возражения германских экономистов не могли быть приняты, и ожидаемое бремя от германского экономического и валютного союза пришлось принять. Эта аргументация была подхвачена в европейском контексте: такая возможность вновь откроется нескоро, поэтому ею нужно воспользоваться, даже если не все цели будут достигнуты. «Если Маастрихт не будет успешным, – предупредил Коль перед началом конференции, – пройдет не одно поколение, прежде чем у нас появится сопоставимая возможность»[70].

Это отразилось и на сроках. Первоначально третий этап валютного союза, то есть начало практического введения единой валюты, должен был начаться только тогда, когда большинство стран-участников действительно выполнят критерии конвергенции. Это оставило бы открытым вопрос о том, когда будет введена единая валюта и будет ли она введена вообще. Однако, по настоянию Италии и Франции, было решено, что решение о том, выполнены ли условия для вступления в третий этап, должно быть принято не позднее 31 декабря 1996 года. Если к концу 1997 года не будет установлена другая дата, то третий этап должен был начаться автоматически 1 января 1999 года независимо от того, сколько государств соответствовало критериям конвергенции и могло участвовать в валютном союзе. Благодаря этой решимости проект приобрел значительную конкретизацию и обязательную силу, и почти была достигнута ожидаемая «необратимость». С другой стороны, был создан автоматизм, который сделал провал валютного союза практически невозможным, даже если не все предварительные условия были выполнены.

За исключением ПДС, все партии, представленные в бундестаге, одобрили Маастрихтский договор. Снова и снова указывалось на экономические преимущества валютного союза, особенно для германского экспорта, который составляет почти треть национального продукта Германии и почти шестьдесят процентов которого продается в Европе. Также часто подчеркивалось облегчение, которое это будет означать для экономики и потребителей, если вскоре в Европе будет только одна валюта. Потребительские ассоциации подсчитали, что турист, отправившийся в путешествие по всем столицам Европейского сообщества с 50 тысячами бельгийских франков в кармане, в конце путешествия будет иметь только 25 241 франк, не потратив ни одного франка на покупки. Остальное будет потеряно только за счет обменных курсов и комиссионных[71].

Но прежде всего, Европейский союз рассматривался в Германии как политический проект, который гарантирует прочный и стабильный мир в Европе, преодоление национализма и смягчение опасений соседей по поводу слишком сильной Германии. В бундестаге представитель парламентской группы СДПГ Ингрид Маттеус-Майер начала свой ответ на заявление Коля о Маастрихтском договоре от 13 декабря 1991 года словами: «Ровно 75 лет назад отгремело сражение на реке Сомме, на севере Франции. С 24 июня там погибло более миллиона солдат – более 614 тысяч на стороне англичан и французов, более 420 тысяч немцев. Тот факт, что подобная катастрофа между британцами, французами и немцами сегодня немыслима, является самым важным результатом объединения Европы. Мы все благодарны за то, что эти прорехи прошлого между нашими народами были заполнены. О том, какой путь мы прошли вместе в Европе, говорит тот факт, что в Маастрихте мы договорились о единой европейской валюте»[72].

Помимо этих отсылок к истории, важную роль сыграл опыт этапа воссоединения. Социал-демократов обвиняли в том, что в 1989–1990 годах они потерпели неудачу в вопросе национального единства. Теперь они не хотели повторять эту ошибку в вопросе европейского единства. «Зеленые» также рассматривали объединенную Европу прежде всего как мирный проект, что не было идеалистическим преувеличением ввиду только что закончившейся войны в Персидском заливе и одновременной эскалации боевых действий в гражданской войне в Югославии. Для них валютный союз был не только неолиберальным, но и антинациональным проектом, и здесь они были готовы идти на поводу даже у Гельмута Коля. В связи с «ужасающе жестокой европейской историей», сказал Йошка Фишер, «альтернативы» объединению Европы не существует[73]. Только ПДС была против, поскольку считала Европейский союз Европой банков и корпораций, но это не встретило значительного отклика ни в бундестаге, ни в обществе.

Доминирующим убеждением было то, что без единой Европы будет невозможно ответить на вызовы глобализированного мира после окончания холодной войны. Напротив, сейчас представилась возможность для полного европейского единства после преодоления блоков. «Европа должна стать решающим краеугольным камнем, точкой ориентации нашего континента, – подчеркнул лидер ХСС Вайгель. – Мы даем народам модель мирного сосуществования»[74].

В свете таких перспектив критика договора во многих случаях выглядела откровенно трусливой. В парламенте прежде всего бывший министр экономики граф Ламбсдорф указал на недостатки Маастрихтских соглашений. В частности, он критиковал «автоматизм», создаваемый запланированным графиком, поскольку невозможно будет остановить поезд, даже если европейские государства не будут готовы соблюдать критерии стабильности и ограничить бюджетные дефициты: «Тогда сроки и автоматизм Маастрихта также будут превышены. Ни одно правительство, особенно германское, не могло бы пойти на такой риск». Кроме того, Ламбсдорф критиковал невозможность при необходимости исключить из валютного союза такие государства, которые не достигли экономической стабильности. Наконец, он предупредил, что чрезмерная задолженность и дефицит бюджета могут быть вызваны и параллельными бюджетами, как это практиковалось в ФРГ с ее Попечительским советом: «То, что можем сделать мы, могут сделать и другие»[75].

Однако Ламбсдорф был практически единственным, кто выступил с такими возражениями в бундестаге. Самая сильная оппозиция Маастрихтскому проекту возникла за пределами парламента, хотя и очень поздно: споры о воссоединении, война в Персидском заливе, Югославия и дебаты о предоставлении убежища в значительной степени поглотили внимание общественности. Европа считалась бюрократами и политиками довольно скучной темой и лишь постепенно вызывала повышенный интерес. Среди средств массовой информации «Шпигель», «Зюддойче Цайтунг» и газеты группы Шпрингера были довольно критичны по отношению к договору, в то время как «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» и «Цайт» выступали за него.

Приводились различные аргументы, некоторые из них противоречили друг другу. Первое возражение касалось ожидаемых затрат. Они были настолько значительными, что ФРГ, которой и так пришлось нести бремя воссоединения, выплат Советскому Союзу и государствам Восточной и Центральной Европы, была бы полностью перегружена. Более того, отсутствие политического союза означало, что сектора, имеющие центральное значение для стабильности стоимости денег, бюджетная, фискальная и зарплатная политика, оставались в компетенции отдельных государств и были удалены от влияния валютного союза.

Во-вторых, Европейский валютный союз был проектом исключительно элит. С населением не проводились консультации, и расширение полномочий Европейского парламента не было достигнуто, так что разрыв между волей правителей и населения увеличивался. В-третьих, предупреждал бывший социал-демократический министр экономики Карл Шиллер, необходимо также считаться с тем, что по примеру германских трансфертных платежей с Запада на Восток, от бедных стран Южной Европы теперь будут выдвигаться требования сопоставимого масштаба к более богатым странам Севера в связи с «общим отставанием в процессе развития; недостатком конкурентоспособности, который сейчас особенно остро ощущается в зоне единой валюты; значительным ростом заработной платы, который сейчас стимулируется и компенсируется в зоне единой валюты и должен быть как-то профинансирован»[76].

В-четвертых, следовало ожидать, что отдельные страны как носители единой валюты будут испытывать давление со стороны финансовых рынков из‑за чрезмерной задолженности и бюджетного дефицита, но больше не смогут девальвировать свои валюты, чтобы компенсировать это давление, как это было в прошлом. Для предотвращения этого были разработаны критерии стабильности, однако сценарий добровольного или принудительного выхода из единой валюты отсутствовал.

В-пятых, между Европейской комиссией и рядом отдельных государств начали возникать трения по вопросу социальной политики. Не в последнюю очередь это было связано с тем, что в течение 1990‑х годов в Комиссии постепенно возобладала явно неолиберальная основная линия. В отличие от этого, профсоюзы в отдельных странах боролись за то, чтобы избежать демонтажа нормативных актов, сохранения субсидий и сокращения социальных бюджетов. Однако это удалось лишь в ограниченной степени, так что между проблемами социальной политики в отдельных государствах и более ориентированной на рынок линией Комиссии образовывался все больший разрыв.

В-шестых, договор создал повышенное давление на стандартизацию национальных законов и нормативных актов практически во всех областях – от промышленной политики, энергетики и охраны окружающей среды до продовольственной и потребительской политики. Это нашло отражение в огромном количестве нормативных актов и директив, что усугубило и без того широко распространенную критику брюссельской бюрократии.

И в-седьмых, в Германии также звучали возражения явно национального характера со стороны некоторых консервативных критиков, согласно которым германское правительство должно было представлять в первую очередь германские интересы, в то время как канцлер Коль якобы ценил европейские интересы, и особенно интересы Франции, выше, чем интересы немцев.

Коль парировал подобные жалобы утверждением, что интересы Германии заключаются именно в том, чтобы сделать единую Европу как можно более сильной как в политическом, так и в экономическом плане. Однако решающим условием для этого была единая валюта. «Национализм – это война. Мы хотим принять меры против этого. Вот почему нам нужна Европа, вот почему нам нужна общая валюта», – была одна из его стандартных фраз на предвыборных мероприятиях[77].

В то же время среди населения явно росли сомнения по поводу проекта. Если до этого момента объединение Европы всегда встречало большое одобрение, то теперь ситуация начала меняться. В начале 1992 года 49 процентов были против европейской валюты, а 26 процентов – за, и эта тенденция сохранилась. Консенсус в отношении европейской политики, характерный для предыдущих десятилетий, сохранялся до тех пор, пока конкретные последствия объединения Европы ограничивались в основном торговлей и экономикой и оказывали лишь косвенное влияние на жизнь людей. Теперь, однако, раздражение росло, хотя в журналистике и политике его нередко высмеивали как довольно иррациональный «страх немцев за дойчмарку».

«Не было причин для паники, что греки и испанцы, итальянцы и ирландцы вдруг ограбят богатых немцев, как только те перейдут на экю», – писал «Шпигель» в декабре 1991 года[78]. Несколько лет спустя люди были настроены более скептически: не было сомнений, что «маленькие мужчины и женщины объективно боятся, и не без оснований, что им и их детям придется платить за страны без дисциплины, – предупреждал Рудольф Аугштайн весной 1998 года. – Они не увидят, что их страна – единственная, которая должна поддерживать дисциплину»[79]. Здесь отчетливо проявилось противоречие между европейской перспективой и национальной общественностью.

Эти растущие противоречия нашли отражение и в дебатах по ратификации после Маастрихта. В большинстве стран разгорелись публичные дебаты о том, выгодно ли европейское объединение для национальных интересов или нет.

В Германии, как это часто бывает, Федеральный конституционный суд оказался настоящим препятствием. В итоге суд принял договор, хотя и вплел в решение несколько критических пассажей о недостаточной демократической легитимности процесса европейского объединения. В других странах ратификация договора была намного сложнее. В Дании референдум закончился отклонением Договора; только на втором референдуме и после значительных уступок (отсутствие общей валюты, отсутствие гражданства Союза) датчане с небольшим перевесом одобрили его. Во Франции Договор был одобрен большинством голосов 19 сентября 1992 года. Во всех остальных странах договор был ратифицирован, хотя иногда после долгих и противоречивых дебатов. Но это был единственный способ добиться демократической легитимации процесса объединения. Односторонняя элитарность ушла в прошлое[80].

За несколько дней до референдума во Франции возникла новая угроза. Когда стали распространяться слухи о возможном отказе от договора, курс франка резко упал, как и курс британского фунта стерлингов и итальянской лиры. Впервые тяжесть финансовых рынков, которые были в значительной степени либерализованы с середины 1980‑х годов, проявилась в массовой форме, узнаваемой для общественности. Они выявили несоответствие между экономической мощью страны и стоимостью ее валюты и таким образом смогли оказать значительное давление на правительства, в то время как рамки национальной экономической и финансовой политики становились все более узкими. Но именно таким угрозам, как надеялись, может противостоять единая валюта[81].

На самом деле, для многих европейских стран оказалось чрезвычайно сложно соответствовать Маастрихтским критериям. Прежде всего, труднопреодолимым препятствием стала маржа нового долга в размере не более трех процентов. Бельгия, Италия и Испания, а также Франция сочли это сложным и высказались за более гибкий подход к этому критерию. Правительство Германии продолжало выступать против этого, хотя у него самого были большие проблемы с выполнением требований для вступления в евро, учитывая экономический кризис, охвативший страну с 1993 года, и государственный долг, который так сильно вырос в результате объединения. Однако без ФРГ европейская единая валюта была бы явно бессмысленной, поэтому с 1996 года правительство было вынуждено принять решение о проведении курса жесткой экономии, который усилил и без того сильные тенденции к снижению охваченной кризисом германской экономики. Но правительство согласилось на это даже перед лицом опасности проиграть федеральные выборы, назначенные на 1998 год. Ведь провал евро, по мнению почти всех наблюдателей, будет иметь катастрофические последствия и приведет к «девальвационным гонкам, торговым войнам и протекционизму», как предсказывал федеральный президент Херцог. Следствием этого станет дефляция, если не депрессия, возвращение в 1930‑е годы. С другой стороны, если бы введение евро было отложено, как предлагали несколько сторон, можно было бы ожидать, что большинство европейских государств откажутся от непопулярного курса жесткой экономии. Но это означало бы, что предпосылок для создания общей валюты больше не существует. Последствием этого, по словам французского премьер-министра Жюппе, будет «полный паралич». Разочарование будет настолько велико, чувство неудачи настолько сильно, что Европа будет распадаться на части на каждом шагу»[82].

В декабре 1995 года главы правительств стран Европейского сообщества подтвердили согласованную дорожную карту по созданию валютного союза. Фактически в течение двух последующих лет, хотя в некоторых случаях и со значительным бухгалтерским искусством, требование о вводе не более трех процентов нового долга было выполнено в одиннадцати странах, включая Италию и Бельгию. С другой стороны, соблюдение второго критерия – общий долг государства, который не должен превышать шестидесяти процентов от валового внутреннего продукта, – рассматривалось менее тщательно. В некоторых странах этот показатель был значительно выше, в Италии и Бельгии – более 100 процентов.

23 апреля 1998 года бундестаг утвердил определение группы участников третьего этапа Европейского экономического и валютного союза, а также введение евро в законодательство и государственное управление. 2 мая 1998 года главы правительств приняли решение о введении евро с 1 января 1999 года, сначала в качестве расчетной единицы с безвозвратно фиксированными обменными курсами, а с начала 2002 года также в виде банкнот и монет евро, которые должны были заменить соответствующие национальные валюты, а также предыдущую европейскую расчетную валюту – ЭКЮ.

Решение о единой валюте получило необыкновенный импульс. Вовлеченные политики предполагали или, по крайней мере, пропагандировали, что отсрочка или даже отказ от евро приведет к ущербу, если не к прекращению усилий по объединению Европы. Были веские причины сомневаться в этом, но главы правительств увидели возможность либо перейти к единой валюте сейчас, либо не так скоро. Поэтому, несмотря на значительные возражения, пути назад не было. В то же время отдельные страны преследовали совершенно разные интересы. Хотя германская сторона также видела экономические преимущества единой валюты, они не были главным акцентом при принятии решения в пользу евро. Для немцев приоритетом было достижение политического единства в Европе и преодоление таким образом раскола континента и своей исторически обусловленной особой роли в тени нацистского прошлого. В отличие от этого, французский интерес заключался, прежде всего, в том, чтобы с помощью евро предотвратить экономическую гегемонию Германии, за которой неизбежно последовало бы политическое господство, и таким образом объединить экономическую мощь Германии на европейском уровне. Политическое объединение, с другой стороны, продвигалось Францией только в той степени, в какой это казалось неизбежным в свете германских приоритетов. Наконец, экономически слабые южные страны увидели в евро возможность достижения более благоприятных финансовых условий на рынке капитала с сильной, твердой валютой, чтобы догнать более сильные северные страны. Успех единой валюты теперь зависел от того, удастся ли удержать разнородные национальные экономики на едином курсе с точки зрения экономической и финансовой политики.

Европа, несомненно, была историей успеха с конца 1950‑х годов и еще в большей степени с 1990‑х годов. Тот факт, что видение неразделенного, экономически и политически тесно переплетенного континента, на котором существовали только демократии, все же осуществилось в XX веке, был действительно сродни политическому чуду, если вспомнить начальные условия после 1945 года. Но это воспоминание стало исчезать среди молодого поколения. В отличие от поколения Коля и Миттерана, память о войне и разрушениях больше не является для них самым важным мерилом для оценки последних событий. С этого момента политический вариант европейского объединения должен был выдержать трезвый расчет целей и средств, и отнюдь не было предрешено, возобладает ли в итоге утопия Коля о политически единой Европе или более скептические концепции договорного сообщества независимых национальных государств, например те, за которые выступали британцы.

С осени 1989 года часть германской общественности ожидала и, возможно, надеялась, что после воссоединения нацистское прошлое отойдет на задний план и Германия наконец станет «нормальной» страной, как теперь часто можно услышать. В конце концов, разве «мирная революция» не была доказательством демократической зрелости немцев и разве она не стала чем-то вроде морально-исторической компенсации за тяготы нацистской эпохи? И не настало ли время, когда злодеяния режима СЕПГ и всех других коммунистических диктатур стали предметом внимания и просвещения? Но реакция соседних европейских стран на воссоединение Германии уже указывала в другом направлении. Здесь доминирующим опасением было скорее то, что после государственного единства немцы не только снимут с себя ответственность за преступления нацистского режима, но и вновь откроют свои континентальные устремления к гегемонии.

Фактически пятнадцать лет после 1990 года стали этапом наиболее интенсивных общественных дебатов о нацистском прошлом в послевоенный период. И в отличие от предыдущих десятилетий, крупные массовые преступления и участие в них немцев теперь находились в центре этих дебатов – постоянной дискуссии о прошлом, которая часто занимала доминирующее положение в заголовках газет в течение недель и даже месяцев, а иногда носила весьма маниакальный характер. Если в 1972 году на немецком языке было опубликовано 16 книг по истории нацистского государства, а в 1981 году – 60, то в 1997 году – 174, в период с 1990 по 2009 год – в среднем по 142, а в 2012 году – снова 74.

Три спорных момента требуют более детального рассмотрения: «спор о книге Голдхагена», споры о компенсации подневольным работникам и дискуссия о выставке «Преступления вермахта».

Книга американского историка Дэниэла Голдхагена была опубликована в 1995 году, и вызванные ею дебаты превзошли, по крайней мере количественно, все, что было до этого времени в публичных дискуссиях о национал-социализме в Германии. Голдхаген писал об отношении «простых немцев» к убийству европейских евреев, и его тезисы, столь же мощные, сколь и простые, безусловно, способствовали этой сенсации. Но не это было решающим фактором; уже существовали многочисленные, основанные на множестве источников исследования о массовых преступлениях национал-социалистов и отношении к ним германского населения, которые, однако, не привлекли и доли такого внимания, как эта книга, почти четверть миллиона экземпляров которой продано только в Германии (и которая во многом основана на этих исследованиях)[83].

Книга Голдхагена была раскритикована как научно неадекватная и упрощенная почти всеми профессиональными историками, которые ее комментировали, как в Израиле и США, так и в Германии или Великобритании. В то же время Голдхаген описал само убийство настолько подробно и точно, что перед лицом описанного им ужаса любая попытка критиковать выводы его книги казалась прямо-таки беспочвенным критиканством. Ведь масштабам и монументальности преступления автор дал не менее монументальное и простое объяснение: Холокост он трактовал как национальный проект немцев, как венец и точку кипения немецкой одержимости антисемитизмом, которая накапливалась веками.

В отличие от усложняющихся объяснительных подходов большинства историков, которые глубоко и дифференцированно анализировали события, но не могли дать ответы, которые привели бы к идентификации, объяснение Голдхагена давало возможность идентификации с жертвами даже тем немцам, которые стремились обойти или отвергнуть навязывание социальной преемственности таким образом. Голдхаген предложил, особенно немцам молодого поколения, исполнение вполне понятного желания: а именно, согласившись с его тезисом, оказаться на стороне не тех, кого стыдят, а тех, кто стыдит.

Часть общественности восприняла книгу в традиционном ключе: как повторение тезиса о коллективной вине. Книга, как писала газета «Вельт», стала «воскрешением научного трупа, который, казалось, давно рассыпался в прах: тезиса о коллективной вине всех немцев за уничтожение европейских евреев во время Второй мировой войны»[84]. Это была старая знакомая защитная реакция, которая позволяла не затрагивать тему дальше. Но ее сила ушла.

Однако на самом деле среди большого количества полемических и спекулятивных замечаний Голдхаген затронул в своей книге центральный момент, а именно вопрос о том, какое значение придается поведению германского населения в геноциде евреев. Теперь этот вопрос стал более актуальным как в обществе, так и среди историков, в результате чего готовность германской общественности воспринимать убийство евреев не как метафору, а как эмпирическое событие значительно возросла. В последующий период книги, написанные евреями, пережившими эпоху нацизма, – дневники профессора романских языков и литературы Виктора Клемперера и автобиография известного литературного критика Марселя Райха-Раницкого[85] – стали широко читаемыми и обсуждаемыми бестселлерами.

На волне этих дебатов получила признание и инициатива, выдвинутая в 1988 году штутгартским историком Эберхардом Екелем и журналисткой Леа Рош: возвести мемориал убитым европейским евреям в центре нового правительственного квартала в Берлине. То, что такого мемориала раньше не существовало, было осознано только сейчас, и прошло много времени, прежде чем эта идея после очень противоречивых дебатов окончательно возобладала, а также удалось согласовать концепцию: большое «поле стел» по проекту американского архитектора Айзенмана с 2700 наклонными бетонными блоками с расположенной под ними постоянной выставкой об истории убийства европейских евреев[86].

Однако этот мемориал и связанное с ним самообязательство немцев также встретили протест и дискомфорт. Писатель Мартин Вальзер наиболее четко выразил эту тревогу в своей речи на вручении Премии мира Ассоциации германской книжной торговли во франкфуртской Паульскирхе осенью 1998 года.

Вальзер посетовал на то, как трактуется нацистское прошлое, и признался, что «что-то во мне противится этой постоянной презентации нашего позора». Благодаря Берлинскому мемориалу Холокоста, который он назвал «ночным кошмаром размером с футбольное поле» и «монументализацией позора», а также благодаря непрекращающимся дебатам о нацистском прошлом, Аушвиц стал «средством запугивания, которое можно использовать в любое время», «моральной дубинкой», используемой «стражами совести нации», «солдатами общественного мнения», которые «заставляют общество служить мнению под дулом морального пистолета». «Но под какое подозрение вы попадаете, – продолжал он, – когда говорите, что немцы теперь совершенно нормальный народ, совершенно нормальное общество?»

Однако речь Вальзера, которая вызвала овацию аудитории в Паульскирхе, уже своим выбором слов – «моральная дубинка», «запугивание», «служба мнению» – ассоциировалась с гораздо более радикальным отказом от отношения к нацистской эпохе, чем, возможно, предполагал писатель в своем гневе. Поэтому речь встретила резкую оппозицию, не в последнюю очередь со стороны председателя еврейской общины Германии Игнаца Бубиса. Речь Вальзера, по словам Бубиса, была «новой попыткой не релятивировать Аушвиц, а начать новую эру, в соответствии с девизом: „Все, что произошло, ужасно, но через пятьдесят лет пора переходить к «нормальности»“»[87]. Дебаты, продолжавшиеся несколько недель, ясно показали проблематичность продолжающегося увлечения нацистской эпохой. Ведь постоянное внимание к ней было необходимо потому, что молодые поколения, в отличие от ровесников Вальзера, уже не помнили о самих событиях и поэтому вынуждены были получать информацию о них в книгах или на выставках. Поэтому вполне вероятно, что «постоянного представления» избежать не удалось.

Когда Вальзер описывал свое ощущение, что мотивы «презентации нашего позора» направлены вовсе не на то, чтобы «вспомнить, не дать забыть», а на «инструментализацию нашего позора ради целей сегодняшнего дня», эти замечания неизбежно отсылали и к другой прошлой политической теме тех месяцев – компенсации иностранным подневольным работникам. Этот вопрос не нов. С 1953 года Лондонское долговое соглашение откладывало все репарационные требования к Германии до дня заключения мирного договора. В то же время такие иски могли подавать только государства, а не частные лица. Однако с заключением договора «два плюс четыре» условия изменились, поскольку это соглашение должно было рассматриваться как мирный договор в общепринятом понимании. Кроме того, в 1996 году Федеральный конституционный суд заявил, что, в отличие от прежних лет, иски о компенсации от частных лиц являются допустимыми.

Однако только это не придало бы процессу того импульса, который он получил, когда бывшие подневольные работники в США подготовили коллективные иски против германских компаний, где их заставляли работать во время войны, включая «Даймлер-Бенц», «Дойче банк» и «Аллианц иншуренс». Поскольку ряд швейцарских банков, которые во времена нацизма держали и затем оставили у себя еврейские активы, также подверглись критике в США и быстро согласились выплатить значительные суммы компенсации, германское деловое сообщество оказалось под таким мощным политическим и юридическим давлением, что обратилось за помощью к правительству Германии. После длительных переговоров с представителями подневольных работников на Конференции по претензиям для еврейских жертв и представителями восточноевропейских государств для гражданских рабочих из этих стран германская сторона наконец согласилась учредить фонд общей суммой в десять миллиардов марок, финансируемый в равных долях деловыми кругами и федеральным правительством, и объявила его «в финансовом отношении окончательным знаком своей моральной ответственности за события того времени». Из этих денег, дифференцированных в зависимости от предполагаемой тяжести участи различных групп подневольных работников, теперь производились единовременные выплаты в размере от пяти до пятнадцати тысяч марок, которые выплачивались выжившим в последующие годы[88].

Компенсация подневольным работникам также вызвала споры, хотя протест был гораздо более сдержанным, чем в предыдущие десятилетия. Неоднократно отмечался тот факт, что немцы уже выплатили более ста миллиардов марок в качестве компенсации жертвам нацизма.

Однако тот факт, что большинство этих выплат производились в соответствии с Федеральным законом о компенсациях, был проигнорирован. Эти выплаты производились только немцам или бывшим немцам, доля которых среди жертв национал-социалистической политики насилия составляла менее десяти процентов[89]. Но, несмотря на такие возражения, в ходе дебатов о компенсационных выплатах в Германии распространилось убеждение, что использование миллионов иностранных граждан для принудительного труда в Германии было несправедливостью, а также что германская экономика сыграла решающую роль в этой несправедливости.

Совсем иначе развивалась третья тема дебатов о нацистском прошлом в эти годы, которая была особенно противоречивой и приводила к острым столкновениям: речь шла о роли вермахта во время Второй мировой войны, особенно в войне против Советского Союза. За предыдущие пятнадцать лет или около того целая серия новых расследований не только подтвердила, что вермахт был причастен к нацистским массовым преступлениям, но и выявила многочисленные случаи, когда отдельные подразделения вермахта выступали в качестве непосредственных исполнителей массовых убийств. Однако, как и в случае с дебатами о книге Голдхагена, эти исследования и первые выставки на эту тему остались практически незамеченными широкой общественностью. Идея «чистого» вермахта, который был замешан в нацистских преступлениях лишь в отдельных случаях, сохранялась прежде всего в поколении участников войны[90].

Весной 1995 года Гамбургский институт социальных исследований под руководством Яна Филиппа Реемтсма открыл выставку «Преступления вермахта», которая, по сути, обобщила результаты исторических исследований предыдущих лет, документально подтвердив участие частей вермахта в убийстве европейских евреев, советского гражданского населения и ответственность вермахта за смерть почти трех миллионов советских военнопленных. Выставка, которая демонстрировалась во многих городах в течение четырех лет, привлекла огромное количество посетителей и через некоторое время вызвала массу критики[91]. Сначала ее критиковали в основном бывшие солдаты, которые обвиняли создателей выставки в «злоупотреблении историей германских солдат в политических целях». В газете «Байернкурир» говорилось, что целью выставки является «обесчестить миллионы немцев» и начать «кампанию морального уничтожения против германского народа». После этого в нескольких городах прошли марши ветеранских объединений и союзов изгнанных, протестующих против «клеветы на германского солдата»[92].

Однако, поскольку основные положения выставки о преступлениях вермахта были основаны на широкой документальной базе и их невозможно было всерьез оспорить, основная критика вскоре была перенаправлена на форму представления, которая критиковалась как слишком навязывающая определенные трактовки и слишком недифференцированная. В частности, обращение с выставленными фотографиями было непрофессиональным, многие из снимков были неопределенного происхождения и не показывали того, что было заявлено в подписях[93]. После того как обвинения усилились, Реемтсма закрыл выставку в ноябре 1999 года и поручил комиссии историков ее переделать. Комиссия подвергла критике «небрежное использование фотоисточников» и «отчасти слишком огульное и недопустимо обобщающее» изложение материала. Фактические заявления, однако, были последовательно подтверждены[94].

Однако эти дебаты разгорелись в бундестаге, который рассматривал выставку «Преступления вермахта» и поднятые ею вопросы на заседании 13 марта 1997 года. Отправной точкой дискуссии стал доклад бывшего руководителя парламентской группы ХДС/ХСС Альфреда Дреггера, который, выступая от имени участников войны, подчеркнул: «Солдаты Второй мировой войны и их родственники – это не маленькая, определенная группа нашего народа, а все население того времени. Почти все мужчины были призваны в армию. Так что этот вопрос касается нашего отношения к целому поколению нашего народа. Те, кто пытается – а такие попытки есть – заклеймить все военное поколение как членов и пособников банды преступников, хотят нанести удар в самое сердце Германии. Это то, против чего мы боремся. Мы не можем с этим мириться»[95].

Ему ответил в своей замечательной, получившей широкий отклик речи депутат Отто Шили, перешедший из партии «Зеленых» в СДПГ, который подверг резкой критике высказывания Дреггера и включил в свою речь несколько личных замечаний: «Мой дядя Фриц Шили, человек безупречного характера, был полковником люфтваффе. <…> В конце войны он был командиром авиабазы под Ульмом. В отчаянии от преступлений гитлеровского режима он искал смерти во время налета штурмовой авиации. Мой старший брат Петер Шили отказался вступить в гитлерюгенд и сначала пытался бежать за границу. Поскольку ему это не удалось, он ушел добровольцем на фронт. После короткого периода обучения он был направлен сапером в поход на Россию, получил тяжелые ранения, потерял глаз и подвижность одной руки. Мой отец, выдающийся предприниматель, которому я бесконечно обязан своей жизнью, был ярым противником нацистского режима, но, будучи офицером запаса со времен Первой мировой войны, он считал глубоким унижением для себя то, что его не призвали на военную службу из‑за его членства в антропософском обществе, которое было запрещено нацистами. Только позже он осознал, насколько безумной – я использую его собственные слова – была его тогдашняя позиция. Отец моей жены, Йиндржих Хаймович, необычайно мужественный и самоотверженный человек, еврей, партизан, сражался в России против германского вермахта. Теперь я скажу фразу, которую мне и всем нам следует принять во всей ее суровости и ясности: из всех четырех упомянутых лиц единственным – единственным! – кто отдал свою жизнь за правое дело, был Йиндржих Хаймович! Ведь он сражался против армии, в тылу которой находились газовые камеры, где были убиты его родители и вся его семья. Он сражался против армии, которая вела войну на уничтожение и истребление, которая поддерживала массовые убийства, совершаемые пресловутыми айнзацгруппами, или, по крайней мере, потворствовала им. Он боролся за то, чтобы не продолжали убивать самым жестоким образом тысячи женщин, детей и стариков. Он сражался против германского вермахта, который унизился до роли исполнителя безумной расовой теории бесчеловечного гитлеровского режима и тем самым потерял свою честь»[96].

Эти дебаты привели к поворотному моменту. Это означало появление неполного, но очень далеко идущего консенсуса по партийным линиям. Хотя стиль и односторонность выставки продолжали критиковать с разных сторон, тот факт, что вермахт был в значительной степени причастен к массовым преступлениям нацистов во время войны, отныне публично отрицался только правым крылом общества[97].

С этими крупными дебатами конца 1990‑х годов разбирательство Германии с национал-социализмом достигло своей кульминации, но в некотором смысле и своей конечной точки. Безусловно, в этот период продолжались публичные дебаты, всплывали все новые и новые кадровые скандалы. Масштабы кадровой преемственности от Третьего рейха к ФРГ и в значительно меньшей степени к ГДР теперь стали известны широкой общественности. Но даже когда стало известно, что западногерманские спецслужбы тайно пользовались услугами сотен бывших функционеров СД и СС, и даже когда просочилась информация о том, что германские власти защищали от преследования таких массовых убийц, как Эйхман или Менгеле, это уже не привело к большим взрывам возмущения. Все теперь считалось возможным и даже вероятным, так что любой, кто сомневался в этом, был вынужден доказывать свое утверждение. Поскольку больше не было табу, которые можно было бы нарушить, не было больше ранее скрытых секретов, которые можно было бы раскрыть, изучение его вернулось в библиотеки и лекционные залы: по-прежнему важная, даже центральная тема, но тема историческая.

Дебаты об исторической политике в 1990‑х годах приобрели особый политический характер благодаря тому, что здесь столкнулись и переплелись усиленное изучение национал-социализма и ранняя переоценка истории диктатуры СЕПГ. Нигде это не было так заметно, как в Бухенвальде. Этот концентрационный лагерь, созданный СС в 1937 году на горе Эттерсберг близ Веймара, в конце войны был самым большим концентрационным лагерем на территории Германии и насчитывал 136 внешних лагерей (филиалов)[98]. В общей сложности здесь содержалось более 250 тысяч человек, из которых около 56 тысяч не пережили заключения, в том числе более 11 тысяч евреев. В июле 1945 года лагерь был передан американцами Красной армии, которая создала здесь так называемый Особый лагерь № 2. В нем были интернированы в первую очередь функционеры НСДАП и офицеры вермахта, а также многочисленные молодые мужчины и просто нежелательные элементы, попавшие в лагерь в результате доносов или чистого произвола. С 1945 по 1950 год в Бухенвальд было интернировано около 28 тысяч человек, из которых более 7 тысяч умерли, большинство из них – во время суровой зимы 1946/47 года. В феврале 1950 года лагерь был расформирован. Около 2400 заключенных были судимы судебными органами ГДР на печально известных «Вальдхаймовских процессах», остальные были освобождены[99].

В 1950‑х годах власти ГДР установили здесь мемориал, посвященный борцам германского коммунистического Сопротивления, чья известность должна была узаконить антифашистские традиции СЕПГ и ее претензии на лидерство. После воссоединения Бухенвальд, как и все мемориалы концлагерей в бывшей ГДР, принял решение о новой концепции экспозиции и всей территории лагеря, согласно которой отныне здесь должны были увековечивать память как о нацистском концлагере, так и о советском спецлагере. Однако планы, разработанные комиссией, вскоре встретили массовые протесты. Ассоциации заключенных-коммунистов, чья заметная роль в мемориальной политике ГДР была таким образом ограничена, были особенно против новой концепции нацистского мемориала, в которой в будущем должна была быть представлена судьба всех групп заключенных. В основном узники бывшего советского лагеря протестовали против того, что комиссия постановила, что память о концлагере должна занимать больше места, чем память об особом лагере, а ассоциации узников концлагерей были против выставки о советском особом лагере, потому что бывшие нацистские функционеры, находившиеся там в заключении, теперь будут стилизованы под жертв. Так, 11 апреля 1995 года, в 50‑ю годовщину освобождения концентрационного лагеря американскими войсками, две демонстрации протестовали против предложений Исторической комиссии: одна – против героизации бывших национал-социалистов, другая – против героизации коммунистов, среди которых были многие будущие функционеры СЕПГ[100].

Пример Бухенвальда иллюстрирует сложные исторические наложения и взаимосвязи двойной истории германской диктатуры. В то же время после воссоединения первым импульсом для многих западногерманских политиков, не только среди консерваторов, было не повторить ошибок, допущенных в обращении с нацистскими функционерами после 1945 года, на этот раз после падения диктатуры СЕПГ. По этой причине после воссоединения все ключевые должности были заняты незапятнанными людьми или западными немцами. Кроме того, были проведены расследования в отношении почти миллиона граждан ГДР на предмет их деятельности во время диктатуры СЕПГ. 450 пограничников были обвинены в том, что застрелили людей у Стены, около 300 из них были приговорены к лишению свободы, в том числе семеро – к тюремному заключению без права досрочного освобождения. В ходе судебного процесса против адвокатов за извращение правосудия виновными были признаны 150 судей и прокуроров. В отношении сотрудников Министерства государственной безопасности было возбуждено несколько тысяч предварительных дел, и около шестидесяти человек были осуждены. Кроме того, нескольким членам руководящей группы СЕПГ, включая Эриха Хонеккера, Вилли Штофа, Гюнтера Миттага, Эгона Кренца и Эриха Мильке, были предъявлены обвинения, и они получили тюремные сроки в несколько лет[101].

Гораздо более тщательной была проверка бывших неформальных сотрудников госбезопасности, работавших на государственной службе. Всего было проверено около 800 тысяч чиновников, около шести процентов были признаны виновными, в основном из‑за их сотрудничества с органами государственной безопасности; к концу 1990‑х годов около 22 тысяч человек были уволены с государственной службы по этой причине. Это много или мало? Решающим фактором здесь была историческая классификация ГДР. Те, кто, подобно Гюнтеру Грассу, рассматривал ГДР как «удобную диктатуру», кто понимал ее как неудачную, но изначально законную попытку создать новое, справедливое общество на антифашистско-демократической основе после 1945 года, рассматривали подобные разбирательства и обзоры не более чем как суд победителей. Но для тех, кто сосредоточился на судьбе тысяч политических заключенных, которые были посажены в тюрьму, часто на годы, за «побег из республики» или критические высказывания о правлении СЕПГ, и кто критиковал обширную слежку за гражданами со стороны Штази как государственное преступление, расплата с функционерами государства СЕПГ была слишком мягкой.

Однако крах режима СЕПГ был частью краха всех режимов советской империи в Центральной и Восточной Европе, и ни причины, ни формы краха ГДР существенно не отличались от краха коммунистических диктатур в Польше, ЧССР или Венгрии. Отличия заключались в двух важных факторах: во-первых, в отличие от Польши или Венгрии, существовало конкурирующее западногерманское государство, которое решающим образом определяло развитие событий в Восточной Германии после 9 ноября 1989 года, а также определяло, каким образом будет решаться вопрос о падении социалистического режима. А во-вторых, независимо от того, нравится это кому-то или нет, «преодоление прошлого» ГДР было немедленно связано и сравнивалось с «преодолением» нацистского прошлого Германии[102].

Теперь западногерманская республика доказала, что она превосходит ГДР не только экономически, но и политически. Таким образом, требование политической, индивидуальной и правовой расплаты с режимом ГДР приобрело доминантно-политическую составляющую, которая рано была воспринята частью населения ГДР, включая тех, кто стоял в стороне от СЕПГ, как акт победоносного Запада против побежденного Востока. Это облегчило дискредитацию дебатов об истории ГДР: они были объявлены не критической рефлексией самих восточных немцев, а несправедливым навязыванием западными победителями своей точки зрения. В 1998 году более семидесяти процентов граждан бывшей ГДР отвергли идею проверки того, работал ли человек на Штази.

Здесь показательно сравнение с другими странами бывшего Восточного блока. Ведь нигде больше не было такой полной замены элит, как в бывшей ГДР. Нигде больше не возбуждались судебные дела против бывших политических лидеров в таком масштабе. Нигде больше наследие секретных служб не фиксировалось и не предавалось гласности так широко, как здесь, и тем более специально созданным учреждением, «Ведомством Гаука», названным в честь его первого президента и насчитывающим несколько тысяч сотрудников. Пока руководство СЕПГ находилось под судом, правительство ФРГ вело переговоры с бывшими высшими функционерами восточноевропейских государственных партий, которые быстро превратились в социал-демократов, как с представителями новых демократий Восточной Европы. Это было справедливо? С другой стороны, именно эта разница подвергалась резкой критике со стороны бывших противников режимов в Польше, ЧССР, Советском Союзе, Румынии или Венгрии: они указывали на то, что в их странах не было замены элит или была лишь половинчатая, что приспешники бывших режимов были мало наказаны, а махинации секретных служб не были публично разоблачены в достаточной мере.

Стало ясно, что без внешней помощи или давления постдиктаторские общества, очевидно, не смогут освободиться от руководящих групп бывшей диктатуры, и уж точно не за короткое время, по крайней мере не в форме ненасильственного перехода. Государство и общество были слишком тесно связаны, а политика, общество и экономика слишком зависели от старой элиты; ведь других (за исключением небольших групп контрэлиты, перешедших в правительство государства из тюрьмы или с рабочих мест неквалифицированных рабочих и кочегаров, как в Чехословакии), как правило, поначалу не было. Это не являлось специфической чертой посткоммунистических обществ: подобное развитие событий можно было наблюдать в Испании после Франко, в Аргентине или Чили после окончания военных диктатур.

В Германии, однако, политические проверки часто критиковались как правосудие победителей. Это привело к частичной реабилитации диктатуры СЕПГ, которая вышла за рамки потребности бывших жителей ГДР идентифицировать себя с собственной историей. Возникла опасность того, что ностальгические воспоминания обретут патину исторической легитимности, а угнетение и преступления превратятся в маргинальные явления. В 1999 году 72,9 процента восточных немцев оценивали ГДР как «попытку достижения более справедливого общества, которая провалилась», а в 1997 году 48 процентов все еще придерживались мнения, что ГДР в целом имела больше хороших сторон, чем плохих[103].

С другой стороны, возникло нечто вроде потребности компенсировать прошлое, особенно в консервативном лагере: подобно тому как нацистское прошлое в течение многих лет использовалось левыми как инструмент против консерваторов, теперь люди хотели использовать прошлое ГДР как инструмент против левых. Однако проблема, которая возникала повсюду, заключалась в неявном уравнивании нацистской диктатуры и режима СЕПГ, прежде всего в том, что касалось преступлений обоих режимов. Но ГДР не развязывала мировой войны и не совершала геноцида. Очевидно, что такое уравнивание сопровождалось странной тривиализацией массовых преступлений национал-социалистов. В подобных параллелях не было недостатка, но в конечном итоге они не возобладали, в том числе и потому, что вскоре оказались довольно контрпродуктивными в понимании критиков ГДР. Ведь специфические формы репрессий в ГДР, как и в других странах СЭВ, выражались во всесторонней слежке и опеке над гражданами, которая фактически достигла оруэлловских масштабов, в наказании за контакты с внешним миром, которые казались опасными, или в пограничном режиме с несколькими сотнями погибших у Стены. Однако в сравнении с массовыми убийствами, которые совершали нацисты, такие преступления государства против своих граждан выглядели не очень значительными. Но когда ГДР рассматривали как «обычную диктатуру», а не на фоне ее нацистского прошлого, нарушения прав человека, характерные для этого режима, становились более очевидными.

Таким образом, первые пятнадцать лет после воссоединения были отмечены исторически беспрецедентными дебатами о преодолении прошлого, которые вылились в многочисленные темы и споры. С одной стороны, это было частью политического и культурного самоосознания вновь образованной нации, которая во многих отношениях была чужой для себя и которая пыталась выйти из «тени прошлого», о котором снова и снова вспоминала, глубоко разбираясь с этим прошлым. С другой стороны, с течением времени, когда экономическая, политическая и культурная структура страны претерпевала глубокие изменения, жизненная близость к диктаторским эксцессам германской истории уменьшалась. Для молодых поколений Гитлер и Сталин были фигурами из далекого прошлого, с которым больше не было прямой связи. Даже Хонеккер и Мильке, несмотря на бушевавшую «остальгию», к концу десятилетия казались фигурами ушедшего времени. Пока возобновлялись споры о связанном со Штази прошлом отдельных политиков или функционеров, дискуссии об истории ГДР продолжались. Но они утратили горечь и резкость, которые были характерны для них в 1990‑х годах.

22. РУБЕЖ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ

NEW ECONOMY

«Движение в XXI век» – так называлась программная речь федерального президента Романа Херцога, произнесенная им в Берлине 26 апреля 1997 года. В этом обращении, необычно резком по форме и содержанию для федерального президента, Херцог повторил критику экономической и социальной конституции Германии, которая уже давно звучала с разных политических направлений, и призвал к всеобъемлющим реформам. Он сказал, что страна столкнулась с «величайшими вызовами за последние пятьдесят лет» и переживает тяжелые времена: «4,3 миллиона безработных, эрозия социального обеспечения из‑за перевернутой возрастной пирамиды, экономический, технический и политический вызов глобализации <…> потеря экономического динамизма, окостенение общества, невероятная психическая депрессия – вот ключевые слова кризиса». Регуляторный ажиотаж, пессимизм и государственная зацикленность привели к огромному отставанию в модернизации, чему способствовали групповой эгоизм и технофобская идеология. «Толчок должен пройти через Германию», – возразил Херцог. Вскоре это стало крылатой фразой.

По его словам, необходимы большая степень ответственности каждого человека, большая гибкость на рынке труда, снижение вспомогательных расходов на заработную плату, сокращение субсидий, дерегулирование государственных указов и постановлений, выплата субсидий на заработную плату работникам низкооплачиваемых групп, сокращение льгот в секторе здравоохранения и снижение налогов. Кроме того, придется сократить время обучения в школах и университетах, а также повысить конкуренцию и продвигать передовые технологии[1].

В этой речи, которая вызвала одобрение общественности, но критику со стороны профсоюзов, Херцог взял на вооружение многие ключевые слова, которые уже активно обсуждались с конца 1970‑х годов. Еще в сентябре 1982 года граф Отто Ламбсдорф призывал к строгой ориентации государственной экономической политики на свободный рынок и адаптации систем социального обеспечения к изменившимся возможностям роста в документе, который стал поводом для роспуска правительства Шмидта – Геншера. В своем внутреннем ответе на заявление Ламбсдорфа министр финансов социал-демократической партии также призвал к более гибким зарплатам и рабочим часам, внесению поправок в системы социального обеспечения, большей личной ответственности в системе здравоохранения и изменениям в страховании по безработице[2]. С тех пор призыв к реформе экономической и социальной конституции Германии, учитывающей изменившиеся стартовые условия, не утихал: упадок классических отраслей промышленности, старение общества и последствия глобализации.

В первые годы своего правления правительство Коля – Геншера провело реорганизацию бюджета, но не приступило к реализации пакета основательных реформ, а критики Коля, такие как Гайслер, Биденкопф и Шпет, призывавшие к таким реформам, были холодно встречены в партии. После 1990 года расходы на социальную политику и государственный долг вновь стали быстро расти в результате воссоединения, и в 1995 году государственная квота впервые превысила пятьдесят процентов. Поскольку значительная часть трансфертных платежей в Восточную Германию финансировалась за счет социального обеспечения, расходы на оплату труда, не связанные с заработной платой, теперь также достигли рекордных уровней.

Однако главной проблемой была и остается высокая безработица. В 1997 году впервые более четырех миллионов человек были безработными, из них более 1,5 миллиона – более года. Кроме того, к 1995 году число получателей социального обеспечения выросло до более чем двух миллионов человек, а доля тех, кто работает на постоянной работе с полной занятостью, снизилась до 67 процентов. Эти события оказали огромное влияние на фонды социального страхования: все меньше работников с полной занятостью финансируют все больше безработных, и все меньше молодых работников обеспечивают пенсионные выплаты все большему числу пенсионеров. «Отставание в реформах» – «слово года» 1997 года – было безошибочным.

Взгляд на статистику центров занятости показывает, в чем заключаются трудности: среди безработных наиболее явно видны повышенная доля рабочих (61 процент) и лиц без законченного профессионального образования (47 процентов). Крупные работодатели в традиционных отраслях промышленности, однако, в настоящее время сокращают численность своих работников и в Западной Германии и либо переносят производственные площадки в страны с низкой заработной платой, либо вообще ликвидируют их в условиях сокращения рынков сбыта. Количество новых рабочих мест для низкоквалифицированных работников в секторе услуг или в расширяющихся промышленных отраслях, например в производстве пластмасс, электротехники и офисного оборудования, было слишком мало, чтобы компенсировать эти потери[3].

Несомненно, значительная часть проблем, которыми занимался президент Херцог, была вызвана последствиями воссоединения, но далеко не все. Было очевидно, что германские компании в области новых технологий, особенно в секторе информационных технологий и биотехнологий, явно отстают от своих конкурентов из Японии и США. Это указывало на снижение готовности к инновациям в германской экономике, и в этом все чаще винили национальную интеграцию крупных компаний и банков – Deutschland-AG, которая отгородилась от международного рынка капитала и стала неповоротливой. По сравнению с молодыми, динамичными новичками, такими как Apple, Microsoft или Intel, германские компании, такие как Siemens или Daimler-Benz, остались позади, в том числе потому, что в Германии было практически невозможно найти финансирование для новых, рискованных идей[4].

Для решения этих проблем все чаще стали обращаться к разработкам США и Великобритании. В данном случае перестройка социальной конституции при Тэтчер и Рейгане привела к глубоким изменениям и значительным успехам, что часто подчеркивалось. Если в Германии уровень безработицы превышал 10 процентов, то в Великобритании он снизился до 3,4 процента, а в США – до 5,6 процента к 1996 году. Расходы на оплату труда, не связанные с заработной платой, в США составляли лишь половину, а в Великобритании только треть от германских значений. Требования получивших вскоре название «неолибералов» в ФРГ также ссылались на этот процесс, который находил все большую общественную поддержку примерно с 1995 года, а затем особенно в преддверии избирательной кампании в бундестаг 1998 года. По их мнению, вмешательство государства в экономику должно быть по возможности исключено; самоконтролирующие силы рынков гораздо лучше подходят для управления экономической политикой страны, чем политика, на которую влияют многочисленные внеэкономические интересы и соображения. Для того чтобы положить конец экономическому бедствию в ФРГ, главенство в экономике должно перейти от политики обратно к экономике. Быстрое сокращение социальных пособий необходимо для уменьшения государственного долга и повышения стимулов к трудоустройству. Также необходимо сократить продолжительность обучения в школах и университетах, чтобы продлить трудовую жизнь работников; приватизация системы социального страхования и здравоохранения для усиления личной ответственности граждан; либерализация права на увольнение для облегчения увольнений, но также и найма; государственные субсидии на низкую заработную плату для поощрения занятости неквалифицированного труда и, прежде всего, массовое снижение налогов для увеличения инвестиций и дальнейшая либерализация банковского дела для поощрения глобальных финансов[5].

Многочисленные статьи теперь изображают преимущества англо-американского капитализма. «Шпигель», в то время один из главных героев неолиберальной трансформации, в серии статей о недостатках германской экономической и социальной конституции писал: «Там, где в последние годы создавались массы новых рабочих мест, помощи от государства было не больше, а меньше: меньше пособие по безработице, меньше защита от увольнений, меньше поддержка крестьян, меньше барьеров для инвестиций и правил, таких как строительные нормы и правила или закрытие магазинов. И самое главное – меньше платить». В частности, Великобритания добилась в этом больших успехов: «Ни один закон больше не обязывает предпринимателей платить минимальную заработную плату, сроки уведомления сокращаются до нескольких дней <…> целые отрасли являются зоной, свободной от профсоюзов, работодатели заключают трудовые договоры в индивидуальном порядке». В результате Великобритания стала любимой страной иностранных инвесторов, чьи инвестиции туда в период с 1990 по 1996 год были в шесть раз больше, чем в Германию. «Либерализация и дерегулирование создали новые, конкурентоспособные предприятия, Лондон укрепил свои позиции в качестве европейского центра денежной индустрии, а в молодых отраслях, таких как биотехнологии, воцарилась лихорадка стартапов»[6].

Однако отрицательные стороны неолиберальной модели англосаксонских стран также были очевидны. Две трети новых рабочих мест, созданных в Великобритании, были заняты неполный рабочий день. Компании уволили большое количество постоянных сотрудников и заменили их временными работниками с более низкой заработной платой. В США доходы более трети вновь нанятых работников были ниже пределов германских стандартных зарплат, более пятой части – ниже черты бедности в десять тысяч долларов в год. Промышленный рабочий класс был заменен армией дешевой рабочей силы, в основном в сфере обслуживания: в качестве чистильщиков обуви, швейцаров, капельдинеров, подсобных рабочих в супермаркетах и на кухнях заведений общественного питания; многие из них были «на подхвате», то есть заступали на работу только в часы пиковых нагрузок. Появился термин McJob – работа без предварительного уведомления о расторжении контракта, без медицинской страховки и без оплачиваемого отпуска[7].

Несмотря на такие события, неолиберальная или рыночная фундаменталистская модель считалась образцом не только в Германии, но и во многих странах Восточно-Центральной Европы. Она обещала более быстрый успех, чем более громоздкая германская система, которая гарантировала высокие пособия для работников, но была чрезвычайно дорогой и теперь, казалось, сильно отставала в экономическом плане. В Польше, Чешской Республике и Венгрии после смены системы и «шоковой терапии» свободного рынка в первые годы темпы роста были высокими, а безработица сравнительно низкой. Под давлением Европейского союза и МВФ, которые подчеркивали стабильную бюджетную политику, низкие налоги, дерегулирование и приватизацию, снижение заработной платы и неоплачиваемых расходов на рабочую силу, низкое налоговое бремя и высокая гибкость рабочих мест предлагали чрезвычайно благоприятные инвестиционные условия для иностранных инвесторов. Обратная сторона этого развития была ощутима для занятых, которые не имели ни надежной работы, ни достаточного социального обеспечения[8].

С 1990 года федеральное правительство Гельмута Коля проводило в целом противоречивую экономическую и социальную политику. Его мотивированный избирателями отказ от масштабного повышения налогов и перекладывания расходов по объединению на системы социального обеспечения явно противоречил его попыткам снизить стоимость рабочей силы и стимулировать инвестиции посредством более ориентированной на предложение экономической политики. Этой цели должны были служить, прежде всего, индивидуальное снижение налогов и ряд ограничений в социальной политике, например продолжение выплаты заработной платы в случае болезни, пособия по безработице, защита от увольнений и повышение пенсионного возраста.

Этому, в свою очередь, противоречило введение страхования долгосрочного ухода. По мере того как все больше людей становились очень пожилыми, увеличивалась и доля людей, нуждающихся в уходе, и в течение долгого времени среди социальных экспертов было бесспорным, что в дополнение к существующим трем системам обеспечения по болезни, безработице и старости необходима четвертая – по уходу.

Но в связи с уже слишком высокими расходами на оплату труда, не связанными с заработной платой, страхование долгосрочного ухода также не может финансироваться таким образом. Альтернативой было частное страхование. Но это означало бы трудновыносимое дополнительное бремя для более бедной части населения. Поэтому было принято необычное решение: для финансирования страхования долгосрочного ухода был отменен государственный праздник – День покаяния и молитвы[9].

Однако фундаментальный вопрос о том, как германская социальная система должна финансироваться в будущем и как она должна быть реструктурирована, если это необходимо, не был решен этим экстренным решением. Правительство не могло заставить себя провести глубокую реформу социальной конституции, во-первых, потому что такие меры вызывали споры в коалиции, во-вторых, потому что оно опасалось реакции электората и, наконец, потому что СДПГ удерживала большинство в бундесрате с 1997 года и не допускала дальнейшего сокращения социальных пособий.

На федеральных выборах 1994 года снова победила черно-желтая коалиция, хотя и с очень небольшим отрывом. ХДС/ХСС (41,1 процента, минус 2,4) и особенно СвДП (6,9 процента, минус 4,1) понесли значительные потери, тогда как СДПГ (36,4) и «Зеленые» (7,3) набрали примерно по 2 процента. С 4,4 процента (плюс 2,0) ПДС осталась ниже пятипроцентного барьера, но благодаря четырем прямым мандатам, которые она получила, она вновь прошла в бундестаг. После этих выборов стабилизировалась пятипартийная система, которая должна была определить политическое лицо Федеративной Республики в долгосрочной перспективе. Две основные партии, которые до начала 1980‑х годов вместе набирали более 90 процентов голосов, получили только 77 процентов – еще одно свидетельство того, что некогда прочно сложившиеся политические лагеря разрушаются, а «плавающий избиратель» становится определяющей фигурой в повседневной политической жизни республики.

Решающим фактором неожиданной победы коалиции стала, прежде всего, разобщенность СДПГ, лидер которой Энгхольм незадолго до этого ушел в отставку. Внутри партии Рудольф Шарпинг, премьер-министр Рейнланд-Пфальца, неожиданно одержал верх над Оскаром Лафонтеном и Герхардом Шрёдером в качестве своего преемника и кандидата на пост канцлера. Однако он не смог разработать четкий политический профиль, поскольку, как и почти все социал-демократические партии в Европе, СДПГ оказалась в сложной программной ситуации. С одной стороны, она не могла обойтись без своего основного электората в промышленных центрах и сотрудничества с профсоюзами и, подобно французским социалистам, выступала за политику сохранения рабочих мест в промышленности и социально-политических достижений. С другой стороны, многие социал-демократы рассматривали изменившуюся Лейбористскую партию Великобритании как образец для подражания. При Тони Блэре, лидере с 1994 года, «новые лейбористы» явно отошли от своих традиций партии рабочего класса и тесных связей с профсоюзами, а также от политики национализации и расширения социальных льгот. Жесткие неолиберальные реформы Тэтчер больше не отвергались. Напротив, открытие для буржуазии и утверждение принудительной рыночной экономики, основанной на услугах и финансах, принесло Блэру и его партии новые голоса и победу на выборах в 1997 году[10].

Такая внутренняя проверка на прочность еще предстояла германским социал-демократам, но пока они продолжали колебаться между полюсами. После того как Оскар Лафонтен сместил Шарпинга с поста лидера СДПГ на драматическом съезде партии осенью 1995 года, СДПГ сохранила умеренно левый курс и выступала против любых форм социальных сокращений в ходе дебатов о необходимых реформах. Комплексная пенсионная реформа, которую федеральное правительство начало в 1997 году, провалилась из‑за вето СДПГ в бундесрате.

Но и в ХДС/ХСС не было единства по этому вопросу. В то время как крыло трудящихся вокруг министра труда Блюма хотело изменить, но в конечном итоге сохранить существующую систему социальной политики, бизнес-крыло вместе с СвДП выступало против «неподвижности» германской социальной модели и разрабатывало мрачные сценарии конца света. Тем не менее необходимость масштабной социальной реформы была в основном неоспорима. Однако было неясно, какую форму она должна принять. Таким образом, перед федеральными выборами 1998 года ни одна из сторон не хотела брать на себя четкие обязательства, поэтому впечатление застоя и отсутствия концепции усиливалось, в то время как цифры безработицы продолжали расти. Это также нашло отражение в избирательных кампаниях двух основных партий. ХДС/ХСС проводили кампанию под малозаметным лозунгом «Безопасно в завтрашний мир» и подчеркивали свою ориентацию на Гельмута Коля, который (к неудовольствию значительной части партии) снова баллотировался с любопытным лозунгом «Мировой класс для Германии». Лозунг избирательной кампании СДПГ «Инновации и справедливость», с другой стороны, еще раз продемонстрировал двойственность социал-демократов, обещая как реформы, так и сохранение прежних концепций. Это нашло свое выражение и в кадровом составе. Лидер партии Лафонтен выступал за традиционную кейнсианскую политику ориентации на спрос и социальную политику, в то время как кандидат в канцлеры Шрёдер выступал скорее за политику, ориентированную на предложение, в духе Тони Блэра. Бегая тандемом, они выступали за выравнивание круга[11].

Однако в то время как национальный долг и уровень безработицы выросли до рекордных значений, а президент Германии констатировал пессимизм и отказ от реформ в германском обществе, на национальных и международных фондовых биржах преобладала совершенно иная тенденция. Здесь не было никаких признаков «оцепенения и душевной депрессии» – наоборот: цены на акции достигли необычайного роста, а владельцы акций получили огромные прибыли. Здесь также лидируют США. Только в 1998 году американские инвесторы вложили в фонды акций 159 миллиардов долларов, что в 27 раз больше, чем в 1984 году. С 1984 по 1998 год активы фондов акций в США увеличились более чем на 10 триллионов долларов[12].

Этот бум был вызван экономической политикой американского президента Рейгана, которая благоприятствовала инвесторам и компаниям. Дерегулирование финансовых рынков в США, а затем и в Великобритании в значительной степени освободило банки и инвестиционные компании от контроля политиков и парламентов. В то же время предложение денег и, следовательно, ключевая функция экономической политики были переданы в руки автономных центральных банков, действия которых направлялись рынками, а не политическими соображениями. И наконец, всемирная конкуренция за преимущества расположения для инвесторов привела к тому, что почти во всех промышленно развитых странах были снижены налоги и социальные расходы, тем более что в большинстве стран больше не существовало сильной институциональной противодействующей силы, например в виде профсоюзов.

Инвестиционный капитал, который был доступен в огромных количествах, теперь искал новые инвестиционные возможности, при этом традиционные отрасли, которые, согласно прогнозам, в основном не имели будущего, старались избегать и отдавали предпочтение новым, более прибыльным сферам инвестирования. Здесь интерес был сосредоточен на тех областях, которые представляются особенно перспективными благодаря новым технологиям: прежде всего, телекоммуникации, информационные технологии, мультимедиа и биотехнологии. В отличие от того, что сейчас называют «старой экономикой», в этих областях больше не было промышленного массового производства, а преимущественно нематериальные товары, такие как системы обработки данных, права на фильмы или процедуры анализа ДНК. Самыми важными основами здесь были не сырье, массовое производство и большая рабочая сила, а творчество, исследования и маркетинг. Поскольку здесь ожидалась самая большая прибыль, цены на акции таких компаний часто росли очень быстро, даже когда они находились только в зачаточном состоянии и имели лишь идею и офис.

С другой стороны, среди германских сберегателей акции традиционно были скорее маргинальным явлением. Они склонны доверять безопасным и низкорисковым инвестициям, таким как сберегательные контракты строительного общества или страхование жизни. Однако, учитывая удручающее состояние германской экономики после воссоединения и сообщения о буме фондового рынка в США, в середине 1990‑х годов здесь началось встречное движение, которому также способствовала постоянная критика неолибералами социально-экономической конституции ФРГ. Складывалось впечатление, что экономике можно доверять больше, чем государству. В то время как пенсии и социальная политика казались не только под угрозой, но и обещали лишь низкий уровень безопасности, инвестиции в акции и инвестиционные фонды, очевидно, предлагали гораздо более прибыльное будущее.

С запуском интернета в 1995 году, который затем быстро прижился, и популяризацией первичного размещения акций Telekom, которое сопровождалось широкой рекламной кампанией, число владельцев акций в Германии росло скачками, начиная с середины 1990‑х годов. Вскоре стало очевидно, что значительная часть новых инвесторов делает ставку не на проверенные и испытанные промышленные акции, а на акции молодых, инновационных компаний, которые обещали более высокую прибыль в короткие сроки, но часто избегались традиционными инвесторами, которые обычно были более осторожными, из‑за непредвиденных рисков. В конце 1999 года германский фондовый индекс достиг значения в 6958 пунктов, что на 39 процентов больше, чем в предыдущем году, что ранее не считалось возможным. Это соответствовало международной тенденции: фондовая биржа в Лондоне закончила год с плюсом в 17,8 процента по сравнению с 1998 годом, фондовая биржа в Париже – плюс 50 процентов, в Милане – плюс 22, в Сеуле – плюс 82, в Сингапуре – плюс 78 процентов.

Непомерный рост цен отдельных «стартапов», как называли новые котирующиеся на бирже компании, оказывал наркотическое воздействие и заставлял многих забыть о своей обычной осторожности. В Германии акции отдельных компаний, от которых ожидали особых успехов, были перекуплены в несколько раз дороже вскоре после выхода на биржу. Например, компания Emtv, специализирующаяся на торговле телевизионными правами, выросла на 200 процентов за восемь недель и на невероятные 16 600 процентов за первые 18 месяцев. Для компаний «новой экономики» был быстро сформирован новый индекс акций Nemax, который в 1998 году уже достиг 2738 пунктов и плюса в 174 процента по сравнению с предыдущим годом. В марте 2000 года она достигла 8546 пунктов с 229 компаниями и рыночной стоимостью почти 500 миллиардов марок. Даже компании, у которых не было правдоподобной бизнес-модели, за короткое время увеличили свою рыночную стоимость.

Тем временем «старая экономика» казалась почти анахроничным пережитком ушедшей эпохи. Компания по производству программного обеспечения Microsoft, оборот которой составлял около 14,5 миллиарда долларов с почти 30 тысячами сотрудников, была оценена в эти месяцы по стоимости акций в 435 миллиардов долларов – больше, чем Telekom, Daimler-Chrysler, Mannesmann, SAP, Bayer, Metro, Siemens и Hoechst вместе взятые, оборот которых составлял 387 миллиардов долларов с 1,3 миллиона сотрудников. Одна только ветреная компания Emtv в начале 2000 года оценивалась почти в 14 миллиардов долларов – почти столько же, сколько германский сталелитейный гигант Thyssen/Krupp.

Новые стартапы ассоциировались с новым стилем, который газета Financial Times Deutschland проницательно описала так: «Сегмент фондового рынка для молодых компаний становится ареной беспрецедентного бычьего рынка, на котором, помимо умелых инвесторов, наживаются многие обманщики и мошенники, пока пузырь не лопнет. „Денежная лихорадка!“, заголовки газеты Bild и вопрос, который волнует миллионы читателей: „Могу ли я тоже стать богатым? Наконец-то!“ Венчурные инвесторы и предприниматели теперь встречаются на улице Шоссештрассе в Берлине-Митте, а не только в Пало-Альто. Многие из молодых предпринимателей ведут студенческий образ жизни, живут в съемных квартирах или ездят на работу на подержанных автомобилях. Но там они сжигают миллионы и надеются на миллиарды. Скорость сгорания денежных средств – это важный показатель экономики доткомов, который описывает скорость, с которой начинающие предприниматели сжигают деньги инвесторов, обычно еще не заработав ни цента. В частности, много денег тратится на маркетинг. Венчурные инвесторы, которые добираются до Neuer Markt со своими протеже, вознаграждаются многократно. Если дела пойдут хорошо, возможны 500 или 600 процентов. Такие перспективные интернет-компании, как Pixelpark или SinnerSchrader, едва прибыльные и с оборотом в несколько миллионов, уже через несколько месяцев могут стоить миллиарды на новом рынке»[13].

Пик был достигнут весной 2000 года, сначала в США, а затем и в Германии. Затем началось стремительное, глубокое падение. Оказалось, что многие из новых компаний не имеют действующей бизнес-модели или вообще не имеют бизнес-модели; у других предоставленные цифры оборота оказались полностью сфальсифицированными, и вскоре были поданы первые заявления о банкротстве. Если раньше критические голоса игнорировались, то теперь их невозможно остановить. С марта 2000 года по апрель 2001 года индекс акций Nemax 50 упал с 9665 до 1300 пунктов, в сентябре 2001 года – до всего лишь 662 пунктов; 5 июня 2003 года он был полностью закрыт.

Несколько сотен компаний обанкротились и были ликвидированы. Но в то время как опытные инвесторы вышли из игры раньше, многие новые инвесторы потеряли все свои состояния. Для большинства из них мечта о быстрых деньгах закончилась после непродолжительной спешки. Некоторые из них, которые даже брали деньги в долг, чтобы не упустить, казалось бы, выгодные сделки на фондовом рынке, после окончания эйфории «новой экономики» оказались полностью обременены долгами и были вынуждены подать заявление о личном банкротстве. В США падение цен на акции было усугублено террористической атакой 11 сентября 2001 года. Сентябрь 2001 года. Чтобы оживить экономику США, центральный банк США отреагировал масштабным снижением процентных ставок. В поисках новых выгодных инвестиционных возможностей высвободившийся огромный инвестиционный капитал нашел американский рынок недвижимости и развязал здесь грандиозный «бычий» рынок. Он закончился в 2007 году гораздо более глубоким обвалом фондового рынка, который стал предвестником глобального финансового и банковского кризиса 2008 года.

Расцвет международных финансовых рынков и идея постиндустриальной «новой экономики», которая должна была заменить устаревшую модель классического производства товаров, уже через несколько лет привели к крайне нестабильным и опасным кризисным ситуациям. В ФРГ, которую на рубеже тысячелетий часто высмеивали как «больного человека на Рейне» из‑за ее экономических трудностей (по аналогии с положением Османской империи сто лет назад), люди наконец-то были очень счастливы, прочное ядро традиционных отраслей, вопреки всем прогнозам, не только оказалось динамичным и способным к модернизации, но и представляло собой более надежную основу в бурях финансовых кризисов, чем экономика, основанная на хедж-фондах и рисковых инвестициях.

Однако было очевидно, что упадок традиционного промышленного массового производства, а также неолиберальные экономические модели и одновременный бум на фондовом рынке имели один общий результат: явный рост социального неравенства. Эта тенденция, до тех пор проявлявшаяся в основном в англосаксонских странах, теперь наблюдается и в ФРГ. В период с 1980 по 1995 год число состоятельных миллионеров удвоилось (с 67 тысяч до 131 тысячи), как и число получателей социального обеспечения (с 922 тысяч до почти 2,3 миллиона). В период с 1980 по 1995 год средний реальный доход наемных работников упал на 10 процентов; доход самозанятых за тот же период вырос на 54 процента. В период с 1990 по 1997 год чистая заработная плата выросла на 8,4 процента; стоимость ценных бумаг, обращающихся на германском фондовом рынке, увеличилась на 288 процентов. В эти годы налоги на заработную плату и взносы на социальное обеспечение были повышены на 35 процентов от среднего дохода; с другой стороны, налоги на прибыль корпораций, которые в 1980 году составляли 16 процентов от всех налоговых поступлений, к 1995 году были снижены до 5 процентов.

В конце века экономическая политика европейских промышленно развитых стран столкнулась с дилеммой: если они будут продвигать неолиберальные реформы, снижать налоги и социальные выплаты, расширять возможности получения прибыли для инвесторов, они смогут рассчитывать на ускорение экономического роста. В то же время, однако, им пришлось смириться со значительным ростом социального неравенства и с тем, что низшие социальные слои, от десяти до тридцати процентов населения, жили на уровне, близком к прожиточному минимуму, и имели работу, которая не обеспечивала им надежной жизни, в то время как богатые быстро становились намного богаче. Если же они придерживались традиционных экономических структур, уделяли внимание более высоким зарплатам и хорошему социальному обеспечению даже для низших классов, это приводило к низкому экономическому росту, высокой безработице и растущему дефициту бюджета. Летом 1998 года американский министр труда Роберт Б. Райх так описал существующие альтернативы в экономической и социальной политике: в основном существуют две партии, которые пересекают традиционные партийные линии. С одной стороны, представители «партии сохранения рабочих мест», «которые делают все возможное, чтобы сохранить старые рабочие места и существующие экономические структуры». Они нервничают, потому что их избиратели нервничают перед лицом перемен». С другой стороны – партия «плыви или тони»: «Здесь мы встречаемся в основном с промышленниками, хорошо обеспеченными, которые считают: пусть свободный рынок получит свое, прогонит правительство из экономики, пусть все плывут. Тонут? Очень жаль. Если они смогут выплыть, они будут сильнее, чем раньше»[14].

Выборы в бундестаг 27 сентября 1998 года закончились победой СДПГ и «Союза 90/Зеленых». Впервые правительство было заменено двумя партиями, которые ранее находились в оппозиции. И все же, в отличие от 1969 или 1982 года, смена правительства произошла почти бесшумно. «Впервые за время существования Республики то, что на самом деле было самоочевидным, стало очевидным», – писал об этом журналист Хериберт Прантль. «Это было иное начало, чем все предыдущие начала в ФРГ, – начало без воодушевления, начало без триумфа и эйфории, но и без парламентских стенаний»[15].

ХДС/ХСС и СвДП уже победили на выборах 1994 года с очень небольшим перевесом. В связи с ухудшением экономической ситуации и постоянным ростом числа безработных, начиная с 1996–1997 годов, климат общественного мнения постоянно менялся в неблагоприятную для правительства Гельмута Коля сторону. Безработица была, безусловно, самым важным вопросом избирательной кампании, а запланированные правительством меры по реформированию социальной политики, особенно сокращение выплат по больничным листам, также вызвали резкие протесты.

Победа на выборах была ожидаема, и все же это была не просто смена караула. В правительство были избраны «Зеленые» – партия, возникшая не из социальных конфликтов конца XIX века, как СДПГ, и не из обломков старых христианских и буржуазных партий, восстановленных в 1945 году, как ХДС/ХСС и СвДП, а из проблематики и динамики постиндустриальной фазы, начавшейся с 1970‑х. Ведущие социал-демократы этого поколения Шрёдер, Лафонтен, Шарпинг и Вичорек-Цойль тоже ссылались на наследие 1968 года, в котором они, состоя в организации «Молодые социалисты», принимали активное участие. Но их понимание политики политическое понимание все еще формировалось под влиянием традиций рабочего движения и социальных конфликтов индустриального общества. С другой стороны, «Зеленые» возникли именно в оппозиции к этим ориентациям. Для них путь от западно- и восточногерманской протестной среды 1980‑х годов до вхождения в федеральное правительство был гораздо длиннее, чем для СДПГ, тем более что радикальное левое крыло западногерманских «Зеленых» откололось в 1990‑х годах и частично объединилось с ПДС. Результат «Зеленых» на выборах в 6,7 процента был не очень впечатляющим, несмотря на то что они стали третьей по силе партией, опередив СвДП, которая с 6,2 процента показала второй худший результат с 1949 года, и ПДС (5,1 процента). ХДС/ХСС, с другой стороны, потеряли 35,1 процента и впервые с 1949 года оказались ниже 40 процентов, в то время как СДПГ с ее двойным правительством Шредер – Лафонтен набрала почти пять процентных пунктов и с 40,9 процента стала самой сильной партией в бундестаге впервые после «выборов Вилли» 1972 года[16].

Несмотря на различные предпосылки, между партнерами по коалиции существовали четкие области совпадения, а положения коалиционного соглашения и правительственной декларации объявляли о чрезвычайно амбициозных целях, которые должны были быть достигнуты в кратчайшие сроки: сокращение безработицы, энергетический переход, экологическая перестройка налоговой и энергетической политики, выход из атомной промышленности, реформа законодательства о гражданстве, расширение социальной политики – таковы были цели. Но такой каталог мог быть реализован с большим трудом даже более опытными правительствами. С другой стороны, новички в красно-зеленой коалиции совершили столько ошибок в самом начале, что в народе появилось выражение «дни хаоса», а СДПГ и «Зеленые» с треском проиграли первые выборы в штатах.

Однако, прежде всего, главными вызовами для нового правительства стали не объявленные проекты крупных реформ во внутренней политике, а, довольно неожиданно, во внешней политике; и это еще до того, как правительство было приведено к присяге.

Споры о наследии распавшейся Союзной Республики Югославии первоначально завершились подписанием Дейтонского соглашения. Из событий, произошедших до 1995 года, можно сделать два вывода: во-первых, из Югославии вышло пять независимых государств, которые добились своей независимости в ходе преимущественно насильственных споров и были признаны в течение короткого времени западными государствами, а вскоре после этого и во всем мире. Здесь сепаратистские устремления этнических меньшинств возобладали над принципом суверенитета центрального государства.

С другой стороны, решение о гражданских войнах в Югославии было принято благодаря вмешательству извне, в первую очередь вооруженному вмешательству США. После того как европейцам не удалось решить конфликты на Балканах с нескольких попыток, американцы разрубили узел силой. В отличие от европейцев, которые знали о сложном смешении этнических и политических конфликтов, американцы встали на сторону сербов, которых они считали виновниками конфликта. Они помогли хорватам одержать военную победу над сербами в Краине и вынудили прекратить конфликт в Боснии и Герцеговине, нанеся массированные авиаудары по позициям боснийских сербов. В то время как в конце конфликта европейцев считали некомпетентными затягивателями, США впечатляюще продемонстрировали свою позицию гегемонистской державы, способной на вмешательство в любой момент: война в Персидском заливе и интервенция в Югославию.

В ходе этого процесса НАТО также получила новую сферу деятельности. После окончания холодной войны возникли сомнения в том, есть ли еще необходимость в таком военном союзе, у которого больше не было противников, в связи с полностью изменившейся ситуацией в мире. Однако военное вмешательство США в Югославии, которое было согласовано с НАТО, показало, какие идеи о будущем НАТО циркулируют в Вашингтоне: НАТО не как военный альянс для крупных международных конфликтов, а как интервенционные силы в проблемных точках мира. Это свидетельствовало об изменении смысла понятия войны, но в то же время ставило вопрос о легитимности такой стратегии. Идея о том, что НАТО может таким образом стать своего рода вооруженным органом Организации Объединенных Наций, не обсуждалась в значительной части мира, особенно в Азии, Африке и Латинской Америке. Однако военные интервенции без мандата ООН не имеют никакой основы в международном праве[17].

В отличие от большинства других этнических меньшинств Югославии, жители Косово до этого времени добивались своей независимости преимущественно мирным путем. Население Косово, одного из беднейших регионов Европы, состояло примерно на 8 процентов из албанцев-мусульман и на 20 процентов из сербов. При Тито Косово юридически было частью федеративного государства Сербия, но ему была предоставлена очень широкая автономия. Когда в начале 1980‑х годов прозвучали первые призывы к независимости Косова, это усилило зарождающийся великосербский национализм, который рассматривал Косово как мифическую историческую родину Сербии. После первых митингов протеста и антиюгославских выступлений косоваров центральное правительство Белграда отменило предоставленный краю статус автономии в 1988 году, а сербские националисты на массовых митингах потребовали подавления в Косово. В итоге сербский лидер Милошевич ввел чрезвычайное положение, закрыл косовский парламент и силой подавил демонстрации албанского большинства. В ответ косовары основали в сентябре 1991 года независимую Республику Косово и на тайных выборах избрали президентом писателя Ибрагима Ругову. Но Ругова, в отличие от лидеров сепаратистских движений в Хорватии и Словении, призвал своих соотечественников к мирному протесту против центрального правительства Сербии, а не к восстанию[18].

Возможно, это стало одной из причин того, что западные правительства в значительной степени не проявляли интереса к Косово. Косово также не играло роли в переговорах по Дейтонскому соглашению. Ситуация изменилась только тогда, когда в 1997 году ситуация в Косово стала выходить из-под контроля. После того как насильственные восстания в других бывших югославских провинциях привели к американской интервенции и независимости, ненасильственная политика Руговы оказалась под давлением и в Косово, и число тех, кто хотел заменить Сербию силой по примеру Хорватии и Боснии, увеличилось. С конца 1997 года УЧК, вооруженная организация, чья репутация была весьма сомнительной даже среди западных наблюдателей из‑за ее тесных связей с преступными группировками, вышла на сцену и начала нападать на подразделения сербской полиции. Как и ожидалось, сербы ответили кровавым возмездием. Этот механизм быстро эскалировался, и когда сербская сторона начала отвечать на продвижение УЧК казнями, а также уничтожением целых деревень, столкновения в Косово наконец стали объектом международного внимания. Вскоре участились сообщения об изгнаниях и массовых убийствах гражданского населения Косова, что усилило призывы к прекращению кровопролития, а также к вмешательству Запада.

Особую озабоченность вызывало растущее число беженцев, изгнанных сербами или ищущих безопасности от боевых действий, которых весной 1998 года было уже более 200 тысяч. 23 сентября 1998 года Совет Безопасности ООН осудил действия сербских подразделений в Косово, назвав их «угрозой миру», но также подверг критике насильственные действия УЧК. Резолюция не содержала решения о прекращении конфликта силой извне, то есть войсками под командованием ООН, и представители Китая и России дали понять, что не согласятся с таким решением.

Однако министры обороны стран НАТО обсуждали военные варианты с лета 1998 года и отдали предпочтение воздушным ударам по сербским подразделениям, следуя примеру Боснии тремя годами ранее, когда воздушной кампании, длившейся всего несколько дней, оказалось достаточно, чтобы заставить сербов сдаться и отступить. Для того чтобы быть готовым к такой операции, необходимо было принять своего рода решение о запасах, названное aCtoRd, которое обеспечило бы основу для быстрого военного вмешательства в том или ином случае, но прежде всего послужило бы средством давления на правительство Сербии.

Но поскольку, согласно российскому заявлению, одобрения Совета Безопасности ожидать не приходилось, военная интервенция НАТО в Косово должна была быть осуществлена даже без мандата ООН и пропагандироваться как «гуманитарная интервенция» со ссылками на положение беженцев.

В то же время специальный посланник США Холбрук вел переговоры с Милошевичем, чтобы добиться прекращения огня и возвращения беженцев в течение предстоящей зимы. Однако для укрепления своих позиций по отношению к сербскому правителю Холбрук стремился привлечь Германию, которая ранее отказывалась принимать участие в военных действиях как в Боснии, так и в Персидском заливе. Теперь, однако, немцы должны были быть вовлечены любой ценой, хотя бы для того, чтобы не дать сербской стороне воспользоваться расколом в НАТО. Но правительство США, вероятно, было обеспокоено и другим: результаты выборов в бундестаг вызвали опасения, что новое правительство Германии отдалится от западного альянса и в любом случае не поддержит новую стратегию вмешательства НАТО. Это недоверие было особенно направлено на явно пацифистских «Зеленых», чьи программы давно призывали к роспуску НАТО. Таким образом, одобрение aCtoRd рассматривалось как своего рода тест на надежность альянса-политики для красно-зеленых, и американское правительство усилило свое давление уже в переходные дни между выборами в Германии 27 сентября и инаугурацией нового правительства 16 октября.

Герхард Шрёдер и Йошка Фишер сразу после выборов вылетели в США и объяснили президенту США, почему Германия не будет принимать военного участия в Косово. По их собственным впечатлениям, они встретили понимание со стороны Клинтона. В последующие дни, однако, американское отношение изменилось, вероятно, благодаря Холбруку, который в ходе переговоров с Милошевичем указал, что все страны НАТО, включая Германию, поддерживают угрозу военного вмешательства. В результате 11 октября правительство США потребовало от немцев быстрого решения.

После этого Шрёдер и Фишер отошли от прежних позиций и заявили, что пойдут навстречу американским требованиям. «Вопрос об участии Германии, – объясняли они свое решение товарищам по партии, – имеет решающее значение для жизнеспособности красно-зеленого правительства; новой коалиции надо, принимая во внимание одновременно блокаду Совета Безопасности ООН, лояльность союзникам и международное право, принять решение, идущее вразрез с преобладающей до сих пор интерпретацией международного права»[19]. День спустя, 12 октября, старый кабинет министров собрался и, по согласованию со Шрёдером и Фишером, проголосовал за то, чтобы поручить НАТО в нужный момент начать военные действия против сербов. Через четыре дня старый бундестаг был созван на специальную сессию, чтобы дать необходимое разрешение.

Если бы новая правительственная команда отказалась дать свое согласие, объяснил Шрёдер в бундестаге 16 октября, то отныне США не только рассматривали бы ее как небезопасную кантону, но и возложили бы на нее ответственность за дальнейшие гуманитарные события в Югославии: «Как только перестало быть возможным исключить, что поведение Германии существенно повлияет на реакцию в Белграде, такая позиция стала невозможной. Это было бы расценено как отказ Германии и нанесло бы серьезный <…> ущерб внутри Альянса и, возможно, также в Европейском союзе. Провал переговоров можно было бы свалить на нас. Результатом стала бы катастрофическая потеря престижа и значимости для Федеративной Республики Германия»[20]. Решение о развертывании было почти единогласным в бундестаге, только ПДС единогласно проголосовала против. В германской общественности решение бундестага встретило удивленный интерес, но за ним не последовало серьезных дебатов, хотя здесь было принято не менее важное решение, чем участие германских войск в военной интервенции без мандата ООН.

Это решение встретило облегчение и одобрение не только в США и среди ХДС/ХСС и СвДП, но и среди германских дипломатов и военных офицеров. Многие из них больше не хотели выступать неполноправными младшими партнерами и, как заметил один из них, слишком хорошо помнили «злобные насмешки, которым они подверглись в 1991–1992 годах из‑за того, что Германия не стала участвовать в войне в Персидском заливе». Это укрепило их готовность в этот раз взять на себя ответственность[21].

Германская сторона, однако, предполагала – или надеялась, – что дальнейшее развитие событий в Косово сделает активацию решения о развертывании излишней. Это оказалось неверным. Согласованное Холбруком прекращение огня привело к тому, что беженцы смогли вернуться в свои дома на зиму. В то же время, однако, подразделения ОАК быстро продвигались в районы, оставленные сербскими подразделениями, и заняли почти половину территории. Сербская сторона вновь отреагировала на это массовыми репрессиями, что вызвало возмущение во всем мире благодаря соответствующим фотографиям в СМИ. Поэтому мирные переговоры, начавшиеся в феврале 1999 года в замке Рамбуйе под Парижем, проходили под несчастливой звездой.

Проект соглашения в Рамбуйе, в конце концов представленный сербам на подпись, напоминал диктат. Косово должно было остаться частью Сербии, а УЧК должно было быть разоружено. В то же время, однако, войска НАТО численностью 30 тысяч человек должны были быть размещены не только в Косово, но и в Сербии: это были условия, которые, как писал Рудольф Аугштайн в журнале «Шпигель», «ни один серб, окончивший школу, не смог бы подписать»[22]. Когда Милошевич отказался подписывать, события стали развиваться, подчиняясь военной логике, действующей с неумолимостью автомата.

24 марта НАТО начала бомбардировки сербских позиций. Это была не маленькая операция, как надеялись, а война, которая затянулась более чем на три месяца: одна из самых масштабных операций воздушной войны в новейшей военной истории, в которой в конечном итоге участвовало более тысячи истребителей, совершавших более пятисот вылетов в день. Вскоре атаки были распространены на стратегические позиции в Сербии и в конечном итоге на городской район Белграда. Термин «сопутствующий ущерб» приобрел неожиданную известность.

Германские ВВС участвовали в военных операциях с самого начала, даже если они совершали лишь небольшую часть вылетов. Решающим фактором здесь, однако, была политическая сторона, поскольку с этой первой военной операцией после 1945 года, да еще и против страны, которая не нападала на Федеративную Республику Германия, во внешней политике Германии наступила новая эра. Теперь в Германии возникла интенсивная общественная дискуссия о военной миссии, которую тщетно ожидали во время подготовительного процесса принятия решения в октябре 1998 года.

Прежде всего, резкой критике подверглось отсутствие мандата Совета Безопасности, что является явным нарушением принципов внешней политики Германии, также подтвержденных в коалиционном соглашении. Поэтому представители правительства Германии больше не пытались подчеркивать единство альянса и недопущение особой роли Германии в качестве мотивов для участия Германии. Вместо этого они оправдывали развертывание как гуманитарную интервенцию, как своего рода поставленное выше закона чрезвычайное положение, которое узаконило военный удар без мандата ООН, поскольку Совет Безопасности ООН не мог действовать из‑за «блокады» со стороны России и Китая. Теперь действия сербов описывались и осуждались во все более резких выражениях, изгнания превратились в истребление, казни – в угрожающий геноцид. В замечательной риторической эскалации министр иностранных дел Фишер приравнял страдания беженцев и действия сербских подразделений в Косово к массовым преступлениям нацистов: «Аушвиц несравним. Но я стою на двух принципах: никогда больше не должна повториться война, никогда больше не должен повториться Аушвиц; никогда больше не должен повториться геноцид, никогда больше не должен повториться фашизм: для меня эти два понятия идут вместе»[23]. Он также заявил, что действия НАТО – это не война, а оборонительная борьба против «фашистских» войск сербов: «Мы не ведем войну, мы сопротивляемся, защищаем права человека, свободу и демократию. Мне приходит на ум испанская героиня сопротивления – Пассионария. „No pasarán“ – таков был боевой лозунг республиканцев в борьбе против режима Франко: фашисты не пройдут»[24]. Министр обороны Шарпинг также неоднократно прибегал к подобным историческим параллелям: «Здесь происходит отбор. Я намеренно говорю об отборе»[25].

Несомненно, травма Сребреницы, где войска ООН безучастно наблюдали за массовой казнью тысяч боснийских мужчин, оказала здесь свое влияние, но такие преувеличения исторической политики уже были проблематичны, поскольку не позволяли увеличить ее. Если гражданскую войну и политику изгнания в Косово сравнить с Холокостом, то какой уровень военной силы необходим для реагирования в таких случаях, как Руанда или Конго?

Журналист Франк Ширрмахер писал об этом: «В течение десятилетий Аушвиц и все, что он символизирует, было оправданием абсолютного обязательства немцев придерживаться мира. Теперь Аушвиц символизирует моральную необходимость войны, очищение Германии в прошлом веке через ее участие в справедливой и посмертной войне против Адольфа Гитлера. Можно было бы чувствовать себя гораздо лучше, если бы Германия участвовала в операции по моральным соображениям, не желая одновременно победить Гитлера. Милошевич – не Гитлер. И Косово – это не Аушвиц»[26].

Но дилемма все же существовала, даже если считать инфернализацию сербской политики чрезмерной, а доли вины между УЧК и сербскими подразделениями менее неравными, чем это было в основном во время войны. И даже если считать все более жуткие подробности, представленные министром обороны Шарпингом о массовых убийствах и пытках или о планах массированного развертывания сербов («план подковы»), преувеличенными или выдуманными, чему было предостаточно доказательств, неоспоримо, что политика Милошевича была направлена на подавление стремления косоваров к автономии и что для достижения этой цели он был готов заставить сотни тысяч беженцев бежать и сотни людей погибнуть. Поэтому неизбежен фундаментальный вопрос: в случае серьезных нарушений прав человека правительством против собственного населения существует ли некая поставленная выше закона чрезвычайная ситуация, которая оправдывает гуманитарное вмешательство, или нет? «Террористическое присвоение государственного насилия, – объяснял Юрген Хабермас в газете «Цайт», – превращает классическую гражданскую войну в массовое преступление. Если нет другого выхода, необходимо позволить демократическим соседям поспешить с чрезвычайной помощью, узаконенной международным правом»[27].

Если следовать этому, а так поступило явное большинство бундестага, а также население, то это приведет к проблематичным последствиям. Ведь ссылку на притеснение части населения правительством страны в качестве легитимации военной интервенции можно найти в истории почти каждой военной агрессии. В бундестаге Людгер Фольмер, член парламента от левого крыла «Зеленых», уже указывал на последствия обхода Совета Безопасности ООН: «Отсутствие резолюции Совета Безопасности не может быть компенсировано другими юридическими конструкциями. <…> Любая региональная держава, которая в будущем захочет навести порядок в своем районе и сможет сослаться лишь на половинчатую резолюцию ООН, укажет на этот пример. Открыта дверь для саморегулируемых военных союзов; Совет Безопасности, который обходят при угрозе вето, лишается силы как гарант монополии ООН на применение силы»[28].

Оценивая итоги и последствия войны, следует отметить, в частности, три аспекта. Во-первых, сербская гегемония в Косово была нарушена, косовские беженцы вернулись домой, а страна получила статус автономии, но без статуса независимости в смысле международного права. Следует признать, что социально-экономическое положение жителей Косово оставалось крайне напряженным, то и дело происходили вооруженные инциденты. Но изгнания и резня закончились, как и открытая гражданская война. Во-вторых, американские претензии на гегемонию были подтверждены военным вмешательством в Косово, но без достижения консенсуса, выходящего за рамки конкретного случая. Война в Косово не стала прецедентом или даже примером, прежде всего потому, что она произошла во время глубочайшего кризиса постсоветской России, которая вряд ли была в состоянии эффективно реагировать. Сильная Россия, безусловно, не приняла бы такой образ действий и не сделала бы этого в будущем. Во-вторых, вопреки всем прогнозам, война продолжалась несколько месяцев и принесла гораздо больше разрушений, чем планировалось и ожидалось. В-третьих, операция нанесла серьезный ущерб монополии Совета Безопасности ООН на применение силы. Учитывая растущее число и значение региональных конфликтов и гражданских войн во многих частях мира, этот ущерб был, возможно, не менее важным, чем успехи, достигнутые в ходе войны в Косово.

Для Германии война в Косово, несомненно, стала глубоким порезом. От внешнеполитической «культуры сдержанности» пришлось отказаться, чтобы не допустить оттеснения страны, и прежде всего нового правительства, на второй план в мировой политике. В отличие от них, гуманитарные обоснования были не лишены правдоподобия, но все же они выглядели так, словно их придумали задним числом. В конце концов, лояльность альянсу изначально была главным мотивом, и даже когда Шрёдер и Фишер обосновывали Клинтону свой отказ от военного участия, в Косово уже находилось более трехсот тысяч беженцев. В конце концов и здесь стала очевидной убывающая сила исторической апелляции к нацистскому режиму и его преступлениям. Ссылка на Вторую мировую войну и Холокост была перегружена и сделана неэффективной в результате фатальной инструментализации Фишера. Было очевидно, что с этого момента Германия должна исходить в своей внешней политике и в своих подходах из своих интересов и политических принципов, не черпая никакой легитимирующей силы из обращения к истории. Два года спустя правительство Шрёдера обосновало свое решение не участвовать в войне против Ирака, подготовленной США после террористических атак 11 сентября 2001 года, не историческими, а политическими и прагматическими аргументами, и таким образом нашло поддержку большинства как в парламенте, так и среди населения.

Однако население Германии было гораздо меньше заинтересовано в этой войне и участии в ней германских солдат, чем, например, в войне в Персидском заливе 1991 года, в которой Германия вообще не участвовала. Это примечательное обстоятельство усилило впечатление, что постулат Фишера о том, что это вовсе не война, а гуманитарная интервенция для спасения беженцев, действительно убедил значительную часть немцев. Однако опасения, связанные с войной в Персидском заливе, были основаны на страхе, что война может перерасти в мировую, тогда как миссия в Косово, при всем ее драматизме, воспринималась как региональный конфликт. Отсутствие общественного интереса, однако, не в последнюю очередь объясняется тем, что в новом правительстве были задействованы потенциально протестно настроенные силы. Консервативному правительству, вероятно, было бы очень трудно политически протолкнуть это участие в войне.

Таким образом, война в Косово стала своего рода инициацией для нового правительства. Во время войны она приобрела международный авторитет и влияние, а также уверенность в себе внутри страны. По сравнению с этими вызовами задачи внутренней политики уже не казались такими сложными, тем более что чрезмерный идеализм также уменьшился. Время безгрешной, незапятнанной критики закончилось и для «Зеленых» и их последователей. Это облегчало управление.

Приняв решение о назначении Шрёдера канцлером, а Лафонтена – лидером партии и министром финансов, новая коалиция затеяла спор о политике регулирования, который разгорелся всего через несколько недель. Как всегда, личные факторы также сыграли свою роль, но они были не более выраженными, чем кадровые распри в предыдущих правительственных коалициях, хотя модерное восприятие было иным. Решающим фактором были скорее концептуальные различия, которые проникали глубоко в фундаментальные вопросы социал-демократической политики, в частности. Успешный предвыборный лозунг «Инновации и справедливость» проиллюстрировал эти различия. Здесь Лафонтен выступал за «справедливость», а это означало, что, в соответствии с социальными политиками партии и профсоюзами, он стремился защитить достигнутую государством благосостояния защиту трудящихся от неолиберальных усилий по увеличению гибкости экономических акторов и в то же время активизировать усилия государства по оздоровлению разрушенной экономики. Таким образом, первые меры нового правительства также были подписаны Лафонтеном. Сокращение социальной политики руководства Коля было отменено; объем первого «красно-зеленого» бюджета увеличился на шесть процентов, социального бюджета – на двенадцать процентов. По сути, это была классическая политика спроса. Однако концепции Лафонтена не нашли поддержки за пределами левых рядов СДПГ, поскольку они просто продолжали политику, которая безуспешно проводилась с конца 1970‑х годов и приводила ко все большему числу безработных, и было мало признаков того, что в этот раз будет по-другому[29].

В отличие от него, Шрёдер выступал за «инновации», изначально не ассоциируя их с чем-то большим, чем образ или хотя бы ожидание. Однако Шрёдер твердо ориентировался на успешную политику британского премьер-министра Тони Блэра, с которым в июне 1999 года он представил совместный документ о будущем направлении социал-демократической политики: «Политика нового центра и третьего пути». Однако это означало не путь между капитализмом и социализмом, как обычно, а путь между неолиберализмом и традиционной государственной интервенционистской политикой. «Последние два десятилетия неолиберального laissez-faire закончились», – программно заявила она. «Однако они не должны быть заменены ренессансом „дефицитных расходов“ и массивного государственного вмешательства в стиле 1970‑х годов». В последние десятилетия, однако, решающие ошибки были допущены и социал-демократическими правительствами: труд был обременен все более высокими расходами, больше социальной справедливости было куплено растущим дефицитом бюджета, администрация и бюрократия были расширены. С другой стороны, «слабые стороны рынков были переоценены, их сильные стороны недооценены». Однако для достижения экономического роста, снижения безработицы и установления социальной справедливости в будущем придется сократить государственные расходы, адаптировать системы социального обеспечения к изменившимся условиям жизни и усилить ответственность отдельных людей за свою жизнь и жизнь своих семей. Компаниям с меньшими доходами необходимо предоставить налоговые льготы, «рынки товаров, капитала и труда» должны быть гибкими, а социальная политика должна быть разработана таким образом, чтобы «люди были заинтересованы в работе». Переход от индустриального общества к обществу услуг невозможно остановить. Напротив, нежелательные последствия перемен будут тем более выраженными, чем дольше им сопротивляются, «но пытаться их отрицать – значит выдавать желаемое за действительное»[30].

Документ, по сути, содержал социал-демократические вариации на тему знакомых неолиберальных концепций: гибкость и укрепление рынков, снижение налогов, сокращение государства всеобщего благосостояния, уменьшение контроля над экономикой со стороны политики. Здесь были перечислены все меры, к которым критики «блокированного общества» призывали снова и снова на протяжении почти двадцати лет. Соответственно, он встретил массовые возражения со стороны левого и профсоюзного крыла СДПГ. Среди «Зеленых», напротив, эти идеи встретили одобрение. Однако партия еще не разработала собственную программу экономической и финансовой политики, и, как и в области образования, «Зеленые» в основном следовали указаниям социал-демократов.

Долгие, гнойные дебаты внутри СДПГ продолжались годами, пока в 2003 году Шрёдер, перед лицом сохраняющихся удручающе высоких показателей безработицы, не совершил переворот в политике регулирования, приняв «Повестку дня 2010». Когда Лафонтен ушел из правительства, отказался от мандата в бундестаге и покинул пост лидера СДПГ, что никак нельзя рассматривать как реакцию на поражение социально-политически и государственно-экономически ориентированных сил перед лицом «модернизаторов» в СДПГ.

Однако такая оценка упускает из виду тот факт, что различия между Шрёдером и Лафонтеном касались не только бюджетной и социальной политики, но и финансовой и денежной политики. Однако этот аспект был в значительной степени упущен в спекуляциях о мотивах отставки Лафонтена. В документе Шрёдера и Блэра есть только одно содержательное замечание по этому поводу: «Рынки товаров, капитала и труда должны быть гибкими: мы не должны сочетать жесткость в одной части экономической системы с открытостью и динамизмом в другой». Если принять во внимание, что экономические успехи Великобритании в предыдущие годы были в значительной степени обусловлены гибкостью рынков капитала, то это заявление вполне объяснимо. Широкое дерегулирование банковского надзора, почти полное устранение всех препятствий для международных финансовых переводов и огромные прибыли от валютных спекуляций, ставшие возможными благодаря плавающим обменным курсам, позволили Лондону вновь стать ведущей международной финансовой площадкой. Они также были в значительной степени ответственны за экономический бум в Великобритании. Поэтому комментарий в статье был направлен в первую очередь против усилий по сокращению или полному демонтажу государственного регулирования в торговле продуктами и на рынке труда, но сохранению такового в финансовом и, прежде всего, в валютном секторе. Однако экономический и бюджетный кризисы в Азии, Мексике и Бразилии уже были вызваны валютными спекуляциями, и в ретроспективе впечатляет то, как признаки мирового финансового кризиса начали множиться с начала века без противодействия экономической и финансовой политики.

Напротив, почти во всех экономически сильных странах регулирование финансовых рынков было еще больше демонтировано, поскольку они были убеждены, что признаки ожидаемых кризисов в финансовом секторе были вызваны именно все еще недостаточным дерегулированием в этой области.

Напротив, Лафонтен, а вместе с ним и министр финансов Франции Стросс-Кан были убеждены, что более строгие правила и государственный надзор за банками срочно необходимы для того, чтобы динамика финансовых рынков не влияла на всю национальную экономику во время кризиса. Поэтому Лафонтен предложил создать «целевые зоны обменного курса» для основных валют, чтобы обуздать валютные спекуляции, поскольку, как он позже отметил, «из ежедневных валютных операций на сумму 1 триллион долларов только 5 процентов связаны с торговлей. Остальные 95 процентов <…> – это спекуляции и арбитраж, потому что трейдеры, перемещающие большие суммы денег, хотят получить быструю прибыль на колебаниях обменных курсов и разнице процентных ставок»[31]. Предложение о «целевых зонах обменных курсов» означало бы, что валюты могут колебаться только в пределах установленной маржи, тем самым сдерживая валютные спекуляции.

Если рассматривать эти предложения под впечатлением финансовых кризисов, которые происходят с 2001 года и особенно с 2008 года, то нельзя отрицать определенную правдоподобность соображений Лафонтена. Однако в то время, в начале 1999 года, они полностью противоречили убеждениям большинства экономистов, которые рассматривали свободные спекуляции акциями и финансовым рынком как выражение рыночных сил, наконец-то освободившихся от диктата государства. Поэтому Бундесбанк и Европейский центральный банк отвергли проект, как и Банк Англии, а нападки британской прессы на министра финансов Германии были еще более жесткими[32].

Не менее успешно он реализовал свою концепцию гармонизации налогов в европейском пространстве. Учитывая экономико-политические различия в ЕС, эта идея также была вполне очевидной. Однако, поскольку в то время многие европейские государства, включая Великобританию, стремились повысить свою привлекательность для инвесторов за счет низких корпоративных налогов, среди стран ЕС, как и во всем мире, развернулась гонка за снижение налогов. Поэтому это предложение было категорически отвергнуто почти всеми европейскими министрами финансов, как и третье предложение Лафонтена: он предложил Бундесбанку и Европейскому центральному банку снизить процентные ставки, чтобы стимулировать экономику и снизить безработицу. Однако высокий уровень процентных ставок имел большое значение для введения евро и для иностранных инвесторов. Более того, валютная стабильность была решающим руководящим принципом действий Бундесбанка.

Даже если признать, что концепции Лафонтена в бюджетной и социальной политике имели мало шансов на успех, поскольку по сути означали возврат к старому привычному и неоднократно терпели неудачу, нельзя сказать того же о его предложениях в финансовой и денежной политике. Десять лет спустя его предложения рассматривались как указание пути для финансовой политики, которая хотела избежать повторения катастрофического развития финансового кризиса 2008 года, когда прибыли банков были приватизированы, но убытки, ранее считавшиеся невозможными по своим масштабам, были переданы в государственные бюджеты. Однако Лафонтен стал министром финансов Германии в то время, когда фондовый бум и эксцессы «новой экономики» только приближались к своему пику, так что его борьба с финансовыми рынками выглядела как битва Дон Кихота с ветряными мельницами, которые он считал великанами. Однако в данном случае ветряные мельницы действительно были великанами.

Однако новаторские проекты красно-зеленой коалиции были реализованы в других областях. Поразительно, что реформы, начатые в период с 1998 по 2001 год, вызывали горячие споры на протяжении всего времени, но уже через несколько лет нашли отражение в правительственных программах различных по составу коалиций-преемников. Особенно это касается реформы экологического налога. Основная идея возникла на основе опыта предыдущих десятилетий: энергия была слишком дешевой, а труд – слишком дорогим. Если бы потребление энергии облагалось налогом по более высокой ставке, а на вырученные деньги снижались расходы на оплату труда, не связанные с заработной платой, то не только сократилось бы потребление энергии, но и стимулировалась бы занятость – вот вам и теория. На практике, однако, такая реструктуризация, нарушившая прежние принципы экономической политики, встретила сопротивление со стороны влиятельных заинтересованных сторон: нефтяных и энергетических компаний, автопроизводителей, ADAC и, не в последнюю очередь, водителей автомобилей и таблоидов.

Весной 1998 года СДПГ настолько решительно выступила против решения «Зеленых» повысить цены на бензин до пяти марок за литр в долгосрочной перспективе, что прохождение партии в бундестаг оказалось под серьезной угрозой. На самом деле, под давлением СДПГ повышение налогов оказалось настолько умеренным, что предполагаемый эффект оказался гораздо меньше, чем планировалось. Тем не менее эта реформа стала прорывом; десять лет спустя необходимость регулирования энергопотребления с помощью налогообложения уже никем не оспаривалась, а энергетические налоги уже были третьим по величине источником государственных доходов. То же самое можно сказать и о более активном продвижении возобновляемых источников энергии. Ветряные турбины, солнечные батареи и повышение энергоэффективности продвигались с помощью государственных субсидий, а затем были приняты и частным сектором; хотя размер субсидий оставался спорным[33].

Самый значительный проект красно-зеленого правительства, отказ от ядерного оружия всегда был одной из главных политических целей «Зеленых», но в СДПГ также началось переосмысление. После длительных споров действительно удалось достичь соглашения с четырьмя крупнейшими энергетическими компаниями о медленном постепенном отказе от ядерной энергии, который должен был произойти в течение тридцати лет. Учитывая высокие затраты, связанные с расширением возобновляемых источников энергии, и непревзойденную дешевизну атомной энергетики (благодаря социализации последующих затрат), эта концепция не была безрисковой, тем более что Чернобыль уже забывался, а большинство соседних европейских стран, прежде всего Франция, продолжали полагаться на атомные электростанции. Компромисс также вызвал споры среди «Зеленых», поскольку он допускал настолько длительный переходный этап, что термин «постепенный отказ от ядерного оружия» уже не казался вполне подходящим для него. Но все же: Германия была первой промышленно развитой страной в мире, решившей свернуть ядерную промышленность, которая была признана слишком рискованной, и в последующие годы она заняла привлекательные рынки возобновляемых источников энергии. Однако десять лет спустя либерально-консервативное правительство под давлением энергетических компаний отменило ядерный компромисс и фактически продлило срок службы атомных электростанций вдвое, пока авария на АЭС в Фукусиме (Япония) не спровоцировала новое переосмысление весной 2011 года. Теперь решение о быстром отказе от ядерной энергетики было окончательно принято и даже перенесено на более ранние сроки, чем до того планировалось, – на 2022 год[34].

Эти проекты реформ красно-зеленого правительства реагировали на процессы изменений в экономике и обществе, происходившие с конца 1970‑х годов. Они были «постматериалистическими» в том смысле, что развивались не в соответствии с принципами промышленного роста и технического прогресса, но так это было лишь на первый взгляд. В конце концов, в долгосрочной перспективе постепенный отказ от атомной энергетики и переход на возобновляемые источники энергии экономически оправдан, даже если не принимать во внимание ущерб от аварии, подобной той, что произошла на Фукусиме. Но, несмотря на это, в период с 1998 по 2001 год произошел сдвиг парадигмы, который, как бы неуклюже и шатко он ни был запущен правительством Шрёдера – Фишера, тем не менее предложил новый подход к экономической и социальной политике, который не смог быть отменен в последующие годы. В этом отношении показатели внутренней политики красно-зеленого правительства были вполне респектабельными. Однако в первые четыре года своего существования она не справилась с основными задачами в области экономической и социальной политики.

Когда закончился ХX век? Если оставить в стороне календарь, то этот вопрос поднимает проблему разделения исторического времени на фазы или эпохи. Историческая периодизация – это интерпретация. Они выделяют определенные события и разработки как особенно значимые и формирующие для того или иного исторического этапа, который они анализируют и классифицируют с этой точки зрения. Такая классифицирующая интерпретация, однако, предполагает прежде всего временную дистанцию, благодаря которой только долгосрочные, эффективные, исторически мощные процессы могут быть распознаны и отделены от исторически менее значимых. Но какой датой заканчивается история Германии ХX века? Здесь отсутствует уточняющая временная дистанция, и невозможно оценить, как те или иные взрывоопасные с сегодняшней точки зрения проблемы проявят себя через тридцать или сто лет, или достоверно определить, какие нынешние события вообще можно считать исторически мощными. И все же выбор даты окончания эпохи имеет определенное значение для оценки прошедших десятилетий. Для тех, кто, подобно британскому историку Эрику Хобсбауму, понимает XX век как «одну из самых черных эпох в истории», которая началась в 1914 году Первой мировой войной и закончилась в 1990 году двойным кризисом «с одной стороны, крахом эксперимента под названием социализм, с другой стороны, неудачной попыткой как-то сделать капитализм более гуманным и социальным после Второй мировой войны», – XX век по сути является борьбой двух систем порядка, которые даже в ретроспективе могут быть признаны одинаково пагубными[35]. Фрэнсис Фукуяма также выбрал 1990 год в качестве конечной точки ХX века, хотя в отличие от Хобсбаума он связывает гибель советской системы с установлением либерально-демократического капитализма как победившей и единственно приемлемой системы порядка в эпоху индустриального модерна. 1990 год является самым ясным и с точки зрения историографии, вероятно, наиболее правдоподобным поворотным пунктом. Эта дата связана с распадом советской империи и концом первенства классических индустриальных обществ. Однако не следует упускать из виду, что такой поворотный момент ставит в центр интерпретации антагонистическую ось между Западом и Востоком, но не между Севером и Югом. 1990 год не был решающей датой для истории колониализма и постколониализма.

В последние годы разговоры о конце ХХ и начале XXI века стали часто используемым топосом, который может относиться к совершенно разным срезам и событиям. Поэтому в конце книги рассмотрим предлагавшиеся альтернативы, каждая из которых содержит утверждения об оценке и классификации предшествующих десятилетий.

– После эпохального 1990 года, который – в этом никто не сомневается – был поворотным в мировой истории, обсуждался еще и 1995 год как исторический поворотный пункт, хотя и скорее символического характера. Этот год ознаменовал собой всемирное внедрение интернета, который в то время завоевал Западную Европу и, таким образом, положил начало цифровой эры и конец аналоговой. Хотя в то время такое разделение казалось довольно провокационным или ироничным, последующие два десятилетия показали, что оно может быть не совсем абсурдным. Цифровая революция не только изменила экономическую жизнь больше, чем любая другая инновация со времен высокой индустриализации, она также расширила коммуникационные пространства, сделала расстояния и скорости относительными и, что не менее важно, сформировала жизнь значительной части человечества, как на работе, так и в частной жизни. Но это также принесло новые, ранее неизвестные опасности. Новые средства коммуникации позволяют в считанные секунды перебрасывать огромные финансовые ресурсы из одного фондового рынка (или финансового центра) в другой, тем самым вызывая экономические взрывы в секторах, странах или во всем мире без предупреждения. В то же время любой человек, имеющий мобильный телефон или компьютер, теперь может не только отслеживаться, как это делалось ранее аналогичным образом через прослушивание телефонов. Скорее, стало возможным создавать профили всей их жизни, со всеми их предпочтениями и особенностями, записывать их передвижения, шпионить за их финансовым положением, состоянием здоровья, политическими предпочтениями или потребительским поведением, и все это без количественных и временных ограничений. С новыми возможностями технических инноваций, как часто бывало раньше, открылась дверь для злоупотреблений, будь то со стороны государства или международных компаний, причем в таких формах и в таких масштабах, которые раньше невозможно было даже представить. Как бы ни оценивать последствия цифровой революции, ее историческая классификация – это вопрос о том, действительно ли она имеет масштабы третьей или четвертой промышленной революции и действительно ли начало цифровой эпохи можно рассматривать как вступление в новую эру. Это невозможно сказать наверняка с сегодняшней точки зрения. Но исключать этого нельзя[36].

– Смена правительства в Германии в 1998 году также была оценена, по крайней мере в этой стране, как поворотный момент исторического значения, поскольку она заменила «поколение Коля» на тех, кто родился в 1940‑х годах, «сорок пятых» на «шестьдесят восьмых». Здесь, с десятилетним опозданием из‑за воссоединения, к власти пришло первое послевоенное поколение – первое поколение, которое сознательно не переживало национал-социализм, а также первое поколение, которое, по крайней мере на Западе, на протяжении своей жизни переживало только экономический прогресс. Кроме того, она представляла политическое течение, которое находилось на критическом расстоянии от акцента на реконструкцию и промышленный прогресс. Таким образом, 1998 год можно понимать и как символ примирения протестного поколения с либеральной демократией и социальным капитализмом ФРГ, и как начало ее трансформации. И действительно, некоторые реформы красно-зеленого правительства были важными вехами, но имели ли они эпохальное значение? Политическая система Федеративной Республики продолжала характеризоваться преемственностью, тем более что многообразные взаимосвязи между федеральным правительством и правительствами штатов, а также между оппозицией и правительством, как правило, затрудняют резкие разрывы.

Возможно, именно участие Германии в войне в Косово стало событием светского значения, хотя оно удивительно быстро стерлось из памяти. Первая с 1945 года военная миссия без мандата Совета Безопасности и без нападения показала не только то, насколько изменилось положение Германии в мире после 1990 года, но и то, что у германской политики не было ни концепции, ни целевой перспективы. С другой стороны, сдержанность германской стороны в последующих военных конфликтах, прежде всего в Ираке в 2002–2003 годах, а также в Афганистане и позднее в вопросе о развертывании в Ливии – ясно показала, что участие в войне против Сербии в 1999 году изначально рассматривалось германской политикой, как правительством, так и оппозицией, как особый случай, из которого не были сделаны предвзятые выводы для дальнейших, более масштабных военных операций. Таким образом, значение миссии в Косово становится очевидным. Но еще предстоит выяснить, будет ли это так и через десять или двадцать лет.

– Падение бывшего канцлера Коля также получило эпитет «исторического». Уже осенью 1999 года выяснилось, что практика незаконных партийных пожертвований не прекратилась, по крайней мере в ХДС/ХСС, несмотря на скандал с Фликом в 1981–1987 годах. В течение многих лет ХДС и особенно ее председатель Коль принимали незадекларированные миллионные пожертвования, особенно от промышленных предприятий, и использовали их для избирательных кампаний партии. ХДС/ХСС не только получали многочисленные незаконные пожертвования, но и размещали их на черных счетах, часть которых находились в Швейцарии под вероломным названием «еврейские наследства». Эти инциденты стали особенно взрывоопасными, поскольку Коль отказался раскрыть имена доноров, оценив таким образом защиту доверия по отношению к донорам выше, чем свою приверженность закону. Таким образом, скандал перерос в политическое землетрясение. Гельмут Коль лишился функции «почетного председателя» ХДС, его преемник на посту председателя партии Вольфганг Шойбле также в итоге был вынужден уйти в отставку, бывший казначей Лейслер Кип и бывший министр внутренних политических дел Кантер были приговорены к условным срокам, а ХДС пришлось отказаться от возмещения расходов на выборы на общую сумму 21 миллион евро.

Скандал был истолкован модерными наблюдателями как прощание со старым ХДС, поскольку «система Коля», которая функционировала с ее паутиной личных связей и зависимостей более двадцати лет, теперь привела к величайшему кризису в истории партии и подошла к концу. Некоторые также увидели в этом параллель с итальянскими христианскими демократами, которые распустились в 1994 году после коррупционного дела, в которое были вовлечены многие высокопоставленные представители партии и которое ввергло итальянскую систему управления в глубокий кризис[37]. Однако в ретроспективе становится ясно, что, возможно, не столько падение Коля ознаменовало цезуру, сколько вступление Ангелы Меркель на пост председателя партии в 2000 году (а пять лет спустя – на пост канцлера). Такой канцлер – женщина, да еще разведенная, лютеранка, по профессии физик, из ГДР, не из старой правящей верхушки ХДС, – это был настоящий прорыв спустя полвека после начала канцлерства Аденауэра. Она не только символизировала прогрессивную интеграцию восточных немцев в ФРГ, в которой ранее так явно доминировали западные немцы, и глубокое изменение роли женщин в государстве и обществе, но и означала прощание с идеологически резко разделенными политическими лагерями ХДС/ХСС и СДПГ. В Большой коалиции до 2009 года, а также в последующем коалиционном правительстве с СвДП канцлер проводил политику, которая все больше воспринималась как социал-демократическая, и победил на трех федеральных выборах подряд с позицией ориентированного на факты политика, который управляет «на глазок» и без политического видения. Отличие от пика идеологического противостояния, пережитого двадцатью пятью годами ранее в избирательной кампании 1980 года между Шмидтом и Штраусом («Свобода или социализм»), не могло быть намного больше. Возможно, что смена Коля на Меркель однажды будет рассматриваться как конец фазы идеологически ориентированной политики и начало «постдемократии», в которой, как предсказывают некоторые социологи, политика, руководствующаяся практическими ограничениями и ориентированная на общее благо, наделяет демократические процедуры лишь инструментальной и легитимирующей функцией[38].

– 11 сентября 2001 года около трех тысяч человек были убиты в США в результате крупнейшей террористической атаки, известной до того времени. Девятнадцать террористов угнали четыре пассажирских самолета и направили три из них на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке и Пентагон в Вашингтоне, сбив еще один. Преступники были выходцами из радикальной исламистской сети вокруг живущего в Афганистане саудовца Усамы бен Ладена. Группа оправдывала свои действия американской войной против Ирака в 1991 году, американской поддержкой Израиля и продолжающейся эксплуатацией и колонизацией исламского мира. Сначала США ответили легитимизированным ООН нападением на Афганистан, который укрывал бен Ладена и его последователей. На втором этапе правительство США решило напасть на Ирак, хотя обвинения в том, что иракский диктатор Саддам Хусейн сотрудничал с «Аль-Каидой» и имел оружие массового поражения, были весьма сомнительными (и позже были опровергнуты). Совет Безопасности ООН отказал США в легитимности войны в Ираке в феврале 2003 года. Германия, Франция, Россия и Китай отказались участвовать в предприятии. Тем не менее США напали на Ирак при поддержке нескольких других стран, включая Италию и Великобританию. Саддам Хусейн был свергнут, а страна была оккупирована США. Внутри страны «война с террором» привела к повсеместному демонтажу гражданских прав в США. Заключенные, подозреваемые в связях с террористами, подвергались пыткам и содержались без суда в течение многих лет на американской базе в Гуантанамо, расположенной на Кубе.

Тот факт, что теракты 11 сентября ознаменовали поворотный момент в мировой истории, ощущался очень сильно, особенно в модерном мире. Хотя исламские террористы и раньше совершали массовые нападения на американские объекты, масштаб этих атак придал им совершенно иное значение. Террористическая атака и реакция американцев могут рассматриваться как исторический поворотный момент, когда новая линия глобального конфликта, обозначившаяся после исламской революции в Иране в 1979 году, теперь подтвердилась и утвердилась в качестве нового мирового политического противоборства после окончания холодной войны[39].

Однако есть и возражения против такого толкования. Ведь американское нападение на Ирак, которое было лишь условно оправдано терактами 11 сентября и нераскрытыми заявлениями об оружии массового уничтожения, указывало на то, что США также восприняли эти нападения как возможность реализовать внешнеполитические и военные проекты, которые уже давно были запланированы, в частности поражение враждебных режимов на Ближнем Востоке и в Центральной Азии. Это скорее говорит о консолидации усилий США по расширению и стабилизации своего положения в качестве единственной мировой сверхдержавы, которые наблюдались с 1980‑х годов, а затем все больше с 1990 года.

Атаки «Аль-Каиды» также не были исторически новым явлением, а скорее выражением противоречий между богатым миром Севера и бедным миром Юга, которые усиливались в течение длительного времени, что является поздним следствием колониализма и экономического доминирования промышленно развитых стран. Ведь не только США и западные державы были мишенями исламистских террористов, но и Россия, например, которая подвергалась атакам боевиков из исламских стран Кавказа, колонизированных в XIX веке. Однако также было высказано сомнение в том, что противостояние промышленно развитых стран с исламскими террористами можно понимать как новый глобальный политический антагонизм, поскольку борьба мощных крупных государств против небольших террористических групп, готовых пойти на крайние меры, не имеет значения глобальной конфронтации. Однако если рассматривать эти конфликты в более долгосрочной перспективе как наследие колониализма и империализма, то такая интерпретация вполне правдоподобна.

– 1 января 2002 года в двенадцати европейских странах была введена единая валюта – евро, которая с 1999 года выполняла функции валюты невидимого счета. Она заменила национальные валюты, действовавшие до этого времени по фиксированному курсу, то есть также и германскую марку, что было воспринято многими в Германии с радостью и примерно столь же многими с сожалением, как потеря экономической независимости. Прежде всего, рост цен вызвал критику, и хотя статистика этого вовсе не показывала, а речь шла скорее о мнимой инфляции, термин «Teuro» (игра слов Euro – «евро» и teurer – «дороже») стал устоявшимся и даже был назван «Словом года» в 2002 году. Если заканчивать германскую историю XX века этой датой, то она ассоциируется с тем великим европейским повествованием о прошлом и оптимистическим прогнозом на будущее, который неоднократно подчеркивал и Гельмут Коль: после столетий войн, которые достигли своего ужасного апогея в период с 1914 по 1945 год и поставили человечество на грань исчезновения, через сорок пять лет после заключения Римских договоров был сделан бесповоротный шаг к объединению Европы с введением единой европейской валюты. Таким образом, европейские государства были взаимосвязаны и взаимозависимы до такой степени, что возрождение воинственного прошлого стало невозможным. Таким образом, после столетия войн и националистической дезинтеграции 1 января 2002 года наступила эра европейского сотрудничества и мира.

Несмотря на описанные выше противоречия и препятствия в предыстории евро, это повествование по-прежнему имеет большую аргументационную силу, и не исключено, что эта дата, как и другие, однажды будет рассматриваться как эпохальная. Однако годы, последовавшие за введением евро, также выявили экономические и финансовые опасности, которые, вероятно, были теоретически воспроизведены заранее, но масштабы которых стали очевидны только тогда, когда евро и, возможно, весь проект европейского объединения оказались на грани провала в кризисе 2008 года. Такой провал все еще не исключен, и он, несомненно, станет таким же эпохальным поворотным пунктом, как и в случае продолжительного успеха.

Это особенно касается Германии, чье экономическое возрождение после кризисов 1990‑х годов подтвердило и даже расширило доминирующее положение страны в Европе, что является очевидным, но в то же время опасным. Здесь возникли опасения по поводу «нового германского вопроса». Экономическое превосходство Германии на континенте, как опасаются, может привести все остальные европейские государства к зависимым отношениям, которые затем перейдут и в политическую сферу. По мнению большинства европейских правительств, этому противостоят структуры Европейского союза, ориентированные на баланс и разделение власти. В большей степени, чем в других случаях, это подтверждает, что историческая значимость события может быть осознана только на расстоянии.

– 14 марта 2003 года канцлер Шрёдер представил программу реформ в правительственной декларации под названием «Повестка дня 2010», крупнейшая реформа социальной сферы и рынка труда в истории ФРГ. Этой программой Шрёдер отреагировал на экономические и социальные структурные изменения, которые становились все более очевидными с 1970‑х годов. Их последствия обсуждались на протяжении десятилетий без каких-либо существенных реформ. Однако теперь, после краха «новой экономики» и экономических последствий террористической атаки 11 сентября, экономические данные становились все сложнее и сложнее. В сентябре экономические данные с четырьмя (де-факто более пяти) миллионами безработных, экономическим ростом ниже половины процента и стремительно падающими ценами на акции были настолько разрушительными, что возникла немедленная необходимость принятия мер. «Повестка дня» Шрёдера предусматривала множество мер, связанных с массовым сокращением пособий и глубоким вмешательством в прежние структуры социального государства: снижение срока выплаты пособий по безработице с 32 до 12 месяцев, объединение пособий по безработице и социальной помощи, ослабление защиты от увольнений, повышение пенсионного возраста, сокращение системы здравоохранения, расширение временной работы и маргинальной занятости – «смена парадигмы германской социальной политики»[40]. Этим красно-зеленое правительство осуществило то, что многие считали неизбежным, начиная с кризиса 1980–1982 годов: конец социальной политики классического индустриального общества. Реформы действительно помогли германской экономике значительно восстановиться в последующие десять лет, количество новых рабочих мест резко возросло, а уровень безработицы заметно снизился. С другой стороны, политика «Повестки дня» также привела к дальнейшему росту социального неравенства в Германии и создала массовую армию «прекарных», то есть не имеющих постоянной работы или занятых только на очень плохих условиях[41].

В политическом плане «Повестка дня» также имела значительные последствия. Профсоюзы и левое крыло СДПГ выступили против курса канцлера, СДПГ проигрывала одни земельные выборы за другими и наконец досрочные федеральные выборы 2005 года, причем особенно заметными были потери в старых рабочих оплотах. В ответ на «Повестку дня» ПДС объединилась с частью западногерманской социалистической среды, образовав партию «Die Linke» («Левые»), которая (при бывшем лидере СДПГ Лафонтене) стала стабильной общегерманской силой слева от СДПГ. Подобно Новым лейбористам в Великобритании или социал-демократическим партиям скандинавских стран, СДПГ утратила свою традиционную функцию рабочей партии, однако новая роль не стала заметной.

– Если XX век завершается «Повесткой 2010», то в качестве признака эпохи выделяется секулярная трансформация индустриального общества: становление модерного индустриального общества за двадцать пять лет до Первой мировой войны и связанный с этим поиск новых систем порядка, который привел к появлению радикальных альтернатив либеральной модели после Первой мировой войны. Однако после катастрофы Второй мировой войны в ФРГ, как и в большинстве других западноевропейских стран, возникла модель капитализма с социальной поддержкой и государственным контролем, прямо противоположная национал-социализму и коммунизму. Эта модель достигла своего пика в результате реформ, а также фантазий о планировании и целесообразности в 1960‑х и 1970‑х годах, но затем впала в длительный перманентный кризис с упадком тяжелой промышленности. «Повестка 2010» положила этому конец, поскольку традиционная социальная модель стала недоступной и препятствовала динамичному дальнейшему развитию глобализированной экономики. Однако несправедливость, связанная с реформами «Повестки 2010», вскоре вызвала новую потребность в исправительных учреждениях. Это, однако, отодвигает на второй план показное историческое значение «Повестки 2010», поскольку в более широкой перспективе она представляется скорее как вариант неоднократно возобновлявшихся попыток найти баланс между экономической динамикой и социальной справедливостью. Однако, и это подчеркивает историческое значение политики «Повестки 2010», хотя и по-другому, она стоила СДПГ канцлерства и свела ее к 25-процентной партии без перспектив на собственное большинство. Это приводит к проблематичному, хотя и не совсем новому выводу: в демократических странах те, кто проводит необходимые, но непопулярные и радикальные социальные реформы, должны ожидать, что их не перевыберут на следующий срок.

– Летом 2007 года в США начался кризис недвижимости, который в течение нескольких месяцев перерос в крупнейший финансовый кризис послевоенных десятилетий с глобальными последствиями, сравнимыми только с последствиями Великой депрессии 1929–1932 годов. Кризис был вызван несколькими краткосрочными, а также более долгосрочными факторами. Благодаря экономической политике США со времен администрации Рейгана там скопился огромный капитал, особенно в группах с высоким уровнем дохода, который искал выгодные инвестиции. В то же время, как и в Европе, финансовые рынки здесь были дерегулированы, а кредитный бизнес в значительной степени либерализован. В результате многие банки разработали новые финансовые продукты, с помощью которых можно было обойти правила банковского надзора, например в отношении собственного капитала или диверсификации рисков.

В то же время доходы низших слоев населения США стагнировали или ухудшались, и они все чаще стремились финансировать свой уровень жизни за счет кредитов. После кризиса «новой экономики» в 2000 году Федеральная резервная система США также пыталась стимулировать экономику с помощью политики постоянных низких процентных ставок. Кроме того, с 1990‑х годов частное домовладение стало политически поощряться, чтобы помочь вялой экономике. В настоящее время банки все чаще выдают кредиты на покупку жилья лицам с низким и средним уровнем дохода на выгодных условиях, но с гибкими процентными ставками, так что риск ложится исключительно на заемщиков. Последние, однако, верили, что постоянно растущие цены на недвижимость как бы сами по себе погасят их долги. Банки, в свою очередь, упаковывали такие рискованные кредиты вместе с другими в менее прозрачные пачки ценных бумаг и продавали их с объявлением о высокой ожидаемой доходности инвесторам в США и Европе, не в последнюю очередь европейским банкам, которые хотели получить на них быструю прибыль.

Однако с конца 2005 года экономика США начала ослабевать; кроме того, в США была повышена базовая ставка. В результате многие граждане США с низким уровнем дохода не могли больше выплачивать свои кредиты из‑за возросших процентных ставок, что вскоре привело к массовым продажам и столь же стремительному обвалу цен на жилье. Это, в свою очередь, привело к обвалу вкладов в банках и инвестиционных фондах, после чего сначала некоторые, а затем все больше и больше банков стали неплатежеспособными. Для того чтобы остановить тенденцию экономического спада, правительство США решило спасти многочисленные банки от банкротства за счет значительных средств налогоплательщиков и таким образом де-факто национализировать их. Но когда государство отказалось сделать это в сентябре 2008 года в случае с инвестиционным банком Lehman Brothers, пришла в движение лавина. Банки перестали кредитовать друг друга, число банкротств резко возросло и вышло за пределы финансового сектора в так называемую «реальную экономику». Финансовый кризис очень быстро распространился на другие страны. Многие европейские банки, включая германские, были напрямую втянуты в нисходящую спираль из‑за их участия в американском бизнесе по кредитованию недвижимости. Кроме того, в Испании лопнул пузырь на рынке недвижимости, что произошло примерно так же, как и в США. Европейские правительства теперь также были вынуждены поддерживать собственные банки с помощью огромных государственных средств, поскольку последствия краха этих финансовых институтов для реальной экономики были бы непредсказуемы. С осени 2008 года европейская экономика погрузилась в тяжелую рецессию; к осени 2009 года промышленное производство в Еврозоне упало примерно на двадцать процентов, как во время Великой депрессии 1930 года. В 2009 году уровень безработицы в Евросоюзе приблизился к десяти процентам. Летом 2009 года Международный валютный фонд оценил потери, вызванные финансовым кризисом во всем мире, примерно в двенадцать триллионов долларов[42].

Для спасения банков страны ЕС использовали 1,6 триллиона евро государственной помощи до 2010 года, правительства также потратили значительные средства на стимулирование экономики. Таким образом, долги стран ЕС выросли в огромной степени. Только в ФРГ государственный долг вырос почти на десять процентов в период с 2008 по 2010 год. В результате экономически слабые государства ЕС, в частности, оказались в затруднительном положении. Это было особенно актуально для государств еврозоны, которые больше не могли компенсировать свои платежные проблемы девальвацией национальных валют, а именно Греции, Испании, Португалии, Исландии и Италии. Классифицированные как страны риска из‑за своей задолженности, они получали кредиты с высокими процентными ставками только на рынке капитала, так что несколько стран оказались на грани неплатежеспособности. Чтобы предотвратить экономический крах этих стран, особенно Греции, богатые государства евро организовали схему гарантий, которая предоставляла проблемным странам кредиты под низкий процент, но при условии, что они модернизируют свою экономику и восстановят свою кредитоспособность путем реформ экономической и социальной конституции, но прежде всего путем резкого сокращения государственных расходов.

Финансовый кризис 2007 года, плавно переросший в мировой экономический кризис и долговой кризис стран евро (начало или продолжение которого нельзя не заметить даже осенью 2013 года), подтвердил все пессимистические прогнозы относительно последствий дерегулирования финансовых рынков, неравномерного распределения доходов и стратегии экономической политики, направленной преимущественно или исключительно на увеличение прибыли инвесторов. То, что предвещал «пузырь доткомов» 2001 года, теперь повторилось в многократно увеличенных формах. Но теперь речь шла уже не о крахе сомнительных интернет-компаний и потерях частных инвесторов. Кризис привел к обнищанию стран, сделал государства неплатежеспособными и вызвал увеличение числа голодающих в мире на 100 миллионов человек до одного миллиарда. «Нерегулируемые глобальные денежные потоки и умножение денег, вызванное кредитной спиралью последнего десятилетия, – резюмировал причины такого развития событий «Шпигель» в ноябре 2008 года, – создали капитализм, управляемый финансовым рынком, больше не основанный на товарах и торговле, который постоянно создает, должен создавать новые спекулятивные пузыри. Финансовый рынок стал реальным рынком, классической экономики больше нет: стоимость финансовых активов сейчас превышает стоимость всех товаров и услуг, продаваемых во всем мире, в три раза. И это изобилие капитала всегда является источником новых бумов и пузырей»[43]. Финансовый капитализм, в значительной степени освобожденный от политических оков и связей, довел свой импульс до такой степени, что последствия кризиса стали катастрофическими не только для отдельных компаний и национальных экономик, но и для всего мира. Тот факт, что в момент катастрофы убытки частных компаний были переложены на плечи государства, поскольку банки были «системно значимыми», то есть слишком большими, чтобы правительства могли принять на себя последствия краха, не только противоречил всем критериям справедливости, но и подготовил почву для повторения такого безудержного принятия рисков в любое время, поскольку в чрезвычайной ситуации государство вмешалось.

Таким образом, если понимать финансовый кризис, начиная с кризиса доткомов 2001 года, банковского кризиса 2008 года и заканчивая кризисом евро после 2010 года, как прелюдию к XXI веку, то он ассоциируется с неутешительным прогнозом. Это указывает на то, что система порядка либерального и социально амортизированного капитализма, которая оказалась победителем в истории ХX века после гибели радикальных альтернатив слева и справа, не в состоянии обуздать собственную динамику. Это дает основательный пессимистический прогноз, тем более что стало очевидным, что экономика, политика и наука не были готовы к такому кризису, поскольку не было вообще никакого оценочного опыта относительно последствий дерегулированного и глобально действующего финансового капитализма. Таким образом, опасности, которые следует ожидать в будущем, не являются преимущественно результатом внутренних политических напряжений и противоречий в этой стране, как это было сто лет назад, хотя ксенофобские погромы 1990‑х годов вызвали раздраженные вопросы о том, достаточно ли сильна либеральная и демократическая основа германского общества даже во время кризиса, чтобы постоянно противостоять ксенофобским течениям. Тем не менее самые серьезные вызовы, похоже, возникают в большей степени из‑за международных группировок, в которые вовлечена Германия: от опасностей раскованного финансового капитализма, который, изжив альтернативы, обнаруживает элементы саморазрушения; от продолжающейся динамики конфликта Север – Юг, масштабы которого невозможно предвидеть; от противоречий экономически разбалансированной Европы с опасным доминированием Германии; и от проблем, вытекающих из того факта, что США, как единственная мировая держава, склонны перегружать себя балансированием расходящихся интересов старых и новых великих держав в одиночку и без сбалансированной системы безопасности.

Тем не менее настрой большинства немцев во втором десятилетии нового века позитивный: люди чувствуют себя в безопасности и с оптимизмом смотрят в будущее. Опыт, накопленный после 1945 года, а также после 1990 года, привел к такому позитивному взгляду на будущее. В конце концов, кто мог предсказать такое развитие событий после катастроф первой половины ХX века? В то же время имидж немцев навсегда останется связан с жестокими эксцессами Второй мировой войны и политикой истребления миллионов людей, потому что эта история, как было показано, никуда не исчезает. Однако вероятно, в не меньшей степени, чем ее успехами в ориентированной на экспорт экономике, возрождение Германии как демократической страны, которая не только богата, но и уважаема, можно объяснить тем, что она работает над анализом этих преступлений. Тот факт, что после 1945 года ей удалось создать стабильные демократические институты, преобразовать капитализм в социальную рыночную экономику, достичь баланса со странами Востока, либерализовать образ жизни и нравы и принять культуру модерна, является частью того позитивного опыта, который дает основания с оптимизмом смотреть в будущее; другой его частью является преодоление трудных экономических, социальных и культурных последствий воссоединения Германии, хотя оно еще не завершено.

Те, кто по прошествии этого столетия считает, что для Германии степень счастья и несчастья была одинаковой во все времена, не признают этого развития после 1945 года и после 1990 года, а также опыта людей, которые жили и продолжают жить в этой стране. Но нельзя исключать и того, что в конечном итоге опасности, возникающие при таком удачном развитии событий, окажутся не меньшими, чем те, что уже преодолены.

СОКРАЩЕННЫЕ НАЗВАНИЯ ИЗДАНИЙ

ACDP – Archiv für Christlich-Demokratische Politik

ADAP – Akten zur deutschen auswärtigen Politik

AdR – Akten der Reichskanzlei

AfS – Archiv für Sozialgeschichte

AHR – American Historical Review

APuZ – Aus Politik und Zeitgeschichte

BGBl – Bundesgesetzblatt

DA – Deutschland Archiv

DRZW – Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg

EHR – English Historical Review

FAZ – Frankfurter Allgemeine Zeitung

FR – Frankfurter Rundschau

Erl. – Erlass

FRUS – Foreign Relations of the United States

GG – Geschichte und Gesellschaft

GSD – Geschichte der Sozialpolitik in Deutschland

GWU – Geschichte in Wissenschaft und Unterricht

HStAD – Hessisches Staatsarchiv Düsseldorf

HZ – Historische Zeitschrift

IfZ – Institut für Zeitgeschichte

JbWG – Jahrbuch für Wirtschaftsgeschichte

JMEH – Journal for Modern European History

MGM – Militärgeschichtliche Mitteilungen

Nbg. Dok. – Nürnberger Dokument

NDB – Neue Deutsche Biografie

NJW – Neue Juristische Wochenschrift

NPL – Neue Politische Literatur

NZZ – Neue Züricher Zeitung

PAAA – Politisches Archiv des Auswärtigen Amts

Prot. – Protokoll

Rd. Schr. – Rundschreiben

RGBl – Reichsgesetzblatt

RIAS – Rundfunk im amerikanischen Sektor

SZ – Süddeutsche Zeitung

taz – Tageszeitung

VEJ – Die Verfolgung und Ermordung der europäischen Juden durch das nationalsozialistische Deutschland, 1933–1945

VfZ – Vierteljahreshefte für Zeitgeschichte

VSWG – Vierteljahresschrift für Wirtschafts- und Sozialgeschichte

ZAA – Zeitschrift für Agrargeschichte und Agrarsoziologie

ZDF – Zweites Deutsches Fernsehen

ZfG – Zeitschrift für Geschichtswissenschaft

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

ОПУБЛИКОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ

Adenauer, Konrad: Erinnerungen. 4 Bde. Stuttgart, 1965–1968.

Adenauer, Konrad: Teegespräche. Bd. 1: 1950–1954. Bd. 2: 1955–1958, bearb. von Hanns Jürgen Küsters. Berlin, 1984 u. 1986.

Adenauer, Konrad: «Es mußte alles neu gemacht werden». Die Protokolle des CDU-Bundesvorstandes 1950–1953, bearb. von Günter Buchstab. Stuttgart, 1986.

Adenauer, Konrad: «Wir haben wirklich etwas geschaffen». Die Protokolle des CDU-Bundesvorstandes 1953–1957, bearb. von Günter Buchstab. Stuttgart, 1990.

Akten der Reichskanzlei, Regierung Hitler: Die Regierung Hitler, Teil I, 1933/34, bearb. v. K. H. Minuth. Bd. I, 30.1.–31.8.1933. Boppard, 1983.

Akten der Reichskanzlei, Weimarer Republik, hg. v. Karl Dietrich Erdmann u. a.: Das Kabinett Cuno, bearb. v. K. H. Harbeck. Boppard, 1978; Die Kabinette Brüning I und II, bearb. v. T. Koops. 2 Bde. Boppard, 1982; Das Kabinett Schleicher, bearb. v. A. Golecki. Boppard, 1986.

Akten zur auswärtigen Politik der Bundesrepublik Deutschland, hg. im Auftrag des Auswärtigen Amts vom Institut für Zeitgeschichte. München, 1989 ff.

Akten zur deutschen auswärtigen Politik: 1918–1945. Aus dem Archiv des Auswärtigen Amts. Göttingen u. a., 1950 ff.

Akten deutscher Bischöfe über die Lage der Kirche 1933–1945, bearb. v. Bernhard Stasiewski. Bd. 6: 1943–1945. Mainz, 1985.

Akten Kardinal Michael von Faulhabers, bearb. v. Ludwig Volk. Bd. 2: 1935–1945. Mainz, 1978.

Allensbacher Jahrbuch der Demoskopie. Bd. 8: Allensbach 1978–1983. München u. a., 1983.

Allensbacher Jahrbuch der Demoskopie. Bd. 9: Allensbach 1984–1992. München u. a., 1992.

Anweiler, Oskar (Hg.) Bildungspolitik in Deutschland 1945–1990. Ein historisch-vergleichender Quellenband. Bonn, 1992.

Apel, Hans: Der Abstieg 1978–1988. Politisches Tagebuch eines Jahrzehnts. Stuttgart, 1990.

Augstein, Rudolf, u. a.: «Historikerstreit». Die Dokumentation der Kontroverse um die Einzigartigkeit der nationalsozialistischen Judenvernichtung. München, 1989.

Bargatzky, Walter: Hotel Majestic. Ein Deutscher im besetzten Frankreich. Freiburg i. Br./Basel/Wien, 1987.

Berbig, Roland u. a. (Hg.) In Sachen Biermann. Protokolle, Berichte und Briefe zu den Folgen einer Ausbürgerung. Berlin, 1994.

Bihl, Wolfdieter (Hg.) Deutsche Quellen zur Geschichte des Ersten Weltkrieges. Darmstadt, 1991.

Boelcke, Willi A. (Hg.) Wollt Ihr den totalen Krieg? Die geheimen Goebbels-Konferenzen 1939–1943. Stuttgart, 1967.

Bogoeva, Julija; Fetscher, Caroline (Hg.) Srebrenica. Dokumente aus dem Verfahren gegen General Radislav Krstic vor dem Internationalen Strafgerichtshof für das ehemalige Jugoslawien in Den Haag. Frankfurt a. M., 2002.

Borodziej, Wlodzimierz; Lemberg, Hans (Hg.) Die Deutschen östlich von Oder und Neiße 1945–1950. «Unsere Heimat ist uns ein fremdes Land geworden». Dokumente aus polnischen Archiven. Marburg a.d.Lahn, 2000–2004.

Brandt, Willy: Erinnerungen. Frankfurt a. M., 1989.

Breloer, Heinrich (Hg.) Geheime Welten. Deutsche Tagebücher aus den Jahren 1939 bis 1947. Frankfurt a. M., 1999.

Broszat, Martin; Fröhlich, Elke; Wiesemann, Falk (Hg.) Bayern in der NS-Zeit. Soziale Lage und politisches Verhalten der Bevölkerung im Spiegel vertraulicher Berichte. Bd. 1. München/Wien, 1977.

Bruyn, Günter de: Vierzig Jahre. Ein Lebensbericht. Frankfurt a. M., 1999.

Buchbender, Ortwin; Sterz, Reinhold (Hg.) Das andere Gesicht des Krieges. Deutsche Feldpostbriefe 1939–1945. München, 1982.

Bundesministerium für Arbeit und Soziales/Andre Steiner: Statistische Übersichten zur Sozialpolitik in Deutschland seit 1945 (Band SBZ/DDR). Bonn, 2006.

Delacor, Regina M. (Hg.) Attentate und Repressionen. Ausgewählte Dokumente zur zyklischen Eskalation des NS-Terrors im besetzten Frankreich 1941/42. Stuttgart, 2000.

Department of State (Ed.) Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. The Paris Peace Conference 1919. Vol. 6. Washington, D. C., 1946.

Deutsche Einheit. Sonderedition aus den Akten des Bundeskanzleramtes 1989/90, hg. v. Hanns Jürgen Küsters. München, 1998.

Deutscher Bundestag (Hg.) Zur Verjährung nationalsozialistischer Verbrechen. Dokumentation der parlamentarischen Bewältigung des Problems 1960–1979. Bonn, 1980.

Deutscher Textilarbeiterverband (Hg.) Mein Arbeitstag – mein Wochenende. Berlin, 1931.

Deutschland-Berichte der Sozialdemokratischen Partei Deutschlands (Sopade) 1934–1940, hg. v. Klaus Behnken. Frankfurt a. M., 1980.

Die Verfolgung und Ermordung der europäischen Juden durch das nationalsozialistische Deutschland. 16 Bde. München, 2008 ff.

Dokumente deutscher Bischöfe, hg. v. Günter Baadte, Anton Rauscher. Bd. 1. Hirtenbriefe und Ansprachen zur Gesellschaft und Politik 1945–1949, bearb. v. Wolfgang Lohr. 2. Auflage. Würzburg, 1986.

Dokumente zur Deutschlandpolitik, begründet von Ernst Deuerlein, hg. vom Bundesministerium für Innerdeutsche Beziehungen. Frankfurt a. M./München, 1961 ff.

Domarus, Max: Hitler. Reden und Proklamationen 1932–1945, kommentiert von einem deutschen Zeitgenossen. 4 Bde. Neustadt a. d. Aisch, 1962.

Einsiedel, Heinrich von: Tagebuch der Versuchung 1942–1950. Berlin/Stuttgart, 1950.

Emminger, Otmar: D-Mark, Dollar, Währungskrisen. Erinnerungen eines ehemaligen Bundesbankpräsidenten. Stuttgart, 1986.

Erler, Peter (Hg.) «Nach Hitler kommen wir». Dokumente zur Programmatik der Moskauer KPD-Führung 1944/45 für Nachkriegsdeutschland. Berlin, 1994.

Exilvorstand der Sozialdemokratischen Partei (Hg.) Deutschland-Berichte. Prag, 1933–1940.

Faschismus, Getto, Massenmord. Dokumentation über Ausrottung und Widerstand der Juden in Polen während des Zweiten Weltkrieges, hg. vom Jüdischen Historischen Institut Warschau; ausgewählt, bearbeitet und eingeleitet von Tatiana Berenstein, Artur Eisenbach u. a. Berlin, 1960.

Fischer, Joschka: Die rot-grünen Jahre. Deutsche Außenpolitik vom Kosovo bis zum 11. September. Köln, 2007.

Flechtheim, Ossip K. (Hg.) Dokumente zur parteipolitischen Entwicklung in Deutschland seit 1945, Programmatik der Deutschen Parteien. Bd. 3. Berlin, 1963.

Fontane, Theodor: Briefe an Georg Friedlaender, hg. v. Kurt Schreinert. Heidelberg, 1954.

Frank, Hans: Das Diensttagebuch des deutschen Generalgouverneurs in Polen 1939–1945, hg. v. Werner Präg u. Wolfgang Jacobmeyer. Stuttgart, 1975.

Goebbels, Joseph: Der steile Aufstieg. Reden und Aufsätze aus den Jahren 1942/43. München, 1944.

Goebbels, Joseph: Die Tagebücher, hg. v. Elke Fröhlich. 32 Bde. München, 1993–2008.

Goebbels, Joseph: Goebbels-Reden, hg. v. Helmut Heiber. Düsseldorf, 1971.

Gorbatschow, Michail: Ausgewählte Reden und Aufsätze. Bd. 4. Berlin, 1988.

Grabitz, Helge; Scheffler, Wolfgang: Letzte Spuren. Ghetto Warschau, SS-Arbeitslager Trawniki, Aktion Erntefest. Fotos und Dokumente über Opfer des Endlösungswahns im Spiegel der historischen Ereignisse. Berlin, 1988.

Groscurth, Helmuth: Tagebücher eines Abwehroffiziers 1938–1940, hg. v. Helmut Krausnick und Harold C. Deutsch. Stuttgart, 1970.

Gütt, Arthur; Rüdin, Ernst; Ruttke, Falk: Gesetz zur Verhütung erbkranken Nachwuchses vom 14. Juli 1933. Mit Auszug aus dem Gesetz gegen gefährliche Gewohnheitsverbrecher und über Maßregeln der Sicherung und Besserung vom 24. Nov. 1933. München, 1934.

Hahn, Otto: Mein Leben. Autobiographie. München, 1969.

Halder, Franz: Kriegstagebuch, hg. v. Hans-Adolf Jacobsen. Stuttgart, 1962–1964.

Hartmann, Christian: Massensterben oder Massenvernichtung? Sowjetische Kriegsgefangene im «Unternehmen Barbarossa». Aus dem Tagebuch eines deutschen Lagerkommandanten // VfZ 49 (2001). S. 97–158.

Heiber, Helmut (Hg.) Reichsführer! Briefe an und von Himmler. Stuttgart, 1968.

Heinrici, Gotthard: Ein deutscher General an der Ostfront. Die Briefe und Tagebücher des Gotthard Heinrici 1941/42, hg. v. Johannes Hürter. Erfurt, 2001.

Himmler, Heinrich: Geheimreden 1933 bis 1945 und andere Ansprachen, hg. v. Bradley F. Smith. Frankfurt a. M./Berlin, 1974.

Hindenburg, Paul von: Aus meinem Leben. Leipzig, 1920.

Hitler, Adolf: Der Führer antwortet Roosevelt. Reichstagsrede vom 28 April 1939. München, 1939.

Hitler, Adolf: Hitlers zweites Buch, hg. v. Gerhard L.Weinberg. Stuttgart, 1961.

Hitler, Adolf: Mein Kampf. München, 1931.

Hitler, Adolf: Monologe im Führer-Hauptquartier. 1941–1944, hg. v. Werner Jochmann. Hamburg, 1980.

Holzman, Helene: Dies Kind soll leben. Die Aufzeichnungen der Helene Holzman, 1941–1944, hg. v. Reinhard Kaiser und Margarete Holzman. Frankfurt a. M., 2000.

Hubatsch, Walther (Hg.) Hitlers Weisungen für die Kriegführung 1939–1945: Dokumente des Oberkommandos der Wehrmacht. Frankfurt a. M., 1962.

Ilsemann, Sigurd von: Der Kaiser in Holland. Aufzeichnungen des letzten Flügeladjudanten Kaiser Wilhelms II. Bd. 1. München, 1967.

IMT (International Military Tribunal): Der Prozeß gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militärgerichtshof, Nürnberg, 14.11.1945 bis 1.10.1946. 42 Bde. Nürnberg, 1947–1949.

Jahresgutachten des Sachverständigenrats zur Begutachtung der gesamtwirtschaftlichen Entwicklung. Wiesbaden, 1991–1994.

Jourdan, Hans-Peter (Red.): Gegen den Krieg. Eine Dokumentation der Schülerinnenproteste gegen den Golfkrieg. Herborn, 1991.

Kaes, Anton (Hg.) Weimarer Republik. Manifeste und Dokumente zur deutschen Literatur 1918–1933. Stuttgart, 1983.

Kaiser, Jakob: Wir haben Brücke zu sein. Reden, Äußerungen und Aufsätze zur Deutschlandpolitik. Köln, 1988.

Kardorff, Ursula von: Berliner Aufzeichnungen. Aus den Jahren 1942 bis 1945. München, 1962.

Kautsky, Karl; Montgelas, Max; Schücking, Walter (Hg.) Die deutschen Dokumente zum Kriegsausbruch 1914. Berlin, 1922.

Kellermann, Hermann (Hg.) Der Krieg der Geister. Eine Auslese deutscher und ausländischer Stimmen zum Weltkrieg 1914. Weimar, 1915.

Kempowski, Walter: Das Echolot. Barbarossa ‘41. Ein kollektives Tagebuch. München, 2002.

Kindt, Werner (Hg.) Grundschriften der deutschen Jugendbewegung. Düsseldorf/Köln, 1963.

Klarsfeld, Serge: Vichy – Auschwitz. Die Zusammenarbeit der deutschen und französischen Behörden bei der «Endlösung der Judenfrage» in Frankreich. Nördlingen, 1989.

Klee, Ernst (Hg.) Dokumente zur «Euthanasie». Frankfurt a. M., 1985.

Klein, Peter (Hg.) Die Einsatzgruppen in der besetzten Sowjetunion 1941–42. Die Tätigkeits- und Lageberichte des Chefs der Sicherheitspolizei und des SD. Berlin, 1997.

Klemperer, Victor: Ich will Zeugnis ablegen bis zum letzten. Tagebücher 1933–1945. 8 Bde. Berlin, 1995.

Klemperer, Victor: So sitze ich denn zwischen allen Stühlen. Tagebücher 1945–1949, hg. v. Walter Nowojski und Christian Löser. 2 Bde. Berlin, 1999.

Klonovsky, Michael; Flocken, Jan von: Stalins Lager in Deutschland 1945–1950. Dokumentation, Zeugenberichte. Berlin/Frankfurt a. M., 1991.

Könnemann, Erwin; Schulze, Gerhard (Hg.) Der Kapp-Lüttwitz-Ludendorff Putsch. Dokumente. München, 2002.

Kogon, Eugen (Hg.) Nationalsozialistische Massentötungen durch Giftgas. Eine Dokumentation. Frankfurt a. M., 1983.

Kohl, Helmut: «Ich wollte Deutschlands Einheit», Red.: Kai Diekmann. Berlin, 1996.

Kohl, Helmut: Berichte zur Lage 1989–1998. Der Kanzler und Parteivorsitzende im Bundesvorstand der CDU Deutschlands. Düsseldorf, 2012.

Kulka, Otto D.; Jäckel, Eberhard (Hg.) Die Juden in den geheimen Stimmungsberichten 1933–1945. Düsseldorf, 2004.

Lafontaine, Oskar: Das Herz schlägt links. München, 1999.

Levi, Primo: Ist das ein Mensch? Erinnerungen an Auschwitz. Frankfurt a. M., 1979.

Lipgens, Walter; Loth, Wilfried (Hg.) Documents on the History of European Integration. 4 Bde. Berlin/N. Y., 1985–1991.

Longerich, Peter (Hg.) Die Ermordung der europäischen Juden. Eine umfassende Dokumentation des Holocaust 1941–1945. München/Zürich, 1989.

Madajczyk, Czeslaw (Hg.) Vom Generalplan Ost zum Generalsiedlungsplan. Dokumente. München, 1994.

Ludendorff, Erich (Hg.) Urkunden der Obersten Heeresleitung über ihre Tätigkeit 1916–18. Berlin, 1920.

Mann, Thomas: Tagebücher 1918–1921, hg. v. Peter de Mendelssohn. Frankfurt a. M., 1979.

Mason, Timothy W. (Hg.) Arbeiterklasse und Volksgemeinschaft. Dokumente und Materialien zur deutschen Arbeiterpolitik 1936–1939. Opladen, 1975.

Materialien der Enquete-Kommission «Aufarbeitung der Geschichte und Folgen der SED-Diktatur in Deutschland», 12. WP. Baden-Baden, 1995.

Materna, Ingo (Hg.) Berichte des Berliner Polizeipräsidenten zur Stimmung und Lage der Bevölkerung in Berlin 1914–1918. Weimar, 1987.

Meckel, Markus; Gutzeit, Martin: Opposition in der DDR. Zehn Jahre kirchliche Friedensarbeit kommentierte Quellentexte. Köln, 1994.

Meldungen aus dem Reich. Die geheimen Lageberichte des Sicherheitsdienstes der SS, 1938–1945. 17 Bde., hg. v. Heinz Boberach. Herrsching, 1984.

Menzel, Matthias: Die Stadt ohne Tod. Berliner Tagebuch 1943/45. Berlin, 1946.

Merritt, Anna J.; Merritt, Richard L. (Hg.) Public Opinion in Occupied Germany. The OMGUs Surveys 1945–1949. Urbana/Chicago/L., 1970.

Michaelis, Herbert; Schraepler, Ernst (Hg.) Ursachen und Folgen. Vom deutschen Zusammenbruch 1918 und 1945 bis zur staatlichen Neuordnung Deutschlands in der Gegenwart. Eine Urkunden- und Dokumentensammlung zur Zeitgeschichte. 26 Bde. Berlin, 1958–1979.

Michalka, Wolfgang; Niedhart, Gottfried (Hg.) Deutsche Geschichte 1918–1933. Dokumente zur Innen- und Außenpolitik. Frankfurt a. M., 1992.

Michalka, Wolfgang (Hg.) Das Dritte Reich. 2 Bde. München, 1985.

Moltke, Helmuth von: Erinnerungen, Briefe, Dokumente 1877–1916. Stuttgart, 1922.

Müller, Georg Alexander von: Der Kaiser. Aufzeichnungen des Chefs des Marinekabinetts über die Ära Wilhelms II. Göttingen, 1965.

Nevermann, Knut (Hg.) Der 2. Juni 1967. Studenten zwischen Notstand und Demokratie. Dokumente zu den Ereignissen anläßlich des Schah-Besuchs. Köln, 1967.

Noelle, Elisabeth; Neumann, Erich Peter (Hg.) Jahrbuch der öffentlichen Meinung. 1947–1955. Allensbach, 1956.

Noelle, Elisabeth; Neumann, Erich Peter (Hg.) Jahrbuch der öffentlichen Meinung 1968–1973. Allensbach, 1974.

Obenaus, Herbert; Obenaus, Sybille (Hg.) «Schreiben, wie es wirklich war». Die Aufzeichnungen Karl Dürkefäldens aus der Zeit des Nationalsozialismus. Hannover, 1985.

Oncken, Hermann: Nation und Geschichte. Reden und Aufsätze 1919–1935. Berlin, 1935.

Otto, Karl A. (Hg.) APO. Außerparlamentarische Opposition in Quellen und Dokumenten (1960–1970). Köln, 1989.

Pätzold, Kurt (Hg.) Verfolgung, Vertreibung, Vernichtung. Dokumente des faschistischen Antisemitismus 1933 bis 1942. Leipzig, 1983.

Protokolle der Volkskammer der Deutschen Demokratischen Republik, 1990, hg. v. Deutschen Bundestag. Berlin, 2000.

Przybylski, Peter: Tatort Politbüro. Die Akte Honecker. Berlin, 1991.

Rathenau, Walther: Briefe. 2 Bde. Dresden, 1926.

Rathgeb, Eberhard (Hg.) Die engagierte Nation. Deutsche Debatten 1945–2005. München, 2005.

Reich-Ranicki, Marcel: Mein Leben. Stuttgart, 1999.

Rhode, Gotthold; Wagner, Wolfgang: Quellen zur Entstehung der Oder-Neisse-Linie in den diplomatischen Verhandlungen während des Zweiten Weltkrieges. Stuttgart, 1956.

Ribbentrop, Joachim von; Ribbentrop, Annelies von: Zwischen London und Moskau. Erinnerungen und letzte Aufzeichnungen. Aus dem Nachlass. Leoni, 1961.

Richert, Dominik: Beste Gelegenheit zum Sterben. Meine Erlebnisse im Kriege 1914–1918. München, 1989.

Riezler, Kurt: Tagebücher, Aufsätze, Dokumente. Göttingen, 1972.

Rohr, Werner (Hg.) Die faschistische Okkupationspolitik in Polen 1939–1945. Köln, 1989.

Rosenberg, Alfred: Das politische Tagebuch Alfred Rosenbergs. Aus den Jahren 1934/35 und 1939/40, hg. v. Hans-Günther Seraphim. Göttingen, 1956.

Roth, Karl Heinz; Ebbinghaus, Angelika: Vorläufer des «Generalplans Ost». Eine Dokumentation über Theodor Schieders Polendenkschrift vom 7. Oktober 1939 // 1999. Zeitschrift für Sozialgeschichte des 20. und 21. Jahrhunderts 7/1 (1992). S. 62–94.

Schabowski, Günter: Der Absturz. Berlin, 1991.

Schirrmacher, Frank (Hg.) Die Walser-Bubis-Debatte. Eine Dokumentation. Frankfurt a. M., 1999.

Schmidt, Helmut: Menschen und Mächte. 2 Bde. Berlin, 1987–1990.

Shirer, William L.: Berliner Tagebuch. Aufzeichnungen 1934–1941, hg. v. Jürgen Schebera. Leipzig/Weimar, 1991.

Statistisches Bundesamt Wiesbaden (Hg.) Bevölkerung und Wirtschaft 1872–1972. Stuttgart/Mainz, 1972.

Stephan, Gerd-Rüdiger; Küchenmeister, Daniel (Hg.) «Vorwärts immer, rückwärts nimmer!». Interne Dokumente zum Zerfall von SED und DDR 1988/89. Berlin, 1994.

Stephan, Gerd-Rüdiger; Küchenmeister, Daniel (Hg.) Honecker – Gorbatschow. Vieraugengespräche. Berlin, 1993.

Stieff, Hellmuth: Briefe, hg. v. Horst Mühleisen. Berlin, 1991.

Stresemann, Gustav: Vermächtnis. Von Thoiry bis zum Ausklang. Bd. 3. Berlin, 1933.

Suckut, Siegfried (Hg.) Blockpolitik in der SBZ, DDR 1945–1949. Die Sitzungsprotokolle des Zentralen Einheitsfront-Ausschusses. Quellenedition. Köln, 1986.

Tagung des Politischen Beratenden Ausschusses der Teilnehmerstaaten des Warschauer Vertrages. Berlin, 1989.

Teltschik, Horst: 329 Tage. Innenansichten der Einigung. Berlin, 1991.

Texte zur Deutschlandpolitik, hg. v. Bundesministerium für Innerdeutsche Beziehungen. Bd. 10. Bonn, 1972.

Tirpitz, Alfred von: Erinnerungen. Leipzig, 1919.

Treue, Wilhelm (Hg.) Deutschland in der Weltwirtschaftskrise in Augenzeugenberichten. Düsseldorf, 1967.

Treue, Wilhelm: Hitlers Denkschrift zum Vierjahresplan 1936 // VfZ 3 (1955). S. 184–210.

Ulrich, Bernd; Ziemann, Benjamin (Hg.) Frontalltag im Ersten Weltkrieg. Wahn und Wirklichkeit. Quellen und Dokumente. Frankfurt a. M., 1994.

Verhandlungen des Deutschen Bundestages. Stenographische Berichte, Berlin, 1950 ff.

Verhandlungen des Reichstages. Stenographische Berichte, 1871–1939.

Vollnhals, Clemens (Hg.) Entnazifizierung. Politische Säuberung und Rehabilitierung in den vier Besatzungszonen 1945–1949. München, 1991.

Wagenbach, Klaus (Hg.) Vaterland, Muttersprache. Deutsche Schriftsteller und ihr Staat seit 1945. Berlin, 1979.

Weber, Hermann (Hg.) DDR. Dokumente zur Geschichte der Deutschen Demokratischen Republik 1945–1985. München, 1987.

Weizsäcker, Ernst von; Hill, Leonidas E.: Die Weizsäcker-Papiere 1933–1950. 2 Bde. Berlin/Frankfurt a. M./Wien, 1974–1982.

Wildt, Michael (Hg.) Die Judenpolitik des SD 1935 bis 1938. Eine Dokumentation. München, 1995.

Zentralstelle für Volkswohlfahrt (Hg.) Deutsche Reden in schwerer Zeit. Berlin, 1914.

Zweig, Stefan: Die Welt von gestern. Erinnerungen eines Europäers. Frankfurt a. M., 1947.

ЛИТЕРАТУРА

Abelshauser, Werner (Hg.) Die Weimarer Republik als Wohlfahrtsstaat. Stuttgart, 1987.

Abelshauser, Werner: Deutsche Wirtschaftsgeschichte seit 1945. München, 2004.

Abelshauser, Werner: Nach dem Wirtschaftswunder. Der Gewerkschafter, Politiker und Unternehmer Hans Matthöfer. Berlin/Bonn, 2009.

Abelshauser, Werner: Wirtschaftsgeschichte der Bundesrepublik Deutschland 1945–1980. Frankfurt a. M., 1983.

Ackermann, Volker: Der «echte» Flüchtling. Deutsche Vertriebene und Flüchtlinge aus der DDR 1945–1961. Osnabrück, 1995.

Adam, Uwe Dietrich: Judenpolitik im Dritten Reich. Düsseldorf, 1972.

Adamheit, Ulrich: Jetzt wird die deutsche Wirtschaft von ihrer Geschichte eingeholt. Die Diskussion um die Entschädigung ehemaliger Zwangsarbeiter am Ende des 20. Jahrhunderts. Berlin, 2004.

Afflerbach, Holger: Der Dreibund. Wien/Köln/Weimar, 2002.

Afflerbach, Holger: Falkenhayn. München, 1994.

Afflerbach, Holger: Mit wehender Fahne untergehen. Kapitulationsverweigerungen in der deutschen Marine // VfZ 49/4 (2001). S. 595–612.

Agde, Günter: Kahlschlag. Das 11. Plenum des ZK der SED 1965. Berlin, 1991.

Albrecht, Clemens; Behrmann, Günter C; Bock, Michael: Die intellektuelle Gründung der Bundesrepublik. Eine Wirkungsgeschichte der Frankfurter Schule. Frankfurt a. M./N. Y., 1999.

Albrecht, Willy (Hg.) Die SPD unter Kurt Schumacher und Erich Ollenhauer 1946 bis 1963. Sitzungsprotokolle der Spitzengremien. Bd. 1. Berlin/Bonn, 2000.

Aldcroft, Derek Howard: Die zwanziger Jahre. München, 1978.

Allen, Michael Thad: The Business of Genocide. The SS, Slave Labor, and the Concentration Camps. Chapel Hill/L., 2002.

Allerbeck, Klaus R.; Hoag, Wendy: Jugend ohne Zukunft? Einstellungen, Umwelt, Lebensperspektiven. München/Zürich, 1986.

Aly, Götz (Hg.) Aktion T4 1939–1945. Die «Euthanasie»-Zentrale in der Tiergartenstraße 4. Berlin, 1987.

Aly, Götz (Hg.) Volkes Stimme. Skepsis und Führervertrauen im Nationalsozialismus. Bonn, 2006.

Aly, Götz: «Endlösung». Völkerverschiebung und der Mord an den europäischen Juden. Frankfurt a. M., 1995.

Aly, Götz: Die Belasteten. «Euthanasie» 1939–1945. Eine Gesellschaftsgeschichte. Frankfurt a. M., 2013.

Aly, Götz: Hitlers Volksstaat. Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus. Frankfurt a. M., 2005.

Aly, Götz: Warum die Deutschen? Warum die Juden? Gleichheit, Neid und Rassenhass 1800–1933. Frankfurt a. M., 2011.

Aly, Götz; Heim, Susanne: Vordenker der Vernichtung. Hamburg, 1991.

Aly, Götz; Roth, Karl Heinz: Die restlose Erfassung. Volkszählen, Identifizieren, Aussondern im Nationalsozialismus. Frankfurt a. M., 2000.

Amirpur, Katajun; Witzke, Reinhard: Schauplatz Iran. Ein Report. Freiburg i. Br., 2004.

Andersen, Arne: Der Traum vom guten Leben. Alltags und Konsumgeschichte vom Wirtschaftswunder bis heute. Frankfurt a. M./N. Y., 1997.

Anderson, Benedict R.: Imagined communities. Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. L., 1986.

Anderson, Perry: Zum Ende der Geschichte. Berlin, 1992.

Anderson, Terry H.: The Movement and the Sixties. N. Y./Oxford, 1995.

Andrieu, Claire; Goschler, Constantin; Ther, Philipp (Hg.) Raub und Restitution. «Arisierung» und Rückerstattung des jüdischen Eigentums in Europa. Frankfurt a. M., 2003.

Angress, Werner T.: Die Kampfzeit der KPD 1921–1923. Düsseldorf, 1973.

Anthony, Gene: Sommer der Liebe. Haight Ashbury in seiner großen Zeit. Löhrbach, 1980.

Anz, Thomas; Stark, Michael (Hg.) Die Modernität des Expressionismus. Stuttgart/Weimar, 1994.

Anz, Thomas; Vogl, Joseph (Hg.) Die Dichter und der Krieg. München/Wien, 1982.

Arad, Yitzhak: Belzec, Sobibor, Treblinka: the Operation Reinhard Death Camps. Bloomington, 1987.

Arendes, Cord (Hg.) Terror nach Innen. Verbrechen am Ende des Zweiten Weltkrieges. Göttingen, 2006.

Arnoid, Klaus Jochen: Die Eroberung und Behandlung der Stadt Kiew durch die Wehrmacht im September 1941. Zur Radikalisierung der Besatzungspolitik // MGM 58 (1999). S. 23–66.

Arnoldi, Jakob: Alles Geld verdampft. Finanzkrise in der Weltrisikogesellschaft. Frankfurt a. M., 2009.

Atzert, Thomas (Hg.) Küss den Boden der Freiheit. Texte der Neuen Linken. Berlin/Amsterdam, 1992.

Aubin, Hermann; Zorn, Wolfgang (Hg.) Handbuch der deutschen Wirtschafts- und Sozialgeschichte. 2 Bde. Stuttgart, 1976.

Aulenbacher, Brigitte (Hg.) Transformationen im Geschlechterverhältnis. Beiträge zur industriellen und gesellschaftlichen Entwicklung. Frankfurt a. M./N. Y., 1993.

Aust, Stefan: Der Baader-Meinhof-Komplex. Hamburg, 1985.

Aust, Stefan; Schnibben, Cordt (Hg.) 11 September 2001. Geschichte eines Terrorangriffs. München, 2003.

Aust, Stefan; Burgdorff, Stephan (Hg.) Die Flucht. Über die Vertreibung der Deutschen aus dem Osten. Stuttgart/München, 2002.

Axen, Hermann: Ich war ein Diener der Partei. Autobiographische Gespräche mit Harald Neubert. Berlin, 1996.

Ayaß, Wolfgang: «Asoziale» im Nationalsozialismus. Stuttgart, 1995.

Baacke, Dieter: Beat – die sprachlose Opposition. München, 1970.

Baberowski, Jörg: Criticism as Crisis, or Why the Soviet Union Still Collapsed // Journal of Modern European History. 9 (2011). P. 148–166.

Bachmann, Ursula: Reichskasse und öffentlicher Kredit in der Weimarer Republik 1924–1932. Frankfurt a. M. u. a., 1996.

Backes, Uwe u.a: Reichstagsbrand. Aufklärung einer historischen Legende. München/Zürich, 1986.

Bade, Klaus J.: Ausländer – Aussiedler – Asyl. Eine Bestandsaufnahme. München, 1994.

Bade, Klaus J.: Europa in Bewegung. Migration vom späten 18. Jahrhundert bis zur Gegenwart. München, 2000.

Bade, Klaus J.: Vom Auswanderungsland zum Einwanderungsland? Berlin, 1983.

Bade, Klaus J.; Münz, Rainer; Bommes, Michael (Hg.) Migrationsreport 2000. Fakten, Analysen, Perspektiven. Bonn, 2000.

Bahr, Egon: Sicherheit für und vor Deutschland. Vom Wandel durch Annäherung zur Europäischen Sicherheitsgemeinschaft. München/Wien, 1991.

Bahr, Egon: Was wird aus den Deutschen? Fragen und Antworten. Reinbek bei Hamburg, 1982.

Bahr, Johannes; Banken, Ralf (Hg.) Wirtschaftssteuerung durch Recht im Nationalsozialismus. Studien zur Entwicklung des Wirtschaftsrechts im Interventionsstaat des «Dritten Reichs». Frankfurt a. M., 2006.

Bahrmann, Hannes; Links, Christoph (Hg.) Am Ziel vorbei. Die deutsche Einheit eine Zwischenbilanz. Berlin, 2005.

Bahro, Rudolf: Die Alternative. Zur Kritik des real existierenden Sozialismus. Köln, 1977.

Baier, Lothar u. a.: «Ich will reden von der Angst meines Herzens». Autorinnen und Autoren zum Golfkrieg. Frankfurt a. M., 1991.

Bajohr, Frank; Pohl, Dieter: Der Holocaust als offenes Geheimnis. Die Deutschen, die NS-Führung und die Alliierten. München, 2006.

Bajohr, Frank: «Arisierung» in Hamburg. Die Verdrängung der jüdischen Unternehmer 1933–1945. Hamburg, 1997.

Bajohr, Frank: Parvenüs und Profiteure. Korruption in der NS-Zeit. Frankfurt a. M., 2001.

Bajohr, Frank: Verfolgung aus gesellschaftsgeschichtlicher Perspektive. Die wirtschaftliche Existenzvernichtung der Juden und die deutsche Gesellschaft // GG 26 (2000). S. 629–652.

Bajohr, Frank; Johe, Werner; Lohalm, Uwe (Hg.) Zivilisation und Barbarei. Die widersprüchlichen Potenziale der Moderne. Hamburg, 1991.

Bajohr, Frank; Strupp, Christoph: Fremde Blicke auf das «Dritte Reich». Berichte ausländischer Diplomaten über Herrschaft und Gesellschaft in Deutschland 1933–1945. Göttingen, 2011.

Bajohr, Frank; Szodrzynski, Joachim (Hg.) Hamburg in der NS-Zeit. Ergebnisse neuerer Forschungen. Hamburg, 1995.

Bajohr, Frank; Wildt, Michael (Hg.) Volksgemeinschaft. Neue Forschungen zur Gesellschaft des Nationalsozialismus. Frankfurt a. M., 2009.

Balcar, Jaromir: Politik auf dem Land. Studien zur bayerischen Provinz 1945 bis 1972. München, 2004.

Bald, Detlef: Die Atombewaffnung der Bundeswehr. Militär, Öffentlichkeit und Politik in der Ära Adenauer. Bremen, 1994.

Bald, Detlef: Die Bundeswehr. Eine kritische Geschichte 1955–2005. München, 2005.

Balderston, Theo: The Origins and Course of the German Economic Crisis November 1923 to May 1932. Berlin, 1993.

Balsen, Werner; Rössel, Karl: Hoch die internationale Solidarität. Zur Geschichte der Dritte-Welt-Bewegung in der Bundesrepublik. Köln, 1986.

Bankier, David: Die öffentliche Meinung im Hitler-Staat. Die «Endlösung» und die Deutschen, eine Berichtigung. Berlin, 1995.

Baranowski, Shelley: Strength Through Joy. Consumerism and Mass Tourism in the Third Reich. Cambridge, 2004.

Barkai, Avraham: Vom Boykott zur «Entjudung». Der wirtschaftliche Existenzkampf der Juden im Dritten Reich 1933–1943. Frankfurt a. M., 1988.

Barkai, Avraham; Mendes-Flor, Paul; Lowenstein, Steven M.: Deutsch-jüdische Geschichte in der Neuzeit. Aufbruch und Zerstörung 1918–1945. Bd. 4. München, 1997.

Barker, Ernest: Why We Are at War. Oxford, 1914.

Bartels, Daghild: «Design-Mythos» // Kursbuch 106 (Dez. 1991). S. 1–8.

Bartov, Omer: Hitlers Wehrmacht. Soldaten, Fanatismus und die Brutalisierung des Krieges. Reinbek bei Hamburg, 1995.

Barwig, Klaus (Hg.) Entschädigung für NS-Zwangsarbeit. Rechtliche, historische und politische Aspekte. Baden-Baden, 1998.

Barzilai, Gad; Klieman, Aharon; Shidlo, Gil (Ed.) The Gulf Crisis and Its Global Aftermath. L., 1993.

Bauer, Fritz u. a. (Hg.) Sexualität und Verbrechen. Frankfurt a. M., 1963.

Bauer, Fritz: Schuld und Sühne in der Bundesrepublik. München, 1967.

Bauer, Georg: Jugend klagt an // Das Freie Wort 3/19 (1913).

Baumann, Michael: Wie alles anfing. München, 1975.

Baumeister, Martin; Schüler-Springorum, Stefanie: «If you tolerate this…»; the Spanish Civil War in the Age of Total War. Frankfurt a. M./N. Y., 2008.

Baumgart, Winfried: Deutsche Ostpolitik 1918. Von Brest-Litowsk bis zum Ende des Ersten Weltkrieges. München/Wien, 1966.

Bavaj, Riccardo: Von links gegen Weimar. Linkes antiparlamentarisches Denken in der Weimarer Republik. Berlin/Bonn, 2005.

Becher, Johannes R.: Gesammelte Werke, hg. v. Johannes-R.-Becher-Archiv der Deutschen Akademie der Künste zu Berlin. Berlin/Weimar, 1966–1981.

Beck, Earl R.: Under the Bombs. The German Home Front. Lexington, 1986.

Beck, Hanno; Wienert, Helmut: Anatomie der Weltwirtschaftskrise. Ursachen und Schuldige // APuZ 20/2009. S. 7–12.

Beck, Ulrich: Risikogesellschaft. Auf dem Weg in eine andere Moderne. Frankfurt a. M., 2007.

Becker, Frank (Hg.) Mythos USA. Frankfurt a. M./N. Y., 2006.

Becker, Frank: Amerikanismus in Weimar. Sportsymbole und politische Kultur 1918–1933. Wiesbaden, 1993.

Becker, Frank: Den Sport gestalten. Carl Diems Leben (1882–1962). Weimarer Republik. Bd. 2. Duisburg, 2011.

Becker, Jean-Jacques: Histoire politique de la France depuis 1945. P., 2008.

Becker, Josef; Becker, Ruth (Hg.) Hitlers Machtergreifung 1933. Vom Machtantritt Hitlers 30. Januar 1933 bis zur Besiegelung des Einparteienstaates 14. Juli 1933. München, 1983.

Becker, Peter Emil: Sozialdarwinismus, Rassismus, Antisemitismus und völkischer Gedanke. Stuttgart/N. Y., 1990.

Bell, Daniel: The Coming of Post-Industrial Society: a Venture in Social Forecasting. N. Y., 1973.

Bell, Daniel: The End of Ideology. On the Exhaustion of Political Ideas in the Fifties. N. Y., 1960.

Beltran, Alain; Frank, Robert; Rousso, Henry (Ed.) La vie des entreprises sous l’Occupation. Une enquête à l’échelle locale. P., 1994.

Ben-David, Joseph: The Scientist’s Role in Society: a Comparative Study. Englewood Cliffs, 1971.

Bender, Peter: Episode oder Epoche? Zur Geschichte des geteilten Deutschland. München, 1996.

Bender, Peter: Neue Ostpolitik. Vom Mauerbau zum Moskauer Vertrag. München, 1986.

Benn, Gottfried: Gesammelte Werke in acht Bänden, hg. v. Dieter Wellershoff. München, 1975.

Benz, Ute (Hg.) Sozialisation und Traumatisierung. Kinder in der Zeit des Nationalsozialismus. Frankfurt a. M., 1992.

Benz, Wolfgang (Hg.) Deutschland unter alliierter Besatzung 1945–1949. Berlin, 1999.

Benz, Wolfgang (Hg.) Dimension des Völkermords. Die Zahl der jüdischen Opfer des Nationalsozialismus. München, 1996.

Benz, Wolfgang u. a. (Hg.) Instrumentarium der Macht. Berlin, 2003.

Benz, Wolfgang: Potsdam 1945. Besatzungsherrschaft und Neuaufbau im Vier-Zonen-Deutschland. München, 1986.

Benz, Wolfgang; Bergmann, Werner (Hg.) Vorurteil und Völkermord. Freiburg i. Br./Basel/Wien, 1997.

Benz, Wolfgang; Distel, Barbara (Hg.) Herrschaft und Gewalt. Frühe Konzentrationslager 1933–1939. Berlin, 2002.

Benz, Wolfgang; Houwink ten Cate, Johannes; Otto, Gerhard (Hg.) Anpassung – Kollaboration – Widerstand. Kollektive Reaktionen auf die Okkupation. Berlin, 1996.

Berg, Christa (Hg.) Handbuch der deutschen Bildungsgeschichte. Von der Reichsgründung bis zum Ende des Ersten Weltkriegs 1870–1918. Bd. 4. München, 1991.

Berg, Nicolas: Der Holocaust und die westdeutschen Historiker. Erforschung und Erinnerung. Göttingen, 2004.

Berger, Helge; Ritsehl, Albrecht: Die Rekonstruktion der Arbeitsteilung in Europa. Eine neue Sicht des Marshallplans in Deutschland // VfZ 45 (1995). S. 473–519.

Berghahn, Volker R.: Der Erste Weltkrieg. München, 2003.

Berghahn, Volker R.; Deist, Wilhelm: Rüstung im Zeichen der wilhelminischen Weltpolitik. Düsseldorf, 1988.

Berghahn, Volker R.; Vitols, Sigurt (Hg.) Gibt es einen deutschen Kapitalismus? Tradition und globale Perspektiven der sozialen Marktwirtschaft. Frankfurt a. M./N. Y., 2006.

Bergmann, Klaus: Agrarromantik und Großstadtfeindschaft. Meisenheim am Glan, 1970.

Bergmann, Nicole: Volkszählung und Datenschutz. Proteste zur Volkszählung 1983 und 1987 in der Bundesrepublik Deutschland. Hamburg, 2009.

Bergmann, Uwe u.a: Rebellion der Studenten oder Die neue Opposition. Eine Analyse. Reinbek bei Hamburg, 1968.

Bergmann, Werner: Geschichte des Antisemitismus. München, 2004.

Bergmann, Werner; Erb, Rainer (Hg.) Antisemitismus in der politischen Kultur nach 1945. Opladen, 1990.

Berliner Geschichtswerkstatt: Projekt Spurensicherung. Alltag und Widerstand im Berlin der 30er Jahre. Berlin, 1983.

Bernecker, Walther L.: Geschichte Spaniens im 20. Jahrhundert. München, 2010.

Bernhardi, Friedrich von: Deutschland und der nächste Krieg. Stuttgart/Berlin, 1912.

Berstein, Serge; Rémond, René; Sirinelli, Jean-François (Ed.) Les années Giscard. Institutions et pratiques politiques (1974–1978). P., 2003.

Bertram, Hans (Hg.) Die Familie in Westdeutschland. Stabilität und Wandel familialer Lebensformen. Opladen, 1991.

Bessel, Richard: Germany 1945. L./N. Y., 2009.

Bessel, Richard; Schumann, Dirk (Ed.) Life After Death. Approaches to a Cultural and Social History of Europe During the 1940s and 1950s. Washington, D. C., 2003.

Beßlich, Barbara: Wege in den «Kulturkrieg». Darmstadt, 2000.

Best, Werner: Die Geheime Staatspolizei // Deutsches Recht 6 (1936). S. 125–128.

Best, Werner: Nochmals: Völkische Großraumordnung statt: «Völkerrechtliche» Großraumordnung // Deutsches Recht 11 (1941). S. 1533 f.

Best, Werner: Rechtsbegriff und «Völkerrecht» // Deutsches Recht 9 (1939). S. 1345–1348.

Best, Wilhelm: Unter französischer Herrschaft in Mainz // Volk und Scholle 9 (1931). S. 88–94, 162–167.

Beyme, Klaus von; Berger, Hans (Hg.) Neue Städte aus Ruinen. Deutscher Städtebau der Nachkriegszeit. München, 1992.

Bienert, Michael: Die eingebildete Metropole. Berlin im Feuilleton der Weimarer Republik. Stuttgart, 1992.

Bierling, Stephan G.: Die Außenpolitik der Bundesrepublik Deutschland. Normen, Akteure, Entscheidungen. München/Wien, 2005.

Biermann, Wolf: «Die hab’ ich satt!» // Ders., Chausseestraße 131. Berlin, 1969.

Biermann, Wolf: Die Drahtharfe. Balladen, Gedichte, Lieder. Berlin, 1965.

Bierwirth, Waltraud (Hg.) Schmelzpunkte Stahl. Krise und Widerstand im Revier. Essen, 1988.

Biess, Frank; Moeller, Robert G. (Ed.) Histories of the Aftermath. The Legacies of the Second World War in Europe. N. Y./Oxford, 2010.

Bittner, Thomas: Das westeuropäische Wirtschaftswachstum nach dem Zweiten Weltkrieg. Eine Analyse unter besonderer Berücksichtigung der Planification und der sozialen Marktwirtschaft. Münster u. a., 2001.

Blackbourn, David; Evans, Richard J. (Ed.) The German Bourgeoisie. Essays on the Social History of the German Middle Class From the Late Eighteenth to the Early Twentieth Century. L./N. Y., 1993.

Blaich, Fritz: Der Schwarze Freitag. Inflation und Wirtschaftskrise. München, 1990.

Blaschke, Olaf (Hg.) Konfessionen im Konflikt. Deutschland zwischen 1800 und 1970: Ein zweites konfessionelles Zeitalter. Göttingen, 2002.

Blasius, Dirk: Ehescheidung in Deutschland 1794–1945. Göttingen, 1987.

Blasius, Dirk: Ehescheidung in Deutschland im 19. und 20. Jahrhundert. Frankfurt a. M., 1992.

Blasius, Jörg; Dangschat, Jens S. (Hg.) Gentrification. Die Aufwertung innenstadtnaher Wohnviertel. Frankfurt a. M./N. Y., 1990.

Blatman, Daniyel: Die Todesmärsche 1944–45: das letzte Kapitel des nationalsozialistischen Massenmords. Reinbek bei Hamburg, 2011.

Bloch, Ernst: Das Prinzip Hoffnung, Grundrisse einer besseren Welt. Bd. 2. Frankfurt a. M., 1959.

Boberg, Jochen; Fichter, Tilman; Gillen, Eckhart (Hg.) Die Metropole. München, 1986.

Bock, Gisela: Frauen in der europäischen Geschichte. Vom Mittelalter bis zur Gegenwart. München, 2000.

Bock, Gisela: Rassenpolitik, Medizin und Massenmord im Nationalsozialismus // AfS 30 (1990). S. 423–453.

Bock, Gisela: Zwangssterilisation im Nationalsozialismus. Studien zur Rassenpolitik und Frauenpolitik. Opladen, 1986.

Böckenförde, Ernst-Wolfgang: Die Organisationsgewalt im Bereich der Regierung. Eine Untersuchung zum Staatsrecht der Bundesrepublik Deutschland. Berlin, 1964.

Boebel, Chaja; Wentzel, Lothar (Hg.) Streiken gegen den Krieg. Die Bedeutung der Massenstreiks in der Metallindustrie vom Januar 1918. Hamburg, 2008.

Boeckh, Katrin: Von den Balkankriegen zum Ersten Weltkrieg. Kleinstaatenpolitik und ethnischen Selbstbestimmung auf dem Balkan. München, 1996.

Boelcke, Willi A.: Der Schwarzmarkt 1945–1948. Vom Überleben nach dem Kriege. Braunschweig, 1986.

Boelcke, Willi A.: Die Kosten von Hitlers Krieg. Kriegsfinanzierung und finanzielles Kriegserbe in Deutschland 1933–1948. Paderborn u. a., 1985.

Böhler, Jochen: Auftakt zum Vernichtungskrieg. Die Wehrmacht in Polen 1939. Frankfurt a. M., 2006.

Böhme, Helmut; Kallenberg, Fritz (Hg.) Deutschland und der Erste Weltkrieg. Ringvorlesung an der Technischen Hochschule Darmstadt im Wintersemester 1984/85. Eine Dokumentation. Darmstadt, 1987.

Boll, Heinrich u. a. (Hg.) Verantwortlich für Polen? Reinbek bei Hamburg, 1982.

Bollenbeck, Georg: Eine Geschichte der Kulturkritik. München, 2007.

Bollenbeck, Georg: Tradition, Avantgarde, Reaktion. Frankfurt a. M., 1999.

Bölling, Klaus: Die fernen Nachbarn. Erfahrungen in der DDR. Hamburg, 1983.

Bölsche, Jochen (Hg.) Waterkantgate. Die Kieler Affäre. Göttingen, 1987.

Bolz, Norbert: Auszug aus der entzauberten Welt. Philosophischer Extremismus zwischen den Weltkriegen. München, 1989.

Börner, Hermann: Stadtentwicklung in Dortmund seit 1945. Von der Industrie- zur Dienstleistungs- und Wissenschaftsstadt. Dortmund, 2010.

Bonwetsch, Bernd: Vom Hitler-Stalin-Pakt zum «Unternehmen Barbarossa». Die deutsch-russischen Beziehungen von 1939–1941 in der Kontroverse // Osteuropa 41 (1991). S. 562–579.

Borggräfe, Henning: Entschädigung als Selbstaussöhnung. Die deutsche Auseinandersetzung um NS-Zwangsarbeit, 1979–2005. Göttingen, 2014.

Borodziej, Wlodzimierz: Der Warschauer Aufstand 1944. Frankfurt a. M., 2001.

Borodziej, Wlodzimierz: Geschichte Polens im 20. Jahrhundert. München, 2010.

Borscheid, Peter: Der Tempo-Virus. Eine Kulturgeschichte der Beschleunigung. Frankfurt a. M., 2004.

Borscheid, Peter; Teuteberg, Hans (Hg.) Ehe, Liebe, Tod. Zum Wandel der Familie, der Geschlechts- und Generationsbeziehungen in der Neuzeit. Münster, 1983.

Borsdorf, Ulrich; Niethammer, Lutz (Hg.) Zwischen Befreiung und Besatzung. Analysen des US-Geheimdienstes über Positionen und Strukturen deutscher Politik 1945. Wuppertal, 1976.

Bosch, Frank: Die Adenauer-CDU. Gründung, Aufstieg und Krise einer Erfolgspartei 1945–1969. Stuttgart/München, 2001.

Bosch, Frank: Macht und Machtverlust. Die Geschichte der CDU. Stuttgart/München, 2002.

Boskin, Michael J.: Reagan and the Economy. The Successes, Failures and Unfinished Agenda. San Francisco, 1987.

Bracher, Karl Dietrich: Die deutsche Diktatur. Entstehung, Struktur, Folgen des Nationalsozialismus. Berlin, 1997.

Bracher, Karl Dietrich; Funke, Manfred; Jacobsen, Hans-Adolf (Hg.) Deutschland 1933–1945. Neue Studien zur nationalsozialistischen Herrschaft, Düsseldorf, 1992.

Bracher, Karl Dietrich; Jäger, Wolfgang; Link, Werner (Hg.) Republik im Wandel 1969–1974. Die Ära Brandt. Bd. 1. Stuttgart, 1986.

Brackmann, Michael: Vom totalen Krieg zum Wirtschaftswunder. Die Vorgeschichte der westdeutschen Währungsreform 1948. Essen, 1993.

Bradbury, Malcolm (Ed.) Modernism. Harmondsworth, 1976.

Brady, Robert A.: The Rationalization Movement in German Industry. Berkeley, 1933.

Braham, Randolph L.: The Politics of Genocide. The Holocaust in Hungary. 2 vols. N. Y., 1981.

Brandt, Leo: Die zweite industrielle Revolution. Bonn, 1956.

Brandt, Willy: Verbrecher und andere Deutsche. Ein Bericht aus Deutschland 1946. Bonn, 2007.

Braunthal, Gerard: Politische Loyalität und Öffentlicher Dienst. Der «Radikalenerlass» von 1972 und die Folgen. Marburg, 1992.

Brechtken, Magnus: «Madagaskar für die Juden». Antisemitische Idee und politische Praxis 1885–1945. München, 1997.

Bremen, Christian: Die Eisenhower-Administration und die zweite Berlin-Krise 1958–1961. Berlin/N. Y., 1998.

Bremer Ausschuss für Wirtschaftsforschung: Am Abend der Demontage. Sechs Jahre Reparationspolitik. Bremen, 1951.

Breislein, Erwin: Die Weltjugend und der Dogmatismus. Geschichte und Problematik der Weltjugendfestspiele // APuZ 22/1973. S. 1–31.

Breuer, Stefan: Anatomie der konservativen Revolution. Darmstadt, 1995.

Breuer, Stefan: Ästhetischer Fundamentalismus. Darmstadt, 1995.

Breuer, Stefan: Die Völkischen in Deutschland. Kaiserreich und Weimarer Republik. Darmstadt, 2008.

Breuer, Stefan: Grundpositionen der deutschen Rechten 1871–1945. Tübingen, 1999.

Breuilly, John: Nationalismus und moderner Staat. Deutschland und Europa. Köln, 1999.

Bridgwater, Patrick: The German Poets of the First World War. L./Sydney, 1985.

Brinkmann, Jens: Ludwig Klages Lebensphilosophie seit der Jahrhundertwende. Magister-Schrift. Freiburg i. Br., 2003.

Brochhagen, Ulrich: Nach Nürnberg. Vergangenheitsbewältigung und Westintegration in der Ära Adenauer. Hamburg, 1994.

Broszat, Martin (Hg.) Zäsuren nach 1945. Essays zur Periodisierung der deutschen Nachkriegsgeschichte. München, 1990.

Broszat, Martin: Der Staat Hitlers. Grundlegung und Entwicklung seiner inneren Verfassung. München, 1969.

Broszat, Martin: Die Machtergreifung. Der Aufstieg der NSDAP und die Zerstörung der Weimarer Republik. München, 1974.

Broszat, Martin: Nationalsozialistische Polenpolitik 1939–1945. Stuttgart, 1961.

Broszat, Martin; Friedländer, Saul: Um die «Historisierung des Nationalsozialismus». Ein Briefwechsel // VfZ 36 (1988). S. 339–372.

Brown, Archie: Der Gorbatschow-Faktor. Wandel einer Weltmacht. Frankfurt a. M./Leipzig, 2000.

Browning, Christopher R.: Die Entfesselung der «Endlösung». Nationalsozialistische Judenpolitik 1939–1942. München, 2003.

Browning, Christopher R.: Fateful Months. Essays on the Emergence of the Final Solution. N. Y., 1992.

Browning, Christopher R.: Judenmord. NS-Politik, Zwangsarbeit und das Verhalten der Täter. Frankfurt a. M., 2001.

Bruckner, Pascal: Das Schluchzen des weißen Mannes. Europa und die Dritte Welt. Eine Polemik. Berlin, 1984.

Brüggemeier, Franz-Josef: Geschichte Großbritanniens im 20. Jahrhundert. München, 2010.

Brüggemeier, Franz-Josef: Leben vor Ort. Ruhrbergleute und Ruhrbergbau 1889–1919. München, 1983.

Brüggemeier, Franz-Josef: Tschernobyl, 26 April 1986, die ökologische Herausforderung. München, 1998.

Brüll, Christoph (Hg.) ZOOM 1920–2010. Nachbarschaften neun Jahrzehnte nach Versailles. Eupen, 2012.

Brunn, Gerhard (Hg.) Neoliberalismus. Die Entstehung des Maastrichter Vertrages und die Auswirkungen der Währungsunion auf Nordrhein-Westfalen. Baden-Baden, 1999.

Brunn, Gerhard: Die Europäische Einigung. Von 1945 bis heute. Stuttgart, 2009.

Buchhaas-Birkholz, Dorothee: Gesetzgebung im Wiederaufbau. Schulgesetz in Nordrhein-Westfalen und Betriebsverfassungsgesetz. Eine vergleichende Untersuchung zum Einfluß von Parteien, Kirchen und Verbänden in Land und Bund 1945–1952. Düsseldorf, 1985.

Buchheim, Christoph (Ed.) German Industry in the Nazi Period. Stuttgart, 2008.

Buchheim, Christoph (Hg.) Wirtschaftliche Folgelasten des Krieges in der SBZ/DDR. Baden-Baden, 1995.

Buchheim, Christoph: Der Mythos vom Wohlleben. Der Lebensstandard der deutschen Zivilbevölkerung im Zweiten Weltkrieg // VfZ 58/3 (2010). S. 299–328.

Buchheim, Christoph: Die besetzten Länder im Dienste der deutschen Kriegswirtschaft während des Zweiten Weltkriegs // VfZ 34 (1986). S. 117–145.

Buchheim, Christoph: Die Währungsreform 1948 in Westdeutschland // VfZ 36 (1988). S. 189–231.

Buchheim, Christoph: Die Wiedereingliederung Westdeutschlands in die Weltwirtschaft 1945–1958. München, 1990.

Buchheim, Christoph: Kriegsfolgen und Wirtschaftswachstum in der SBZ/DDR // GG 25 (1999). S. 515–529.

Buchheim, Hans u. a.: Anatomie des SS-Staates. 2 Bde. Ölten/Freiburg i. Br., 1965.

Buchna, Kristian: Nationale Sammlung an Rhein und Ruhr. Friedrich Middelhauve und die nordrhein-westfälische FDP 1945–1953. München, 2010.

Buchstab, Günter; Gotto, Klaus (Hg.) Die Gründung der Union. Traditionen, Entstehung und Repräsentanten. München, 1981.

Budde, Gunilla (Hg.) Frauen arbeiten. Weibliche Erwerbstätigkeit in Ost- und Westdeutschland nach 1945. Göttingen, 1997.

Bührer, Werner: Westdeutschland in der OEEC. Eingliederung, Krise, Bewährung. München, 1997.

Bundesministerium des Inneren (Hg.) Analysen zum Terrorismus. 4 Bde. Opladen, 1981–1984.

Bundesministerium für Verteidigung: Schicksalsfragen der Gegenwart. Handbuch politisch-historischer Bildung. Bd. 1. Tübingen, 1957.

Burleigh, Michael: Germany Turns Eastwards: a Study of Ostforschung in the Third Reich. Cambridge, 1988.

Busch, Tim: Die deutsche Strafrechtsreform. Ein Rückblick auf die sechs Reformen des deutschen Strafrechts (1969–1998). Baden-Baden, 2005.

Buscher, Frank M.: The U. S. War Crimes Trial Program in Germany 1946–1955. N. Y., 1989.

Büscher, Wolfgang; Wensierski, Peter; Wolscher, Klaus (Hg.) Friedensbewegung in der DDR. Texte 1978–1982. Hattingen, 1982.

Buske, Sybille: Fräulein Mutter und ihr Bastard. Eine Geschichte der Unehelichkeit in Deutschland 1900 bis 1970. Göttingen, 2004.

Butterwegge, Christoph (Hg.) Neoliberalismus. Analysen und Alternativen. Wiesbaden, 2008.

Büttner, Ursula: Weimar. Die überforderte Republik 1918–1933. Stuttgart, 2008.

Büttner, Ursula; Jochmann, Werner (Hg.) Die Deutschen und die Judenverfolgung im Dritten Reich. Hamburg, 1992.

Calic, Marie-Janine: Geschichte Jugoslawiens im 20. Jahrhundert. München, 2010.

Calic, Marie-Janine: Krieg und Frieden in Bosnien-Hercegovina. Ursachen, Konfliktstrukturen, internationale Lösungsversuche. Frankfurt a. M., 1996.

Canetti, Elias: Masse und Macht. Hamburg, 1960.

Cartarius, Ulrich (Hg.) Deutschland im Ersten Weltkrieg. München, 1982.

Chafe, William Henry: The Unfinished Journey. America Since World War II. N. Y., 1986.

Chiari, Bernhard: Kosovo. Paderborn, 2008.

Chickering, Roger: Das Deutsche Reich und der Erste Weltkrieg. München, 2002.

Chowanski, Joachim; Dreier, Rolf: Die Jugendweihe. Eine Kulturgeschichte seit 1852. Berlin, 2000.

Chruschtschow, Nikita S.: Chruschtschow erinnert sich, hg. v. Strohe Talbott. Reinbek bei Hamburg, 1971.

Clark, Christopher M.: The Sleepwalkers. How Europe Went to War in 1914. L., 2012.

Clark, Christopher M.: Wilhelm II. Die Herrschaft des letzten deutschen Kaisers. München, 2008.

Clark, Christopher M.; Kaiser, Wolfram (Hg.) Kulturkampf in Europa im 19. Jahrhundert. Leipzig, 2003.

Clavin, Patricia: The Great Depression in Europe 1929–1939. Basingstoke/N. Y., 2000.

Clay, Lucius D.: Entscheidung in Deutschland. Frankfurt a. M., 1950.

Cohn, Norman: «Die Protokolle der Weisen von Zion». Der Mythos der jüdischen Weltverschwörung. Baden-Baden/Zürich, 1998.

Conert, Hansgeorg: Die Ökonomie des unmöglichen Sozialismus. Krise und Reform der sowjetischen Wirtschaft unter Gorbatschow. Münster, 1990.

Connelly, John; Grüttner, Michael: Zwischen Autonomie und Anpassung. Universitäten in den Diktaturen des 20. Jahrhunderts. Paderborn u. a., 2003.

Conrad, Sebastian (Hg.) Das Kaiserreich transnational. Deutschland in der Welt 1871–1914. Göttingen, 2004.

Conrad, Sebastian: Deutsche Kolonialgeschichte. München, 2008.

Conrad, Sebastian: Globalisierung und Nation im Deutschen Kaiserreich. München, 2006.

Conze, Eckart: Das Amt und die Vergangenheit. Deutsche Diplomaten im Dritten Reich und in der Bundesrepublik. München, 2010.

Conze, Eckart: Die Suche nach Sicherheit. Eine Geschichte der Bundesrepublik Deutschland von 1949 bis in die Gegenwart. München, 2009.

Conze, Eckart; Lepsius, Mario Rainer (Hg.) Sozialgeschichte der Bundesrepublik Deutschland. Beiträge zum Kontinuitätsproblem. Stuttgart, 1983.

Conze, Vanessa: Das Europa der Deutschen. Ideen von Europa und Deutschland zwischen Reichstradition und Westorientierung. München, 2005.

Conze, Werner; u. a. (Hg.) Sozialgeschichte der Bundesrepublik. Beiträge zum Kontinuitätsproblem. Stuttgart, 1983.

Cornelißen, Christoph: Gerhard Ritter. Geschichtswissenschaft und Politik im 20. Jahrhundert. Düsseldorf, 2001.

Cornelißen, Christoph; Kruse, Wolfgang (Hg.) Eine Welt von Feinden. Der Große Krieg 1914–1918. Frankfurt a. M., 1997.

Corni, Gustavo; Gies, Horst: Brot, Butter, Kanonen. Die Ernährungswirtschaft in Deutschland unter der Diktatur Hitlers. Berlin, 1997.

Crafts, Nicholas F. R.: The Golden Age of Economic Growth in Western Europe 1950–1973 // HHR 48 (1995). P. 429–447.

Crouch, Colin: Das befremdliche Überleben des Neoliberalismus. Frankfurt a. M., 2011.

Crouch, Colin: Postdemokratie. Frankfurt a. M., 2008.

Dabringhaus, Sabine: Geschichte Chinas im 20. Jahrhundert. München, 2009.

Dähnhardt, Dirk: Revolution in Kiel. Der Übergang vom Kaiserreich zur Weimarer Republik 1918/19. Neumünster, 1978.

Dahrendorf, Ralf: Bildung ist Bürgerrecht. Plädoyer für eine aktive Bildungspolitik. Hamburg, 1965.

Dahrendorf, Ralf: Gesellschaft und Demokratie in Deutschland. München, 1977.

Dahrendorf, Ralf: Gesellschaft und Freiheit. Zur soziologischen Analyse der Gegenwart. München, 1961.

Dalos, György: 1956. Der Aufstand in Ungarn. München, 2006.

Danckwortt, Barbara; Lepp, Claudia (Hg.) Von Grenzen und Ausgrenzung. Interdisziplinäre Beiträge zu den Themen Migration, Minderheiten und Fremdenfeindlichkeit. Marburg, 1997.

Daniel, Ute: Arbeiterfrauen in der Kriegsgesellschaft. Beruf, Familie und Politik im Ersten Weltkrieg. Göttingen, 1989.

Danyel, Jürgen (Hg.) Die geteilte Vergangenheit. Zum Umgang mit Nationalsozialismus und Widerstand in beiden deutschen Staaten. Berlin, 1995.

Darwin, Charles: Über die Entstehung der Arten im Thier- und Pflanzen-Reich durch natürliche Züchtung, oder Erhaltung der vervollkommneten Rassen im Kampfe um’s Daseyn. Stuttgart, 1863.

Defrance, Corine; Pfeil, Ulrich: Eine Nachkriegsgeschichte in Europa (1945 bis 1963). Darmstadt, 2011.

Deist, Wilhelm: Die Politik der Seekriegsleitung und die Rebellion der Flotte Ende Oktober 1918 // VfZ 14/4 (1966). S. 341–368.

Der Streit der Ideologien und die gemeinsame Sicherheit, Grundwertekommission der SPD und Akademie für Gesellschaftswissenschaften beim ZK der SED. Informationsdienst der SPD. Nr. 3, 03.08.1987.

Dieckmann, Christoph; Quinkert, Babette; Tönsmeyer, Tatjana (Hg.) Kooperation und Verbrechen. Formen der «Kollaboration» im östlichen Europa 1939–1945. Göttingen, 2003.

Diedrich, Torsten: Der 17. Juni 1953 in der DDR. Bewaffnete Gewalt gegen das Volk. Berlin, 1991.

Diehl, James M.: Paramilitary Politics in Weimar Germany. Bloomington/Indianapolis, 1977.

Dieter, Alexander: Die Krise der deutschen Stahlindustrie. Darstellung, Ursachenanalyse und theoretisch-empirische Überprüfung strategischer Konzepte der Krisenbewältigung, Würzburg, 1992.

Dittberner, Jürgen: Die FDP. Geschichte, Personen, Organisation, Perspektiven. Eine Einführung. Wiesbaden, 2005.

Doering-Manteuffel, Anselm: Wie westlich sind die Deutschen? Amerikanisierung und Westernisierung im 20. Jahrhundert. Göttingen, 1999.

Doering-Manteuffel, Anselm; Raphael, Lutz: Nach dem Boom. Perspektiven auf die Zeitgeschichte seit 1970. Göttingen, 2008.

Dönges, Jürgen B. u. a: Mehr Strukturwandel für Wachstum und Beschäftigung. Die deutsche Wirtschaft im Anpassungsstau. Tübingen, 1988.

Dönhoff, Marion Gräfin; Leonhardt, Rudolf Walter; Sommer, Theo: Reise in ein fremdes Land. Bericht über Kultur, Wirtschaft und Politik in der DDR. Hamburg, 1964.

Döscher, Hans-Jürgen: Seilschaften. Die verdrängte Vergangenheit des Auswärtigen Amts. Berlin, 2005.

Döscher, Hans-Jürgen: Verschworene Gesellschaft. Das Auswärtige Amt unter Adenauer zwischen Neubeginn und Kontinuität. Berlin, 1995.

Dreher, Klaus: Helmut Kohl. Leben mit Macht. Stuttgart, 1998.

Drewniak, Boguslaw: Das Theater im NS-Staat. Szenarium deutscher Zeitgeschichte 1933–1945. Düsseldorf, 1983.

Duchkowitsch, Wolfgang; Hausjell, Fritz; Semrad, Bernd (Hg.) Die Spirale des Schweigens. Wien, 2004.

Dülffer, Jost: Europa im Ost-West-Konflikt 1945–1991. München, 2004.

Dülffer, Jost: Jalta, 4. Februar 1945. Der Zweite Weltkrieg und die Entstehung der bipolaren Welt. München, 1998.

Dutschke, Gretchen: Wir hatten ein barbarisches, schönes Leben. Rudi Dutschke. Eine Biographie. Köln, 1996.

Dutschke, Rudi u.a: Rebellion der Studenten oder Die neue Opposition. Eine Analyse. Reinbek bei Hamburg, 1968.

Dyson, Kenneth; Featherstone, Kevin: The Road to Maastricht. Negotiating Economic and Monetary Union. Oxford, 1999.

Earl, Hilary Camille: The Nuremberg SS-Einsatzgruppen Trial 1945–1958 – Atrocity, Law, and History. Cambridge, 2009.

Eckel, Jan: Geist der Zeit. Deutsche Geisteswissenschaften seit 1870. Göttingen, 2008.

Eckel, Jan: Hans Rothfels. Eine intellektuelle Biographie im 20. Jahrhundert. Göttingen, 2005.

Eckel, Jan: Utopie der Moral, Kalkül der Macht. Menschenrechte in der globalen Politik seit 1945 // AfS 49 (2009). S. 437–484.

Eckel, Jan; Moyn, Sam (Hg.) Moral für die Welt? Menschenrechtspolitik in den 1970er Jahren. Göttingen, 2012.

Eckel, Jan u. a. (Hg.) Universalisierung des Holocaust? Erinnerungskultur und Geschichtspolitik in internationaler Perspektive. Göttingen, 2008.

Ecker, Ludwig; Schmals, Klaus M.: Stadterneuerungspolitik. Analysiert an einem Fallbeispiel // Soziale Welt 32/2 (1981). S. 196–218.

Eckert, Andreas: Kolonialismus. Frankfurt a. M., 2006.

Edelmann, Heidrun: Vom Luxusgut zum Gebrauchsgegenstand. Die Geschichte der Verbreitung von Personenkraftwagen in Deutschland. Frankfurt a. M., 1989.

Edinger, Lewis Joachim: Sozialdemokratie und Nationalsozialismus. Der Parteivorstand der SPD im Exil von 1933–1945, Hannover. Frankfurt a. M., 1960.

Egle, Christoph; Ostheim, Tobias; Zohlnhöfer, Reimut (Hg.) Das rot-grüne Projekt. Eine Bilanz der Regierung Schröder 1998–2002. Wiesbaden, 2003.

Ehmke, Horst (Hg.) Perspektiven. Sozialdemokratische Politik im Übergang zu den siebziger Jahren, erläutert von 21 Sozialdemokraten. Reinbek bei Hamburg, 1969.

Eichholtz, Dietrich: Geschichte der deutschen Kriegswirtschaft 1939–1945. 3 Bde. München, 1969–1996.

Eisenberg, Christiane: Massensport in der Weimarer Republik. Ein statistischer Überblick // AfS 33 (1993). S. 137–177.

Eley, Geoff: Reshaping the German Right. Radical Nationalism and Political Change after Bismarck. Ann Arbor, 1991.

Elias, Norbert: Studien über die Deutschen. Machtkämpfe und Habitusentwicklung im 19. und 20. Jahrhundert. Frankfurt a. M., 1989.

Ellwein, Thomas; Liebel, Manfred; Negt, Inge: Die Reaktion der Öffentlichkeit. Ölten, 1966.

Elon, Arnos: In einem heimgesuchten Land. Reise eines israelischen Journalisten in beide deutsche Staaten. München, 1966.

Elsaesser, Thomas: Filmgeschichte und frühes Kino. Archäologie eines Medienwandels. München, 2002.

Elster, Ludwig: Handwörterbuch der Staatswissenschaften, Ergänzungsband. Jena, 1929.

Enderlein, Henrik: Die Krise im Euro-Raum: Auslöser, Antworten, Ausblick // APuZ 43/2010. S. 7–12.

Engelbert, Otto: Kriegsgefangenschaft. Berichte über das Leben in Gefangenenlagern der Alliierten. München, 1991.

Engels, Jens Ivo: Naturpolitik in der Bundesrepublik. Ideenwelt und politische Verhaltensstile in Naturschutz und Umweltbewegung 1950–1980. Paderborn u. a., 2006.

Enzensberger, Hans Magnus (Hg.) Kursbuch 12. Der nicht erklärte Notstand. Dokumentation und Analyse eines Berliner Sommers. Frankfurt a. M., 1968.

Epkenhans, Michael: Die wilhelminische Flottenrüstung 1908–1914. München, 1991.

Eppler, Erhard: Ende oder Wende. Von der Machbarkeit des Notwendigen. Stuttgart, 1975.

Erdl, Marc Fabian: Die Legende von der Politischen Korrektheit. Zur Erfolgsgeschichte eines importierten Mythos. Bielefeld, 2004.

Erker, Paul: Dampflok, Daimler, DAX. Die deutsche Wirtschaft im 19. und 20. Jahrhundert. Stuttgart/München, 2001.

Erker, Paul: Ernährungskrise und Nachkriegsgesellschaft. Bauern und Arbeiterschaft in Bayern 1943–1953. Stuttgart, 1990.

Erker, Paul: Industrieeliten in der NS-Zeit. Anpassungsbereitschaft und Eigeninteresse von Unternehmern in der Rüstungs- und Kriegswirtschaft 19361945. Passau, 1993.

Erker, Paul: Vom Heimatvertriebenen zum Neubürger. Sozialgeschichte der Flüchtlinge in einer agrarischen Region Mittelfrankens 1945–1955. Stuttgart, 1988.

Eser, Albin: Die Sexualität in der Strafrechtsreform // Juristische Analysen 2 (1970). S. 218–241.

Essner, Cornelia: Die «Nürnberger Gesetze» oder Die Verwaltung des Rassenwahns 1933–1945. Paderborn u. a., 2002.

Evans, Richard J. (Ed.) The German Working Class 1888–1933. The Politics of Everyday Life. L., 1982.

Evans, Richard J.: Das Dritte Reich. 3 Bde. München, 2004–2009.

Evans, Richard J.; Geary, Dick (Ed.) The German Unemployed. Experiences and Consequences of Mass Unemployment from the Weimar Republic to the Third Reich. L./Sydney, 1987.

Evans, Richard J.; Lee W. Robert (Ed.) The German Peasantry. Conflict and Community in Rural Society from the Eighteenth to the Twentieth Centuries. L./Sydney, 1986.

Exner, Peter: Ländliche Gesellschaft und Landwirtschaft in Westfalen 1919–1969. Paderborn u. a., 1997.

Fahlbusch, Michael: Wissenschaft im Dienst der nationalsozialistischen Politik? Die «Volksdeutschen Forschungsgemeinschaften» von 1931–1945. Baden-Baden, 1999.

Falter, Jürgen W.: Hitlers Wähler. Darmstadt, 1991.

Falter, Jürgen W.; Gabriel, Oscar W.; Rattinger, Hans (Hg.) Wirklich ein Volk? Die politischen Orientierungen der Ost- und Westdeutschen im Vergleich. Opladen, 2000.

Farber, David R.: The Age of Great Dreams. America in the 1960s. N. Y., 1994.

Fäßler, Peter E.: Globalisierung. Ein historisches Kompendium. Köln/Weimar/Wien, 2007.

Fassmann, Heinz (Hg.) Migration in Europa. Historische Entwicklung, aktuelle Trends und politische Reaktionen. Frankfurt a. M./N. Y., 1996.

Faulenbach, Bernd (Hg.) Sozialdemokraten und Kommunisten nach Nationalsozialismus und Krieg. Zur historischen Einordnung der Zwangsvereinigung. Essen, 1998.

Faulstich, Heinz: Hungersterben in der Psychiatrie 1914–1949. Mit einer Topographie der NS-Psychiatrie. Freiburg i. Br., 1998.

Faulstich, Werner (Hg.) Die Kultur der achtziger Jahre. München, 2005.

Faulstich, Werner (Hg.) Die Kultur der fünfziger Jahre. München, 2002.

Feinstein, Charles H.; Temin, Peter; Toniolo, Gianni: The European Economy Between the Wars. Oxford, 1997.

Feldman, Gerald D. u. a. (Hg.) Deutsche Inflation. Berlin, 1982.

Feldman, Gerald D. u. a. (Hg.) Konsequenzen der Inflation. Berlin, 1989.

Feldman, Gerald D.: Armee, Industrie und Arbeiterschaft in Deutschland 1914 bis 1918. Berlin/Bonn, 1985.

Feldman, Gerald D.: The Great Disorder. Politics, Economics, and Society in the German Inflation 1914–1924. N. Y./Oxford, 1993.

Feldman, Gerald D.: Vom Weltkrieg zur Weltwirtschaftskrise. Studien zur deutschen Wirtschafts- und Sozialgeschichte 1914–1932. Göttingen, 1984.

Feldman, Gerald D.; Steinisch, Irmgard (Hg.) Industrie und Gewerkschaften 1918–1924. Die überforderte Zentralarbeitsgemeinschaft. Stuttgart, 1985.

Felken, Detlef: Dulles und Deutschland. Die amerikanische Deutschlandpolitik 1953–1959. Bonn u. a., 1993.

Ferguson, Niall; u. a. (Ed.) The Shock of the Global. The 1970s in Perspective. Cambridge/L., 2010.

Fest, Joachim: Staatsstreich. Der lange Weg zum 20. Juli. Berlin, 1994.

Fichter, Tilman: Kleine Geschichte des SDS. Der Sozialistische Deutsche Studentenbund von Helmut Schmidt bis Rudi Dutschke. Essen, 2007.

Fichter, Tilman; Lönnendonker, Siegward: Kleine Geschichte des SDS. Der Sozialistische Deutsche Studentenbund von 1946 bis zur Selbstauflösung. Berlin, 1977.

Fink, Carole; Gassert, Philipp; Junker, Detlef (Ed.) 1968. The World Transformed. Cambridge/N. Y., 1998.

Fisch, Jörg: Europa zwischen Wachstum und Gleichheit 1850–1914. Stuttgart, 2002.

Fisch, Jörg: Reparationen nach dem Zweiten Weltkrieg. München, 1992.

Fischer, Fritz: Griff nach der Weltmacht. Die Kriegszielpolitik des kaiserlichen Deutschland 1914/18. Düsseldorf, 1961.

Fischer, Gerhard: Jugendfunktionäre, Fußwanderer und anonyme Jugendarbeit // Deutsche Jugend. 2 (1954). S. 32–34.

Fischer, Wolfram (Hg.) Europäische Wirtschafts- und Sozialgeschichte vom Ersten Weltkrieg bis zur Gegenwart. Stuttgart, 1987.

Flagge, Ingeborg: Geschichte des Wohnens. 5 Bde. Stuttgart, 1996–1999.

Focke, Harald; Reimer, Uwe: Alltag unterm Hakenkreuz. 3 Bde. Hamburg, 1979–1985.

Föhl, Carl: Stabilisierung und Wachstum beim Einsatz von Gastarbeitern // Kyklos 20 (1967). S. 119–146.

Fohlen, Claude: Die europäischen Volkswirtschaften im 20. Jahrhundert, Stuttgart. N. Y., 1980.

Forschbach, Edmund: Edgar J. Jung. Ein Konservativer Revolutionär. 30. Juni 1934. Pfullingen, 1984.

Forschungsstelle für Zeitgeschichte in Hamburg (Hg.) Hamburg im «Dritten Reich». Göttingen, 2005.

Förster, Gerhard: Der preußisch-deutsche Generalstab 1640–1965. Berlin, 1966.

Forsthoff, Ernst: Der Staat der Industriegesellschaft. Dargestellt am Beispiel der Bundesrepublik Deutschland. München, 1971.

Foschepoth, Josef: Postzensur und Telefonüberwachung in der Bundesrepublik Deutschland (1949–1968) // ZfG 57 (2009). S. 413–426.

Foschepoth, Josef: Rolle und Bedeutung der KPD im deutsch-deutschen Systemkonflikt // ZfG 56 (2008). S. 889–909.

Foschepoth, Josef: Überwachtes Deutschland. Post- und Telefonüberwachung in der alten Bundesrepublik. Göttingen, 2012.

Fourastie, Jean: Die große Metamorphose des 20. Jahrhunderts. Düsseldorf/Wien, 1964.

Fourastie, Jean: Gesetze der Wirtschaft von morgen. Drei grundlegende Essais. Düsseldorf/Wien, 1967.

Fox, Richard W.; Kloppenberg, James T. A.: Companion to American Thought. Oxford/Cambridge, 1995.

Franck, Dieter: Jahre unseres Lebens 1945–1949. München/Zürich, 1980.

Francois, Etienne (Hg.) 1968 – ein europäisches Jahr?. Leipzig, 1997.

Francois, Etienne; Schulze, Hagen: Deutsche Erinnerungsorte. 3 Bde. München, 2003.

Francois-Poncet, Andre: Als Botschafter in Berlin 1931–1938. Mainz, 1947.

Frank, Mario: Walter Ulbricht. Eine deutsche Biographie. Berlin, 2001.

Franke, Ulrich: Die NATO nach 1989. Das Rätsel ihres Fortbestandes. Wiesbaden, 2010.

Franz, Wolfgang; Steiner, Viktor (Hg.) Der westdeutsche Arbeitsmarkt im strukturellen Anpassungsprozeß. Baden-Baden, 1995.

Franzmann, Andreas; Wolbring, Barbara (Hg.) Zwischen Idee und Zweckorientierung. Vorbilder und Motive von Hochschulreformen seit 1945. Berlin, 2007.

Freese, Christopher: Die Privatisierungstätigkeit der Treuhandanstalt. Strategien und Verfahren der Privatisierung in der Systemtransformation. Frankfurt a. M., 1996.

Frei, Norbert (Hg.) Die Praxis der Wiedergutmachung. Geschichte, Erfahrung und Wirkung in Deutschland und Israel. Göttingen, 2009.

Frei, Norbert (Hg.) Karrieren im Zwielicht. Hitlers Eliten nach 1945. Frankfurt a. M./N. Y., 2002.

Frei, Norbert (Hg.) Transnationale Vergangenheitspolitik. Der Umgang mit deutschen Kriegsverbrechern in Europa nach dem Zweiten Weltkrieg. Göttingen, 2006.

Frei, Norbert: 1945 und wir. Das Dritte Reich im Bewußtsein der Deutschen. München, 2005.

Frei, Norbert: 1968. Jugendrevolte und globaler Protest. München, 2008.

Frei, Norbert: Amerikanische Lizenzpolitik und deutsche Pressetradition. Die Geschichte der Nachkriegszeitung Südost-Kurier. München, 1986.

Frei, Norbert: Der Führerstaat. Nationalsozialistische Herrschaft 1933 bis 1945. München, 1987.

Frei, Norbert; Steinbacher, Sybille; Wagner, Bernd (Hg.) Ausbeutung, Vernichtung, Öffentlichkeit. Neue Studien zur nationalsozialistischen Lagerpolitik. München, 2000.

Frese, Matthias: Betriebspolitik im «Dritten Reich». Deutsche Arbeitsfront, Unternehmer und Staatsbürokratie in der westdeutschen Großindustrie 1933–1939. Paderborn u. a., 1991.

Frese, Matthias; Paulus, Julia; Teppe, Karl (Hg.) Demokratisierung und gesellschaftlicher Aufbruch. Die sechziger Jahre als Wendezeit der Bundesrepublik. Paderborn u. a., 2003.

Frevert, Ute (Hg.) Bürgerinnen und Bürger. Geschlechterverhältnisse im 19. Jahrhundert. Göttingen, 1988.

Frevert, Ute: Die kasernierte Nation. Militärdienst und Zivilgesellschaft in Deutschland. München, 2001.

Frevert, Ute: Frauen-Geschichte zwischen bürgerlicher Verbesserung und neuer Weiblichkeit. Frankfurt a. M., 1986.

Freyberg, Thomas von: Industrielle Rationalisierung in der Weimarer Republik. Untersucht an Beispielen aus dem Maschinenbau und der Elektroindustrie. Frankfurt a. M./N. Y., 1989.

Freye, Saskia: Führungswechsel. Die Wirtschaftselite und das Ende der Deutschland AG. Frankfurt a. M., 2009.

Freymond, Jean: Le IIIe Reich et la réorganisation économique de l’Europe 1940–1942. Origines et projets. Leiden, 1974.

Fricke, K. W.: Das justizielle Unrecht der Waldheimer Prozesse // Neue Justiz 45/ 5 (1991). S. 209ff.

Frie, Ewald: Das Deutsche Kaiserreich. Darmstadt, 2004.

Friedlander, Henry: Der Weg zum NS-Genozid. Von der Euthanasie zur Endlösung. Berlin, 1997.

Friedländer, Saul: Das Dritte Reich und die Juden, 2 Bde. München, 1998–2006.

Friedländer, Saul: Kitsch und Tod. Der Widerschein des Nazismus. München, 1984.

Friedrich, Jörg: Das Gesetz des Krieges. Das deutsche Heer in Rußland 1941 bis 1945. Der Prozeß gegen das Oberkommando der Wehrmacht. München, 1993.

Friedrich, Roland: Die deutsche Außenpolitik im Kosovo-Konflikt. Wiesbaden, 2005.

Friedrich, Sabine: Rundfunk und Besatzungsmacht. Organisation, Programm und Hörer des Südwestfunks 1945 bis 1949. Baden-Baden, 1991.

Friedrichs, Jürgen; Kecskes, Robert (Hg.) Gentrifkation. Theorie und Forschungsergebnisse. Opladen, 1996.

Frieser, Karl-Heinz: Blitzkrieg-Legende. Der Westfeldzug 1940. München, 1995.

Fritsche, Christiane: Vergangenheitsbewältigung im Fernsehen. Westdeutsche Filme über den Nationalsozialismus in den 1950er und 60er Jahren. München, 2003.

Fritz-Bauer-Institut (Hg.) Überlebt und unterwegs. Jüdische Displaced Persons im Nachkriegsdeutschland. Frankfurt a. M./N. Y., 1997.

Frondel, Manuel; Kambeck, Rainer; Schmidt, Christophm.: Kohlesubventionen um jeden Preis? Eine Streitschrift zu den Argumentationslinien des Gesamtverbandes des deutschen Steinkohlenbergbaus // RWE Materialien. Heft 25. Essen, 2006.

Frymann [d. i. Heinrich Gaß]: Wenn ich der Kaiser wär’. Leipzig, 1912.

Fuchs-Heinritz, Werner: Arbeiterleben nach 1945. Lebensgeschichten in der Geschichte der Arbeiterschaft in Offenbach am Main seit dem Zweiten Weltkrieg Projektplan, Marburg/Lahn, 1979.

Fuhrer, Armin: Wer erschoss Benno Ohnesorg? Der Fall Kurras und die Stasi. Berlin, 2009.

Führer, Karl Christian: Arbeitslosigkeit und die Entstehung der Arbeitslosenversicherung in Deutschland. Berlin, 1990.

Führer, Karl Christian: Mieter, Hausbesitzer, Staat und Wohnungsmarkt. Stuttgart, 1995.

Fukuyama, Francis: Das Ende der Geschichte. Wo stehen wir?. München, 1992.

Fukuyama, Francis: The End of History? // The National Interest 16 (1989). P. 3–18.

Fulbrook, Mary: Anatomy of a Dictatorship. Inside the GDR 1949–1989. Oxford, 1995.

Fulbrook, Mary: Ein ganz normales Leben. Alltag und Gesellschaft in der DDR. Darmstadt, 2008.

Fulda, Daniel; Herzog, Dagmar; Hoffmann, Stefan-Ludwig (Hg.) Demokratie im Schatten der Gewalt. Geschichten des Privaten im deutschen Nachkrieg. Göttingen, 2010.

Funke, Hajo: Bitburg, Jews, and Germans. A Case Study of Anti-Jewish Sentiment in Germany Düring May 1985 // New German Critique 38 (1986). P. 57–72.

Füret, Francois: Das Ende der Illusion. Der Kommunismus im 20. Jahrhundert. München/Zürich, 1996.

Füssl, Karl-Heinz: Die Umerziehung der Deutschen. Jugend und Schule unter den Siegermächten des Zweiten Weltkriegs 1945–1955. Paderborn u. a., 1994.

Gaddum, Eckart: Die deutsche Europapolitik in den 80er Jahren. Interessen, Konflikte und Entscheidungen der Regierung Kohl. Paderborn u. a., 1994.

Galinski, Dieter (Hg.) Nazis und Nachbarn. Schüler erforschen den Alltag im Nationalsozialismus. Reinbek bei Hamburg, 1982.

Gante, Michael: § 218 in der Diskussion. Meinungs- und Willensbildung 1945–1976. Düsseldorf, 1991.

Ganzenmüller, Jörg: Das belagerte Leningrad 1941–1944. Die Stadt in den Strategien von Angreifern und Verteidigern. Paderborn u. a., 2005.

Garton Ash, Timothy: Ein Jahrhundert wird abgewählt. Aus den Zentren Mitteleuropas 1980–1990. München/Wien, 1990.

Garton Ash, Timothy: Im Namen Europas. Deutschland und der geteilte Kontinent. München/Wien, 1993.

Gass-Bolm, Torsten: Das Gymnasium 1945–1980. Bildungsreform und gesellschaftlicher Wandel in Westdeutschland. Göttingen, 2005.

Gassert, Philipp: Was meint Amerikanisierung? Über den Begriff des Jahrhunderts // Merkur 54 (2000). S. 785–796.

Gassert, Philipp: Zweiter Kalter Krieg und Friedensbewegung. Der NATO-Doppelbeschluss in deutsch-deutscher und internationaler Perspektive. München, 2011.

Gassert, Philipp; Steinweis, Alan E. (Ed.) Coping with the Nazi Past. West German Debates on Nazism and Generational Conflict 1955–1975. N. Y./Oxford, 2006.

Gauly, Thomas: Kirche und Politik in der Bundesrepublik Deutschland 1945–1976. Bonn, 1990.

Gay, Peter; Lindemann, Helmut: Die Republik der Außenseiter. Geist und Kultur in der Weimarer Zeit 1918–1933. Frankfurt a. M., 1970.

Geiger, Tim: Atlantiker gegen Gaullisten. Außenpolitischer Konflikt und innerparteilicher Machtkampf in der CDU/CSu 1958–1969. München, 2008.

Geißler, Rainer: Die Sozialstruktur Deutschlands. Zur gesellschaftlichen Entwicklung mit einer Bilanz zur Vereinigung. Wiesbaden, 2011.

Gensing, Patrick: Terror von rechts. Die Nazi-Morde und das Versagen der Politik. Berlin, 2012.

Geppert, Dominik; Hacke, Jens (Hg.) Streit um den Staat. Intellektuelle Debatten in der Bundesrepublik 1960–1980. Göttingen, 2008.

Gerlach, Christian: Die Wannsee-Konferenz, das Schicksal der deutschen Juden und Hitlers politische Grundsatzentscheidung, alle Juden Europas zu ermorden // Werkstatt Geschichte 18 (1997). S. 7–44.

Gerlach, Christian: Kalkulierte Morde. Die deutsche Wirtschafts- und Vernichtungspolitik in Weißrußland 1941 bis 1944. Hamburg, 1999.

Gerlach, Christian; Aly, Götz: Das letzte Kapitel. Realpolitik, Ideologie und Mord an den ungarischen Juden 1944/45. München, 2002.

Gerstenberger, Wolfgang: Strukturwandel unter verschlechterten Rahmenbedingungen. Strukturberichterstattung 1983, Berlin. München, 1984.

Geschichte der Sozialpolitik in Deutschland seit 1945, hg. v. Bundesministerium für Arbeit und Soziales, 11 Bände. Baden-Baden, 2001–2008.

Gessner, Dieter: Agrarverbände in der Weimarer Republik. Wirtschaftliche und soziale Voraussetzungen agrarkonservativer Politiker vor 1933. Düsseldorf, 1976.

Gestrich, Andreas; Hirschfeld, Gerhard (Hg.) Ausweisung und Deportation. Formen der Zwangsmigration in der Geschichte. Stuttgart, 1995.

Geulen, Christian: Wahlverwandte. Rassendiskurs und Nationalismus im späten 19. Jahrhundert. Hamburg, 2004.

Geyer, Martin H.: Verkehrte Welt. Revolution, Inflation und Moderne. Göttingen, 1998.

Geyer, Michael: Aufrüstung oder Sicherheit. Die Reichswehr in der Krise der Machtpolitik 1924–1936. Wiesbaden, 1980.

Giddens, Anthony: Der Dritte Weg. Die Erneuerung der sozialen Demokratie. Frankfurt a. M., 1999.

Giersch, Herbert; Paque, Karl-Heinz; Schmiedling, Holger: The Fading Miracle. Four Decades of Market Economy in Germany. Cambridge, 1994.

Gilcher-Holtey, Ingrid: «Die Phantasie an die Macht». Mai 68 in Frankreich. Frankfurt a. M., 1995.

Gilcher-Holtey, Ingrid: 1968. Vom Ereignis zum Gegenstand der Geschichtswissenschaft. Göttingen, 1998.

Gilcher-Holtey, Ingrid: Die 68er Bewegung. Deutschland-Westeuropa-USA. München, 2008.

Gildea, Robert; Wieviorka, Oliver; Warring, Anette (Ed.) Surviving Hitler and Mussolini. Daily Life in Occupied Europe. Oxford/N. Y., 2006.

Gillingham, John: Coal, Steel, and the Rebirth of Europe 1945–1955. The Germans and French from Ruhr Conflict to Economic Community. Cambridge, 1991.

Gillingham, John: European Integration, 1950–2003. Superstate or New Market Economy. Cambridge, 2003.

Gimbel, John: The Origins of the Marshall Plan. Stanford, 1976.

Glaab, Manuela: Deutschlandpolitik in der öffentlichen Meinung. Einstellungen und Regierungspolitik in der Bundesrepublik Deutschland 1949 bis 1990. Opladen, 1999.

Glaser, Hermann: Deutsche Kultur 1945–2000. München, 1997.

Glatzer, Ruth (Hg.) Das Wilhelminische Berlin 1890–1918. Panorama einer Metropole. Berlin, 1997.

Goch, Stefan (Hg.) Strukturwandel und Strukturpolitik in Nordrhein-Westfalen. Münster, 2004.

Goeken-Haidl, Ulrike: Der Weg zurück. Die Repatriierung sowjetischer Kriegsgefangener und Zwangsarbeiter während und nach dem Zweiten Weltkrieg. Essen, 2006.

Goldhagen, Daniel Jonah: Hitlers willige Vollstrecker. Ganz gewöhnliche Deutsche und der Holocaust. Berlin, 1996.

Goltermann, Svenja: Die Gesellschaft der Überlebenden. Deutsche Kriegsheimkehrer und ihre Gewalterfahrungen im Zweiten Weltkrieg. München, 2009.

Gordon, Bertram M.: Collaborationism in France during the Second World War. Ithaca/N. Y., 1980.

Görremaker, Manfred: Kleine Geschichte der Bundesrepublik Deutschland. Frankfurt a. M., 2005.

Goschler, Constantin: Schuld und Schulden. Die Politik der Wiedergutmachung für NS-Verfolgte seit 1945. Göttingen, 2005.

Goschler, Constantin: Wiedergutmachung. Westdeutschland und die Verfolgten des Nationalsozialismus 1945–1954. München, 1992.

Goschler, Constantin; Lillteicher, Jürgen (Hg.) «Arisierung» und Restitution. Die Rückerstattung jüdischen Eigentums in Deutschland und Österreich nach 1945 und 1989. Göttingen, 2002.

Gosewinkel, Dieter: Einbürgern und Ausschließen. Die Nationalisierung der Staatsangehörigkeit vom Deutschen Bund bis zur Bundesrepublik Deutschland. Göttingen, 2001.

Granach, Alexander: Da geht ein Mensch. Weimar, 1949.

Grau, Andreas: Gegen den Strom. Die Reaktion der CDU/CSU-Opposition auf die Ost- und Deutschlandpolitik der sozial-liberalen Koalition 1969–1973. Düsseldorf, 2005.

Greenspan, Alan: The Age of Turbulence. Adventures in a New World. New Haven, CT, 2005.

Greiner, Bernd: 9/11. Der Tag, die Angst, die Folgen. München, 2011.

Greiner, Bernd: Die Kuba-Krise. Die Welt an der Schwelle zum Atomkrieg. München, 2010.

Greiner, Bernd: Die Morgenthau-Legende. Zur Geschichte eines umstrittenen Plans. Hamburg, 1995.

Greiner, Bernd: Kuba-Krise: 13 Tage im Oktober. Analysen, Dokumente, Zeitzeugen. Nördlingen, 1988.

Greiner, Bettina: Verdrängter Terror. Geschichte und Wahrnehmung sowjetischer Speziallager in Deutschland. Hamburg, 2010.

Greiser, Katrin: Die Todesmärsche von Buchenwald. Räumung, Befreiung und Spuren der Erinnerung. Göttingen, 2008.

Gries, Rainer: Die Rationen-Gesellschaft. Versorgungskampf und Vergleichsmentalität: Leipzig. München, und Köln nach dem Kriege. Münster, 1991.

Gring, Diana: Die Todesmärsche und das Massaker von Gardelegen. NS-Verbrechen in der Endphase des Zweiten Weltkrieges. Gardelegen, 1993.

Gritschneder, Otto: Bewährungsfrist für den Terroristen Adolf H. München, 1990.

Grode, Walter: Die «Sonderbehandlung 14f13 » in den Konzentrationslagern des Dritten Reiches. Ein Beitrag zur Dynamik faschistischer Vernichtungspolitik. Frankfurt a. M., 1987.

Groehler, Olaf: Der lautlose Tod. Einsatz und Entwicklung deutscher Giftgase von 1914 bis 1945. Berlin, 1978.

Groot, Gerard J. de (Ed.) Student Protest. The Sixties and After. L., 1998.

Gross, Jan Tomasz: Polish Society under German Occupation. The Generalgouvernement 1939–1944. Princeton, NJ, 1979.

Groß, Walther: Rassenpolitische Erziehung. Berlin, 1934.

Große Kracht, Klaus: Die zankende Zunft. Historische Kontroversen in Deutschland nach 1945. Göttingen, 2005.

Grosser, Dieter: Das Wagnis der Währungs-, Wirtschafts- und Sozialunion. Politische Zwänge im Konflikt mit ökonomischen Regeln. Stuttgart, 1998.

Grossmann, Atina: Jews, Germans, and Allies. Close Encounters in Occupied Germany. Princeton, NJ, 2007.

Grossmann, Atina: Reforming Sex. The German Movement for Birth Control and Abortion Reform, 1920 to 1950. N. Y., 1995.

Grossmann, Wassili u.a: Das Schwarzbuch. Der Genozid an den sowjetischen Juden. Hamburg, 1994.

Grotjahn, Alfred: Krankenhauswesen und Heilstättenbewegung im Lichte der sozialen Hygiene. Leipzig, 1908.

Gruchmann, Lothar: «Blutschutzgesetz» und Justiz. Zur Entstehung und Auswirkung des Nürnberger Gesetzes vom 15. September 1935 // VfZ 31 (1983). S. 418–442.

Gruchmann, Lothar: Justiz im Dritten Reich 1933–1940. Anpassung und Unterwerfung in der Ära Gürtner. München, 1988.

Gruhl, Herbert: Ein Planet wird geplündert. Die Schreckensbilanz unserer Politik. Frankfurt a. M., 1975.

Gründet, Ernst Günther: Die Sendung der jungen Generation. Versuch einer umfassenden revolutionären Sinndeutung der Krise. München, 1932.

Gruner, Wolf: Jewish Forced Labor Under the Nazis. Economic Needs and Racial Aims 1938–1944. Cambridge/MA. N. Y., 2006.

Grüttner, Michael: Studenten im Dritten Reich. Paderborn, 1995.

Grüttner, Michael; Kinas, Sven: Die Vertreibung von Wissenschaftlern aus den deutschen Universitäten 1933–1945 // VfZ 55/1 (2007). S. 123–186.

Gudmundsson, Bruce L: Stormtroop Tactics. Innovation in the German Army 1914–1918. N. Y., 1989.

Guggenberger, Bernd (Hg.) Bürgerinitiativen und repräsentatives System. Opladen, 1978.

Günter, Janne: Leben in Eisenheim. Arbeit, Kommunikation und Sozialisation in einer Arbeitersiedlung. Weinheim/Basel, 1980.

Gurland, Arcadius R. L.: Die CDU/CSU. Ursprünge und Entwicklung bis 1953. Frankfurt a. M., 1980.

Gusy, Christoph: Die Weimarer Reichsverfassung. Tübingen, 1997.

Gutzen, Dieter (Hg.) Transatlantische Partnerschaft. Kulturelle Aspekte der deutsch-amerikanischen Beziehungen. Bonn, 1992.

Haar, Ingo: Historiker im Nationalsozialismus. Deutsche Geschichtswissenschaft und der «Volkstumskampf» im Osten. Göttingen, 2002.

Habermas, Jürgen: Student und Politik. Eine soziologische Untersuchung zum politischen Bewußtsein Frankfurter Studenten, Neuwied am Rhein. Berlin, 1961.

Hachmeister, Lutz (Hg.) Grundlagen der Medienpolitik. Ein Handbuch. München, 2008.

Hachmeister, Lutz: Der Gegnerforscher. Die Karriere des SS-Führers Franz Alfred Six. München, 1998.

Hachtmann, Rüdiger: Arbeitsmarkt und Arbeitszeit in der deutschen Industrie // AfS 27 (1987). S. 177–229.

Hachtmann, Rüdiger: Industriearbeit im «Dritten Reich». Untersuchungen zu den Lohn- und Arbeitsbedingungen in Deutschland 1933–1945. Göttingen, 1989.

Hacke, Christian: Die Außenpolitik der Bundesrepublik Deutschland. Von Konrad Adenauer bis Gerhard Schröder. Berlin, 2004.

Hacke, Jens: Die Bundesrepublik als Idee. Zur Legitimationsbedürftigkeit politischer Ordnung. Hamburg, 2009.

Haeckel, Ernst: Anthropogenie, oder Entwickelungsgeschichte des Menschen. Gemeinverständliche wissenschaftliche Vorträge über die Grundzüge der menschlichen Keimes- und Stammes-Geschichte. Leipzig, 1877.

Haeckel, Ernst: Die Welträthsel. Gemeinverständliche Studien über monistische Philosophie. Bonn, 1899.

Haenschke, Frank: Modell Deutschland? Die Bundesrepublik in der technologischen Krise. Reinbek bei Hamburg, 1977.

Häfele, Wolf: Neuartige Wege naturwissenschaftlich-technischer Entwicklung // Forschung und Bildung. Schriftenreihe des BMWF 4 (1963). S. 36 f.

Haffner, Sebastian; Venohr, Wolfgang: Das Wunder an der Marne. Rekonstruktion der Entscheidungsschlacht des Ersten Weltkriegs, Bergisch Gladbach 1984.

Hafner, Katie; Lyon, Matthew: Arpa Kadabra oder Die Anfänge des Internet. Heidelberg, 2008.

Haftendorn, Helga: Deutsche Außenpolitik zwischen Selbstbeschränkung und Selbstbehauptung 1945–2000. Stuttgart/München, 2001.

Hagenlücke, Heinz: Deutsche Vaterlandspartei. Die nationale Rechte am Ende des Kaiserreiches. Düsseldorf, 1997.

Halder, Winfried: Von Ulbricht zu Honecker. Die DDR 1945–1989. Berlin, 2010.

Hamann, Brigitte: Der Erste Weltkrieg. Wahrheit und Lüge in Bildern und Texten. München/Zürich, 2004.

Hamburger Institut für Sozialforschung (Hg.) Eine Ausstellung und ihre Folgen. Zur Rezeption der Ausstellung «Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944». Hamburg, 1999.

Hammerschmidt, Peter; Sagebiel, Juliane (Hg.) Die Soziale Frage zu Beginn des Jahrhunderts. Neu-Ulm, 2011.

Hannemann, Christine: Die Platte. Industrialisierter Wohnungsbau in der DDR. Wiesbaden, 1996.

Hannover-Druck, Elisabeth (Hg.) Der Mord an Rosa Luxemburg und Karl Liebknecht. Dokumentation eines politischen Verbrechens. Frankfurt a. M., 1967.

Harmssen, Gustav Wilhelm (Hg.) Reparationen, Sozialprodukt, Lebensstandard. Versuch einer Wirtschaftsbilanz. 5 Bde. Bremen, 1948–1951.

Härtl, Ursula (Hg.) Die Neukonzeption der Gedenkstätte Buchenwald. Weimar, 2001.

Hartman, Geoffrey H. (Ed.) Bitburg in Moral and Political Perspective. Bloomington, 1986.

Hartmann, Christian: Unternehmen Barbarossa. Der deutsche Krieg im Osten 1941–1945. München, 2011.

Hartmann, Christian: Verbrecherischer Krieg – verbrecherische Wehrmacht? Überlegungen zur Struktur des deutschen Ostheeres 1941–1944 // VfZ 52 (2004). S. 1–75.

Hartmann, Christian: Wehrmacht im Ostkrieg. Front und militärisches Hinterland 1941/42. München, 2010.

Hartmann, Christian; Hürter, Johannes; Jureit, Ulrike (Hg.) Verbrechen der Wehrmacht. Bilanz einer Debatte. München, 2005.

Haupt, Georges: Der Kongress fand nicht statt. Die Sozialistische Internationale 1914. Wien/Frankfurt a. M./Zürich, 1967.

Haupt, Heinz-Gerhard; Hausen, Karin: Die Pariser Kommune von 1871. Erfolg und Scheitern einer Revolution. Frankfurt a. M./N. Y., 1979.

Haupt, Heinz-Gerhard; Kocka, Jürgen (Hg.) Geschichte und Vergleich. Ansätze und Ergebnisse international vergleichender Geschichtsschreibung. Frankfurt a. M./N. Y., 1996.

Häuser, Karl: Volkswirtschaftslehre. Frankfurt a. M., 1967.

Havemann, Robert: Berliner Schriften, hg. v. Andreas W. Mytze. München, 1977.

Heberle, Rudolf: Zur Soziologie der nationalsozialistischen Revolution. Notizen aus dem Jahre 1934 // VfZ 13 (1965). S. 438–445.

Hecht, Cornelia: Deutsche Juden und Antisemitismus in der Weimarer Republik. Bonn, 2003.

Hecken, Thomas: Pop. Geschichte eines Konzepts 1955–2009. Bielefeld, 2009.

Heer, Hannes; Naumann, Klaus (Hg.) Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. Hamburg, 1995.

Heer, Hannes u. a. (Hg.) Verbrechen der Wehrmacht. Dimensionen des Vernichtungskrieges 1941–1944 Ausstellungskatalog. Hamburger Institut für Sozialforschung. Hamburg, 1996.

Hehl, Ulrich von: Kampf um die Deutung. Der Nationalsozialismus zwischen «Vergangenheitsbewältigung», Historisierungspostulat und «neuer Unbefangenheit» // Historisches Jahrbuch 117 (1997). S. 406–436.

Heid, Ludger: Maloche – nicht Mildtätigkeit. Ostjüdische Proletarier in Deutschland 1914–1923. Hildesheim/Zürich/N. Y., 1995.

Heideking, Jürgen: Geschichte der USA. Tübingen/Basel, 2003.

Heilfron, Eduard (Hg.) Die Deutsche Nationalversammlung im Jahre 1919 in ihrer Arbeit für den Aufbau des neuen deutschen Volksstaates. Berlin, 1919.

Heimrod, Ute (Hg.) Der Denkmalstreit – das Denkmal?: Die Debatte um das «Denkmal für die ermordeten Juden Europas». Eine Dokumentation. Berlin/Wien, 1999.

Hein, Peter Ulrich: Die Brücke ins Geisterreich. Künstlerische Avangarde zwischen Kulturkritik und Faschismus. Reinbek bei Hamburg, 1992.

Heinemann, Elizabeth: Before Porn was Legal. The Erotica Empire of Beate Uhse. Chicago, 2011.

Heinemann, Isabel: «Rasse, Siedlung, deutsches Blut». Das Rasse- und Siedlungshauptamt der SS und die rassenpolitische Neuordnung Europas. Göttingen, 2003.

Heinemann, Isabel; Wagner, Patrick (Hg.) Wissenschaft Planung Vertreibung. Neuordnungskonzepte und Umsiedlungspolitik im 20. Jahrhundert. Stuttgart, 2006.

Heinemann, Winfried (Hg.) Das internationale Krisenjahr 1956. Polen, Ungarn, Suez. München, 1999.

Held, Renate: Kriegsgefangenschaft in Großbritannien. Deutsche Soldaten des Zweiten Weltkriegs in britischem Gewahrsam. München, 2008.

Helfferich, Karl: Deutschlands Volkswohlstand 1888–1913. Berlin, 1914.

Hellmann, Manfred (Hg.) Handbuch der Geschichte Russlands. Stuttgart, 1981–2004.

Henke, Klaus-Dietmar: Die amerikanische Besetzung Deutschlands. München, 1995.

Henke, Klaus-Dietmar; Woller, Hans (Hg.) Politische Säuberung in Europa. Die Abrechnung mit Faschismus und Kollaboration nach dem Zweiten Weltkrieg. München, 1991.

Hennig, Diethard: Johannes Hoffmann. Sozialdemokrat und bayerischer Ministerpräsident. München u. a., 1990.

Henning, Friedrich-Wilhelm: Landwirtschaft und ländliche Gesellschaft in Deutschland 1750 bis 1976. Paderborn u. a., 1988.

Hennock, Ernest P.: The Origin of the Welfare State in England and Germany 1850–1914. Social Policies Compared. Cambridge, 2007.

Hentschel, Volker: Geschichte der deutschen Sozialpolitik 1880–1980. Soziale Sicherung und kollektives Arbeitsrecht. Frankfurt a. M., 1983.

Hentschel, Volker: Geschichte der deutschen Sozialpolitik, Frankfurt a. M., 1983.

Hentschel, Volker: Ludwig Erhard. Ein Politikerleben. München/Landsberg am Lech, 1996.

Hentschel, Volker: Wirtschaft und Wirtschaftspolitik im wilhelminischen Deutschland. Organisierter Kapitalismus und Interventionsstaat?. Stuttgart, 1978.

Henwood, Doug: After the New Economy. N. Y., 2003.

Hepp, Corona: Avantgarde. Moderne Kunst, Kulturkritik und Reformbewegungen nach der Jahrhundertwende. München, 1987.

Herbert, Ulrich (Hg.) Europa und der «Reichseinsatz». Ausländische Zivilarbeiter, Kriegsgefangene und KZ-Häftlinge in Deutschland 1938–1945. Essen, 1991.

Herbert, Ulrich (Hg.) Nationalsozialistische Vernichtungspolitik 1939–1945. Neue Forschungen und Kontroversen. Frankfurt a. M., 1998.

Herbert, Ulrich (Hg.) Wandlungsprozesse in Westdeutschland. Belastung, Integration, Liberalisierung, 1945 bis 1980. Göttingen, 2002.

Herbert, Ulrich: Academic and Public Discourses on the Holocaust. The Goldhagen Debate in Germany // German Politics and Society, 17/3 (1999). P. 35–54.

Herbert, Ulrich: Arbeiterschaft im «Dritten Reich». Zwischenbilanz und offene Fragen // GG 15/3 (1989). S. 320–360.

Herbert, Ulrich: Best. Biographische Studien über Radikalismus, Weltanschauung und Vernunft, 1903–1989. Bonn, 1996.

Herbert, Ulrich: Europe in High Modernity. Reflections on a Theory of the 20th Century // JMEH 5, 2007. P. 5–21.

Herbert, Ulrich: Fremdarbeiter. Politik und Praxis des «Ausländer-Einsatzes» in der Kriegswirtschaft des Dritten Reiches. Bonn, 1986.

Herbert, Ulrich: Geschichte der Ausländerpolitik in Deutschland. Saisonarbeiter, Zwangsarbeiter, Gastarbeiter, Flüchtlinge. München, 2001.

Herbert, Ulrich; Groehler, Olaf: Zweierlei Bewältigung. Vier Beiträge über den Umgang mit der NS-Vergangenheit in den beiden deutschen Staaten. Hamburg, 1992.

Herbert, Ulrich; Orth, Karin; Dieckmann, Christoph (Hg.) Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Göttingen, 1998.

Herbert, Ulrich; Schildt, Axel (Hg.) Kriegsende in Europa. Vom Beginn des deutschen Machtzerfalls bis zur Stabilisierung der Nachkriegsordnung 1944–1948. Essen, 1998.

Herbst, Ludolf (Hg.) Westdeutschland 1945–1955. Unterwerfung, Kontrolle, Integration. München, 1986.

Herbst, Ludolf: Das nationalsozialistische Deutschland 1933–1945. Frankfurt a. M., 1996.

Herbst, Ludolf: Der totale Krieg und die Ordnung der Wirtschaft. Die Kriegswirtschaft im Spannungsfeld von Politik, Ideologie und Propaganda 1939–1945. Stuttgart, 1982.

Herbst, Ludolf: Hitlers Charisma. Die Erfindung eines deutschen Messias. Frankfurt a. M., 2010.

Herbst, Ludolf: Option für den Westen. Vom Marshallplan bis zum deutsch-französischen Vertrag. München, 1989.

Herbst, Ludolf; Bührer, Werner; Sowade, Hanno (Hg.) Vom Marshallplan zur EWG. Die Eingliederung der Bundesrepublik Deutschland in die westliche Welt. München, 1990.

Herbst, Ludolf; Goschler, Constantin (Hg.) Wiedergutmachung in der Bundesrepublik Deutschland. München, 1989.

Herdegen, Gerhard: Perspektiven und Begrenzungen. Eine Bestandsaufnahme der öffentlichen Meinung zur deutschen Frage // Das Freie Wort 20 (1987). S. 1259–1273.

Herf, Jeffrey: Divided Memory. The Nazi Past in the Two Germanys. Cambridge, 1997.

Herf, Jeffrey: East German Communists and the Jewish Question. The Case of Paul Merker. Washington, D. C., 1994.

Herf, Jeffrey: Reactionary Modernism. Technology, Culture, and Politics in Weimar and the Third Reich. Cambridge, 1990.

Hering, Rainer: Konstruierte Nation. Der Alldeutsche Verband 1890 bis 1939. Hamburg, 2003.

Herlyn, Ulfert; Saldern, Adelheid von; Tessin, Wulf (Hg.) Neubausiedlungen der 20er und 60er Jahre. Ein historisch-soziologischer Vergleich. Frankfurt a. M./N. Y., 1987.

Hermand, Jost; Trommler, Frank: Die Kultur der Weimarer Republik. Frankfurt a. M., 1989.

Herrmann, David G.: The Arming of Europe and the Making of the First World War. Princeton, 1996.

Herrmann, Ulrich (Hg.) «Mit uns zieht die neue Zeit». Der Wandervogel in der deutschen Jugendbewegung. Weinheim/München, 2006.

Herrnstadt, Ernst: Die Lage der arbeitslosen Jugend in Deutschland. Berlin, 1931.

Hertfelder, Thomas (Hg.) Modell Deutschland. Erfolgsgeschichte oder Illusion? Göttingen, 2007.

Hertie, Hans-Hermann: Der Fall der Mauer. Die unbeabsichtigte Selbstauflösung des SED-Staates. Opladen/Wiesbaden, 1999.

Hertie, Hans-Hermann; Wolle, Stefan: Damals in der DDR. Der Alltag im Arbeiter- und Bauernstaat. München, 2004.

Herwig, Holger H.: The First World War. Germany and Austria-Hungary 1914–1918. L., 1997.

Heß, Klaus: Junker und bürgerliche Großgrundbesitzer im Kaiserreich. Landwirtschaftlicher Großbetrieb, Großgrundbesitz und Familienfideikommiß in Preußen. Stuttgart, 1990.

Heydecker, Joe J.; Leeb, Johannes: Der Nürnberger Prozess. Köln, 1995.

Heydemann, Günther; Mai, Gunther; Müller, Werner (Hg.) Revolution und Transformation in der DDR 1989/90. Berlin, 1999.

Heyder, Ulrich; Menzel, Ulrich; Rebe, Bernd (Hg.) Das Land verändert? Rotgrüne Politik zwischen Interessenbalancen und Modernisierungsdynamik. Hamburg, 2002.

Hickethier, Knut: Geschichte des deutschen Fernsehens. Stuttgart/Weimar, 1998.

Hilberg, Raul: Die Vernichtung der europäischen Juden. 3 Bde. Frankfurt a. M., 1990.

Hildebrand, Klaus: Das vergangene Reich. Deutsche Außenpolitik von Bismarck bis Hitler. Stuttgart, 1999.

Hildebrand, Klaus: Deutsche Außenpolitik 1871–1918. München, 1989.

Hildebrand, Klaus: Deutsche Außenpolitik 1933–1945. Kalkül oder Dogma. Stuttgart, 1990.

Hildebrand, Klaus: Integration und Souveränität. Die Außenpolitik der Bundesrepublik Deutschland 1949–1982. Bonn, 1991.

Hildebrand, Klaus: Von Erhard zur Großen Koalition. 1963–1969. Stuttgart, 1984.

Hildermeier, Manfred: Geschichte Russlands. Vom Mittelalter bis zur Oktoberrevolution. München, 2013.

Hildermeier, Manfred: Geschichte der Sowjetunion 1917–1991. Entstehung und Niedergang des ersten sozialistischen Staates. München, 1998.

Hill, Alexander: The War Behind the Eastern Front. The Soviet Partisan Movement in North-West Russia 1941–1944. L./N. Y., 2005.

Hillgruber, Andreas: Hitlers Strategie. Politik und Kriegsführung 1940–1941. Frankfurt a. M., 1965.

Hillgruber, Andreas: Riezlers Theorie des kalkulierten Risikos und Bethmann-Hollwegs politische Konzeption in der Julikrise 1914 // HZ (1966). S. 333–351.

Hillmann, Jörg; Zimmermann, John (Hg.) Kriegsende 1945 in Deutschland. München, 2002.

Hindrichs, Wolfgang: Der lange Abschied vom Malocher. Sozialer Umbruch in der Stahlindustrie und die Rolle der Betriebsräte von 1960bis in die neunziger Jahre. Essen, 2000.

Hinz, Uta: Gefangen im Großen Krieg. Kriegsgefangenschaft in Deutschland 1914–1921. Essen, 2006.

Hippler, Jochen: Die Folgen des 11. September 2001 für die internationalen Beziehungen // APuZ 3–4/2004. S. 3–6.

Hiro, Dilip: Desert Shield to Desert Storm. The Second Gulf War. N. Y., 1992.

Hirschfeld, Gerhard (Hg.) Exil in Großbritannien. Zur Emigration aus dem nationalsozialistischen Deutschland. Stuttgart, 1983.

Hirschfeld, Gerhard (Hg.) Kollaboration in Frankreich. Politik, Wirtschaft und Kultur während der nationalsozialistischen Besatzung 1940–1944. Frankfurt a. M., 1991.

Hirschfeld, Gerhard u. a. (Hg.) Enzyklopädie Erster Weltkrieg. Paderborn u. a., 2009.

Hirschfeld, Gerhard; Krumeich, Gerd (Hg.) Keiner fühlt sich hier mehr als Mensch. Erlebnis und Wirkung des Ersten Weltkriegs. Essen, 1993.

Hirschfeld, Gerhard; Krumeich, Gerd; Renz, Irina (Hg.) Die Deutschen an der Somme 1914–1918. Krieg, Besatzung, Verbrannte Erde. Essen, 2006.

Hirschon, Renée (Ed.) Crossing the Aegean. An Appraisal of the 1923 Compulsory Population Exchange Between Greece and Turkey. N. Y./Oxford, 2003.

Hobsbawm, Eric J.: Das Zeitalter der Extreme. Weltgeschichte des 20. Jahrhunderts. München/Wien, 1995.

Hobsbawm, Eric J.: Das imperiale Zeitalter 1875–1914. Frankfurt a. M./N. Y., 1989.

Hobsbawm, Eric J.: Nationen und Nationalismus. Mythos und Realität seit 1780. Frankfurt a. M./N. Y., 1991.

Hobson, Rolf: Maritimer Imperialismus. Seemachtideologie, seestrategisches Denken und der Tirpitzplan 1875 bis 1914. München, 2004.

Hochlarmarker Geschichts-Arbeitskreis (Hg.) Hochlarmarker Lesebuch. Kohle war nicht alles. 100 Jahre Ruhrgebietsgeschichte. Oberhausen, 1981.

Hockerts, Hans Günter (Hg.) Drei Wege deutscher Sozialstaatlichkeit. NS-Diktatur, Bundesrepublik und DDR im Vergleich. München, 1998.

Hockerts, Hans Günter: Sozialpolitische Entscheidungen im Nachkriegsdeutschland. Alliierte und deutsche Sozialversicherungspolitik 1945–1957. Stuttgart, 1980.

Hockerts, Flans Günter: Wiedergutmachung in Deutschland. Eine historische Bilanz 1945 bis 2000 // VfZ 49 (2001). S. 167–214.

Hockerts, Hans Günter; Kuller, Christiane (Hg.) Nach der Verfolgung. Wiedergutmachung nationalsozialistischen Unrechts in Deutschland?. Göttingen, 2003.

Hockerts, Hans Günter; Süß, Winfried (Hg.) Soziale Ungleichheit im Sozialstaat. Die Bundesrepublik Deutschland und Großbritannien im Vergleich. München, 2010.

Hodenberg, Christina von: Konsens und Krise. Eine Geschichte der westdeutschen Medienöffentlichkeit 1945–1973. Göttingen, 2006.

Hodenberg, Christina von; Siegfried, Detlef (Hg.) Wo 1968 liegt. Reform und Revolte in der Geschichte der Bundesrepublik. Göttingen, 2006.

Hoerder, Dirk: Cultures in Contact. World Migrations in the Second Millennium. Durham/L., 2002.

Hoerder, Dirk; Nagler, Jörg (Hg.) People in Transit. German Migrations in Comparative Perspective. Cambridge, 1995.

Hoffmann, Dierk (Hg.) Geglückte Integration? Spezifika und Vergleichbarkeiten der Vertriebenen-Eingliederung in der SBZ/DDR. München, 1999.

Hoffmann, Dierk: Die DDR unter Ulbricht. Gewaltsame Neuordnung und gescheiterte Modernisierung. Zürich, 2003.

Hoffmann, Dierk; Schwartz, Michael (Hg.) Deutsche Demokratische Republik 1949–1961: Im Zeichen des Aufbaus des Sozialismus. Baden-Baden, 2004.

Hoffmann, Dierk; Schwartz, Michael; Wentker, Hermann (Hg.) Vor dem Mauerbau. Politik und Gesellschaft in der DDR der fünfziger Jahre. München, 2003.

Hoffmann, Hilmar u. a. (Hg.) Die Kultur unseres Jahrhunderts 1918–1933. Bd. 2. Düsseldorf u. a., 1991.

Hoffmann, Peter: Widerstand, Staatsstreich, Attentat. Der Kampf der Opposition gegen Hitler. München, 1970.

Hoffmann, Stefan-Ludwig (Hg.) Moralpolitik. Geschichte der Menschenrechte im 20. Jahrhundert. Göttingen, 2010.

Hoffmann, Walther (Hg.) Untersuchungen zum Wachstum der deutschen Wirtschaft. Tübingen, 1971.

Hohensee, Jens: Der erste Ölpreisschock 1973/74. Die politischen und gesellschaftlichen Auswirkungen der arabischen Erdölpolitik auf die Bundesrepublik Deutschland und Westeuropa. Stuttgart, 1996.

Hohensee, Jens; Salewski, Michael (Hg.) Energie – Politik – Geschichte. Nationale und internationale Energiepolitik seit 1945. Stuttgart, 1993.

Hohorst, Gerd; Kocka, Jürgen; Ritter, Gerhard A.: Sozialgeschichtliches Arbeitsbuch, Materialien zur Statistik des Kaiserreichs 1870–1914. Bd. 2. München, 1975.

Holl, Karl: Pazifismus in Deutschland. Frankfurt a. M., 1988.

Hölscheidt, Sven; Schotten, Thomas: Von Maastricht nach Karlsruhe. Der lange Weg des Vertrages über die Europäische Union. Rheinbreitbach, 1993.

Holtfrerich, Carl-Ludwig: Die deutsche Inflation 1914–1923. Ursachen und Folgen in internationaler Perspektive. Berlin/N. Y., 1980.

Holzamer, Hans-Herbert (Hg.) Der Marshall-Plan. Geschichte und Zukunft. Landsberg am Lech, 1997.

Hölzenbein, Bernd: Die strategische Verteidigungsinitiative (SDI) als Problem bundesdeutscher Außen- und Sicherheitspolitik. Analyse des Entscheidungsprozesses der Bundesregierung. Berlin, 1990.

Holzer, Jerzy: Solidarität. Die Geschichte einer freien Gewerkschaft in Polen. München, 1985.

Hommen, Tanja: Sittlichkeitsverbrechen. Sexuelle Gewalt im Kaiserreich. Frankfurt a. M./N. Y., 1999.

Hörne, Johnn. (Hg.) A Companion to World War I. Oxford, 2012.

Hörne, Johnn.; Kramer, Alan: Deutsche Kriegsgreuel 1914. Die umstrittene Wahrheit. Hamburg, 2004.

Hradil, Stefan; Bolte, Karl Martin: Soziale Ungleichheit in Deutschland. Opladen, 2001.

Huber, Joseph: Wer soll das alles ändern. Die Alternativen der Alternativbewegung. Berlin, 1980.

Hudson, Ray: Wrecking a Region. State Policies, Party Politics, and Regional Change in North East England. L., 1989.

Hughes, Geoffrey: Political Correctness. А History of Semantics and Culture. Maiden, MA/Chichester, 2010.

Hughes, Michael L.: Shouldering the Burdens of Defeat. West Germany and the Reconstruction of Social Justice. Chapel Hill, NC/L., 1999.

Hull, Isabel: Absolute Destruction. Military Culture and the Practices of War in Imperial Germany. Itaca/N. Y., 2005.

Hunn, Karin: «Nächstes Jahr kehren wir zurück». Die Geschichte der türkischen «Gastarbeiter» in der Bundesrepublik. Göttingen, 2005.

Hurer, Jules: Berlin um Neunzehnhundert. Berlin, 1997.

Hürten, Heinz: Der Kapp-Putsch als Wende. Über Rahmenbedingungen der Weimarer Republik seitdem Frühjahr 1920. Opladen, 1989.

Hürter, Johannes: Die Wehrmacht vor Leningrad. Krieg und Besatzungspolitik der 18. Armee im Herbst und Winter 1941/42 // VfZ 49 (2001). S. 377–440.

Hürter, Johannes: Hitlers Heerführer. Die deutschen Oberbefehlshaber im Krieg gegen die Sowjetunion 1941/42. München, 2007.

Hutchinson, Colin: Reaganism, Thatcherism, and the Social Novel. Basingstoke, 2008.

Ihme-Tuchel, Beate: Die DDR. Darmstadt, 2007.

Inglehart, Ronald: Kultureller Umbruch. Wertewandel in der westlichen Welt. Frankfurt a. M./N. Y., 1989.

Inglehart, Ronald: The Silent Revolution. Changing Values and Political Styles Among Western Publics. Princeton, 1977.

Isserman, Maurice; Kazin, Michael: America Divided. The Civil War of the 1960s. N. Y., 2008.

Jäckel, Eberhard (Hg.) Der Mord an den Juden im Zweiten Weltkrieg. Entschlussbildung und Verwirklichung. Stuttgart, 1985.

Jackson, Julian: The Fall of France. The Nazi Invasion of 1940. N. Y./Oxford, 2003.

Jacobeit, Wolfgang; Mooser, Josef; Strath, Bo (Hg.) Idylle oder Aufbruch? Das Dorf im bürgerlichen 19. Jahrhundert. Berlin, 1990.

Jacobmeyer, Wolfgang: Jüdische Überlebende als «Displaced Persons» 1945–1947. Untersuchungen zur Besatzungspolitik in den deutschen Westzonen und zur Zuwanderung osteuropäischer Juden // GG 9 (1983). S. 421–452.

Jacobmeyer, Wolfgang: Vom Zwangsarbeiter zum heimatlosen Ausländer. Die Displaced Persons in Westdeutschland 1945–1951. Göttingen, 1985.

Jäger, Manfred: Kultur und Politik in der DDR 1945–1990. Köln, 1995.

Jahnke, Karl Heinz (Hg.) Deutsche Jugend 1933–1945. Eine Dokumentation. Hamburg, 1989.

Jahresrückblick ARD-Fernsehen, 30.12.1988: «Günstige Wirtschaftslage». James, Harold: Deutschland in der Weltwirtschaftskrise 1924 bis 1936. Stuttgart, 1988.

James, Harold: Geschichte Europas im 20. Jahrhundert. München, 2004.

James, Harold: Rambouillet, 15. November 1975. Die Globalisierung der Wirtschaft. München, 1997.

Jankowski, Martin: Der Tag, der Deutschland veränderte. 9. Oktober 1989. Leipzig, 2007.

Jansen, Christian, u. a. (Hg.) Von der Aufgabe der Freiheit. Politische Verantwortung und bürgerliche Gesellschaft im 19. und 20. Jahrhundert; Festschrift für Hans Mommsen. Berlin, 1995.

Jansen, Christian: Professoren und Politik. Politisches Denken und Handeln der Heidelberger Hochschullehrer 1914–1935. Göttingen, 1992.

Jansen, Christian; Weckbecker, Arno: Der «Volksdeutsche Selbstschutz» in Polen 1939–40. München, 1992.

Jarausch, Konrad H. (Hg.) Amerikanisierung und Sowjetisierung in Deutschland 1945–1970. Frankfurt a. M./N. Y., 1997.

Jarausch, Konrad H. (Hg.) Das Ende der Zuversicht? Die siebziger Jahre als Geschichte. Göttingen, 2008.

Jarausch, Konrad H.: Die Umkehr. Deutsche Wandlungen 1945–1995. München, 2004.

Jarausch, Konrad H.; Sabrow, Martin (Hg.) Weg in den Untergang. Der innere Zerfall der DDR. Göttingen, 1999.

Jasper, Gotthard: Von Weimar zu Hitler. 1930–1933. Köln/Berlin, 1968.

Jaspers, Karl: Freiheit und Wiedervereinigung. Über Aufgaben deutscher Politik. München, 1960.

Jastrzebski, Wlodzimierz: Der Bromberger Blutsonntag. Legende und Wirklichkeit. Posen, 1990.

Jena, Kai von: Versöhnung mit Israel? Die deutsch-israelischen Verhandlungen bis zum Wiedergutmachungsabkommen von 1952 // VfZ 34 (1986). S. 457–480.

Jenke, Manfred: Verschwörung von rechts. Ein Bericht über den Rechtsradikalismus in Deutschland nach 1945. Berlin, 1961.

Jenkins, Helmut Walter: Ursprung und Entwicklung der gemeinnützigen Wohnungswirtschaft. Eine wirtschaftliche und sozialgeschichtliche Darstellung. Bonn, 1973.

Jescheck, Hans-Heinrich: Das Menschenbild unserer Zeit und die Strafrechtsreform. Tübingen, 1957.

Jeserich, Kurt G. A. (Hg.) Deutsche Verwaltungsgeschichte. Das Deutsche Reich bis zum Ende der Monarchie. Stuttgart, 1984.

Joachim, Hans A.: Romane aus Amerika // Neue Rundschau 412 (1930). S. 396–409.

Joas, Hans (Hg.) Vielfalt der Moderne Ansichten der Moderne. Frankfurt a. M., 2012.

Joas, Hans: Die Demokratisierung der Differenzierungsfrage // Soziale Welt 41 (1990). S. 8–27.

Jochmann, Werner: Gesellschaftskrise und Judenfeindschaft in Deutschland 1870–1945. Hamburg, 1988.

Jochmann, Werner: Im Kampf um die Macht. Hitlers Rede vor dem Hamburger Nationalklub von 1919. Frankfurt a. M., 1960.

Joetze, Günter: Der letzte Krieg in Europa? Das Kosovo und die deutsche Politik. Stuttgart/München, 2001.

John, Hartmut: Das Reserveoffizierskorps im Deutschen Kaiserreich 1890–1914. Frankfurt a. M./N. Y., 1981.

Joll, James: Die Ursprünge des Ersten Weltkriegs. München, 1988.

Jordan, Pascual: Atomkraft. Drohung und Versprechen. München, 1954.

Jörke, Dirk: Auf dem Weg zur Postdemokratie // Leviathan. Berliner Zeitschrift für Sozialwissenschaft 33 (2005). S. 482–491.

Juchler, Ingo: Die Studentenbewegungen in den Vereinigten Staaten und der Bundesrepublik Deutschland der sechziger Jahre. Eine Untersuchung hin sichtlich ihrer Beeinflussung durch Befreiungsbewegungen und -theorien aus der Dritten Welt. Berlin, 1996.

Judt, Tony: Geschichte Europas von 1945 bis zur Gegenwart. München/Wien, 2006.

Jung, Edgar J.: Die Herrschaft der Minderwertigen. Ihr Zerfall und ihre Ablösung. Berlin, 1927.

Jung, Edgar J.: Neubelebung von Weimar? // Deutsche Rundschau 58/9 (1932). S. 153–162.

Jung, Otmar: Plebiszit und Diktatur. Die Volksabstimmungen der Nationalsozialisten: Die Fälle «Austritt aus dem Völkerbund» (1933), «Staatsoberhaupt» (1934) und «Anschluß Österreichs» (1938). Tübingen, 1995.

Jünger, Ernst: Der Kampf als inneres Erlebnis. Berlin, 1922.

Jünger, Ernst: In Stahlgewittern. Berlin, 1937.

Jungk, Robert: Der Atom-Staat. München, 1977.

Jungk, Robert; Mündt, Hans Josef (Hg.) Der Griff nach der Zukunft. Planen und Freiheit. München, 1964.

Jureit, Ulrike: Generationenforschung. Göttingen, 2006.

Jürgensen, Johannes: Die bittere Lektion. Evangelische Jugend 1933. Stuttgart, 1984.

Kaack, Heino: Geschichte und Struktur des deutschen Parteiensystems. Opladen, 1971.

Kaelble, Hartmut (Hg.) Der Boom 1948–1973. Gesellschaftliche und wirtschaftliche Folgen in der Bundesrepublik Deutschland und in Europa. Opladen, 1992.

Kaelble, Hartmut (Hg.) Sozialgeschichte der DDR. Stuttgart, 1994.

Kaelble, Hartmut: Kalter Krieg und Wohlfahrtsstaat. Europa 1945–1989. München, 2011.

Kaelble, Hartmut: Sozialgeschichte Europas. 1945 bis zur Gegenwart. München, 2007.

Kahl, Wilhelm; Meinecke, Friedrich; Radbruch, Gustav: Die deutschen Universitäten und der heutige Staat. Referate erstattet auf der Weimarer Tagung deutscher Hochschullehrer am 23. und 24. April 1926. Tübingen, 1926.

Kaiser, Gert; Frie, Ewald (Hg.) Christen, Staat und Gesellschaft in der DDR. Frankfurt a. M./N. Y., 1996.

Kaiser, Josef H.: Planung. 6 Bde. Baden-Baden, 1965–1972.

Kaiser, Karl (Hg.) Deutschlands Vereinigung. Die internationalen Aspekte. Bergisch Gladbach, 1991.

Kaiser, Karl; Becher, Klaus: Deutschland und der Irak-Konflikt. Internationale Sicherheitsverantwortung Deutschlands und Europas nach der deutschen Vereinigung. Bonn, 1992.

Kaminsky, Annette: «Mehr produzieren, gerechter verteilen, besser leben». Konsumpolitik in der DDR // APuZ 28/1999. S. 12–20.

Kant, Hermann: Das Impressum. Neuwied/Berlin, 1972.

Karady, Viktor: Gewalterfahrung und Utopie. Juden in der europäischen Moderne. Frankfurt a. M., 1999.

Karczewski, Johannes von: «Weltwirtschaft ist unser Schicksal». Helmut Schmidt und die Schaffung der Weltwirtschaftsgipfel. Bonn, 2008.

Karl, Michaela: Die Münchener Räterepublik. Düsseldorf, 2008.

Karlauf, Thomas: Stefan George. Die Entdeckung des Charisma. München, 2008.

Karisch, Rainer: Allein bezahlt? Die Reparationsleistungen der SBZ/DDR 1945–1953. Berlin, 1993.

Karisch, Rainer; Laufer, Jochen; Sattler, Friederike (Hg.) Sowjetische Demontagen in Deutschland 1944–1949. Hintergründe, Ziele und Wirkungen. Berlin, 2002.

Kaschuba, Wolfgang (Hg.) Der deutsche Heimatfilm. Bildwelten und Weltbilder. Bilder, Texte, Analysen zu 70 Jahren deutscher Filmgeschichte. Tübingen, 1989.

Kasten, Bernd: «Gute Franzosen». Die französische Polizei und die deutsche Besatzungsmacht im besetzten Frankreich 1940–1944. Sigmaringen, 1993.

Kater, Michael H.: Gewagtes Spiel. Jazz im Nationalsozialismus. Köln, 1995.

Kater, Michael H.: Wähler und Mitglieder der NSDAP. Neue Forschungsergebnisse zur Soziographie des Nationalsozialismus 1925 bis 1933 // GG 19 (1993). S. 155–177.

Kater, Michael H.; Krause, Jürgen P.: Hitler-Jugend. Darmstadt, 2005.

Keck, Otto: Der Schnelle Brüter. Eine Fallstudie über Entscheidungsprozesse in der Großtechnik. Frankfurt a. M./N. Y., 1984.

Keegan, John: Der Zweite Weltkrieg. Reinbek bei Hamburg, 2004.

Keiderling, Gerhard (Hg.) «Gruppe Ulbricht» in Berlin April bis Juni 1945. Von den Vorbereitungen im Sommer 1944 bis zur Wiedergründung der KPD im Juni 1945. Eine Dokumentation. Berlin, 1993.

Kemper, Peter (Hg.) «Postmoderne» oder Der Kampf um die Zukunft. Die Kontroverse in Wissenschaft, Kunst und Gesellschaft. Frankfurt a. M., 1988.

Kennan, George F.: The Decline of Bismarck’s European Order. Franco-Russian Relations 1875–1890. Princeton, 1979.

Kent, Bruce: The Spoils of War. The Politics, Economics, and Diplomacy of Reparations 1918–1932. Oxford, 1989.

Kernig, Claus D. (Hg.) Sowjetsystem und demokratische Gesellschaft. Eine vergleichende Enzyklopädie. 7 Bde. Freiburg i. Br./Basel/Wien, 1966–1972.

Kershaw, Ian: Das Ende. Kampf bis in den Untergang. NS-Deutschland 1944/45. München, 2011.

Kershaw, Ian: Der Hitler-Mythos. Volksmeinung und Propaganda im Dritten Reich. Stuttgart, 1980.

Kershaw, Ian: Der NS-Staat. Geschichtsinterpretationen und Kontroversen im Überblick. Reinbek bei Hamburg, 2006.

Kershaw, Ian: Hitler. 2 Bde. Stuttgart, 1998–2000.

Kershaw, Ian: Wendepunkte. Schlüsselentscheidungen im Zweiten Weltkrieg 1940/41. München, 2008.

Kessemeier, Gesa: Sportlich, sachlich, männlich. Das Bild der «Neuen Frau» in den Zwanziger Jahren. Dortmund, 2000.

Kielmansegg, Peter: Nach der Katastrophe. Eine Geschichte des geteilten Deutschland. Berlin, 2000.

Killick, John: The United States and European Reconstruction 1945–1960. Edinburgh, 1999.

Kilz, Hans-Werner; Preuss, Joachim: Flick. Die gekaufte Republik. Reinbek bei Hamburg, 1984.

Kindleberger, Charles P.: Die Weltwirtschaftskrise 1929–1939. München, 1973.

Kindler, Holger; Regelmann, Ada-Charlotte; Tullney, Marco (Hg.) Die Folgen der Agenda 2010. Alte und neue Zwänge des Sozialstaats. Hamburg, 2004.

Kingreen, Monica (Hg.) «Nach der Kristallnacht». Jüdisches Leben und antijüdische Politik in Frankfurt am Main, 1938–1945. Frankfurt a. M., 1999.

Kitchen, Martin: The German Offensives of 1918. Stroud, 2005.

Klages, Helmut: Wertorientierungen im Wandel. Rückblick, Gegenwartsanalyse, Prognosen. Frankfurt a. M./N. Y., 1985.

Klages, Ludwig: Sämtliche Werke. 9 Bde. Bonn, 1974.

Klaus Schwabe: Ursprung und Verbreitung des alldeutschen Annexionismus in der deutschen Professorenschaft im Ersten Weltkrieg // VfZ 14 (1966). S. 105–138.

Klein, Markus; Falter, Jürgen W.: Der lange Weg der Grünen. Eine Partei zwischen Protest und Regierung. München, 2003.

Kleinmann, Hans-Otto: Geschichte der CDU 1945–1982. Stuttgart, 1993.

Kleist, Dietrich: Kritische Notizen zum Jugendschutz // Unsere Jugend 17/6 (1965). S. 270–273.

Klenke, Dietmar: «Freier Stau für freie Bürger». Die Geschichte der bundesdeutschen Verkehrspolitik 1949–1994. Darmstadt, 1995.

Kleßmann, Christoph: Arbeiter im «Arbeiterstaat» DDR. Deutsche Traditionen, sowjetisches Modell, westdeutsches Magnetfeld (1945 bis 1971). Bonn, 2007.

Kleßmann, Christoph: Die doppelte Staatsgründung. Deutsche Geschichte 1945–1955. Göttingen, 1991.

Kleßmann, Christoph: Polnische Bergarbeiter im Ruhrgebiet 1870–1945. Soziale Integration und nationale Subkultur in der deutschen Industriegesellschaft. Göttingen, 1978.

Kleßmann, Christoph: Zwei Staaten, eine Nation. Deutsche Geschichte 1955–1970. Bonn, 1997.

Klingler, Walter: Nationalsozialistische Rundfunkpolitik 1942–1945. Organisation, Programm und Hörer. Mannheim, 1983.

Klönne, Arno: Gegen den Strom. Bericht über den Jugendwiderstand im Dritten Reich. Hannover/Frankfurt a. M., 1957.

Klönne, Arno: Jugend im Dritten Reich. Die Hitler-Jugend und ihre Gegner. München/Zürich, 1995.

Kloth, Hans Michael: Vom «Zettelfalten» zum freien Wählen. Die Demokratisierung der DDR 1989/90 und die «Wahlfrage». Berlin, 2000.

Klotzbach, Kurt: Der Weg zur Staatspartei. Programmatik, praktische Politik und Organisation der deutschen Sozialdemokratie 1945 bis 1965. Berlin/Bonn, 1982.

Kluge, Ulrich (Hg.) Zwischen Bodenreform und Kollektivierung. Vor- und Frühgeschichte der «sozialistischen Landwirtschaft» in der SBZ/DDR vom Kriegsende bis in die fünfziger Jahre. Stuttgart, 2001.

Kluge, Ulrich: Agrarwirtschaft und ländliche Gesellschaft im 20. Jahrhundert. München, 2005.

Kluge, Ulrich: Die Weimarer Republik. Paderborn u. a., 2006.

Kluge, Ulrich: Soldatenräte und Revolution. Studien zur Militärpolitik in Deutschland 1918/19. Göttingen, 1975.

Kluge, Ulrich: Vierzig Jahre Agrarpolitik in der Bundesrepublik Deutschland. 2 Bde., Hamburg. Berlin, 1989.

Kluge, Ulrich: Wandel ohne Entschädigung. Staatliche Agrarpolitik in der Bundesrepublik 1949–1986 // ZAA 35 (1987). S. 160–193.

Klump, Rainer: Wirtschaftsgeschichte der Bundesrepublik Deutschland. Zur Kritik neuerer wirtschaftshistorischer Interpretationen aus ordnungspolitischer Sicht. Stuttgart, 1985.

Kniep, Jürgen: Wiederaufbau und Wirtschaftswunder. Bildband zur Bayerischen Landesausstellung 2009. Augsburg, 2009.

Kniesche, Thomas W. et al. (Ed.) Dancing on the Volcano. Essays on the Culture of the Weimar Republic. Columbia, 1994.

Knipping, Franz: Rom, 25. März 1957. Die Einigung Europas. München, 2004.

Knöbl, Wolfgang: Die Kontingenz der Moderne. Wege in Europa, Asien und Amerika. Frankfurt a. M., 2007.

Knock, Thomas J.: To End All Wars. Woodrow Wilson and the Quest for a New World Order. N. Y./Oxford, 1992.

Köchling, Martina: Demontagepolitik und Wiederaufbau in Nordrhein-Westfalen. Essen, 1995.

Kock, Gerhard: «Der Führer sorgt für unsere Kinder». Die Kinderlandverschickung im Zweiten Weltkrieg. Paderborn, 1997.

Kocka, Jürgen (Hg.) Bürger und Bürgerlichkeit im 19. Jahrhundert. Göttingen, 1987.

Kocka, Jürgen (Hg.) Bürgertum im 19. Jahrhundert. München, 1988.

Kocka, Jürgen: Arbeitsverhältnisse und Arbeiterexistenzen. Grundlagen der Klassenbildung im 19. Jahrhundert. Bonn/Berlin, 1990.

Kocka, Jürgen: Die Angestellten in der deutschen Geschichte 1850–1980. Göttingen, 1981.

Kocka, Jürgen: Vereinigungskrise. Zur Geschichte der Gegenwart. Göttingen, 1995.

Koebner, Thomas (Hg.) Deutschland nach Hitler. Zukunftspläne im Exil und aus der Besatzungszeit 1939–1949. Opladen, 1987.

Koebner, Thomas (Hg.) Mit uns zieht die neue Zeit. Der Mythos Jugend. Frankfurt a. M., 1985.

Koebner, Thomas; Sautermeister, Gert; Schneider, Sigrid (Hg.) Deutschland nach Hitler. Zukunftspläne im Exil und aus der Besatzungszeit. Opladen, 1987.

Koehl, Robert Lewis: RKFDV. German Resettlement and Population Policy 1939–1945: a History of the Reich Commission for the Strengthening of Germandom. Cambridge, MA, 1957.

Koenen, Gerd: Das rote Jahrzehnt. Unsere kleine deutsche Kulturrevolution, 1967–1977. Köln, 2001.

Koenen, Gerd: Vesper, Ensslin, Baader. Urszenen des deutschen Terrors. Frankfurt a. M., 2011.

Koenen, Gerd: Was war der Kommunismus? Göttingen, 2010.

Koepf, Hans; u. a. (Hg.) Stadtbaukunst. Stadterhaltung, Stadtgestaltung, Stadterneuerung. Sigmaringen, 1985.

Kogel, Jörg-Dieter: Neues Deutschland. Innenansichten einer wiedervereinigten Nation. Frankfurt a. M., 1993.

Köglmeier, Georg: Die zentralen Rätegremien in Bayern —1918/19. München, 2001.

Köhler, Joachim; van Melis, Damian (Hg.) Siegerin in Trümmern. Die Rolle der katholischen Kirche in der deutschen Nachkriegsgesellschaft. Stuttgart/Berlin/Köln, 1998.

Kolb, Eberhard: Bergen-Belsen. Vom «Aufenthaltslager» zum Konzentrationslager 1943–1945. 4. Aufl. Göttingen, 1991.

Kolb, Eberhard: Der Frieden von Versailles. München, 2005.

Kolb, Eberhard: Die Arbeiterräte in der deutschen Innenpolitik 1918–1919. Frankfurt a. M./Berlin/Wien, 1978.

Kolb, Eberhard; Schumann, Dirk: Die Weimarer Republik. 8. Aufl. München, 2013.

König, Wolfgang: Geschichte der Konsumgesellschaft. Stuttgart, 2000.

König, Wolfgang: Kleine Geschichte der Konsumgesellschaft. Konsum als Lebensform der Moderne. Stuttgart, 2008.

König, Wolfgang: Propyläen Technikgeschichte, Netzwerke Stahl und Strom. Bd. 4. Berlin, 1990.

Königseder, Angelika; Wetzel, Juliane: Lebensmut im Wartesaal. Die jüdischen DPs (Displaced Persons) im Nachkriegsdeutschland. Frankfurt a. M., 1994.

Konrad, Helmut; Schmidlechner, Karin M. (Hg.) Revolutionäres Potential in Europa am Ende des Ersten Weltkrieges. Die Rolle von Strukturen, Konjunkturen und Massenbewegungen. Wien/Köln, 1991.

Körner, Heiko; Mehrländer, Ursula (Hg.) Die «neue» Ausländerpolitik in Europa. Erfahrungen in den Aufnahme- und Entsendeländern. Bonn, 1986.

Körte, Karl-Rudolf: Der Standort der Deutschen. Akzentverlagerungen der deutschen Frage in der Bundesrepublik Deutschland seit den siebziger Jahren. Köln, 1990.

Körte, Karl-Rudolf: Deutschlandpolitik in Helmut Kohls Kanzlerschaft. Regierungsstil und Entscheidungen 1982–1989. Stuttgart, 1998.

Kosok, Lisa; Jamin, Mathilde (Hg.) Viel Vergnügen. Öffentliche Lustbarkeiten im Ruhrgebiet der Jahrhundertwende. Essen, 1992.

Kossen, Andreas: Kalte Heimat. Die Geschichte der deutschen Vertriebenen nach 1945. München, 2008.

Kössler, Till: Abschied von der Revolution. Kommunisten und Gesellschaft in Westdeutschland 1945–1968. Düsseldorf, 2005.

Kössler, Till: Kaderpartei oder Milieupartei? Die KPD in Westdeutschland 1945 bis 1960 // Jahrbuch für historische Kommunismusforschung (2004). S. 131–155.

Kotek, Joel; Rigoulot, Pierre: Das Jahrhundert der Lager. Gefangenschaft, Zwangsarbeit, Vernichtung. Berlin/München, 2001.

Kowalczuk, Ilko-Sascha: Endspiel. Die Revolution von 1989 in der DDR. München, 2009.

Kowalczuk, Ilko-Sascha; Mitter, Armin; Wolle, Stefan (Hg.) Der Tag X – 17 Juni 1953. Die «Innere Staatsgründung» der DDR als Ergebnis der Krise 1952/54. Berlin, 1995.

Krabbe, Wolfgang R.: Die deutsche Stadt im 19. und 20. Jahrhundert. Eine Einführung. Göttingen, 1989.

Krafft-Ebing, Richard von: Nervosität und neurasthenische Zustände. Wien, 1899.

Kramer, Alan: Die britische Demontagepolitik am Beispiel Hamburgs 1945–1950. Hamburg, 1991.

Krammer, Arnold: Deutsche Kriegsgefangene in Amerika 1942–1946. Tübingen, 1995.

Kramper, Peter: Neue Heimat. Unternehmenspolitik und Unternehmensentwicklung im gewerkschaftlichen Wohnungs- und Städtebau 1950–1982. Stuttgart, 2008.

Krause, Michael: Flucht vor dem Bombenkrieg. «Umquartierungen» im Zweiten Weltkrieg und die Wiedereingliederung der Evakuierten in Deutschland. Düsseldorf, 1997.

Kraushaar, Wolfgang (Hg.) Frankfurter Schule und Studentenbewegung. Von der Flaschenpost zum Molotowcocktail 1946–1995. Hamburg, 1998.

Kraushaar, Wolfgang: 1968 als Mythos, Chiffre und Zäsur. Hamburg, 2000.

Kraushaar, Wolfgang: 1968. Das Jahr, das alles verändert hat. München/Zürich, 1998.

Krausnick, Helmut: Denkschrift Himmlers über die Behandlung der Fremdvölkischen im Osten // VfZ 5 (1957). S. 194–198.

Krausnick, Helmut: Hitlers Einsatzgruppen. Die Truppen des Weltanschauungskrieges 1938–1942. Frankfurt a. M., 1985.

Kretschmer, Winfried: Geschichte der Weltausstellungen, Frankfurt a. M., 1999.

Kreuzer, Helmut (Hg.) Jahrhundertende Jahrhundertwende. Wiesbaden, 1976.

Kronenbitter, Günther; Pöhlmann, Markus; Walter, Dierk (Hg.) Besatzung. Funktion und Gestalt militärischer Fremdherrschaft von der Antike bis zum 20. Jahrhundert. Paderborn u. a., 2006.

Krüger, Peter: Die Außenpolitik der Republik von Weimar. Darmstadt, 1985.

Krumeich, Gerd (Hg.) Nationalsozialismus und Erster Weltkrieg. Essen, 2010.

Krumeich, Gerd (Hg.) Versailles 1919. Ziele, Wirkung, Wahrnehmung. Essen, 2001.

Kruse, Wolfgang: Krieg und nationale Integration. Eine Neuinterpretation des sozialdemokratischen Burgfriedensschlusses 1914/15. Essen, 1993.

Krzoska, Markus: Der «Bromberger Blutsonntag» 1939. Kontroversen und Forschungsergebnisse // VfZ 60/2 (2012). S. 237–248.

Kuhina, Michael; Wilke, Manfred (Hg.) «Hart und kompromisslos durchgreifen». Die SED contra Polen 1980/81. Berlin, 1995.

Küchler, Falk: Die Wirtschaft der DDR. Wirtschaftspolitik und industrielle Rahmenbedingungen 1949 bis 1989. Wirtschaftshistorische Studien, Berlin, 1997.

Kuhn, Axel: Die deutsche Arbeiterbewegung. Stuttgart, 2004.

Kühn, Hartmut: Das Jahrzehnt der Solidarność. Die politische Geschichte Polens 1980–1990. Berlin, 1999.

Kulka, Otto Dov; Mendes-Flohr, Paul (Ed.) Judaism and Christianity Under the Impact of National Socialism. Jerusalem, 1987.

Kundrus, Birthe (Hg.) Phantasiereiche. Zur Kulturgeschichte des deutschen Kolonialismus. Frankfurt a. M./N. Y., 2003.

Kundrus, Birthe: Kriegerfrauen. Familienpolitik und Geschlechterverhältnisse im Ersten und Zweiten Weltkrieg. Hamburg, 1995.

Kundrus, Birthe: Moderne Imperialisten. Das Kaiserreich im Spiegel seiner Kolonien. Köln/Weimar/Wien, 2003.

Kunz, Andreas (Hg.) Die Akte Neue Heimat. Krise und Abwicklung des größten Wohnungsbaukonzerns Europas 1982–1998. 2 Bde. Frankfurt a. M./N. Y., 2003.

Kurz, Jan: Die Universität auf der Piazza. Entstehung und Zerfall der Studentenbewegung in Italien 1966–1968. Köln, 2011.

Kurzman, Charles: The Unthinkable Revolution in Iran. Cambridge/MA, 2004.

Küsters, Hanns Jürgen: Der Integrationsfriede. Viermächte-Verhandlungen über die Friedensregelung mit Deutschland 1945–1990. München, 2000.

Küsters, Hanns Jürgen: Die Gründung der Europäischen Wirtschaftsgemeinschaft. Baden-Baden, 1982.

Laak, Dirk van: Gespräche in der Sicherheit des Schweigens. Carl Schmitt in der politischen Geistesgeschichte der frühen Bundesrepublik. Berlin, 1993.

Laak, Dirk van: Über alles in der Welt. Deutscher Imperialismus im 19. und 20. Jahrhundert. München, 2005.

Lamprecht, Karl: Deutsche Geschichte. 5 Bde. Berlin, 1891–1895.

Landfried, Christine: Parteifinanzen und politische Macht. Eine vergleichende Studie zur Bundesrepublik Deutschland, zu Italien und den USA. Baden-Baden, 1990.

Lang, Barbara: Mythos Kreuzberg. Ethnographie eines Stadtteils (1961–1995). Frankfurt am Main. N. Y., 1998.

Langewiesche, Dieter (Hg.) Arbeiter in Deutschland. Studien zur Lebensweise der Arbeiterschaft im Zeitalter der Industrialisierung. Paderborn u. a., 1981.

Langewiesche, Dieter (Hg.) Universitäten im nationalsozialistisch beherrschten Europa. Göttingen, 1997.

Langewiesche, Dieter: Politik Gesellschaft Kultur. Zur Problematik von Arbeiterkultur und kulturellen Arbeiterorganisationen in Deutschland nach dem 1. Weltkrieg // AfS 22 (1982). S. 359–402.

Langewiesche, Dieter; Tenorth, Heinz-Elmar: Handbuch der deutschen Bildungsgeschichte 1918–1945. Die Weimarer Republik und die nationalsozialistische Diktatur. Bd. 5. München, 1989.

Langkau-Alex, Ursula (Hg.) Was soll aus Deutschland werden? Der Council for a Democratic Germany in New York, 1944–1945. Frankfurt a. M./N. Y., 1995.

Lappenküper, Ulrich: Die deutsch-französischen Beziehungen 1949–1963 von der Erbfeindschaft zur «Entente élémentaire». Bd. 2. Oldenburg, 2001.

Lappenküper, Ulrich: Mitterrand und Deutschland. Die enträtselte Sphinx. München, 2011.

Laqueur, Walter: Die deutsche Jugendbewegung. Köln, 1983.

Large, David Clay: Munich 1972. Tragedy, Terror, and Triumph at the Olympic Games. Lanham, 2012.

Latham, Michael E.: Modernization as Ideology. American Social Science and «Nation Building» in the Kennedy Era. Chapel Hill, 2000.

Latzel, Klaus: Deutsche Soldaten nationalsozialistischer Krieg? Kriegserlebnis Kriegserfahrung 1939–1945. Paderborn u. a., 1998.

Läufer, Thomas (Hg.) Europäische Gemeinschaft Europäische Union. Die Vertragstexte von Maastricht mit den deutschen Begleitgesetzen. Bonn, 1992.

Layritz, Stephan: Der NATO-Doppelbeschluß. Westliche Sicherheitspolitik im Spannungsfeld von Innen-, Bündnis und Außenpolitik, eine Fallstudie zur Entwicklung und Implementation sicherheitspolitischer Programme. Kiel, 1991.

Leffler, Melvyn P.; Westad, Odd Arne (Ed.) The Cambridge History of the Cold War, Crises and Detente. Vol. 2. Cambridge, 2010.

Lehmann, Axel: Der Marshall-Plan und das neue Deutschland. Die Folgen amerikanischer Besatzungspolitik in den Westzonen. Münster u. a., 2000.

Lehmann, Hartmut; Oexle, Otto Gerhard (Hg.) Nationalsozialismus in den Kulturwissenschaften. Göttingen, 2004.

Lehnert, Detlef; Megerle, Klaus (Hg.) Politische Teilkulturen zwischen Integration und Polarisierung. Zur politischen Kultur in der Weimarer Republik. Opladen, 1990.

Leif, Thomas: Die strategische (Ohn-)macht der Friedensbewegung. Kommunikations- und Entscheidungsstrukturen in den achtziger Jahren. Opladen, 1990.

Lemke, Michael: Die Berlinkrise 1958 bis 1963. Interessen und Handlungsspielräume der Sed im Ost-West-Konflikt. Berlin, 1995.

Leo, Per: Der Wille zum Wesen. Weltanschauungskultur, charakterologisches Denken und Judenfeindschaft in Deutschland 1890–1940. Berlin, 2013.

Leonhard, Jörn (Ed.): Comparing Empires. Encounters and Transfers in the Long Nineteenth Century. Göttingen, 2011.

Leonhard, Jörn; Hirschhausen, Ulrike von: Empires und Nationalstaaten im 19. Jahrhundert. Göttingen, 2009.

Lepsius, Mario Rainer: Demokratie in Deutschland. Soziologisch-historische Konstellationsanalysen. Göttingen, 1993.

Lethen, Helmut: Verhaltenslehren der Kälte. Lebensversuche zwischen den Kriegen. Frankfurt a. M., 1994.

Lewek, Peter: Arbeitslosigkeit und Arbeitslosenversicherung in der Weimarer Republik 1918–1927. Stuttgart, 1992.

Lewy, Guenther: «Rückkehr nicht erwünscht». Die Verfolgung der Zigeuner im Dritten Reich. München/Berlin, 2001.

Leyendecker, Hans; Rickelmann, Richard: Exporteure des Todes. Deutscher Rüstungsskandal in Nahost. Göttingen, 1990.

Lieber, Hans-Joachim: Kulturkritik und Lebensphilosophie. Studien zur Deutschen Philosophie der Jahrhundertwende. Darmstadt, 1974.

Liebing, Yvonne: «All you need is beat». Jugendkultur in Leipzig 1957–1968. Leipzig, 2005.

Lillteicher, Jürgen: Raub, Recht und Restitution. Die Rückerstattung jüdischen Eigentums in der frühen Bundesrepublik. Göttingen, 2007.

Linden, Marcel van der (Hg.) Kriegsbegeisterung und mentale Kriegsvorbereitung. Interdisziplinäre Studien. Berlin, 1991.

Lindenberger, Thomas; Wildt, Michael: Radikale Pluralität. Geschichtswerkstätten als praktische Wissenschaftskritik // AfS 29 (1989). S. 393–411.

Lindlar, Ludger: Das mißverstandene Wirtschaftswunder. Westdeutschland und die westeuropäische Nachkriegsprosperität. Tübingen, 1997.

Linnenkohl, Hans: Vom Einzelschuß zur Feuerwalze. Der Wettlauf zwischen Technik und Taktik im Ersten Weltkrieg. Bonn, 1996.

Linse, Ulrich: Barfüßige Propheten. Erlöser der zwanziger Jahre. Berlin, 1983.

Linse, Ulrich: Ökopax und Anarchie. Eine Geschichte der ökologischen Bewegungen in Deutschland. München, 1986.

Linz, Juan J.: Totalitäre und autoritäre Regime. Berlin, 2000.

Liulevicius, Vejas G.: Kriegsland im Osten. Eroberung, Kolonialisierung und Militärherrschaft im Ersten Weltkrieg. Hamburg, 2002.

Löffler, Günter: Die Agrarwirtschaft im 20. Jahrhundert. Köln, 2002.

Lohalm, Uwe: Völkischer Radikalismus. Die Geschichte des Deutschvölkischen Schutz- und Trutz-Bundes 1919–1923. Hamburg, 1970.

Longerich, Peter: «Davon haben wir nichts gewusst!». Die Deutschen und die Judenverfolgung 1933–1945. Bonn, 2006.

Longerich, Peter: Der ungeschriebene Befehl. Hitler und der Weg zur «Endlösung». München/Zürich, 2001.

Longerich, Peter: Deutschland 1918–1933. Die Weimarer Republik. Hannover, 1995.

Longerich, Peter: Die braunen Bataillone. Geschichte der SA. München, 1989.

Longerich, Peter: Politik der Vernichtung. Eine Gesamtdarstellung der nationalsozialistischen Judenverfolgung. München/Zürich, 1998.

Lönnendonker, Siegward; Rabehl, Bernd; Staadt, Jochen: Die antiautoritäre Revolte. Der Sozialistische Deutsche Studentenbund nach der Trennung von der SPD, 1960–1967. Bd. 1. Wiesbaden, 2002.

Loquai, Heinz: Der Kosovo-Konflikt Wege in einen vermeidbaren Krieg. Die Zeit von Ende November 1997 bis März 1999. Baden-Baden, 2000.

Lorenz, Hilke: Kriegskinder. Das Schicksal einer Generation. München, 2003.

Lösch, Niels C.: Rasse als Konstrukt. Leben und Werk Eugen Fischers. Frankfurt a. M. u. a., 1997.

Lösche, Peter: Der Bolschewismus im Urteil der deutschen Sozialdemokratie 1903–1920. Berlin, 1967.

Lösche, Peter: Die FDP. Richtungsstreit und Zukunftszweifel. Darmstadt, 1996.

Lösche, Peter; Walter, Franz: Die SPD. Klassenpartei Volkspartei Quotenpartei. Zur Entwicklung der Sozialdemokratie von Weimar bis zur deutschen Vereinigung. Darmstadt, 1992.

Loth, Wilfried (Hg.) Deutscher Katholizismus im Umbruch zur Moderne. Stuttgart/Berlin/Köln, 1991.

Loth, Wilfried: Der Weg nach Europa. Geschichte der europäischen Integration 1949–1957. Göttingen, 1991.

Loth, Wilfried: Die Teilung der Welt. Geschichte des Kalten Krieges 1941–1955. München, 2000.

Loth, Wilfried: Helmut Kohl und die Währungsunion // VfZ 61 (2013). S. 455–480.

Loth, Wilfried: Helsinki, 1. August 1975. Entspannung und Abrüstung. München, 1998.

Loth, Wilfried: Katholiken im Kaiserreich. Der politische Katholizismus in der Krise des wilhelminischen Deutschlands. Düsseldorf, 1984.

Loth, Wilfried: Ost-West-Konflikt und deutsche Frage. Historische Ortsbestimmungen. München, 1989.

Low, Andrea: Juden im Getto Litzmannstadt. Lebensbedingungen, Selbstwahrnehmung, Verhalten. Göttingen, 2006.

Lowenstein, Steven M. u. a.: Umstrittene Integration 1871–1918. München, 1997.

Lubrich, Oliver (Hg.) Berichte aus der Abwurfzone. Ausländer erleben den Bombenkrieg in Deutschland 1939–1945. Frankfurt a. M., 2007.

Lucas, Erhard: Märzrevolution im Ruhrgebiet, Vom Generalstreik gegen den Militärputsch zum bewaffneten Arbeiteraufstand. 3 Bde. Frankfurt a. M., 1970–1978.

Lüders, Carsten: Das Ruhrkontrollsystem. Entstehung und Entwicklung im Rahmen der Westintegration Westdeutschlands 1947–1953. Frankfurt a. M./N. Y., 1988.

Ludewig, Hans-Ulrich: Arbeiterbewegung und Aufstand. Eine Untersuchung zum Verhalten der Arbeiterparteien in den Aufstandsbewegungen der frühen Weimarer Republik 1920–1923. Husum, 1978.

Ludlam, Steven; Smith, Martin J. (Ed.) New Labour in Government. N. Y., 2001.

Lüdtke, Alf (Hg.) Alltagsgeschichte. Zur Rekonstruktion historischer Erfahrungen und Lebensweisen. Frankfurt a. M./N. Y., 1989.

Lüdtke, Alf u. a. (Hg.) Amerikanisierung. Traum und Alptraum im Deutschland des 20. Jahrhunderts. Stuttgart, 1996.

Ludz, Peter-Christian: Parteielite im Wandel. Funktionsaufbau, Sozialstruktur und Ideologie der SED-Führung, eine empirisch-systematische Untersuchung. Köln, 1970.

Lumley, Robert: States of Emergency. Cultures of Revolt in Italy from 1968 to 1978. L./N. Y., 1990.

Lundgreen, Peter: Wissenschaft im Dritten Reich. Frankfurt a. M., 1985.

Luther, Hans: Der französische Widerstand gegen die deutsche Besatzungsmacht und seine Bekämpfung. Ein Beitrag zur Erforschung der völkerrechtlichen Praxis während des Zweiten Weltkrieges. Tübingen, 1957.

Lux, Anna: Demokraten im Unrechtsstaat. Das politische System der SBZ/DDR zwischen Zwangsvereinigung und Nationaler Front. Leipzig, 2006.

Lyotard, Jean-François: Das postmoderne Wissen. Ein Bericht. Wien, 2019.

Maase, Kaspar (Hg.) Die Schönheiten des Populären. Ästhetische Erfahrung der Gegenwart. Frankfurt a. M./N. Y., 2008.

Maase, Kaspar: Grenzenloses Vergnügen. Der Aufstieg der Massenkultur 1850–1970. Frankfurt a. M., 2007.

MacDonald, Lyn: Somme. N. Y., 1989.

Madaiczyk, Czeslaw: Die Okkupationspolitik Nazideutschlands in Polen 1939–1945. Köln, 1988.

Mai, Gunther (Hg.) Arbeiterschaft in Deutschland 1914–1918. Studien zu Arbeitskampf und Arbeitsmarkt im Ersten Weltkrieg. Düsseldorf, 1985.

Mai, Gunther: Das Ende des Kaiserreichs. Politik und Kriegsführung im Ersten Weltkrieg. München, 1987.

Mai, Gunther: Der Alliierte Kontrollrat in Deutschland 1945–1948. Alliierte Einheit deutsche Teilung? München/Wien, 1995.

Mai, Gunther: Die agrarische Transition // GG 33 (2007). S. 471–514.

Mai, Gunther: Europa 1918–1939. Mentalitäten, Lebensweisen, Politik zwischen den Weltkriegen. Stuttgart/Berlin/Köln, 2001.

Mai, Uwe: Rasse und Raum. Agrarpolitik, Sozial- und Raumplanung im NS-Staat. Paderborn u. a., 2002.

Maier, Charles S. (Hg.) Deutschland und der Marshall-Plan. Baden-Baden, 1992.

Maier, Charles S.: Das Verschwinden der DDR und der Untergang des Kommunismus. Frankfurt a. M., 2000.

Mallmann, Klaus-Michael: Gehorsame Parteisoldaten oder eigensinnige Akteure? Die Weimarer Kommunisten in der Kontroverse eine Erwiderung // VfZ 47 (1999). S. 401–415.

Mallmann, Klaus-Michael: Kommunisten in der Weimarer Republik. Sozialgeschichte einer revolutionären Bewegung. Darmstadt, 1996.

Mallmann, Klaus-Michael; Musial, Bogdan (Hg.) Genesis des Genozids. Polen 1939–1941. Darmstadt, 2004.

Mallmann, Klaus-Michael; Paul, Gerhard (Hg.) Karrieren der Gewalt. Nationalsozialistische Täterbiographien. Darmstadt, 2005.

Mann, Gunter (Hg.) Medizin, Naturwissenschaft, Technik und das Zweite Kaiserreich. Göttingen, 1977.

Mann, Reinhard: Protest und Kontrolle im Dritten Reich. Nationalsozialistische Herrschaft im Alltag einer rheinischen Großstadt. Frankfurt a. M./N. Y., 1987.

Mann, Thomas: Gesammelte Werke. Bd. 10. Frankfurt a. M., 1956.

Manoschek, Walter: «Serbien ist judenfrei». Militärische Besatzungspolitik und Judenvernichtung in Serbien 1941/42. München, 1993.

Marcuse, Herbert: Das Ende der Utopie. Vorträge und Diskussionen in Berlin 1967. Frankfurt a. M., 1980.

Marschalck, Peter: Bevölkerungsgeschichte Deutschlands im 19. und 20.Jahrhundert. Frankfurt a. M., 1984.

Marsh, David: Der Euro. Die geheime Geschichte der neuen Weltwährung. Hamburg, 2009.

Marßolek, Inge; Saldern, Adelheid von (Hg.) Zuhören und Gehörtwerden. Radio im Nationalsozialismus. Zwischen Lenkung und Ablenkung. Tübingen, 1998.

Marwick, Arthur: The Sixties. Oxford/N. Y., 1998.

Marx, Christian: Paul Reusch und die Gutehoffnungshütte. Leitung eines deutschen Großunternehmens. Göttingen, 2013.

Maschmann, Melita: Fazit. Kein Rechtfertigungsversuch. München, 1983.

Matschke, Werner: Die industrielle Entwicklung in der Sowjetischen Besatzungszone Deutschlands (SBZ) von 1945 bis 1948. Berlin, 1988.

Mattioli, Aram: Experimentierfeld der Gewalt. Der Abessinienkrieg und seine internationale Bedeutung 1935–1941. Zürich, 2005.

Maurer, Trude: Ostjuden in Deutschland 1918–1933. Hamburg, 1986.

Mausbach, Wilfried: Zwischen Morgenthau und Marshall. Das wirtschaftspolitische Deutschlandkonzept der USA 1944–1947. Düsseldorf, 1996.

May, Ernest R.: Strange Victory. Hitler’s Conquest of France. N. Y., 2000.

May, Lary (Ed.) Recasting America. Culture and Politics in the Age of Cold War. Chicago, 1989.

Mayer, A.: Der Betrieb als Lebensgemeinschaft // Ruf ins Volk. Monatsschrift für Volksgesundung und Jugendschutz 8 (1956). S. 17 f.

Mazower, Mark: Der dunkle Kontinent. Europa im 20. Jahrhundert. Berlin, 2000.

Mazower, Mark: Hitlers Imperium. Europa unter der Herrschaft des Nationalsozialismus. München, 2009.

Mazower, Mark: The Balkans. A Short History. N. Y., 2000.

McClelland, Charles E.: State, Society, and University in Germany 1700–1914. Cambridge, NY, 1980.

Meadows, Dennis u. a: Die Grenzen des Wachstums. Bericht des Club of Rome zur Lage der Menschheit. Stuttgart, 1972.

Meier-Braun, Karl-Heinz: Integration und Rückkehr? Zur Ausländerpolitik des Bundes und der Länder, insbesondere Baden-Württembergs. Mainz, 1988.

Meinecke, Friedrich: Die deutsche Katastrophe. Betrachtungen und Erinnerungen. Wiesbaden, 1946.

Meinecke, Friedrich: Werke, hg. v. Hans Herzfeld. 10 Bde. Stuttgart, 1957–1979.

Meister, Rainer: Die große Depression. Zwangslagen und Handlungsspielräume der Wirtschafts- und Finanzpolitik in Deutschland 1929–1932. Regensburg, 1991.

Melcic, Dunja (Hg.) Der Jugoslawien-Krieg. Handbuch zu Vorgeschichte, Verlauf und Konsequenzen. Wiesbaden, 2007.

Mende, Silke: «Nicht rechts, nicht links, sondern vorn». Eine Geschichte der Gründungsgrünen. München, 2011.

Mergel, Thomas: Großbritannien seit 1945. Göttingen, 2005.

Merkel, Ina: Utopie und Bedürfnis. Die Geschichte der Konsumkultur in der DDR. Köln/Weimar/Wien, 1999.

Merker, Reinhard: Die bildenden Künste im Nationalsozialismus. Kulturideologie, Kulturpolitik, Kulturproduktion. Köln, 1983.

Merseburger, Peter: Der schwierige Deutsche. Kurt Schumacher. Eine Biographie. Stuttgart, 1995.

Messerschmidt, Manfred; Wüllner, Fritz: Die Wehrmachtjustiz im Dienste des Nationalsozialismus. Zerstörung einer Legende. Baden-Baden, 1987.

Metzler, Gabriele: Der deutsche Sozialstaat. Vom bismarckschen Erfolgsmodell zum Pflegefall. Stuttgart/München, 2003.

Metzler, Gabriele: Konzeptionen politischen Handelns von Adenauer bis Brandt. Politische Planung in der pluralistischen Gesellschaft. Paderborn u. a., 2005.

Meuschel, Sigrid: Legitimation und Parteiherrschaft. Zum Paradox von Stabilität und Revolution in der DDR 1945–1989. Frankfurt a. M., 1992.

Meyer, Ahlrich: Das Wissen um Auschwitz. Täter und Opfer der «Endlösung» in Westeuropa. Paderborn u. a., 2010.

Meyer, Ahlrich: Die deutsche Besatzung in Frankreich 1940–1944. Widerstandsbekämpfung und Judenverfolgung. Darmstadt, 2000.

Meyer, Ahlrich: Täter im Verhör. Die «Endlösung der Judenfrage» in Frankreich 1940. Darmstadt, 2005.

Meyer, Beate: «Jüdische Mischlinge». Rassenpolitik und Verfolgungserfahrung 1933–1945. Hamburg, 2002.

Meyer, Beate: Tödliche Gratwanderung. Die Reichsvereinigung der Juden in Deutschland zwischen Hoffnung, Zwang, Selbstbehauptung und Verstrickung (1939–1945). Göttingen, 2011.

Meyer, Bettina: Staatliche Förderungen der Atomenergie im Zeitraum 19502008. FÖS-Studie. Berlin, 2009.

Meyer, Kurt: Geweint wird, wenn der Kopf ab ist. Annäherungen an meinen Vater «Panzermeyer», Generalmajor der Waffen-SS. Freiburg i. Br./Basel/Wien, 1998.

Meyer, Kurt: Grenadiere. Zweibrücken, 2006.

Meyers Enzyklopädisches Wörterbuch. Stuttgart, 1976.

Miard-Delacroix, Helene: Im Zeichen der europäischen Einigung 1963 bis in die Gegenwart, WBG-deutsch-französische Geschichte. Bd. 11. Darmstadt, 2011.

Michalka, Wolfgang (Hg.) Der Erste Weltkrieg. Wirkung, Wahrnehmung, Analyse. München/Zürich, 1994.

Michalka, Wolfgang (Hg.) Die nationalsozialistische Machtergreifung. Paderborn u. a., 1984.

Michalka, Wolfgang; Kater, Michael H.: Wähler und Mitglieder der NSDAP. Neue Forschungsergebnisse zur Soziographie des Nationalsozialismus 1925 bis 1933 // GG 19 (1993). S. 155–177.

Middendorf, Stefanie: Massenkultur. Zur Wahrnehmung gesellschaftlicher Modernität in Frankreich 1880–1980. Göttingen, 2009.

Militärgeschichtliches Forschungsamt (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. 10 Bde. Stuttgart, 1979–2008.

Militärgeschichtliches Forschungsamt: Anfänge westdeutscher Sicherheitspolitik 1945–1956. 4 Bde. München/Wien, 1982–1997.

Miller, James: Democracy is in the Streets. From Port Huron to the Siege of Chicago. Cambridge, 2000.

Miller, Susanne: Burgfrieden und Klassenkampf. Die deutsche Sozialdemokratie im Ersten Weltkrieg. Düsseldorf, 1974.

Mink, Andreas: Zwangsarbeiter. Der Streit um die Entschädigung von NS-Zwangsarbeitern um 1950–1999. Hamburg, 2001.

Mintzel, Alf: Die CSU-Hegemonie in Bayern. Strategie und Erfolg. Gewinner und Verlierer. Passau, 1998.

Miquel, Marc von: Ahnden oder amnestieren? Westdeutsche Justiz und Vergangenheitspolitik in den sechziger Jahren. Göttingen, 2004.

Mitscherlich, Alexander: Die Unwirtlichkeit unserer Städte. Anstiftung zum Unfrieden. Frankfurt a. M., 1965.

Mitter, Armin; Wolle, Stefan: Untergang auf Raten. Unbekannte Kapitel der DDR-Geschichte. München, 1993.

Mitterauer, Michael: Sozialgeschichte der Jugend. Frankfurt a. M., 1986.

Mittermaier, B.; Rusinek, Bernd-A.: Leo Brandt (1908–1971): Ingenieur – Wissenschaftsförderer – Visionär. Jülich, 2009.

Mlynarczyk, Jacek Andrzej: Judenmord in Zentralpolen. Der Distrikt Radom im Generalgouvernement 1939–1945. Darmstadt, 2007.

Moch, Leslie Page: Moving Europeans. Migration in Western Europe since 1650. Bloomington/Indianapolis, 1992.

Moeller, Robert G. (Ed.) Peasants and Lords in Modern Germany. Recent Contributions to Agricultural History. Boston, 19S6.

Moeller, Robert G. (Ed.) West Germany Under Construction. Politics, Society, and Culture in the Adenauer Era. Ann Arbor, 1997.

Moeller, Robert G.: Geschützte Mütter. Frauen und Familien in der westdeutschen Nachkriegspolitik. München, 1997.

Mohr, Markus: Die Gewerkschaften im Atomkonflikt. Münster, 2001.

Möller, Horst: Die Weimarer Republik. Eine unvollendete Demokratie, 7. Aufl. München, 2004.

Moller, Sabine: Die Entkonkretisierung der NS-Herrschaft in der Ära Kohl. Die Neue Wache, das Denkmal für die ermordeten Juden Europas, das Haus der Geschichte der Bundesrepublik Deutschland. Hannover, 1998.

Mombauer, Annika: Helmuth von Moltke and the Origins of the First World War. Cambridge/N. Y., 2001.

Mommsen, Hans: Alternative zu Hitler. Studien zur Geschichte des deutschen Widerstandes. München, 2000.

Mommsen, Hans: Die verspielte Freiheit. Der Weg der Republik von Weimar in den Untergang 1918 bis 1933. Berlin, 1989.

Mommsen, Hans: Suche nach der «verlorenen Geschichte»? Bemerkungen zum historischen Selbstverständnis der Bundesrepublik // Merkur 40 (1986). S. 864–874.

Mommsen, Hans: Zur Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert. Demokratie, Diktatur, Widerstand. München, 2010.

Mommsen, Theodor: Was uns noch retten kann // Die Nation (1902). S. 163–164.

Mommsen, Wolfgang J.: Bürgerstolz und Weltmachtstreben. Deutschland unter Wilhelm II. 1890 bis 1918. Berlin, 1995.

Mommsen, Wolfgang J.: Der autoritäre Nationalstaat. Verfassung, Gesellschaft und Kultur im deutschen Kaiserreich. Frankfurt a. M., 1990.

Mommsen, Wolfgang J.: Die deutsche Revolution 1918–1920. Politische Revolution und soziale Protestbewegung // GG 4 (1978). S. 326–391.

Mommsen, Wolfgang J.: Die Urkatastrophe Deutschlands. Der Erste Weltkrieg 1914–1918. Stuttgart, 2002.

Moore, Bob (Ed.) Resistance in Western Europe. Oxford, 2000.

Mooser, Josef: Arbeiterleben in Deutschland 1900–1970. Frankfurt a. M., 1984.

Morin, Edgar: L’an zero de l’Allemagne. P., 1946.

Morsch, Günter: Eisenheim. Die älteste Arbeitersiedlung im Ruhrgebiet. Köln, 1990.

Moser, Kurt: Geschichte des Autos. Frankfurt a. M./N. Y., 2002.

Moses, Dirk A.: Die 45er. Eine Generation zwischen Faschismus und Demokratie // Die Neue Sammlung 40 (2000). S. 211–232.

Mosse, George L.: Die völkische Revolution. Über die geistigen Wurzeln des Nationalsozialismus. Frankfurt a. M., 1991.

Mosse, George L.: Nationalismus und Sexualität. Bürgerliche Moral und sexuelle Normen. München/Wien, 1985.

Mosse, Werner E. (Hg.) Deutsches Judentum in Krieg und Revolution 1916–1923. Tübingen, 1971.

Motte, Jan; Ohliger, Rainer; Oswald, Anne von (Hg.) 50 Jahre Bundesrepublik – 50 Jahre Einwanderung. Nachkriegsgeschichte als Migrationsgeschichte. Frankfurt a. M./N. Y., 1999.

Müggenburg, Andreas: Die ausländischen Vertragsarbeitnehmer. Bericht der Beauftragten der Bundesregierung für die Belange der Ausländer. Berlin, 1997.

Mühle, Eduard: Für Volk und deutschen Osten. Der Historiker Hermann Aubin und die deutsche Ostforschung. Düsseldorf, 2005.

Müller, Claus M.: Relaunching German Diplomacy. The Auswärtiges Amt in the 1950s. Münster, 1996.

Müller, Hans-Harald: Intellektueller Linksradikalismus in der Weimarer Republik. Kronberg i.T., 1977.

Müller, Helmut L.: Die literarische Republik. Westdeutsche Schriftsteller und die Politik. Weinheim/Basel, 1982.

Müller, Karl Alexander von: Vorwort // HZ 162 (1940). S. 229 f.

Müller, Klaus-Jürgen: Armee und Drittes Reich 1933–1939. Darstellung und Dokumentation. Paderborn u. a., 1987.

Müller, Klaus-Jürgen: Armee, Politik und Gesellschaft in Deutschland 1933–1945. Studien zum Verhältnis von Armee und NS-System. Paderborn u. a., 1979.

Müller, Klaus-Jürgen: General Ludwig Beck. Studien und Dokumente zur politisch-militärischen Vorstellungswelt und Tätigkeit des Generalstabschefs des deutschen Heeres 1933–1938. Boppard am Rhein, 1980.

Müller, Rolf-Dieter (Hg.) Der Zusammenbruch des Deutschen Reiches 1945. München, 2008.

Müller, Rolf-Dieter u. a. (Hg.) Die Zerstörung Dresdens am 13./15. Februar 1945. Gutachten und Ergebnisse der Dresdner Historikerkommission zur Ermittlung der Opferzahlen. Göttingen, 2010.

Müller, Rolf-Dieter: Der Bombenkrieg 1939–1945. Berlin, 2004.

Müller, Rolf-Dieter: Handbuch der deutschen Geschichte. Bd. 21: Der Zweite Weltkrieg 1939–1945. Stuttgart, 2004.

Müller, Rolf-Dieter: Hitlers Ostkrieg und die deutsche Siedlungspolitik. Die Zusammenarbeit von Wehrmacht, Wirtschaft und SS. Frankfurt a. M., 1991.

Müller, Rolf-Dieter: Kriegsende 1945. Die Zerstörung des Deutschen Reiches. Frankfurt a. M., 1994.

Müller, Rolf-Dieter; Volkmann, Hans-Erich: Die Wehrmacht. Mythos und Realität. München, 1999.

Müller, Sven Oliver; Torp, Cornelius (Hg.) Das deutsche Kaiserreich in der Kontroverse. Göttingen, 2009.

Müller-Armack, Alfred: Das Jahrhundert ohne Gott. Zur Kultursoziologie unserer Zeit. Münster, 1948.

Müller-Armack, Alfred: Wirtschaftslenkung und Marktwirtschaft. München, 1990.

Münch, Ursula: Asylpolitik in der Bundesrepublik Deutschland. Entwicklung und Alternativen. Opladen, 1992.

Münch, Ursula: Familienpolitik in der Bundesrepublik Deutschland. Maßnahmen, Defizite, Organisation familienpolitischer Staatstätigkeit. Freiburg i. Br., 1990.

Münger, Christof: Kennedy, die Berliner Mauer und die Kubakrise. Die westliche Allianz in der Zerreißprobe 1961–1963. Paderborn, 2003.

Münkel, Daniela (Hg.) Der lange Abschied vom Agrarland. Agrarpolitik, Landwirtschaft und ländliche Gesellschaft zwischen Weimar und Bonn. Göttingen, 2000.

Münkel, Daniela: Bäuerliche Interessen versus NS-Ideologie. Das Reichserbhofgesetz in der Praxis // VfZ 44 (1996). S. 549–580.

Münkler, Herfried: Machtzerfall. Die letzten Tage des Dritten Reiches dargestellt am Beispiel der hessischen Kreisstadt Friedberg. Berlin, 1985.

Munting, Roger; Holderness, Bryan A.: Crisis, Recovery and War. An Economic History of Continental Europe. N. Y./L., 1991.

Münz, Rainer; Seifert, Wolfgang; Ulrich, Ralf E.: Zuwanderung nach Deutschland. Strukturen, Wirkungen, Perspektiven. Frankfurt a. M., 1999.

Murray, Williamson: Der Luftkrieg von 1914–1945. Berlin, 2000.

Musial, Bogdan: Bilder einer Ausstellung. Kritische Anmerkungen zur Wanderausstellung «Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944» // VfZ 47 (1999). S. 563–591.

Musial, Bogdan: Deutsche Zivilverwaltung und Judenverfolgung im Generalgouvernement. Eine Fallstudie zum Distrikt Lublin 1939. Wiesbaden, 1999.

Musial, Bogdan: The Origins of «Operation Reinhard». The Decision-Making Process for the Mass Murder of the Jews in the Generalgouvernement // Yad Vashem Studies 28 (2000). P. 113–153.

Naasner, Walter: Neue Machtzentren in der deutschen Kriegswirtschaft 1942–1945. Die Wirtschaftsorganisation der SS, das Amt des Generalbevollmächtigten für den Arbeitseinsatz und das Reichsministerium für Bewaffnung und Munition, Reichsministerium für Rüstung und Kriegsproduktion im nationalsozialistischen Herrschaftssystem. Boppard am Rhein, 1994.

Nadav, Daniel S.: Julius Moses (1868–1942) und die Politik der Sozialhygiene in Deutschland. Gerlingen, 1985.

Nagel, Irmela: Fememorde und Fememordprozesse in der Weimarer Republik, Köln. Wien, 1991.

Nägler, Frank (Hg.) Die Bundeswehr 1955 bis 2005. Rückblenden, Einsichten, Perspektiven. München, 2007.

Naimark, Norman M.: Die Russen in Deutschland. Die sowjetische Besatzungszone 1945 bis 1949. Berlin, 1997.

Naimark, Norman M.: Flammender Hass. Ethnische Säuberung im 20. Jahrhundert. München, 2004.

Narr, Wolf-Dieter (Hg.) Wir Bürger als Sicherheitsrisiko. Berufsverbot und Lauschangriff. Beiträge zur Verfassung unserer Republik. Reinbek bei Hamburg, 1977.

Naumann, Friedrich: Mitteleuropa. Berlin, 1915.

Naumann, Klaus (Hg.) Nachkrieg in Deutschland. Hamburg, 2001.

Nave-Herz, Rosemarie (Hg.) Wandel und Kontinuität der Familie in der Bundesrepublik Deutschland. Stuttgart, 1988.

Neebe, Reinhard: Großindustrie, Staat und NSDAP 1930–1933. Paul Silverberg und der Reichsverband der Deutschen Industrie in der Krise der Weimarer Republik. Marburg, 1979.

Neebe, Reinhard: Weichenstellung für die Globalisierung. Deutsche Weltmarktpolitik, Europa und Amerika in der Ära Ludwig Erhard. Köln, 2004.

Neillands, Rob: Der Krieg der Bomber. Arthur Harris und die Bomberoffensive der Alliierten 1939–1945. Berlin, 2002.

Neitzel, Sönke: Weltmacht oder Untergang. Die Weltreichslehre im Zeitalter des Imperialismus. Paderborn u. a., 2000.

Neu, Alexander: Die Jugoslawien-Kriegsberichterstattung der Times und der Frankfurter Allgemeinen Zeitung – ein Vergleich. Baden-Baden, 2004.

Neubert, Ehrhart: Geschichte der Opposition in der DDR 1949–1989. Berlin, 1997.

Neumaier, Christopher: The Escalation of German Reprisal Policy in Occupied France 1941–1942 // Journal of Contemporary History 41 (2006). P. 113–131.

Neumann, Franz: Behemoth. The Structure and Practice of National Socialism 1933–1944. N. Y., 1963.

Neutatz, Dietmar: Träume und Alpträume. Eine Geschichte Russlands im 20. Jahrhundert. München, 2013.

Niclauß, Karlheinz: Kontroverse Deutschlandpolitik. Die politische Auseinandersetzung in der Bundesrepublik Deutschland über den Grundlagenvertrag mit der DDR. Frankfurt a. M., 1977.

Niedhart, Gottfried; Bange, Oliver: Die «Relikte der Nachkriegszeit» beseitigen. Ostpolitik in der zweiten außenpolitischen Formationsphase der Bundesrepublik Deutschland im Übergang von den Sechziger zu den Siebzigerjahren // AfS 44 (2004). S. 415–448.

Niehuss, Merith: Familie, Frau und Gesellschaft. Studien zur Strukturgeschichte der Familie in Westdeutschland 1945–1960. Göttingen, 2001.

Niethammer, Lutz (Hg.) Der «gesäuberte» Antifaschismus. Die SED und die roten Kapos von Buchenwald. Berlin, 1994.

Niethammer, Lutz (Hg.) Lebensgeschichte und Sozialkultur im Ruhrgebiet 1930 bis 1960. 3 Bde. Berlin/Bonn, 1983–1986.

Niethammer, Lutz u.a: Bürgerliche Gesellschaft in Deutschland. Historische Einblicke, Fragen, Perspektiven. Frankfurt a. M., 1990.

Niethammer, Lutz: Angepaßter Faschismus. Politische Praxis der NPD. Frankfurt a. M., 1969.

Niethammer, Lutz: Anmerkungen zur Alltagsgeschichte // Geschichtsdidaktik 5 (1980). S. 231–242.

Niethammer, Lutz: Deutschland danach. Postfaschistische Gesellschaft und nationales Gedächtnis, hg. von Ulrich Herbert und Dirk van Laak. Berlin/Bonn, 1999.

Niethammer, Lutz: Die Mitläuferfabrik. Die Entnazifizierung am Beispiel Bayerns. Berlin/Bonn, 1982.

Niethammer, Lutz: Kollektive Identität. Heimliche Quellen einer unheimlichen Konjunktur. Reinbek bei Hamburg, 2000.

Niethammer, Lutz: Zum Verhältnis von Reform und Rekonstruktion in der US-Zone am Beispiel der Neuordnung des öffentlichen Dienstes // VfZ 21 (1973). S. 177–188.

Niewyk, Donald L.: Solving the «Jewish Problem». Continuity and Change in German Antisemitism, 1871–1945 // Leo Beck Year Book 35 (1990). P. 335–370.

Niewyk, Donald L.: The Jews in Weimar Germany. Baton Rouge/Los Angeles/L., 1980.

Nipperdey, Thomas: Deutsche Geschichte 1866–1918. 2 Bde. München, 1990–1992.

Nitschke, August u. a. (Hg.) Jahrhundertwende. Der Aufbruch in die Moderne 1880–1930. 2 Bde. Reinbek bei Hamburg, 1990.

Nitschke, Bernadetta: Vertreibung und Aussiedlung der deutschen Bevölkerung aus Polen 1945 bis 1949. München, 2003.

Noll, Chaim: Der Abschied. Journal meiner Ausreise aus der DDR. Hamburg, 1984.

Nolte, Ernst: Das Vergehen der Vergangenheit. Antwort an meine Kritiker im sogenannten Historikerstreit. Berlin/Frankfurt a. M., 1988.

Nolte, Ernst: Der europäische Bürgerkrieg 1917–1945. Nationalsozialismus und Bolschewismus. Frankfurt a. M., 1987.

Nolte, Ernst: Die faschistischen Bewegungen. Die Krise des liberalen Systems und die Entwicklung der Faschismen. München, 1982.

Nolte, Ernst: Streitpunkte. Heutige und künftige Kontroversen um den Nationalsozialismus. Berlin/Frankfurt a. M., 1994.

Nolte, Paul: Die Ordnung der deutschen Gesellschaft. Selbstentwurf und Selbstbeschreibung im 20. Jahrhundert. München, 2000.

Nolte, Paul: Was ist Demokratie? Geschichte und Gegenwart. München, 2012.

Nooteboom, Cees: Paris, Mai 1968. Frankfurt a. M., 2003.

Notermans, Ton: Money, Markets, and the State. Social Democratic Economic Policies Since 1918. Cambridge, 2000.

Notz, Gisela: Die autonomen Frauenbewegungen der Siebziger Jahre. Entstehungsgeschichte Organisationsgeschichte politische Konzepte // AfS 44 (2004). S. 123–148.

Nowak, Kurt: «Euthanasie» und Sterilisierung im «Dritten Reich». Die Konfrontation der evangelischen und katholischen Kirche mit dem Gesetz zur Verhütung erbkranken Nachwuchses und der «Euthanasie»-Aktion. Halle, 1977.

Nützenadel, Alexander: Stunde der Ökonomen. Wissenschaft, Politik und Expertenkultur in der Bundesrepublik 1949–1974. Göttingen, 2005.

Oberkrome, Willi: Ordnung und Autarkie. Die Geschichte der deutschen Landbauforschung, Agrarökonomie und ländlichen Sozialwissenschaft im Spiegel von Forschungsdienst und DFG (1920–1970). Stuttgart, 2009.

Oberkrome, Willi: Volksgeschichte. Methodische Innovation und völkische Ideologisierung in der deutschen Geschichtswissenschaft 1918–1945. Göttingen, 1993.

Oetzel, Günther: Die geplante Zukunft. Die bundesdeutsche Schnellbrüterentwicklung in den 1960Er Jahren. Frankfurt a. M. u. a., 1999.

Oexle, Otto Gerhard: «Zusammenarbeit mit Baal». Über die Mentalität deutscher Geisteswissenschaftler 1933 und nach 1945 // Historische Anthropologie 8 (2000). S. 1–27.

Offner, Avner: The First World War. An Agrarian Interpretation. Oxford, 1989.

Ohse, Marc-Dietrich: Jugend nach dem Mauerbau. Anpassung, Protest und Eigensinn (DDR 1961–1974). Berlin, 2003.

Oldenburg, Fred: Neues Denken in der sowjetischen Deutschlandpolitik? // DA 20/2 (1987). S. 1154–1160.

Oldenburg, Jens: Der Deutsche Ostmarkenverein 1894–1934. Berlin, 2002.

Oltmer, Jochen (Hg.) Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkriegs. Paderborn u. a., 2006.

Oltmer, Jochen: Migration im 19. und 20. Jahrhundert. München, 2009.

Opitz, Reinhard (Hg.) Europastrategien des deutschen Kapitals 1900–1945. Köln, 1977.

Oppenländer, Karl-Heinrich (Hg.) Wiedervereinigung nach sechs Jahren. Erfolge, Defizite, Zukunftsperspektiven im Transformationsprozeß. Berlin, 1997.

Orth, Karin: Das System der nationalsozialistischen Konzentrationslager. Eine politische Organisationsgeschichte. Hamburg, 1999.

Orth, Karin; Oberkrome, Willi (Hg.) Die Deutsche Forschungsgemeinschaft 1920–1970. Forschungsförderung im Spannungsfeld von Wissenschaft und Politik. Stuttgart, 2010.

Osterhammel, Jürgen; Petersson, Niels: Geschichte der Globalisierung. Dimensionen, Prozesse, Epochen. München, 2012.

Otte, Max: Die Finanzkrise und das Versagen der modernen Ökonomie // APuZ 52/2009. S. 9–16.

Ottmer, Hans-Martin: «Weserübung». Der deutsche Angriff auf Dänemark und Norwegen im April 1940. München, 1994.

Otto, Helmut; Schmiedel, Karl (Hg.) Der erste Weltkrieg. Berlin, 1983.

Overmans, Rüdiger: Deutsche militärische Verluste im Zweiten Weltkrieg. München, 1999.

Overmans, Rüdiger: Soldaten hinter Stacheldraht. Deutsche Kriegsgefangene des Zweiten Weltkriegs. Berlin/München, 2000.

Overy, Richard J.; u. a. (Hg.) Die «Neuordnung» Europas. NS-Wirtschaftspolitik in den besetzten Gebieten. Berlin, 1997.

Overy, Richard J.: «Blitzkriegswirtschaft»? Finanzpolitik, Lebensstandard und Arbeitseinsatz in Deutschland 1939–1942 // VfZ 31 (1988). S. 379–435

Overy, Richard J.: Die Wurzeln des Sieges. Warum die Alliierten den Zweiten Weltkrieg gewannen. Stuttgart/München, 2000.

Overy, Richard J.: The Air War 1939–1945. L., 1980.

Overy, Richard J.: The Nazi Economic Recovery 1932–1938. L., 1982.

Overy, Richard J.: War and Economy in the Third Reich. Oxford/N. Y., 1994.

Papke, Gerhard: Liberale Ordnungskraft, nationale Sammlungsbewegung oder Mittelstandspartei? Die FDP-Landtagsfraktion in Nordrhein-Westfalen 1946–1966. Düsseldorf, 1998.

Patel, Kiran Klaus: Europäisierung wider Willen. Die Bundesrepublik Deutschland in der Agrarintegration der EWG 1955–1973. München, 2009.

Paterson, William E.; Smith, Gordon (Ed.) The West German Model. Perspectives On a Stable State. L. et al., 1981.

Paucker, Arnold: Die Juden im nationalsozialistischen Deutschland 1933–1943. Tübingen, 1986.

Pauer, Jan: Prag 1968. Der Einmarsch des Warschauer Paktes. Hintergründe – Planung – Durchführung. Bremen, 1995.

Paul, Jens Peter: Zwangsumtausch. Wie Kohl und Lafontaine die D-Mark abschafften. Frankfurt a. M., 2010.

Pawlita, Cornelius: «Wiedergutmachung» als Rechtsfrage? Die politische und juristische Auseinandersetzung um Entschädigung für die Opfer nationalsozialistischer Verfolgung (1945 bis 1990). Frankfurt a. M. u. a., 1993.

Paxton, Robert O.: Anatomie des Faschismus. München, 2006.

Paxton, Robert O.: Vichy France. Old Guard and New Order 1940–1944. N. Y., 1972.

Pehle, Walter H.; Adam, Uwe Dietrich (Hg.) Der Judenpogrom 1938. Von der «Reichskristallnacht» zum Völkermord. Frankfurt a. M., 1988.

Peisert, Hansgert: Soziale Lage und Bildungschancen in Deutschland. München, 1967.

Peschel-Gutzeit, Lore Maria (Hg.) Das Nürnberger Juristen-Urteil von 1947. Historischer Zusammenhang und aktuelle Bezüge. Baden-Baden, 1996.

Peters, Butz: RAF. Terrorismus in Deutschland. Stuttgart, 1991.

Peters, Butz: Tödlicher Irrtum. Die Geschichte der RAF. Frankfurt a. M., 2007.

Petrow, Richard: The Bitter Years. The Invasion and Occupation of Denmark and Norway. April 1940 – May 1945. N. Y., 1974.

Petzina, Dietmar: Die deutsche Wirtschaft in der Zwischenkriegszeit. Wiesbaden, 1977.

Petzina, Dietmar; Abelshauser, Werner; Faust, Anselm: Materialien zur Statistik des Deutschen Reiches 1914–1945. München, 1978.

Petzina, Dietmar; Euchner, Walter (Hg.) Wirtschaftspolitik im britischen Besatzungsgebiet 1945–1949. Düsseldorf, 1984.

Peukert, Detlev J. K.: Die Erwerbslosigkeit junger Arbeiter in der Weltwirtschaftskrise in Deutschland 1929–1933 // VSWG (1985). S. 305–328.

Peukert, Detlev J. K.: Die KPD im Widerstand. Verfolgung und Untergrundarbeit an Rhein und Ruhr 1933–1945. Wuppertal, 1980.

Peukert, Detlev J. K.: Die Weimarer Republik. Frankfurt a. M., 1995.

Peukert, Detlev J. K.: Jugend zwischen Krieg und Krise. Köln, 1987.

Pfeil, Elisabeth: Die Berufstätigkeit von Müttern. Eine empirisch-soziologische Erhebung an 900 Müttern aus vollständigen Familien. Tübingen, 1961.

Pflieger, Klaus: Die Rote Armee Fraktion RAF. 14.05.1970 bis 20.04.1998. Baden-Baden, 2004.

Philippi, Klaus-Peter: Volk des Zorns. Studien zur «poetischen Mobilmachung» in der deutschen Literatur am Beginn des Ersten Weltkriegs, ihren Voraussetzungen und Implikationen. München, 1979.

Picht, Georg: Die deutsche Bildungskatastrophe. Analyse und Dokumentation. Ölten/Freiburg i. Br., 1964.

Pierson, Paul: Dismantling the Welfare State? Reagan, Thatcher, and the Politics of Retrenchment. Cambridge, 1996.

Pies, Ingo; Leschke, Martin (Hg.) Milton Friedmans ökonomischer Liberalismus. Tübingen, 2004.

Pingel-Schliemann, Sandra: Zersetzen. Strategie einer Diktatur. Berlin, 2004.

Piore, Michael J.; Säbel, Charles F.: Das Ende der Massenproduktion. Studie über die Requalifizierung der Arbeit und die Rückkehr der Ökonomie in die Gesellschaft. Berlin, 1985.

Pirker, Theo u. a. (Hg.) Der Plan als Befehl und Fiktion. Wirtschaftsführung in der DDR. Gespräche und Analysen. Opladen, 1995.

Plato, Alexander von: Die Vereinigung Deutschlands ein weltpolitisches Machtspiel. Bush, Kohl, Gorbatschow und die geheimen Moskauer Protokolle. Bonn, 2003.

Plaul, Hainer: Landarbeiterleben im 19. Jahrhundert. Eine volkskundliche Untersuchung über Veränderungen in der Lebensweise der einheimischen Landarbeiterschaft in den Dörfern der Magdeburger Börde unter den Bedingungen der Herausbildung und Konsolidierung des Kapitalismus in der Landwirtschaft. Berlin, 1979.

Plenge, Johann: 1789 und 1914. Die symbolischen Jahre in der Geschichte des politischen Geistes. Berlin, 1916.

Pohl, Dieter: Die Herrschaft der Wehrmacht. Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion 1941–1944. München, 2008.

Pohl, Dieter: Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien 1941–1944. Organisation und Durchführung eines staatlichen Massenverbrechens. München, 1996.

Pohl, Dieter: Verfolgung und Massenmord in der NS-Zeit 1933–1945. Darmstadt, 2003.

Pohl, Hans (Ed.) The Concentration Process in the Entrepreneurial Economy Since the Late 19th Century. Stuttgart, 1988.

Poiger, Uta G.: Jazz, Rock, and Rebels. Cold War Politics and American Culture in a Divided Germany. Berkeley/Los Angeles/L., 2000.

Pollack, Detlef: Kirche in der Organisationsgesellschaft. Zum Wandel der gesellschaftlichen Lage der evangelischen Kirchen in der DDR. Stuttgart u. a., 1994.

Pollack, Heinz: Die Revolution des Gesellschaftstanzes. Dresden 1922.

Pollard, Sidney: The Development of the British Economy 1914–1990. L., 1996.

Potthoff, Heinrich: Die «Koalition der Vernunft». Deutschlandpolitik in den 80er Jahren. München, 1995.

Prantl, Heribert: Rot-Grün. Eine erste Bilanz. Hamburg, 1999.

Prantl, Heribert: Wehrmachtsverbrechen. Eine deutsche Kontroverse. Hamburg, 1997.

Prass, Reiner (Hg.) Ländliche Gesellschaften in Deutschland und Frankreich, 18.–19. Jahrhundert. Göttingen, 2003.

Preller, Ludwig: Sozialpolitik in der Weimarer Republik. Stuttgart, 1949.

Priemel, Kim Christian: Flick. Eine Konzerngeschichte vom Kaiserreich bis zur Bundesrepublik. Göttingen, 2007.

Prieß, Lutz u.a: Die SED und der «Prager Frühling» 1968. Politik gegen einen «Sozialismus mit menschlichem Antlitz». Berlin, 1996.

Priewe, Jan; Hickel, Rudolf: Der Preis der Einheit. Bilanz und Perspektiven der deutschen Vereinigung. Frankfurt a. M., 1991.

Prinz, Michael (Hg.) Der lange Weg in den Überfluss. Anfänge und Entwicklung der Konsumgesellschaft seit der Vormoderne. Paderborn u. a., 2003.

Prollius, Michael von: Deutsche Wirtschaftsgeschichte nach 1948. Göttingen, 2006.

Proske, Rüdiger: Wider den Missbrauch der Geschichte deutscher Soldaten zu politischen Zwecken. Eine Streitschrift. Mainz, 1996.

Przyrembel, Alexandra: «Rassenschande». Reinheitsmythos und Vernichtungslegitimation im Nationalsozialismus. Göttingen, 2003.

Puhle, Hans-Jürgen: Agrarische Interessenpolitik und preußischer Konservatismus im wilhelminischen Reich. Bonn/Bad Godesberg, 1975.

Pulzer, Peter G. J.: The Rise of Political Anti-Semitism in Germany and Austria. L., 1988.

Pyta, Wolfram: Dorfgemeinschaft und Parteipolitik 1918–1933. Düsseldorf, 1996.

Pyta, Wolfram: Hindenburg. Herrschaft zwischen Hohenzollern und Hitler. München, 2007.

Radkau, Joachim: Aufstieg und Krise der deutschen Atomwirtschaft 1945–1975. Verdrängte Alternativen in der Kerntechnik und der Ursprung der nuklearen Kontroverse. Reinbek bei Hamburg, 1983.

Radkau, Joachim: Das Zeitalter der Nervosität. München, 1998.

Radkau, Joachim: Die Ära der Ökologie. Eine Weltgeschichte. München, 2011.

Radkau, Joachim: Die Deutsche Emigration in den USA. Ihr Einfluß auf die amerikanische Europapolitik 1933–1945. Düsseldorf, 1971.

Radke, Frank-Olaf: Multikulturalismus. Ein postmoderner Nachfahre des Nationalismus? // Vorgänge. Zeitschrift für Bürgerrechte und Gesellschaftspolitik 117 (1992). S. 23–30.

Radlmaier, Steffen (Hg.) Der Nürnberger Lernprozess. Von Kriegsverbrechern und Starreportern. Frankfurt a. M., 2001.

Ragnitz, Joachim: Transferleistungen für die neuen Länder eine Begriffsbestimmung // Wirtschaft im Wandel 10 (2004). S. 288 f.

Raithel, Thomas: Das «Wunder» der inneren Einheit. Studien zur deutschen und französischen Öffentlichkeit bei Beginn des Ersten Weltkrieges. Bonn, 1996.

Raphael, Lutz: Imperiale Gewalt und mobilisierte Nation. Europa 1914–1945. München, 2011.

Raphael, Lutz: Radikales Ordnungsdenken und die Organisation totalitärer Herrschaft: Weltanschauungseliten und Humanwissenschaften im NS-Regime // GG 27 (2001). S. 5–40.

Raschke, Joachim: Die Zukunft der Grünen. Frankfurt a. M., 2001.

Rass, Christoph: «Menschenmaterial». Deutsche Soldaten an der Ostfront. Innenansichten einer Infanteriedivision 1939–1945. Paderborn u. a., 2003.

Rathfelder, Erich: Kosovo. Geschichte eines Konflikts. Berlin, 2010.

Rauch, Malte J.; Schirmbeck, Samuel H.: Die Barrikaden von Paris. Der Aufstand der französischen Arbeiter und Studenten. Frankfurt a. M., 1968.

Raulff, Ulrich: Kreis ohne Meister. Stefan Georges Nachleben. München, 2009.

Rauscher, Anton (Hg.) Nationale und kulturelle Identität im Zeitalter der Globalisierung. Berlin, 2006.

Räuscher, Josef: Berlin // Hochland 281 (1930). S. 15–26.

Reckendrees, Alfred: Das «Stahltrust»-Projekt. Die Gründung der Vereinigte Stahlwerke A. G. und ihre Unternehmensentwicklung 1926–1933/34. München, 2000.

Recker, Marie-Luise: Die Außenpolitik des Dritten Reiches. München, 1990.

Recker, Marie-Luise: Nationalsozialistische Sozialpolitik im Zweiten Weltkrieg. München, 1985.

Rees, Goronwy: The Great Slump. Capitalism in Crisis 1929–1933. N. Y., 1970.

Rehbein, Franz: Das Leben eines Landarbeiters. Jena, 1911.

Reichardt, Sven: Authentizität und Gemeinschaftsbindung. Politik und Lebensstil im linksalternativen Milieu vom Ende der 1960er bis zum Anfang der 1980er Jahre // Neue Soziale Bewegungen 21 (2008). S. 118–130.

Reichardt, Sven; Siegfried, Detlef (Hg.) Das alternative Milieu. Antibürgerlicher Lebensstil und linke Politik in der Bundesrepublik Deutschland und Europa 1968–1983. Göttingen, 2010.

Reiche, Danyel; Krebs, Carsten: Der Einstieg in die ökologische Steuerreform. Aufstieg, Restriktionen und Durchsetzung eines umweltpoltischen Themas. Frankfurt a. M., 1999.

Reichel, Peter (Hg.) Der Nationalsozialismus die zweite Geschichte. Überwindung, Deutung, Erinnerung. München, 2009.

Reichel, Peter: Der schöne Schein des Dritten Reiches. Faszination und Gewalt des Faschismus. Frankfurt a. M., 1993.

Reichel, Peter: Politik mit der Erinnerung. Gedächtnisorte im Streit um die nationalsozialistische Vergangenheit. München, 1995.

Reichel, Peter: Vergangenheitsbewältigung in Deutschland. Die Auseinandersetzung mit der NS-Diktatur in Politik und Justiz. München, 2007.

Reich-Hilweg, Ines: Männer und Frauen sind gleichberechtigt. Der Gleichberechtigungsgrundsatz (Art. 3 Abs. 2 GG) in der parlamentarischen Auseinandersetzung 1948–1957 und in der Rechtsprechung des Bundesverfassungsgerichts 1953–1975. Frankfurt a. M., 1979.

Reif, Heinz (Hg.) Ostelbische Agrargesellschaft im Kaiserreich und in der Weimarer Republik. Berlin, 1994.

Reif, Heinz: Adel im 19. und 20. Jahrhundert. München, 1999.

Reif-Spirek, Peter; Ritscher, Bodo (Hg.) Speziallager in der SBZ. Gedenkstätten mit «doppelter Vergangenheit». Berlin, 1999.

Reinhold, Otto: Otto Reinhold im Radio DDR, 19.8.1989 // Blätter für deutsche und internationale Politik 34 (1989). S. 1175.

Rentschier, Eric: The Ministry of Illusion. Nazi Cinema and Its Afterlife. Cambridge, MA, 1996.

Retallack, James N. (Ed.) Imperial Germany 1871–1918. Oxford, 2008.

Reulecke, Jürgen (Hg.) Generationalität und Lebensgeschichte im 20. Jahrhundert. München, 2003.

Reulecke, Jürgen: Geschichte der Urbanisierung in Deutschland. Frankfurt a. M., 1985.

Reusch, Ulrich: Deutsches Berufsbeamtentum und britische Besatzung. Planung und Politik 1943–1947. Stuttgart, 1985.

Reuter, Jens; Clewing, Konrad: Der Kosovo-Konflikt. Klagenfurt, 2000.

Riehes, William Terence Martin: The Civil Rights Movement. Struggle and Resistance. Basingstoke/Houndmills/Hampshire, 2004.

Richter, Hans Werner (Hg.) Bestandsaufnahme. Eine deutsche Bilanz 1962. München/Wien/Basel, 1962.

Riha, Ortrun (Hg.) «Die Freigabe der Vernichtung lebensunwerten Lebens». Beiträge des Symposiums über Karl Binding und Alfred Hoche. Aachen, 2005.

Ritscher, Bodo (Hg.) Das sowjetische Speziallager Nr. 2, 1945–1950. Katalog zur ständigen historischen Ausstellung. Göttingen, 1999.

Ritsehl, Albrecht: Aufstieg und Niedergang der Wirtschaft der DDR. Ein Zahlenbild 1945–1989 // JbWg 2 (1995). S. 11–46.

Ritsehl, Albrecht: Deutschlands Krise und Konjunktur 1924–1934. Berlin, 2002.

Ritsehl, Albrecht; Spoerer, Mark: Das Bruttosozialprodukt in Deutschland nach den amtlichen Volkseinkommens und Sozialproduktsstatistiken 1901–1995 // JbWg 2 (1997). S. 27–54.

Ritter, Eva-Maria: Deutsche Telekommunikationspolitik 1989–2003. Aufbruch zu mehr Wettbewerb. Ein Beispiel für wirtschaftliche Strukturreformen. Düsseldorf, 2004.

Ritter, Gerhard A. (Hg.) Deutsche Parteien vor 1918. Köln, 1973.

Ritter, Gerhard A.: Der Preis der Deutschen Einheit. Die Wiedervereinigung und die Krise des Sozialstaats. München, 2006.

Ritter, Gerhard A.: Der Sozialstaat. Entstehung und Entwicklung im internationalen Vergleich. München, 1989.

Ritter, Gerhard A.; Miller, Susanne (Hg.) Die deutsche Revolution 1918–1919. Frankfurt a. M., 1983.

Ritter, Gerhard A.; Tenfelde, Klaus: Arbeiter im Deutschen Kaiserreich. Bonn, 1992.

Ritter, Robert: Primitivität und Kriminalität // Monatsschrift für Kriminalbiologie und Strafrechtsreform 31 (1940). S. 198–210.

Rödder, Andreas (Hg.) Weimar und die deutsche Verfassung. Stuttgart, 1999.

Rödder, Andreas: Deutschland einig Vaterland. Die Geschichte der Wiedervereinigung. München, 2009.

Rödder, Andreas: Die Bundesrepublik Deutschland 1969–1990. München, 2004.

Roehm, Ernst: SA und deutsche Revolution // Nationalsozialistische Monatshefte 4 (Juni 1933).

Roerkohl, Anne: Hungerblockade und Heimatfront. Die kommunale Lebensmittelversorgung in Westfalen während des Ersten Weltkrieges. Stuttgart, 1991.

Roesler, Jörg: Kombinate in der Geschichte der DDR. Von der ersten VVB bis zur durchgängigen Kombinatsbildung // Jahrbuch für Geschichte 31 (1984). S. 221–271.

Rogers, Daniel E.: Politics after Hitler. The Western Allies and the German Party System. Basingstoke/Houndmills/Hampshire, 1995.

Rohe, Karl: Wahlen und Wählertraditionen in Deutschland. Kulturelle Grundlagen deutscher Parteien und Parteiensysteme im 19. und 20. Jahrhundert. Frankfurt a. M., 1992.

Rohkrämer, Thomas: Der Militarismus der «kleinen Leute». Die Kriegervereine im Deutschen Kaiserreich 1871–1914. München, 1990.

Rohkrämer, Thomas: Eine andere Moderne? Zivilisationskritik, Natur und Technik in Deutschland 1880–1933. Paderborn u. a., 1999.

Röhr, Werner (Hg.) Okkupation und Kollaboration (1938–1945). Beiträge zu Konzepten und Praxis der Kollaboration in der deutschen Okkupationspolitik. Berlin/Heidelberg, 1994.

Rohwedder, Detlev Karsten: «Schnell privatisieren, entschlossen sanieren, behutsam stilllegen»: ein Rückblick auf 13 Jahre Arbeit der Treuhandanstalt und der Bundesanstalt für Vereinigungsbedingte Sonderaufgaben. Abschlussbericht der Bundesanstalt für Vereinigungsbedingte Sonderaufgaben (BvS). Berlin, 2003.

Rombeck-Jaschinski, Ursula: Das Londoner Schuldenabkommen. Die Regelung der deutschen Auslandsschulden nach dem Zweiten Weltkrieg. München, 2005.

Romein, Jan: The Watershed of Two Eras. Europe in 1900. Middletown CO, 1978.

Römer, Felix: Der Kommissarbefehl. Wehrmacht und NS-Verbrechen an der Ostfront 1941/42. Paderborn u. a., 2008.

Roon, Ger van (Hg.) Europäischer Widerstand im Vergleich. Die internationalen Konferenzen Amsterdam. Berlin, 1985.

Röpke, Andrea; Speit, Andreas: Blut und Ehre. Rostock, Mölln, Solingen. Frankfurt a. M., 1993.

Roseman, Mark: Die Wannsee-Konferenz. Wie die NS-Bürokratie den Holocaust organisierte. Berlin/München, 2002.

Rosenkötter, Bernhard: Treuhandpolitik. Die «Haupttreuhandstelle Ost» und der Raub polnischer Vermögen 1939–1945. Essen, 2003.

Rosenstock, Werner: Exodus 1933–1939: a Survey of Jewish Emigration from Germany // Leo Beck Year Book 1 (1956). S. 272–290.

Rosenthal, Jacob: «Die Ehre des jüdischen Soldaten». Die Judenzählung im Ersten Weltkrieg und ihre Folgen. Frankfurt a. M./N. Y., 2007.

Rosenzweig, Beate: Erziehung zur Demokratie? Amerikanische Besatzungs- und Schulreformpolitik in Deutschland und Japan. Stuttgart, 1998.

Rosh, Lea; Jäckel, Eberhard: Die Juden, das sind doch die anderen. Der Streit um ein deutsches Denkmal. Berlin/Wien, 1999.

Rossellini, Roberto: Germania anno zero, Spielfilm. Italien/Deutschland, 1948.

Rossino, Alexander B.: Hitler Strikes Poland. Blitzkrieg, Ideology, and Atrocity. Lawrence, KA, 2003.

Rössler, Mechtild; Schleiermacher, Sabine (Hg.) Der «Generalplan Ost». Hauptlinien der nationalsozialistischen Planungs- und Vernichtungspolitik. Berlin, 1993.

Rostow, Walt W.: The Stages of Economic Growth. A Non-Communist Manifesto. Cambridge, 1960.

Roth, Dieter: Was bewegt die Wähler? // APuZ 11 (1994). S. 3–13.

Roth, Joseph: Die Vereinigten Staaten von Amerika. Eindrücke und Gedanken beim 28. Eucharistischen Weltkongreß in Chicago // Gelbe Hefte 3/1 (1927). S. 337–361.

Roth, Markus: Herrenmenschen. Die deutschen Kreishauptleute im besetzten Polen. Karrierewege, Herrschaftspraxis und Nachgeschichte. Göttingen, 2009.

Roth, Roland; Rucht, Dieter (Hg.) Die sozialen Bewegungen in Deutschland seit 1945. Ein Handbuch. Frankfurt a. M./N. Y., 2008.

Rothenbacher, Franz: Soziale Ungleichheit im Modernisierungsprozeß des 19. und 20. Jahrhunderts. Frankfurt a. M./N. Y., 1989.

Rouette, Susanne: Sozialpolitik als Geschlechterpolitik. Die Regulierung der Frauenarbeit nach dem Ersten Weltkrieg. Frankfurt a. M./N. Y., 1993.

Rougemont, Denis de: Journal aus Deutschland 1935–1936. Wien, 1998.

Ruck, Michael: Die freien Gewerkschaften im Ruhrkampf 1923. Köln, 1986.

Rückerl, Adalbert (Hg.) NS-Vernichtungslager im Spiegel deutscher Strafprozesse. Belzec, Sobibor, Treblinka, Chelmno. München, 1977.

Rückerl, Adalbert: NS-Verbrechen vor Gericht. Versuch einer Vergangenheitsbewältigung. Heidelberg, 1982.

Ruedorffer (настоящее имя автора – Kurt Riezler): Grundzüge der Weltpolitik in der Gegenwart. Stuttgart, 1914.

Rupieper, Hermann-Josef: Der besetzte Verbündete. Die amerikanische Deutschlandpolitik 1949–1955. Opladen, 1991.

Rusinek, Bernd-A.: Das Forschungszentrum. Eine Geschichte der KFA Jülich von ihrer Gründung bis 1980. Frankfurt a. M./N. Y., 1996.

Rusinek, Bernd-A.: Gesellschaft in der Katastrophe. Terror, Illegalität, Widerstand Köln 1944/45. Essen, 1989.

Rüß, Hartmut: Wer war verantwortlich für das Massaker von Babij Jar? // MGM 57 (1998). S. 483–508.

Sabrow, Martin (Hg.) Geschichte als Herrschaftsdiskurs. Der Umgang mit der Vergangenheit in der DDR. Köln, 2000.

Sabrow, Martin (Hg.) Wohin treibt die DDR-Erinnerung? Dokumentation einer Debatte. Göttingen, 2007.

Sabrow, Martin: Bundesrepublik und DDR in der Doppelkrise europäischer Industriegesellschaften. Zum sozialökonomischen Wandel in den 1970er Jahren // Zeithistorische Forschungen/Studies in Contemporary History 3 (2006). S. 343–362.

Sabrow, Martin: Die verdrängte Verschwörung. Der Rathenau-Mord und die deutsche Gegenrevolution. München, 1994.

Sabrow, Martin; Jessen, Ralph; Große Kracht, Klaus (Hg.) Zeitgeschichte als Streitgeschichte. Große Kontroversen nach 1945. München, 2003.

Sachse, Carola; Siegel, Tilla; Spode, Hasso (Hg.) Angst, Belohnung, Zucht und Ordnung. Herrschaftsmechanismen im Nationalsozialismus. Opladen, 1982.

Saldern, Adelheid von; Hachtmann, Rüdiger: «Gesellschaft am Fließband». Fordistische Produktion und Herrschaftspraxis Deutschland // Zeithistorische Forschungen/Studies in Contemporary History 6 (2009). S. 186–208.

Saldern, Adelheid von; Hachtmann, Rüdiger: Das fordistische Jahrhundert. Eine Einleitung // Zeithistorische Forschungen/Studies in Contemporary History 6 (2009). S. 174–185.

Salewski, Michael: Der Erste Weltkrieg. Paderborn u. a., 2004.

Salin, Edgar: Ökonomik der Atomkraft. Vor einer neuen Etappe der industriellen Revolution. Köln/Marienburg, 1955.

Sammons, Jeffrey L. (Hg.) Die Protokolle der Weisen von Zion. Die Grundlage des modernen Antisemitismus – eine Fälschung. Göttingen, 1998.

Sandgruber, Roman: Strom der Zeit. Das Jahrhundert der Elektrizität. Linz, 1992.

Sandkühler, Thomas: «Endlösung» in Galizien. Der Judenmord in Ostpolen und die Rettungsaktionen von Berthold Beitz 1941–1944. Bonn, 1996.

Sarotte, Mary Elise: Dealing with the Devil. East Germany, Detente, and Ostpolitik 1969–1973. Chapel Hill/North Carolina, 2001.

Sauer, Bernhard: Schwarze Reichswehr und Fememorde. Eine Milieustudie zum Rechtsradikalismus in der Weimarer Republik. Berlin, 2004.

Saul, Klaus u. a. (Hg.) Arbeiterfamilien im Kaiserreich. Materialien zur Sozialgeschichte in Deutschland 1871–1914. Königstein i.T., 1982.

Sawyer, James E.: Why Reaganomics and Keynesian Economics Failed. Basingstoke/Houndmills/Hampshire, 1987.

Schabert, Tilo: Wie Weltgeschichte gemacht wird. Frankreich und die deutsche Einheit. Stuttgart, 2002.

Schäfer, Hans Dieter (Hg.) Berlin im Zweiten Weltkrieg. Untergang der Reichshauptstadt in Augenzeugenberichten. München/Zürich, 1991.

Schäfer, Hans Dieter: Das gespaltene Bewusstsein. Vom Dritten Reich bis zu den langen Fünfziger Jahren. Göttingen, 2009.

Schallmayer, Wilhelm: Vererbung und Auslese im Lebenslauf der Völker. Jena, 1903.

Schanetzky, Tim: Die große Ernüchterung. Wirtschaftspolitik, Expertise und Gesellschaft in der Bundesrepublik 1966 bis 1982. Berlin, 2007.

Schanetzky, Tim: Sachverständiger Rat und Konzertierte Aktion. Staat, Gesellschaft und wissenschaftliche Expertise in der bundesrepublikanischen Wirtschaftspolitik // VSWG 91 (2004). S. 310–331.

Scheer, Joseph: Deutschland, Deutschland, alles ist vorbei. Alternatives Leben oder Anarchie? Die neue Jugendrevolte am Beispiel der Berliner «Scene». München, 1982.

Scheiper, Stephan: Innere Sicherheit. Politische Anti-Terror-Konzepte in der Bundesrepublik Deutschland während der 1970er Jahre. Paderborn u. a., 2010.

Schelsky, Helmut: Die Soziologen und das Recht. Abhandlungen und Vorträge zur Soziologie von Recht, Institution und Planung. Opladen, 1980.

Schelsky, Helmut: Die skeptische Generation. Düsseldorf, 1960.

Schelsky, Helmut: Wandlungen der deutschen Familie in der Gegenwart. Darstellung und Deutung einer empirisch-soziologischen Tatbestandsaufnahme. Dortmund 1953.

Scherf, Harald: Enttäuschte Hoffnungen vergebene Chancen. Die Wirtschaftspolitik der Sozial-Liberalen Koalition 1969–1982. Göttingen, 1986.

Scheuch, Erwin K.; Graf, Lorenz; Kühnel, Steffen M.: Volkszählung, Volkszählungsprotest und Bürgerverhalten. Ergebnisse der Begleituntersuchung zur Volkszählung 1987. Stuttgart, 1989.

Schildt, Axel: «Mach mal Pause». Freie Zeit, Freizeitverhalten und Freizeitdiskurse in der westdeutschen Wiederaufbau-Gesellschaft der 1950er Jahre // AfS 33 (1993). S. 357–406.

Schildt, Axel: Deutschlands Platz in einem «christlichen Abendland». Konservative Publizisten aus dem Tat-Kreis in der Kriegs- und Nachkriegszeit. Opladen, 1987.

Schildt, Axel: Die Sozialgeschichte der Bundesrepublik Deutschland bis 1989/90. München, 2007.

Schildt, Axel: Militärdiktatur mit Massenbasis? Die Querfrontrezeption der Reichswehrführung um General von Schleicher am Ende der Weimarer Republik. Frankfurt a. M./N. Y., 1981.

Schildt, Axel: Moderne Zeiten. Freizeit, Massenmedien und «Zeitgeist» in der Bundesrepublik der 50er Jahre. Hamburg, 1995.

Schildt, Axel: Vor der Revolte. Die sechziger Jahre // APuZ 22–23/2001. S. 7–13.

Schildt, Axel: Zwischen Abendland und Amerika. Studien zur westdeutschen Ideenlandschaft der 50er Jahre. München, 1999.

Schildt, Axel; Siegfried, Detlef (Ed.) Between Marx and Coca-Cola. Youth Cultures in Changing European Societies 1960–1980. N. Y., Oxford, 2006.

Schiidt, Axel; Siegfried, Detlef: Deutsche Kulturgeschichte. Die Bundesrepublik 1945 bis zur Gegenwart. München, 2009.

Schildt, Axel; Siegfried, Detlef; Lammers, Karl Christian (Hg.) Dynamische Zeiten. Die 60er Jahre in den beiden deutschen Gesellschaften. Hamburg, 2000.

Schildt, Axel; Sywottek, Arnold (Hg.) Massenwohnung und Eigenheim. Wohnungsbau und Wohnen in der Großstadt seit dem 1. Weltkrieg. Frankfurt a. M./N. Y., 1988.

Schildt, Axel; Sywottek, Arnold (Hg.) Modernisierung im Wiederaufbau. Die westdeutsche Gesellschaft der 50er Jahre. Bonn, 1993.

Schiller, Kay: The 1972 Munich Olympics and the Making of Modern Germany. Berkeley/Los Angeles/L., 2010.

Schivelbusch, Wolfgang: Entfernte Verwandtschaft. Faschismus, Nationalsozialismus, New Deal 1933–1939. München, 2005.

Schlotter, Peter: Die KSZE im Ost-West-Konflikt. Wirkung einer internationalen Institution. Frankfurt a. M./N. Y., 1999.

Schmädecke, Jürgen; Bahar, Alexander; Kugel, Wilfried: Der Reichstagsbrand in neuem Licht // HZ 269 (1999). S. 603–651.

Schmidt, Manfred G.: Das politische System der Bundesrepublik Deutschland. München, 2005.

Schmidt, Manfred G.: Sozialpolitik in Deutschland. Historische Entwicklung und internationaler Vergleich. Wiesbaden, 2005.

Schmidt-Gernig, Alexander: Die gesellschaftliche Konstruktion der Zukunft // Welttrends 18 (1998). S. 63–84.

Schmitt, Carl: Der Führer schützt das Recht // Deutsche Juristenzeitung 39 (1934). S. 945–950.

Schmitt, Carl: Der Hüter der Verfassung. Berlin, 1996.

Schmitt, Carl: Die Tyrannei der Werte. Berlin, 2011.

Schmitt, Carl: Politische Theologie. Vier Kapitel zur Lehre von der Souveränität. München, 1922.

Schmitt, Carl: Positionen und Begriffe. Im Kampf mit Weimar Genf Versailles 1923–1939. Hamburg, 1940.

Schmitt, Carl: Völkerrechtliche Großraumordnung mit Interventionsverbot für raumfremde Mächte. Ein Beitrag zum Reichsbegriff im Völkerrecht. Berlin, 1939.

Schmitz, Walter u. a. (Hg.) Völkische Bewegung, konservative Revolution, Nationalsozialismus. Aspekte einer politisierten Kultur. Dresden, 2005.

Schmoeckel, Reinhard; Kaiser, Bruno: Die vergessene Regierung. Die große Koalition 1966–1969 und ihre langfristigen Wirkungen. Bonn, 1991.

Schmuhl, Hans-Walter: Rassenhygiene, Nationalsozialismus, Euthanasie. Von der Verhütung zur Vernichtung «lebensunwerten Lebens» 1890–1945. Göttingen, 1987.

Schneehain, Alexander W.: Der Atomausstieg. Eine Analyse aus verfassungs- und verwaltungsrechtlicher Sicht. Göttingen, 2005.

Schneider, Andrea H.: Die Kunst des Kompromisses. Helmut Schmidt und die Große Koalition 1966–1969. Paderborn u. a., 1999.

Schneider, Gerhard: In eiserner Zeit. Kriegswahrzeichen im Ersten Weltkrieg. Schwalbach/Ts., 2013.

Schneider, Irmin: Die deutsche Rußlandpolitik 1890–1900. Paderborn, u. a., 2003.

Schneider, Michael: Demokratie in Gefahr? Der Konflikt um die Notstandsgesetze: Sozialdemokratie, Gewerkschaften und intellektueller Protest (1958–1968). Bonn, 1986.

Schneider, Michael: Die «Goldhagen-Debatte». Ein Historikerstreit in der Mediengesellschaft // AfS 37 (1997). S. 67–83.

Schneider, Michael: Unterm Hakenkreuz. Arbeiter und Arbeiterbewegung 1933 bis 1939. Bonn, 1999 (Geschichte der Arbeiter und der Arbeiterbewegung in Deutschland seit dem Ende des 18. Jahrhunderts. Bd. 12).

Schneider, Michael: Unternehmer und Demokratie. Die freien Gewerkschaften in der unternehmerischen Ideologie der Jahre 1918 bis 1933, Bonn-Bad Godesberg, 1975.

Schneider, Wolfgang (Hg.) «Vernichtungspolitik». Eine Debatte über den Zusammenhang von Sozialpolitik und Genozid im nationalsozialistischen Deutschland. Hamburg, 1991.

Schoenbaum, David: Ein Abgrund von Landesverrat. Die Affäre um den «Spiegel». Wien/München/Zürich, 1968.

Schoeps, Julius H. (Hg.) Ein Volk von Mördern? Die Dokumentation zur Goldhagen-Kontroverse um die Rolle der Deutschen im Holocaust. Hamburg, 1996.

Scholder, Klaus: Die Kirchen und das Dritte Reich. Vorgeschichte und Zeit der Illusionen, 1918–1934. Berlin, 1977.

Schöne, Jens: Frühling auf dem Lande? Die Kollektivierung der DDR-Landwirtschaft. Berlin, 2005.

Schönhoven, Klaus: Wendejahre. Die Sozialdemokratie in der Zeit der Großen Koalition 1966–1969. Bonn, 2004.

Schörken, Rolf: Luftwaffenhelfer und Drittes Reich. Die Entstehung eines politischen Bewusstseins. Stuttgart, 1984.

Schräder, Bärbel: Die «goldenen» zwanziger Jahre. Kunst und Kultur der Weimarer Republik. Leipzig, 1987.

Schregel, Susanne: Der Atomkrieg vor der Wohnungstür. Eine Politikgeschichte der neuen Friedensbewegung in der Bundesrepublik 1970–1985. Frankfurt a. M./N. Y., 2011.

Schreiber, Gerhard: Der Zweite Weltkrieg. München, 2002.

Schremmer, Eckart (Hg.) Wirtschafts- und Sozialgeschichte. Gegenstand und Methode. Stuttgart, 1998.

Schröder, Gerhard; Blair, Tony: Der Weg nach vorne für Europas Sozialdemokraten // Blätter für deutsche und internationale Politik 44 (1999). S. 887–896.

Schröder, Hans Eggert: Ludwig Klages. Die Geschichte seines Lebens. Bonn, 1972.

Schroeder, Klaus: Der Preis der Einheit. Eine Bilanz. München/Wien, 2000.

Schroeder, Klaus: Der SED-Staat. Partei, Staat und Gesellschaft 1949–1990. München/Wien, 1998.

Schroeder, Klaus: Die veränderte Republik. Deutschland nach der Wiedervereinigung. München, 2006.

Schroeder, Wolfgang (Hg.) Die Gewerkschaften in Politik und Gesellschaft der Bundesrepublik Deutschland. Ein Handbuch. Wiesbaden, 2003.

Schröter, Harm G.: Die Amerikanisierung der Werbung in der Bundesrepublik Deutschland // JbWg 1 (1997). S. 93–115.

Schubert, Klaus von (Hg.) Sicherheitspolitik der Bundesrepublik Deutschland, Dokumentation 1945–1977. 2 Bde. Köln, 1978–1979.

Schui, Herbert; Blankenburg, Stephanie: Neoliberalismus. Theorie, Gegner, Praxis. Hamburg, 2002.

Schulman, Bruce J.: The Seventies. The Great Shift in American Culture, Society, and Politics. N. Y., 2001.

Schulte, Jan Erik: Zwangsarbeit und Vernichtung. Das Wirtschaftsimperium der SS. Oswald Pohl und das SS-Wirtschafts-Verwaltungshauptamt 1933. Paderborn u. a., 2001.

Schulz, Gerhard: Aufstieg des Nationalsozialismus. Krise und Revolution in Deutschland. Frankfurt a. M./Berlin/Wien, 1975.

Schulz, Gerhard: Revolutionen und Friedensschlüsse 1917–1920. München, 1985.

Schulz, Günther (Hg.) 1949–1957, Bundesrepublik Deutschland. Bewältigung der Kriegsfolgen, Rückkehr zur sozialpolitischen Normalität. Baden-Baden, 2005.

Schulz, Günther: Die Angestellten seit dem 19. Jahrhundert. München, 2000.

Schulz, Günther: Wiederaufbau in Deutschland. Die Wohnungsbaupolitik in den Westzonen und der Bundesrepublik von 1945 bis 1957. Düsseldorf, 1994.

Schulz, Kristina: Der lange Atem der Provokation. Die Frauenbewegung in der Bundesrepublik und in Frankreich 1968–1976. Frankfurt a. M./N. Y., 2002.

Schulze, Hagen: Freikorps und Republik 1918–1920. Boppard, 1969.

Schulze, Hagen: Otto Braun oder Preußens demokratische Sendung. Eine Biographie. Frankfurt a. M./Berlin/Wien, 1977.

Schumann, Dirk: Politische Gewalt in der Weimarer Republik 1918–1933. Kampf um die Straße und Furcht vor dem Bürgerkrieg. Essen, 2001.

Schumann, Otto; Haverstein, Martin: Deutsche Bildung? Briefwechsel zweier Schulmänner, hg. v. Notker Hammerstein. Frankfurt a. M., 1988.

Schuster, Armin: Die Entnazifizierung in Hessen 1945–1954 Vergangenheitspolitik in der Nachkriegszeit. Wiesbaden, 1999.

Schwabe, Klaus (Hg.) Die Ruhrkrise 1923. Wendepunkt der internationalen Beziehungen nach dem Ersten Weltkrieg. Paderborn u. a., 1984.

Schwabe, Klaus: Deutsche Revolution und Wilson-Frieden. Die amerikanische und die deutsche Friedensstrategie zwischen Ideologie und Machtpolitik 1918/19. Düsseldorf, 1971.

Schwartz, Michael: «Proletarier» und «Lumpen». Sozialistische Ursprünge eugenischen Denkens // VfZ 42 (1994). S. 537–570.

Schwartz, Thomas Alan: Die Begnadigung deutscher Kriegsverbrecher. John McCloy und die Häftlinge von Landsberg // VfZ 38 (1990). S. 375–414.

Schwarz, Hans-Peter (Hg.) Die Bundesrepublik Deutschland. Eine Bilanz nach 60 Jahren. Köln, 2008.

Schwarz, Hans-Peter (Hg.) Die Legende von der verpassten Gelegenheit. Die Stalin-Note vom 10. März 1952. Stuttgart/Zürich, 1982.

Schwarz, Hans-Peter (Hg.) Konrad Adenauers Regierungsstil. Bonn, 1991.

Schwarz, Hans-Peter: Die Ära Adenauer. 3 Bde. Stuttgart, 1981–1994.

Schwarz, Hans-Peter: Helmut Kohl. Eine politische Biographie. München, 2012.

Schwarzkopf, Dietrich (Hg.) Rundfunkpolitik in Deutschland. 2 Bde. München, 1999.

Schwarzmeier, Jan: Die Autonomen zwischen Subkultur und sozialer Bewegung. Göttingen, 2001.

Seibel, Wolfgang: Macht und Moral. Die «Endlösung der Judenfrage» in Frankreich 1940–1944. Konstanz, 2010.

Seibel, Wolfgang: Verwaltete Illusionen. Die Privatisierung der DDR-Wirtschaft durch die Treuhandanstalt und ihre Nachfolger 1990–2000. Frankfurt a. M./N. Y., 2005.

Seidel, Hans: Jugendgefährdung heute. Hamburg, 1952.

Seidel, Hans-Christoph; Tenfelde, Klaus (Hg.) Zwangsarbeit im Europa des 20. Jahrhunderts. Bewältigung und vergleichende Aspekte. Essen, 2007.

Seidel, Robert: Deutsche Besatzungspolitik in Polen. Der Distrikt Radom 1939–1945. Paderborn u. a., 2006.

Seifert, Jürgen (Hg.) Die Spiegel-Affäre. 2 Bde., Ölten/Freiburg i.Br., 1966.

Sekretariat des Lokalkomitees (Hg.) Die 68. Generalversammlung der Deutschen Katholiken zu Freiburg im Breisgau. 28. August bis 1. September 1929, Freiburg i. Br., o. J.

Showalter, Dennis E.: Tannenberg. Clash of Empires 1914. Hamden, CT, 1991.

Siebs, Benno Eide: Die Außenpolitik der DDR 1976–1989. Strategien und Grenzen. Paderborn u. a., 1999.

Sieder, Reinhard: Sozialgeschichte der Familie. Frankfurt a. M., 1987.

Siegfried, Detlef: Time is on my Side. Konsum und Politik in der westdeutschen Jugendkultur der 60er Jahre. Göttingen, 2006.

Siegrist, Hannes; Kaelble, Hartmut; Kocka, Jürgen (Hg.) Europäische Konsumgeschichte. Zur Gesellschafts- und Kulturgeschichte des Konsums (18. bis 20. Jahrhundert). Frankfurt a. M./N. Y., 1997.

Siemens, Werner von: Das naturwissenschaftliche Zeitalter // Tageblatt der Versammlung Deutscher Naturforscher und Ärzte 59 (1886). S. 92–96.

Silies, Eva-Maria: Liebe, Lust und Last. Die Pille als weibliche Generationserfahrung in der Bundesrepublik 1960–1980. Göttingen, 2010.

Sinn, Hans-Werner: Kasino-Kapitalismus. Wie es zur Finanzkrise kam, und was jetzt zu tun ist. Berlin, 2010.

Smelser, Ronald M.: Das Sudetenproblem und das Dritte Reich (1933–1939). Von der Volkstumspolitik zur nationalsozialistischen Außenpolitik. München/Wien, 1980.

Smith, Arthur L.: Die vermißte Million. Zum Schicksal deutscher Kriegsgefangener nach dem Zweiten Weltkrieg. München, 1992.

Smith, Arthur L.: Heimkehr aus dem Zweiten Weltkrieg. Die Entlassung der deutschen Kriegsgefangenen. Stuttgart, 1985.

Smith, Michael L.: Occupation, Collaboration, and Resistance. Nazism and Western Europe, 1939–1945. Humberside, 1984.

Snyder, Jack: The Ideology of the Offensive: Military Decision Making and the Disasters of 1914. Itaca, NY/L., 1984.

Soell, Hartmut: Helmut Schmidt. 2 Bde. München, 2003–2008.

Sommer, Theo (Hg.) Reise ins andere Deutschland. Reinbek bei Hamburg, 1986.

Sorge, Martin K.: The Other Price of Hitler’s War. German Military and Civilian Losses Resulting from World War II. N. Y., 1986.

Soutou, Georges-Henri: L’or et le sang. P., 1989.

Spannuth, Jan Philipp: Rückerstattung Ost: Der Umgang der DDR mit dem «arisierten» und enteigneten Eigentum der Juden und die Gestaltung der Rückerstattung im wiedervereinigten Deutschland. Essen, 2007.

Später, Jörg: Vansittart. Britische Debatten über Deutsche und Nazis 1902–1945. Göttingen, 2003.

Spengler, Oswald: Der Untergang des Abendlandes. Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. Düsseldorf, 2007.

Spilker, Rolf; Ulrich, Bernd (Hg.) Der Tod als Maschinist. Der industrialisierte Krieg 1914–1918. Bramsche, 1998.

Spoerer, Mark: Zwangsarbeit unter dem Hakenkreuz. Ausländische Zivilarbeiter, Kriegsgefangene und Häftlinge im Deutschen Reich und im besetzten Europa 1939–1945. Stuttgart/München, 2001.

Staak, Michael (Hg.) Aufbruch nach Gesamteuropa. Die KSZE nach der Wende im Osten. Münster, 1993.

Staas, Dieter: Migration und Fremdenfeindlichkeit als politisches Problem. Münster/Hamburg, 1994.

Stachura, Peter D. (Ed.) Unemployment and the Great Depression in Weimar Germany. Basingstoke/Houndmills/Hampshire, 1986.

Stahr, Gerhard: Volksgemeinschaft vor der Leinwand? Der nationalsozialistische Film und sein Publikum. Berlin, 2001.

Stambolis, Barbara: Mythos Jugend: Leitbild und Krisensymptom. Schwalbach, 2003.

Stapel, Wilhelm: Der Geistige und sein Volk // Deutsches Volkstum 1 (Jan. 1930). S. 1–8.

Stargardt, Nicholas: «Maikäfer, flieg!». Hitlers Krieg und die Kinder. München, 2006.

Staritz, Dietrich: Die Gründung der DDR. Von der sowjetischen Besatzungsherrschaft zum sozialistischen Staat. München, 1995.

Staritz, Dietrich: Geschichte der DDR. Frankfurt a. M., 1996.

Staud, Toralf: Moderne Nazis. Die neuen Rechten und der Aufstieg der NPD. Köln, 2006.

Stavginski, Hans-Georg: Das Holocaust-Denkmal. Der Streit um das «Denkmal für die ermordeten Juden Europas» in Berlin (1988–1999). Paderborn, 2002.

Stedman, Michael: The German Spring Offensive. L., 2001.

Steege, Paul: Black Market, Cold War. Everyday Life in Berlin 1946–1949. Cambridge, N. Y., 2007.

Stein, Harry: Konzentrationslager Buchenwald 1937–1945. Begleitband zur ständigen historischen Ausstellung. Göttingen, 1999.

Steinbach, Peter; Tuchel, Johannes (Hg.) Widerstand in Deutschland 1933–1945 – ein historisches Lesebuch. München, 2000.

Steinbacher, Sybille: Wie der Sex nach Deutschland kam. Der Kampf um Sittlichkeit und Anstand in der frühen Bundesrepublik. München, 2011.

Steinbacher, Sybille: Auschwitz. Geschichte und Nachgeschichte. München, 2004.

Steiner, Andre (Hg.) Überholen ohne einzuholen. Die DDR-Wirtschaft als Fußnote der deutschen Geschichte? Berlin, 2006.

Steiner, Andre: Bundesrepublik und DDR in der Doppelkrise europäischer Industriegesellschaften. Zum sozialökonomischen Wandel in den 1970er Jahren // Zeithistorische Forschungen 3 (2006). S. 343–362.

Steiner, Andre: Von Plan zu Plan. Eine Wirtschaftsgeschichte der DDR. München, 2004.

Steinen, Marlis: Hitlers Krieg und die Deutschen. Stimmung und Haltung der deutschen Bevölkerung im Zweiten Weltkrieg. Düsseldorf/Wien, 1970.

Steingart, Gabor: Deutschland. Abstieg eines Superstars. München, 2004.

Steininger, Rolf (Hg.) Die doppelte Eindämmung. Europäische Sicherheit und deutsche Frage in den Fünfzigern. München, 1993.

Steininger, Rolf: Deutsche Geschichte seit 1945. 4 Bde. Frankfurt a. M., 1996–2002.

Steininger, Rolf: Eine Chance zur Wiedervereinigung? Die Stalin-Note vom 10. März 1952. Darstellung und Dokumentation auf der Grundlage unveröffentlichter britischer und amerikanischer Akten. Bonn, 1986.

Stern, Fritz Richard: Kulturpessimismus als politische Gefahr. Eine Analyse nationaler Ideologie in Deutschland, Bern, Stuttgart. Wien, 1963.

Sternberger, Dolf: Verfassungspatriotismus. Frankfurt a. M., 1990.

Stevenson, David: Armaments and the Coming of War. Europe 1904–1914. Oxford/N. Y., 1996.

Stoltenberg, Gerhard: Politische Strömungen im schleswig-holsteinischen Landvolk 1918–1933. Düsseldorf, 1962.

Stölzl, Christoph (Hg.) Die Zwanziger Jahre in München. Katalog zur Ausstellung im Münchner Stadtmuseum, Mai-September 1979. München, 1979.

Stone, Norman: The Eastern Front. L., 1975.

Storz, Dieter: Kriegsbild und Rüstung vor 1914. Europäische Landstreitkräfte vor dem Ersten Weltkrieg. Herford/Berlin/Bonn, 1992.

Stöss, Richard (Hg.) Parteien-Handbuch. Die Parteien der Bundesrepublik Deutschland seit 1945. 4 Bde. Opladen, 1983–1986.

Stöver, Bernd: Der Kalte Krieg. München, 2003.

Strachan, Hew: Der Erste Weltkrieg. Eine neue illustrierte Geschichte. München, 2006.

Strachan, Hew: The First World War. Vol. 1: To Arms. Oxford/Berlin, 2001.

Straßner, Alexander: Die dritte Generation der «Roten Armee Fraktion». Entstehung, Struktur, Funktionslogik und Zerfall einer terroristischen Organisation. Wiesbaden, 2003.

Straub, Eberhard: Kaiser Wilhelm II. in der Politik seiner Zeit. Die Erfindung des Reiches aus dem Geist der Moderne. Berlin, 2008.

Strauss, Herbert A.: Jewish Emigration from Germany. Nazi Policies and Jewish Responses // Leo Beck Year Book 25, 26 (1980, 1981). P. 313–361, p. 343–409.

Strazhas, Abba: Deutsche Ostpolitik im Ersten Weltkrieg. Der Fall Ober Ost 1915–1917. Wiesbaden, 1993.

Streeck, Wolfgang; Höpner, Martin (Hg.) Alle Macht dem Markt? Fallstudien zur Abwicklung der Deutschland AG. Frankfurt a. M., 2003.

Stümke, Hans-Georg: Homosexuelle in Deutschland. Eine politische Geschichte. München, 1989.

Südbeck, Thomas: Motorisierung, Verkehrsentwicklung und Verkehrspolitik in der Bundesrepublik Deutschland der 1950er Jahre. Umrisse der allgemeinen Entwicklung und zwei Beispiele: Hamburg und das Emsland. Stuttgart, 1994.

Suhrkamp, Peter: Söhne ohne Väter und Lehrer. Die Situation der bürgerlichen Jugend // Neue Rundschau 431 (1932). S. 681–696.

Süß, Dietmar: Kumpel und Genossen. Arbeiterschaft, Betrieb und Sozialdemokratie in der bayerischen Montanindustrie 1945 bis 1976. München, 2003.

Süß, Dietmar: Tod aus der Luft. Kriegsgesellschaft und Luftkrieg in Deutschland und England. München, 2011.

Süß, Dietmar; Süß, Winfried: Das «Dritte Reich». Eine Einführung. München, 2008.

Süß, Werner (Hg.) Deutschland in den neunziger Jahren. Politik und Gesellschaft zwischen Wiedervereinigung und Globalisierung. Opladen, 2002.

Süß, Werner (Hg.) Die Bundesrepublik in den achtziger Jahren. Innenpolitik, politische Kultur, Außenpolitik. Opladen, 1991.

Süß, Winfried: Der Volkskörper im Krieg. Gesundheitspolitik, Gesundheitsverhältnisse und Krankenmord im nationalsozialistischen Deutschland 1939–1945. München, 2003.

Tannenbaum, Edward R.: Neunzehnhundert. Die Generation vor dem großen Krieg. Frankfurt a. M./Berlin/Wien, 1978.

Taylor, Frederick: Dresden, Dienstag, 13. Februar 1945. Militärische Logik oder blanker Terror? München, 2004.

Tenfelde, Klaus (Hg.) Arbeiter im 20. Jahrhundert. Stuttgart, 1991.

Tenfelde, Klaus (Hg.) Arbeiter und Arbeiterbewegung im Vergleich. München, 1986.

Tenfelde, Klaus (Hg.) Arbeitseinsatz und Zwangsarbeit im besetzten Europa. Göttingen, 2005.

Tenfelde, Klaus; Seidel, Hans-Christoph (Hg.) Zwangsarbeit im Bergwerk. Der Arbeitseinsatz im Kohlenbergbau des Deutschen Reiches und der besetzten Gebiete im Ersten und Zweiten Weltkrieg. 2 Bde. Essen, 2005.

Tennstedt, Florian; Sachße, Christoph (Hg.) Geschichte der Armenfürsorge in Deutschland. Der Wohlfahrtsstaat im Nationalsozialismus. 4 Bde. Stuttgart/Berlin/Köln, 1992.

Thamer, Hans-Ulrich: NS-Vergangenheit im politischen Diskurs der 68er-Bewegung // Westfälische Forschungen 48 (1998). S. 39–53.

Thamer, Hans-Ulrich: Verführung und Gewalt. Deutschland 1933–1945. Berlin, 1986.

Theodor Blank: Eine Million Gastarbeiter // Bulletin des Presse- und Informationsamtes der Bundesregierung, 30.10.1964. Nr. 160. S. 1480.

Therborn, Göran: Die Gesellschaften Europas 1945–2000. Ein soziologischer Vergleich. Frankfurt a. M./N. Y., 2000.

Thiel, Jens: «Menschenbassin Belgien». Anwerbung, Deportation und Zwangsarbeit im Ersten Weltkrieg. Essen, 2007.

Thiele, Hans-Günther (Hg.) Die Wehrmachtsausstellung. Dokumentation einer Kontroverse. Bonn, 1999.

Thiemeyer, Guido: Europäische Integration. Motive – Prozesse – Strukturen. Köln/Weimar/Wien, 2010.

Thomas, Frank: Telefonieren in Deutschland. Organisatorische, technische und räumliche Entwicklung eines großtechnischen Systems. Frankfurt a. M./N. Y., 1995.

Thomas, Georg Richard: Geschichte der deutschen Wehr und Rüstungswirtschaft (1918–1943/45). Boppard am Rhein, 1966.

Thoß, Bruno: Der Ludendorff-Kreis 1919–1923. München, 1978.

Tietmeyer, Hans: Herausforderung Euro. Wie es zum Euro kam und was er für Deutschlands Zukunft bedeutet. München/Wien, 2005.

Tille, Alexander: Volksdienst. Berlin/Leipzig, 1893.

Tille, Alexander: Von Darwin bis Nietzsche. Ein Buch Entwicklungsethik. Leipzig, 1895.

Timm, Helga: Die deutsche Sozialpolitik und der Bruch der großen Koalition im März 1930. Düsseldorf, 1952.

Timmermann, Heiner (Hg.) Das war die DDR. DDR-Forschung im Fadenkreuz von Herrschaft, Außenbeziehungen, Kultur und Souveränität. Münster, 2004.

Tippelt, Rudolf: Bildung und sozialer Wandel. Eine Untersuchung von Modernisierungsprozessen am Beispiel der Bundesrepublik Deutschland seit 1950. Weinheim, 1990.

Tomaszewski, Jerzy: Auftakt zur Vernichtung. Die Vertreibung polnischer Juden aus Deutschland im Jahre 1938. Osnabrück, 2002.

Tooze, Adam: Ökonomie der Zerstörung. Die Geschichte der Wirtschaft im Nationalsozialismus. München, 2007.

Torp, Cornelius: Die Herausforderung der Globalisierung. Wirtschaft und Politik in Deutschland 1860–1914. Göttingen, 2005.

Trachtenberg, Marc: Reparation in World Politics. France and European Economic Diplomacy 1916–1923. N. Y., 1980.

Traube, Klaus: Plutonium-Wirtschaft? Das Finanzdebakel von Brutreaktor und Wiederaufarbeitung. Reinbek bei Hamburg, 1984.

Treue, Wolfgang: Deutsche Parteiprogramme 1861–1954. Göttingen, 1954.

Trittel, Günter J.: Hunger und Politik. Die Ernährungskrise in der Bizone (1945–1949). Frankfurt a. M./N. Y., 1990.

Troeltsch, Ernst: Spektator-Briefe. Aufsätze über die deutsche Revolution und die Weltpolitik 1918–1922. Aalen, 1966 [1924].

Trunk, Isaiah; Shapiro, Robert M.: Łódź Ghetto: a history. Bloomington/Indianapolis, 2006.

Tsukerman, Mosheh (Hg.) Zwischen Politik und Kultur. Juden in der DDR. Göttingen, 2002.

Tucholsky, Kurt: Gesammelte Werke. 3 Bde. Reinbek bei Hamburg, 1960.

Turner, Henry Ashby: Die Großunternehmer und der Aufstieg Hitlers. Berlin, 1985.

Twain, Mark: Der berühmte Springfrosch der Provinz Calaveras und andere Erzählungen. Frankfurt a. M., 1985.

Ueberhorst, Horst (Hg.) Geschichte der Leibesübungen. Leibesübungen und Sport in Deutschland vom Ersten Weltkrieg bis zur Gegenwart. Bd. 3.2. Berlin/München/Frankfurt a. M., 1982.

Ueberschär, Gerd R. (Hg.) Der Nationalsozialismus vor Gericht. Die alliierten Prozesse gegen Kriegsverbrecher und Soldaten 1943–1952. Frankfurt a. M., 2000.

Ueberschär, Gerd R.; Müller, Rolf-Dieter: 1945. Das Ende des Krieges. Darmstadt, 2005.

Ueberschär, Gerd R.; Wette, Wolfram (Hg.) «Unternehmen Barbarossa». Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion 1941. Paderborn, 1984.

Uhl, Matthias: Krieg um Berlin? Die sowjetische Militär und Sicherheitspolitik in der zweiten Berlin-Krise 1958 bis 1962. München, 2008.

Ullmann, Hans-Peter: Der deutsche Steuerstaat. Geschichte der öffentlichen Finanzen vom 18. Jahrhundert bis heute. München, 2005.

Ullmann, Hans-Peter: Politik im Deutschen Kaiserreich 1871–1918. München, 1999.

Ullrich, Christina: «Ich fühl’ mich nicht als Mörder». Die Integration von NS-Tätern in die Nachkriegsgesellschaft. Darmstadt, 2011.

Ullrich, Sebastian: Der Weimar-Komplex. Das Scheitern der ersten deutschen Demokratie und die politische Kultur der frühen Bundesrepublik 1945–1959. Göttingen, 2009.

Ullrich, Volker: Der Januarstreik 1918 in Hamburg. Kiel, und Bremen. Eine vergleichende Studie zur Geschichte der Streikbewegungen im Ersten Weltkrieg // Zeitschrift des Vereins für Hamburgische Geschichte 71 (1985). S. 45–74.

Ullrich, Volker: Die Hamburger Arbeiterbewegung vom Vorabend des ersten Weltkrieges bis zur Revolution 1918–1919. Hamburg, 1976.

Ullrich, Volker: Die nervöse Großmacht. Aufstieg und Untergang des deutschen Kaiserreichs 1871–1918. Frankfurt a. M., 1997.

Ungváry, Krisztián: Echte Bilder – problematische Aussagen. Eine quantitative und qualitative Fotoanalyse der Ausstellung «Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941–1944» // GWU. 10 (1999). S. 584–595.

Van den Berghe, Yvan: Der Kalte Krieg 1917–1991. Leipzig, 2002.

Vedrine, Hubert: Les mondes de François Mitterrand. A l’Elysee 1981–1995. Paris, 1996.

Verhey, Jeffrey: Der «Geist von 1914» und die Erfindung der Volksgemeinschaft. Hamburg, 2000.

Veser, Reinhard: Der Prager Frühling 1968. Erfurt, 2008.

Vincent, Charles Paul: The Politics of Hunger. The Allied Blockade of Germany 1915–1919. Athens, OH/London, 1985.

Volger, Helmut: Geschichte der Vereinten Nationen. München/Wien, 2008.

Volkmann, Hans-Erich: Zur nationalsozialistischen Aufrüstung und Kriegswirtschaft // MGM 1 (1990). S. 133–177.

Volkov, Shulamit (Hg.) Deutsche Juden und die Moderne. München, 1994.

Vollnhals, Clemens (Hg.) Der Schein der Normalität. Alltag und Herrschaft in der SED-Diktatur. München, 2002.

Vollnhals, Clemens: Der Fall Havemann. Ein Lehrstück politischer Justiz. Berlin, 2000.

Vollnhals, Clemens; Schlemmer, Thomas (Hg.) Entnazifizierung. Politische Säuberung und Rehabilitierung in den vier Besatzungszonen 1945–1949. München, 1991.

Voize, Achim: Die gespaltene Valutamark. Anmerkungen zur Währungspolitik und Außenhandelsstatistik der DDR // Das Freie Wort 31 (1999). S. 232–241.

Wachsmann, Nikolaus: Gefangen unter Hitler. Justizterror und Strafvollzug im NS-Staat. München, 2006.

Wagner, Bernd (Hg.) Kulturelle Globalisierung. Zwischen Weltkultur und kultureller Fragmentierung. Essen, 2001.

Wagner, Jens-Christian: Produktion des Todes. Das KZ Mittelbau-Dora. Göttingen, 2001.

Wagner, Patrick: Bauern, Junker und Beamte. Lokale Herrschaft und Partizipation im Ostelbien des 19. Jahrhunderts. Göttingen, 2005.

Wagner, Patrick: Volksgemeinschaft ohne Verbrecher. Konzeptionen und Praxis der Kriminalpolizei in der Zeit der Weimarer Republik und des Nationalsozialismus. Hamburg, 1996.

Wagner, Patrick: Hitlers Kriminalisten. Die deutsche Kriminalpolizei und der Nationalsozialismus zwischen 1920 und 1960. München, 2002.

Wagner, Peter: Soziologie der Moderne. Freiheit und Disziplin. Frankfurt a. M., 1995.

Walk, Joseph; Leo Baeck Institute: Kurzbiographien zur Geschichte der Juden 1918–1945. München/Jerusalem, 1988.

Walkenhorst, Peter: Nation, Volk, Rasse. Radikaler Nationalismus im Deutschen Kaiserreich 1890–1914. Göttingen, 2007.

Walker, Mark: Die Uranmaschine. Mythos und Wirklichkeit der deutschen Atombombe. Berlin, 1990.

Wall, Richard; Winter, Jay (Ed.) The Upheaval of War. Family, Work, and Welfare in Europe, 1914–1918. Cambridge, NY, 1988.

Walter, Dirk: Antisemitische Kriminalität und Gewalt. Judenfeindschaft in der Weimarer Republik. Bonn, 1999.

Walter, Franz: Die SPD. Biographie einer Partei. Reinbek bei Hamburg, 2011.

Walther, Joachim: Sicherungsbereich Literatur. Schriftsteller und Staatssicherheit in der DDR. Berlin, 1996.

Weber, Hermann: Geschichte der DDR. München, 1985.

Weber, Hermann: Kommunismus in Deutschland 1918–1945. Darmstadt, 1983.

Weber, Max: Die Lage der Landarbeiter im ostelbischen Deutschland. Tübingen, 1984.

Weber, Petra: Justiz und Diktatur. Justizverwaltung und politische Strafjustiz in Thüringen 1945–1961. München, 2000.

Wee, Herman van der: Der gebremste Wohlstand. Wiederaufbau, Wachstum und Strukturwandel der Weltwirtschaft seit 1945. München, 1984.

Wegner, Bernd (Hg.) Zwei Wege nach Moskau: Vom Hitler-Stalin-Pakt zum «Unternehmen Barbarossa». München/Zürich, 1991.

Wehler, Hans-Ulrich: Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Bde. 3–5. München, 1995–2008.

Wehler, Hans-Ulrich: Nationalismus. Geschichte, Formen, Folgen. München, 2001.

Weichlein, Siegfried: Sozialmilieus und politische Kultur in der Weimarer Republik. Lebenswelt, Vereinskultur, Politik in Hessen. Göttingen, 1996.

Weidenfeld, Werner: Europa-Handbuch. Gütersloh, 2002.

Weidenfeld, Werner; Körte, Karl-Rudolf (Hg.) Handbuch zur deutschen Einheit. Bonn, 1993.

Weiland, Ruth: Die Kinder der Arbeitslosen. Berlin, 1933.

Weinberg, Gerhard L.: Eine Welt in Waffen. Die globale Geschichte des Zweiten Weltkriegs. Stuttgart, 1995.

Weindling, Paul: Nazi Medicine and the Nuremberg Trials. From Medical War Crimes to Informed Consent. Basingstoke/Houndmills/Hampshire, 2004.

Weingart, Peter; Kroll, Jürgen; Bayertz, Kurt: Rasse, Blut und Gene. Geschichte der Eugenik und Rassenhygiene in Deutschland. Frankfurt a. M., 1988.

Weinhauer, Klaus (Hg.) Terrorismus in der Bundesrepublik. Medien, Staat und Subkulturen in den 1970-er Jahren. Frankfurt a. M./N. Y., 2006.

Weinke, Annette: Die Nürnberger Prozesse. München, 2006.

Weinke, Annette: Eine Gesellschaft ermittelt gegen sich selbst. Die Geschichte der Zentralen Stelle Ludwigsburg, 1958–2008. Darmstadt, 2009.

Weisbrod, Bernd (Hg.) Akademische Vergangenheitspolitik. Beiträge zur Wissenschaftskultur der Nachkriegszeit. Göttingen, 2002.

Weisbrod, Bernd (Hg.) Historische Beiträge zur Generationsforschung. Göttingen, 2009 (Göttinger Studien zur Generationsforschung 2).

Weisbrod, Bernd: Gewalt in der Politik. Zur politischen Kultur in Deutschland zwischen den beiden Weltkriegen // GWU 43 (1992). S. 391–404.

Weisbrod, Bernd: Schwerindustrie in der Weimarer Republik. Interessenpolitik zwischen Stabilisierung und Krise. Wuppertal, 1978.

Weitz, Eric D.: From the Vienna to the Paris System. International Politics and the Entangled History of Human Rights, Forced Deportations, and Civilizing Missions // AHR 113 (2009). P. 1313–1343.

Weizsäcker, Richard von: Zum 40. Jahrestag der Beendigung des Krieges in Europa und der nationalsozialistischen Gewaltherrschaft. Ansprache am 8. Mai 1985 in der Gedenkstunde im Plenarsaal des Deutschen Bundestages. Bonn, 1985.

Wellner, Gabriele: Industriearbeiterinnen in der Weimarer Republik. Arbeitsmarkt, Arbeit und Privatleben 1919–1933 // GG 7 (1981). S. 534–554.

Welsh, Helga A.: Revolutionärer Wandel auf Befehl? Entnazifizierungs- und Personalpolitik in Thüringen und Sachsen. München, 1989.

Welskopp, Thomas: Das Banner der Brüderlichkeit. Die deutsche Sozialdemokratie vom Vormärz bis zum Sozialistengesetz. Bonn, 2000.

Welskopp, Thomas: Klasse als Befindlichkeit? Vergleichende Arbeitergeschichte vor der kulturhistorischen Herausforderung // AfS 38 (1998). S. 301–336.

Wember, Heiner: Umerziehung im Lager. Internierung und Bestrafung von Nationalsozialisten in der britischen Besatzungszone Deutschlands. Essen, 1991.

Wendt, Gerald: The Prospects of Nuclear Power and Technology, Princeton et al., 1957.

Wenzel, Rüdiger: Die große Verschiebung? Das Ringen um den Lastenausgleich im Nachkriegsdeutschland von den ersten Vorarbeiten bis zur Verabschiedung des Gesetzes 1952. Stuttgart, 2008.

Werkentin, Falco: Politische Strafjustiz in der Ära Ulbricht. Berlin, 1995.

Wernecke, Klaus: Der Wille zur Weltgeltung. Außenpolitik und Öffentlichkeit im Kaiserreich am Vorabend des 1. Weltkrieges. Düsseldorf, 1970.

Wernecke, Klaus: Die Weltstellung Deutschlands in der deutschen öffentlichen Meinung 1911–14. Ein Beitrag zu Presse und Pressepolitik vor dem ersten Weltkrieg. Hamburg, 1970.

Werner, Michael: Die «Ohne-mich»-Bewegung. Die bundesdeutsche Friedensbewegung im deutsch-deutschen Kalten Krieg. Münster, 2006.

Werner, Wolfgang F.: Bleib übrig! Deutsche Arbeiter in der nationalsozialistischen Kriegswirtschaft. Düsseldorf, 1983.

Werth, German: Verdun. Die Schlacht und der Mythos. Bergisch Gladbach, 1979.

Wertheimer, Jack: Unwelcome Strangers. East European Jews in Imperial Germany. N. Y./Oxford, 1987.

Wesel, Uwe: Die verspielte Revolution. 1968 und die Folgen. München, 2002.

Westerhoff, Christian: Zwangsarbeit im Ersten Weltkrieg. Deutsche Arbeitskräftepolitik im besetzten Polen und Litauen 1914–1918. Paderborn u. a., 2012.

Wettig, Gerhard: Chruschtschows Berlin-Krise 1958 bis 1963. Drohpolitik und Mauerbau. München, 2006.

Wettig, Gerhard: Entmilitarisierung und Wiederbewaffnung in Deutschland 1943–1955. Internationale Auseinandersetzungen um die Rolle der Deutschen in Europa. München, 1967.

Wetzel, Walter: Naturwissenschaften und chemische Industrie in Deutschland. Voraussetzungen und Mechanismen ihres Aufstiegs im 19. Jahrhundert. Stuttgart, 1991.

Weyrauch, Wolfgang (Hg.) Ich lebe in der Bundesrepublik. Fünfzehn Deutsche über Deutschland. München, 1960.

Widera, Thomas: Dresden 1945–1948. Politik und Gesellschaft unter sowjetischer Besatzungsherrschaft. Göttingen, 2004.

Wiechert, Ernst: Rede an die deutsche Jugend, 1945. München, 1945.

Wiegand, Lutz: Der Lastenausgleich in der Bundesrepublik Deutschland 1949 bis 1985. Frankfurt a. M. u. a., 1992.

Wiehn, Erhard Roy (Hg.) Die Schoah von Babij Jar. Das Massaker deutscher Sonderkommandos an der jüdischen Bevölkerung von Kiew 1941. 50 Jahre danach zum Gedenken. Konstanz, 1991.

Wierling, Dorothee: Geboren im Jahr Eins. Der Jahrgang 1949 in der DDR. Versuch einer Kollektivbiographie. Berlin, 2002.

Wiggershaus, Rolf: Die Frankfurter Schule. Geschichte, theoretische Entwicklung, politische Bedeutung. München, 1993.

Wildt, Michael: Am Beginn der «Konsumgesellschaft». Mangelerfahrung, Lebenshaltung, Wohlstandshoffnung in Westdeutschland in den fünfziger Jahren. Hamburg, 1995.

Wildt, Michael: Der Traum vom Sattwerden. Hunger und Protest, Schwarzmarkt und Selbsthilfe. Hamburg, 1986.

Wildt, Michael: Generation des Unbedingten. Das Führungskorps des Reichssicherheitshauptamtes. Hamburg, 2002.

Wildt, Michael: Volksgemeinschaft als Selbstermächtigung. Gewalt gegen Juden in der deutschen Provinz 1919 bis 1939. Hamburg, 2007.

Wilentz, Sean: The Age of Reagan. A History, 1974–2008. N. Y., 2008.

Wilhelm, Hans-Heinrich: Rassenpolitik und Kriegführung. Sicherheitspolizei und Wehrmacht in Polen und in der Sowjetunion 1939–1942. Passau, 1991.

Wilke, Jürgen (Hg.) Mediengeschichte der Bundesrepublik Deutschland. Köln/Weimar/Wien, 1999.

Willeke, Eduard: Der Arbeitseinsatz im Kriege // Jahrbücher für Nationalökonomie und Statistik 154 (1941). S. 117–201, S. 311–348.

Willen, John; Schräder, Bärbel: Explosion der Mitte. Kunst und Politik 1917–1933. München, 1981.

Willgerodt, Hans: Der Neoliberalismus Entstehung, Kampfbegriff und Meinungsstreit // Ordo 57 (2006). S. 47–89.

Williamson, John G.: Karl Helfferich 1872–1924. Economist, Financier, Politician. Princeton, NJ, 1971.

Winkler, Dörte: Frauenarbeit im «Dritten Reich». Hamburg, 1977 (Historische Perspektiven 9).

Winkler, Gunnar (Hg.) Frauenreport ‘90. Berlin, (DDR) 1990.

Winkler, Gunnar (Hg.) Sozialreport ‘90. Daten und Fakten zur sozialen Lage in der DDR. Berlin, (DDR) 1990.

Winkler, Heinrich August: Arbeiter und Arbeiterbewegung in der Weimarer Republik 1924 bis 1930. 3 Bde. Berlin/Bonn, 1984–1987.

Winkler, Heinrich August: Der lange Weg nach Westen. 2 Bde. München, 2000.

Winkler, Heinrich August: Geschichte des Westens. Bd. 2: Die Zeit der Weltkriege 1914–1945. München, 2011.

Winkler, Heinrich August: Revolution, Staat, Faschismus. Zur Revision des historischen Materialismus. Göttingen, 1978.

Winkler, Heinrich August: Weimar 1918–1933. Die Geschichte der ersten deutschen Demokratie. München, 2005.

Winter, Jay (Ed.) Capital Cities at War. Paris, London, Berlin, 1914–1919. Cambridge, 1997/2007.

Wirsching, Andreas: «Stalinisierung» oder entideologisierte «Nischengesellschaft»? Alte Einsichten und neue Thesen zum Charakter der KPD in der Weimarer Republik // VfZ 45 (1997). S. 449–466.

Wirsching, Andreas: Abschied vom Provisorium 1982–1990. München, 2006.

Wirsching, Andreas: Der Preis der Freiheit. Geschichte Europas in unserer Zeit. München, 2012.

Wirsching, Andreas: Deutsche Geschichte im 20. Jahrhundert. München, 2011.

Wojak, Irmtrud (Hg.) Auschwitz-Prozeß 4 Ks 2/63 Frankfurt am Main. Frankfurt a. M., 2004.

Wolf, Friedrich: Auch wir können nicht schweigen // Aufbau 1/3 (1945). S. 201–204.

Wolfrum, Edgar: Die geglückte Demokratie. Geschichte der Bundesrepublik Deutschland von ihren Anfängen bis zur Gegenwart. Stuttgart, 2006.

Wolfrum, Edgar: Geschichte als Waffe. Vom Kaiserreich bis zur Wiedervereinigung. Göttingen, 2001.

Wolfrum, Edgar: Geschichtspolitik in der Bundesrepublik Deutschland. Der Weg zur bundesrepublikanischen Erinnerung 1948–1990. Darmstadt, 1999.

Wolfrum, Edgar: Rot-Grün an der Macht. Deutschland 1998–2005. München, 2013.

Wolle, Stefan: Die heile Welt der Diktatur. Alltag und Herrschaft in der DDR 1971–1989. Berlin, 1998.

Woller, Hans: Rom, 28. Oktober 1922. Die faschistische Herausforderung. München, 1999.

Woller, Hans: Geschichte Italiens im 20. Jahrhundert. München, 2010.

Woller, Hans: Gesellschaft und Politik in der amerikanischen Besatzungszone. Die Region Ansbach und Fürth. München, 1986.

Woller, Reinhard: Aufbruch ins Heute. Entwicklungen, Erkenntnisse, Leistungen in Chemie, Biowissenschaften, Medizin, Physik, Technik und Wirtschaft in synoptischer Darstellung 1877–1977. Düsseldorf, 1977.

Wolter, Heike: «Ich harre aus im Land und geh, ihm fremd». Die Geschichte des Tourismus in der DDR. Frankfurt a. M., 2009.

Wright, Lawrence: Der Tod wird euch finden. Al-Qaida und der Weg zum 11. September. München, 2006.

Wuermeling, Franz-Josef: Demokratie und Jugendschutz. Köln, 1959.

Wulf, Peter: Hugo Stinnes. Wirtschaft und Politik 1918–1924. Stuttgart, 1979.

Wyman, Mark: DPs. Europe’s Displaced Persons, 1945–1951. Itaca/N. Y., 1998.

Yahil, Leni: Die Shoah. Überlebenskampf und Vernichtung der europäischen Juden. München, 1998.

Yergin, Daniel: Der Preis. Die Jagd nach Öl, Geld und Macht. Frankfurt a. M., 1991.

Yergin, Daniel: Der zerbrochene Frieden. Der Ursprung des Kalten Krieges und die Teilung Europas. Frankfurt a. M., 1979.

Zapf, Wolfgang: Individualisierung und Sicherheit. Untersuchungen zur Lebensqualität in der Bundesrepublik Deutschland. München, 1987.

Zatlin, Jonathan R.: The Currency of Socialism. Money and Political Culture in East Germany. Washington, D. C., 2007.

Zayas, Alfred de: Die Anglo-Amerikaner und die Vertreibung der Deutschen. Vorgeschichte, Verlauf, Folgen. München, 1977.

Zechlin, Egmont: Die deutsche Politik und die Juden im Ersten Weltkrieg. Göttingen, 1969.

Zelikow, Philip; Rice, Condoleezza: Sternstunde der Diplomatie. Die deutsche Einheit und das Ende der Spaltung Europas. Berlin, 1997.

Zentralinstitut für Jugendforschung: Frauenstudie 1984. Leipzig, 1984.

Ziebura, Gilbert: Die deutsch-französischen Beziehungen seit 1945. Mythen und Realitäten. Pfullingen, 1970.

Ziebura, Gilbert: Weltwirtschaft und Weltpolitik 1922/24–1931. Zwischen Rekonstruktion und Zusammenbruch. Frankfurt a. M., 1984.

Ziegler, Dieter u. a. (Hg.) Zwangsarbeit im Nationalsozialismus in den besetzten Gebieten. Berlin, 2004.

Ziegler, Dieter: Großbürger und Unternehmer. Die deutsche Wirtschaftselite im 20. Jahrhundert. Göttingen, 2000.

Ziemann, Benjamin (Ed.) Peace Movements in Western Europe, Japan and the USA During the Cold War. Essen, 2008.

Ziemann, Benjamin: Front und Heimat. Ländliche Kriegserfahrungen im südlichen Bayern 1914–1923. Essen, 1997.

Zierenberg, Malte: Stadt der Schieber. Der Berliner Schwarzmarkt 1939–1950. Göttingen, 2008.

Zimmerer, Jürgen (Ed.) Genocide in German South-West Africa. The Colonial War of 1904–1908 and Its Aftermath. L., 2006.

Zimmerer, Jürgen; Zeller, Joachim (Hg.) Völkermord in Deutsch-Südwestafrika. Der Kolonialkrieg (1904–1908) in Namibia und seine Folgen. Berlin, 2004.

Zimmermann, Ludwig: Frankreichs Ruhrpolitik. Von Versailles bis zum Dawesplan. Göttingen, 1971.

Zimmermann, Michael: Rassenutopie und Genozid. Die nationalsozialistische «Lösung der Zigeunerfrage». Hamburg, 1996.

Zimmermann, Michael (Hg.) Zwischen Erziehung und Vernichtung. Zigeunerpolitik und Zigeunerforschung im Europa des 20. Jahrhunderts. Stuttgart, 2007.

Zohlnhöfer, Reimut: Die Wirtschaftspolitik der Ära Kohl, 1982–1989. Eine Analyse der Schlüsselentscheidungen in den Politikfeldern Finanzen, Arbeit und Entstaatlichung. Opladen, 2001.

Zohlnhöfer, Reimut: Globalisierung der Wirtschaft und finanzpolitische Anpassungsreaktionen in Westeuropa. Baden-Baden, 2009.

Zollitsch, Wolfgang: Arbeiter zwischen Weltwirtschaftskrise und Nationalsozialismus. Ein Beitrag zur Sozialgeschichte der Jahre 1928 bis 1936. Göttingen, 1990.

Zschaler, Frank: Die vergessene Währungsreform. Vorgeschichte, Durchführung und Ergebnisse der Geldumstellung in der SBZ 1948 // VfZ 45 (1997). S. 191–223.

Zuber, Terence: Inventing the Schlieffen Plan. German War Planning 1871–1914. N. Y., Oxford, 2002.

Zuckermann, Moshe: Zwischen Politik und Kultur-Juden in der DDR. Göttingen, 2002.

Zweig, Arnold: Die antisemitische Welle // Die Weltbühne 15 (1919). S. 381–385.

Примечания

1

Раннее упоминание в книге Эдгара Морена L’An zéro de l’Allemagne (на немецком: Das Jahr Null. Ein Franzose sieht Deutschland), а также в неореалистическом фильме Роберто Росселлини: Germania, anno zero (1947/48). О нижеследующем см.: Henke, Amerikanische Besetzung; Bessel, Germany 1945; idem/Schumann (Ed.), Life after Death; Biess/Moeller (Ed.), Histories of the Aftermath; Müller (Hg.), Der Zusammenbruch; Naumann (Hg.), Nachkrieg.

2

Erika S., 2. Mai 1945 // Breioer, Geheime Welten. S. 103–132, здесь S. 123.

3

Menzel, Stadt ohne Tod. S. 223.

4

Kardorff, Berliner. S. 305.

5

Доклад лейтенанта Дэниела Лернера, Главное командование союзных сил (SHAEF) от 18.04.1945, в: Borsdorf/Niethammer (Hg.), Zwischen Befreiung und Besatzung. S. 34; отчет пресс-атташе при SHAEF, Роберта Т. Пелла о поездке во Франкфурт-на-Майне в апреле 1945 года, в: ibid. S. 145–155.

6

Smith, Heimkehr aus dem Zweiten Weltkrieg; Overmans, Deutsche militärische Verluste; Sorge, The Price of Hitler’s War; Robert G. Moeller: Deutsche Opfer, Opfer der Deutschen. Kriegsgefangene, Vertriebene, NS-Verfolgte: Opferausgleich als Identitätspolitik // Naumann (Hg.), Nachkrieg. S. 29–59.

7

Ulrich Herbert/Karin Hunn: Beschäftigung, soziale Sicherung und soziale Integration von Ausländern // GSD Bd. 2/1. S. 813–828; Wyman, DPs; Jacobmeyer, Vom Zwangsarbeiter; Goeken, Weg zurück; Pavel M. Poljan: Die Deportation der Ostarbeiter im Zweiten Weltkrieg // Gestrich/Hirschfeld (Hg.), Ausweisung und Deportation. S. 115–140.

8

Königseder/Wetzel, Lebensmut im Wartesaal. S. 14, 47, 247 ff.; Jacobmeyer, Jüdische Überlebende; Fritz-Bauer-Institut (Hg.), Überlebt und unterwegs; Grossmann, Jews, Germans, and Allies.

9

Bremer Ausschuss für Wirtschaftsforschung, Am Abend der Demontage. S. 141–143; Harmssen (Hg.), Reparationen, Sozialprodukt, Lebensstandard. Bd. 3B, T. 2. S. 11 ff.

10

Доклад для SHAEF от 14.05.1945 // Borsdorf/Niethammer (Hg.), Zwischen Befreiung und Besatzung. S. 47–57, здесь S. 48.

11

Erker, Ernährungskrise; Trittel, Hunger und Politik; Gries, Die Rationen-Gesellschaft; Udo Wengst: Rahmenbedingungen // Geschichte der Sozialpolitik. Bd. 2.1. S. 1–77.

12

Lutz Niethammer: Privat-Wirtschaft // idem. (Hg.), Hinterher merkt man. S. 17–106; Zierenberg, Stadt der Schieber. S. 317 ff.; Boelcke, Der Schwarzmarkt; Steege, Black Market.

13

OSS Field Intelligence Report Nr. 33, 19.10.1945 // Borsdorf/Niethammer (Hg.), Zwischen Befreiung und Besatzung. S. 199 ff., здесь S. 202.

14

Дневник Евы Рихтер-Фритцше, Берлин-Панков, 04.05.1945, цит. по: Stefan-Ludwig Hoffmann: Besiegte, Besatzer, Beobachter: Das Kriegsende im Tagebuch // Fulda/Herzog/Hoffmann u. a. (Hg.), Demokratie im Schatten der Gewalt. S. 25–55; Herbert/Schildt (Hg.), Kriegsende; Gildea/Wieviorka/Warring (Ed.), Surviving Hitler.

15

Lt. Nunn, Memoirs, 1946; цит. по: Hoffmann, Besiegte. S. 49.

16

О нижеследующем см.: Dülffer, Jalta. S. 122–152, 178–200; Benz, Potsdam 1945; idem. (Hg.), Deutschland unter alliierter Besatzung; Mai, Alliierter Kontrollrat; Kleßmann, Doppelte Staatsgründung; Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 4. S. 941–984; Winkler, Der lange Weg. Bd. 2. S. 116–205; Kielmannsegg, Nach der Katastrophe. S. 15–130.

17

Volger, Geschichte. S. 18–28.

18

Mausbach, Zwischen Morgenthau und Marshall. S. 41–80; Greiner, Morgenthau-Legende; о нижеследующем см. Stöver, Der Kalte Krieg. S. 40–84; Berghe, Der Kalte Krieg. S. 97–121; Loth, Die Teilung der Welt. S. 124–140; Yergin, Der zerbrochene Frieden. S. 111–137, 214–162.

19

Kielmannsegg, Nach der Katastrophe. S. 12.

20

Smith, Die vermißte Million. S. 35–49; о нижеследующем см.: Wettig, Entmilitarisierung. S. 23–207; Jarausch, Die Umkehr. S. 31–63; Goltermann, Gesellschaft der Überlebenden. S. 47–162; Smith, Heimkehr aus dem Zweiten Weltkrieg; Engelbert/Benz (Hg.), Kriegsgefangenschaft; Held, Kriegsgefangenschaft in Großbritannien; Krammer, Deutsche Kriegsgefangene in Amerika; Overmans, Soldaten hinter Stacheldraht.

21

Об этом Klaus-Dietmar Henke: Die Trennung vom Nationalsozialismus. Selbstzerstörung, politische Säuberung, «Entnazifizierung», Strafverfolgung // idem. Woller (Hg.), Politische Säuberung. S. 21–83; Helga A. Welsh: «Antifaschistisch-demokratische Umwälzung» und politische Säuberung in der sowjetischen Besatzungszone Deutschlands // ibid. S. 84–106; Wember, Umerziehung.

22

Wember, Umerziehung. S. 190; однако позитивная коннотация оставалась у «идеи» национал-социализма как «немецкого социализма»; см.: auch Lutz Niethammer: Zum Wandel der Kontinuitätsdiskussion // Herbst (Hg.), Westdeutschland. S. 65–84.

23

Neumann, Behemoth. P. 423–463.

24

Buscher, US War Crimes Trial; Heydecker, Nürnberger Prozess; Ueberschär (Hg.), Nationalsozialismus vor Gericht; Weinke, Nürnberger Prozesse; о ходе процесса см.: Radlmaier (Hg.), Nürnberger Lernprozess; Brandt, Verbrecher und andere Deutsche.

25

Earl, Nuremberg SS-Einsatzgruppen Trial; Weindling, Nazi Medicine; Peschel-Gutzeit (Hg.), Nürnberger Juristen-Urteil; Priemel/Stiller, NMT.

26

Об этом Henke/Woller (Hg.), Politische Säuberung; Vollnhals (Hg.), Politische Säuberung; Vollnhals/Schlemmer (Hg.), Entnazifizierung; Norbert Frei: Nach der Tat. Die Ahndung deutscher Kriegs- und NS-Verbrechen in Europa – eine Bilanz // idem. (Hg.), Transnationale Vergangenheitspolitik; idem, 1945 und wir; Niethammer, Mitläuferfabrik; Schuster, Entnazifizierung in Hessen.

27

Frei, Vergangenheitspolitik. S. 25–68; Brochhagen, Nach Nürnberg. S. 17–172.

28

Van Melis, Entnazifizierung; Welsh, Revolutionärer Wandel auf Befehl; Klonovsky/von Flocken, Stalins Lager; Reif-Sperek/Ritscher (Hg.), Speziallager in der SBZ; Greiner, Verdrängter Terror.

29

Werkentin, Politische Strafjustiz in der Ära Ulbricht. S. 174 ff.; Fricke, Justizielles Unrecht; Schroeder, SED-Staat. S. 109 ff.

30

Fisch, Reparationen nach dem Zweiten Weltkrieg; Buchheim (Hg.), Wirtschaftliche Folgelasten; idem, Wiedereingliederung. S. 1–49; Kramer, Britische Demontagepolitik; Köchling, Demontagepolitik und Wiederaufbau.

31

Kleßmann, Die doppelte Staatsgründung. S. 110–120; Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 100–106; Dietmar Petzina/Walter Euchner: Wirtschaftspolitik in der Besatzungszeit // idem (Hg.), Wirtschaftspolitik im britischen Besatzungsgebiet. S. 7–23.

32

Karisch, Allein bezahlt?; Karlsch/Laufer (Hg.), Sowjetische Demontagen in Deutschland; Buchheim (Hg.), Wirtschaftliche Folgelasten.

33

Matschke, Industrielle Entwicklung. S. 293 ff.

34

Arndt Bauernkämper: Von der Bodenreform zur Kollektivierung. Zum Wandel der ländlichen Gesellschaft in der Sowjetischen Besatzungszone und der DDR // Kaelble u. a. (Hg.), Sozialgeschichte der DDR. S. 119–143; Schöne, Frühling. S. 73–153.

35

Oskar Anweiler: Bildungspolitik // Geschichte der Sozialpolitik. Bd. 2/1. S. 699–733; Füssl, Die Umerziehung der Deutschen; Rosenzweig, Erziehung zur Demokratie?

36

Anweiler, Bildungspolitik; цитата Шмидта на S. 721.

37

Niethammer, Verhältnis; Reusch, Deutsches Berufsbeamtentum.

38

Friedrich, Rundfunk und Besatzungsmacht; Frei, Amerikanische Lizenzpolitik.

39

Призыв Центрального комитета от 11.06.1945 // Flechtheim (Hg.), Dokumente zur parteipolitischen Entwicklung. Bd. 3. S. 313–319.

40

Weber, Geschichte der DDR. S. 47–185; Staritz, Die Gründung der DDR; Kleßmann, Die doppelte Staatsgründung. S. 261–295; Naimark, Die Russen in Deutschland. S. 317–402.

41

Clay, Entscheidung in Deutschland; в Баварии и Гамбурге выборы в ландтаги прошли уже осенью 1946 года.

42

Rogers, Politics after Hitler; S. 20–48.

43

Klotzbach, Der Weg zur Staatspartei. S. 37–129.

44

Suckut, Parteien in der SBZ/DDR; Leonhard u. a., «Gruppe Ulbricht»; Faulenbach, Sozialdemokraten und Kommunisten; Lux (Hg.), Das politische System der SBZ/DDR.

45

Schwarz, Adenauer. Bd. 1. S. 425–549; Buchstab (Hg.), Die Gründung der Union; Kleinmann, Geschichte der CDU.

46

L’Ordre, 21.09.1946, цит. по: Kiessmann, Die doppelte Staatsgründung. S. 143; Gurland, CDU/CSU. S. 171–207.

47

Письмо Аденауэра обер-бургомистру Дуисбурга Вейцу от 31.10.1945, цит. по: Adenauer, Erinnerungen, 1945–1953. S. 39 f.

48

Kaack, Zur Geschichte. S. 7–16; Herbert, Best. S. 461–465; Frei, Vergangenheitspolitik. S. 54–69; Buchna, Nationale Sammlung; Papke, Liberale Ordnungskraft.

49

На протяжении всего дальнейшего изложения автор употребляет название «Красная армия», которое с февраля 1946 года перестало использоваться: Вооруженные силы СССР стали называться «Советская армия». В переводе далее используется это название (Примеч. пер.).

50

Речь Трумэна перед Конгрессом 12.03.1947 («Доктрина Трумэна») // Michaelis/Schraepler (Hg.), Ursachen und Folgen. Bd. 25. S. 148 f.

51

Речь Маршалла 05.06.1947 // Michaelis/Schraepler (Hg.), Ursachen und Folgen. Bd. 25. S. 208–211; «Длинная телеграмма» Кеннана // FRUS. Bd. 6. S. 696–709; о «Плане Маршалла» Gimbel, The Origins. P. 179–280; Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 120–153; Mausbach, Zwischen Morgenthau. S. 368 ff.; Maier, (Hg.), Deutschland und der Marshall-Plan; Holzamer (Hg.), Der Marshallplan; Herbst (Hg.), Vom Marshallplan zur EWG; Dülffer, Jalta. S. 201–224; Herbst, Option. S. 35–59.

52

Herbst, Option. S. 47; Auslassung nicht gekennzeichnet; Berger/Ritschl, Rekonstruktion der Arbeitsteilung.

53

Die Welt. 01.04.1948; FR. 16.03.1948; Merritt/Merritt (Hg.), Public Opinion. S. 116 f., 269 f.; Lehmann, Marshall-Plan. S. 166–195.

54

Buchheim, Währungsreform 1948; Zschaler, Vergessene Währungsreform.

55

Немецкая экспертная комиссия по денежной реформе 08.06.1948 // Wandel, Entstehung. S. 188–191, здесь S. 191; см.: Hughes, Shouldering the Burdens. P. 43–46; Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 154–175; Brackmann, Vom totalen Krieg zum Wirtschaftswunder.

56

Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 89–105. S. 100; Müller-Armack, Wirtschaftslenkung und Marktwirtschaft.

57

Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 275–314; Löffler, Soziale Marktwirtschaft. S. 95 f.

58

Цит. по: Haenschke, Modell Deutschland?. S. 11.

59

Kielmannsegg, Nach der Katastrophe. S. 42.

60

Merritt, OMGUS. S. 261, 263, 267, 271 f.

61

Wolf, Auch wir können nicht schweigen. S. 204.

62

Klemperer, Tagebücher 1945–1949. Bd. 1, 23.11.1945. S. 146 f.; 16.12.1949. S. 708; ср. Steven E. Aschheim: «Genosse Klemperer» – Kommunismus, Liberalismus und Judesein in der DDR. 1945–959 // Zuckermann (Hg.), Zwischen Politik und Kultur. S. 184–209; Wolfrum, Geschichte als Waffe. S. 66–69; Ullrich, Weimar-Komplex. S. 93–108.

63

Шумахер 11.05.1946 // Albrecht (Hg.), Die SPD unter Kurt Schumacher. Bd. 1. S. 4; ср. Klotzbach, Weg. S. 66–77; Merseburger, Der schwierige Deutsche.

64

Теодор Хойс 06.01.1946, Райнхольд Майер 06.01.1946, цит. по: Ullrich, Weimar-Komplex. S. 100.

65

Meinecke, Die deutsche Katastrophe. S. 9, 157 f., 168, 173; Gerhard Ritter, Vorlesungsmanuskript «Der moderne Staat der Gegenwart» (1937), «Die historischen Voraussetzungen für den Aufstieg des Nationalsozialismus» (10.05.1951), beides цит. по: Cornelißen, Ritter. S. 526, 530; см.: Axel Schildt: Deutschlands Platz in einem «christlichen Abendland» // Koebner/Sautermeister/Schneider (Hg.), Deutschland nach Hitler. S. 344–369; idem, Zwischen Abendland und Amerika; Weisbrod, Akademische Vergangenheitspolitik.

66

Müller-Armack, Das Jahrhundert ohne Gott; Wiechert, Rede an die deutsche Jugend.

67

Die Frankfurter Richtlinien der Militärgouverneure der USA, Großbritanniens und Frankreichs an die Ministerpräsidenten der westlichen Besatzungszonen von 1. Juli 1948 // Michaelis/Schraepler (Hg.), Ursachen und Folgen. Bd. 26, Dok. 3782 a. S. 148–151.

68

Noelle-Neumann, Jahrbuch der öffentlichen Meinung, 1956. S. 157; вторая цифра дана по Kielmannsegg, Nach der Katastrophe. S. 62.

69

Schmitt, Hüter der Verfassung; Ullrich, Weimar-Komplex. S. 175 ff.; Winkler, Der lange Weg. Bd. 2. S. 133 f.; van Laak, Gespräche. S. 160 f.

70

Feldkamp, Der Parlamentarische Rat; Bommarius, Das Grundgesetz.

71

Lüidem, Das Ruhrkontrollsystem.

72

Loth, Die Teilung der Welt. S. 118; Stöver, Der Kalte Krieg. S. 89–144.

73

О нижеследующем см.: Weber, Geschichte der DDR. S. 47–185; Staritz, Gründung der DDR. S. 147–188.

74

Frank, Walter Ulbricht.

1

О нижеследующем см. Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 215–234, 275–314; idem, Wirtschaftsgeschichte der Bundesrepublik Deutschland; Eichengreen, The European Economy. S. 15–51; Karl Hardach: Deutschland 1914–1970 // Fohlen (Hg.), Die europäischen Volkswirtschaffen im zwanzigsten Jahrhundert. S. 47–99, здесь S. 71–95; Gerold Ambrosius/Hartmut Kaelble: Einleitung: Gesellschaftliche und wirtschaftliche Folgen des Booms der 1950er und 1960er Jahre // Kaelble (Hg.), Der Boom. S. 7–34; Prollius, Wirtschaftsgeschichte. S. 50–124; Erker, Dampflok, Daimler, DAX. S. 218–244; Kielmannsegg, Nach der Katastrophe. S. 432–488; Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Bd. 5. S. 48–87.

2

Wolfram Fischer: Wirtschaft, Gesellschaft und Staat in Europa 1914–1980 // Idem. u. a. (Hg.), Handbuch. S. 1–221, здесь S. 96; Kaelble, Sozialgeschichte Europas. S. 58 ff.; здесь оценки частично расходятся.

3

Therborn, Gesellschaften Europas. S. 153–201; Crafts, Golden Age; Killlick, United States.

4

Schulz, Wiederaufbau in Deutschland. S. 239–314; Idem: Eigenheimpolitik und Eigenheimförderung im ersten Jahrzehnt nach dem Zweiten Weltkrieg // Schildt/Sywottek (Hg.), Massenwohnung und Eigenheim. S. 409–439; Michael Krummacher: Sozialer Wohnungsbau in der Bundesrepublik in den fünfziger und sechziger Jahren // ibid. S. 440–460.

5

Henrik Bispinck: «Republikflucht». Flucht und Ausreise als Problem für die DDR-Führung // Hoffmann/Schwartz/Wentzler (Hg.), Vor dem Mauerbau. S. 285–310, здесь S. 309.

6

Buchheim, Wiedereingliederung; Rombeck-Jaschinski, Das Londoner Schuldenabkommen; см. об этом ниже параграф «Компенсация жертвам нацизма» в главе 12.

7

Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 175–214; Gerd Hardach: Die Rückkehr zum Weltmarkt 1948–1958 // Schildt/Sywottek (Hg.), Modernisierung. S. 80–104; Neebe, Weichenstellung für die Globalisierung; Buchheim, Wiedereingliederung. S. 109–170.

8

Werner Abelshauser: Der Rheinische Kapitalismus im Kampf der Wirtschaftskulturen // Berghahn/Vitols (Hg.), Gibt es einen deutschen Kapitalismus?. S. 186–199; Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 51–59, 166–174.

9

Kniep, Wiederaufbau. S. 136.

10

Josef Mooser: Das Verschwinden der Bauern. Überlegungen zur Sozialgeschichte der «Entagrarisierung» und Modernisierung der Landwirtschaft im 20. Jahrhundert // Münkel (Hg.), Der lange Abschied vom Agrarland. S. 39–68; Kluge, Agrarwirtschaft, 36–61; idem, Wandel ohne Entschädigung; Mai, Agrarische Transition; данные о количестве занятых и о доли производства частично расходятся.

11

В 1951 году 42 процента населения назвало лучшими в своей жизни 1933–1939 годы, 45 процентов – время Германской империи. Noelle/Neumann (Hg.), Jahrbuch der Öffentlichen Meinung 1968–1973. S. 209.

12

О нижеследующем см.: Herbst, Option für den Westen; Hildebrand, Integration und Souveränität; Stöver, Der Kalte Krieg; Feiken, Dulles und Deutschland; Rupieper, Besetzter Verbündeter; Loth, Ost-West-Konflikt; idem, Teilung der Welt; idem, Helsinki.

13

Lord Hastings Ismay, 1949, цит. по: Hennessy, Whitehall. S. 412. Как пишет Хеннеси, согласно распространенной в британском Министерстве обороны легенде: «Ismay produced this unforgettable job description while explaning NATO’s functions to a private meeting of conservative backbenchers in 1949».

14

Bührer, Westdeutschland in der OEEC; Gillingham, Coal, Steel; Lüidem, Das Ruhrkontrollsystem.

15

Ульбрихт на Берлинском радио, 03.08.1950, цит. по: Steininger, Deutsche Geschichte seit 1945. S. 149; Noelle/Neumann, Jahrbuch der öffentlichen Meinung, 1947–1951. S. 354. В мае 1954 года 84 процента опять ответили отрицательно.

16

Militärgeschichtliches Forschungsamt (Hg.), Anfänge westdeutscher Sicherheitspolitik. Bd. 2; Bald, Die Bundeswehr. S. 18–69.

17

Memorandum zur Frage der Neuordnung der Beziehungen der Bundesrepublik zu den Besatzungsmächten vom 29.08.1950 // von Schuberg (Hg.), Sicherheitspolitikder Bundesrepublik Deutschland, Teil I. S. 79–83, здесь S. 83.

18

Schwarz, Die Legende von der verpassten Gelegenheit; Idem: Die USA und das Scheitern der EVG // Steininger (Hg.), Die doppelte Eindämmung. S. 75–98; idem, Eine Chance zur Wiedervereinigung?. S. 73–76.

19

О нижеследующем см.: Loth, Weg nach Europa. S. 113–133; Brunn, Die europäische Einigung von 1945 bis heute. S. 100–123; Herbst, Option für den Westen. S. 159–193; Herbst/Bührer/Sowade (Hg.), Vom Marshallplan zur EWG; Küsters, Die Gründung der Europäischen Wirtschaftsgemeinschaft.

20

Europapolitische Direktive Adenauers, 19.01.1956 // Adenauer, Erinnerungen, 1955–1959. S. 253 ff.

21

О нижеследующем Conze, Suche nach Sicherheit. S. 45–184; Kielmannsegg, Nach der Katastrophe. S. 256–285; Herbst (Hg.), Westdeutschland 1945–1955; Kleßmann, Die doppelte Staatsgründung. S. 223–235; idem, Zwei Staaten – eine Nation. S. 108–157; Schmidt, Das politische System der Bundesrepublik Deutschland; Wolfrum, Die geglückte Demokratie. S. 46–143; Görtemaker, Geschichte. S. 83–118, 271–377.

22

Lösche/Walter, Die SPD. S. 77–227; Klotzbach, Weg zur Staatspartei. S. 131–355.

23

Schwarz, Adenauer. Bd. 1. S. 617–824; idem. (Hg.), Konrad Adenauers Regierungsstil; Bosch, Die Adenauer-CDU. S. 236–282.

24

Bald, Atombewaffnung; Nägler (Hg.), Die Bundeswehr; Аденауэр на пресс-конференции 05.04.1957, цит. по: Adenauer, Erinnerungen, 1955–1959. S. 296.

25

Werner, «Ohne mich»-Bewegung; Holl, Pazifismus in Deutschland. S. 220–237.

26

О нижеследующем см.: Günther Schulz: Sozialpolitische Denk- und Handlungsfelder // GSD. Bd. 3. S. 73–176; Schmidt, Sozialpolitik in Deutschland. S. 75–111; Hockerts, Sozialpolitische Entscheidungen in Nachkriegsdeutschland; Hockerts/Süß (Hg.), Soziale Ungleichheit im Sozialstaat; Hockerts (Hg.), Drei Wege deutscher Sozialstaatlichkeit.

27

Wolfgang Rüfner: Ausgleich von Kriegs- und Diktaturfolgen // GSD. Bd. 3. S. 690–757, здесь S. 724–753; Wenzel, Die große Verschiebung?. S. 241; Wiegand, Der Lastenausgleich; Hughes, Shouldering the Burdens.

28

Reinhard Richardi: Arbeitsverfassung und Arbeitsrecht // GSD. Bd. 3. S. 179–226; Buchhaas, Gesetzgebung.

29

Kaelble, Sozialgeschichte. S. 332–360.

30

О нижеследующем см.: Frei, Vergangenheitspolitik. S.69-1oo; idem, Karrieren im Zwielicht; Herbert, Best. S. 444–461; idem. Zweierlei Bewältigung // idem./Groehler (Hg.) Zweierlei Bewältigung. S. 7–29; Brochhagen, Nach Nürnberg. S. 32 ff.

31

«Душегубы»: Die bayerischen Bischöfe: Hirtenwort über das Glaubensleben und Zeitproblem, 9. April 1946 // Dokumente deutscher Bischöfe. Bd. 1. S. 99–103, здесь S. 103; «концлагеря»: Hirtenwort des bayerischen Episkopats 28. Juni 1945 // Akten Faulhabers. Bd. 2. S. 1080–1084, здесь S. 1083; цитата из Фрингса: Denkschrift v. Josef Frings, 02.08.1945 // Akten deutscher Bischöfe. Bd. 6. S. 625–628, здесь S. 625.

32

Hermann Hesse: Brief an eine junge Deutsche, Frühjahr 1946 // Wagenbach (Hg.) Vaterland, Muttersprache. S. 51 ff.

33

Deutscher Bundestag, I. Wahlperiode, 23.03.1950. S. 1329 ff.; Noelle/Neumann (Hg.) Jahrbuch der öffentlichen Meinung 1947–1955. S. 140; Merrit/Merrit (Hg.) Public Opinion; Frei, Vergangenheitspolitik. S. 136–306.

34

Curt Garner: Der öffentliche Dienst in den 50er Jahren: Politische Weichenstellungen und ihre sozialgeschichtlichen Folgen // Schildt/Sywottek (Hg.) Modernisierung. S. 759–790.

35

Schwartz, Begnadigung; Buscher, U. S. War Crimes Trial.

36

Erklärung Mendes vom 19.06.1952; Stellungnahme McCloys am 16.07.1952, цит. по: Herbert, Best. S. 444 ff.

37

Herbert, Best. S. 461–476; Frei, Vergangenheitspolitik. S. 54–69; Ullrich, «Ich fühl’ mich nicht als Mörder».

38

Merseburger, Der schwierige Deutsche. S. 501 ff.; Horst W. Schmollinger: Die Sozialistische Reichspartei // Stoß (Hg.) Parteien-Handbuch. S. 2274–2336.

39

Meyer, Grenadiere; Meyer (jr.), Geweint wird, wenn der Kopf ab ist.

40

Urteil des BVg v. 02.10.1952; cp. Jenke, Verschwörung von rechts?. S. 103 ff.

41

Adenauer vor dem CDU-Bundesvorstand, 26.01.1953, Adenauer: «Es musste alles neu gemacht werden». S. 308 f.

42

Conze u. a., Das Amt. S. 319–620; Döscher, Verschworene Gesellschaft; idem, Seilschaften; Müller, Relaunching.

43

Adenauer, Teegespräche 1950–1954. S. 219.

44

Cp. Frei, Vergangenheirspolitik. S. 297 ff. (Fall Sandberger); Wildt, Generation des Unbedingten. S. 838–845, 862–871; Frei (Hg.) Karrieren im Zwielicht; Ullrich, Einsatzgruppen; Hachmeister, Der Gegnerforscher; Mallmann (Hg.) Karrieren der Gewalt; Roth, Herrenmenschen.

45

Письмо Стила в Министерство иностранных дел от 09.03.1959, цит. по: Brochhagen, Nach Nürnberg. S. 266.

46

Noelle/Neumann (Hg.) Jahrbuch der öffentlichen Meinung 1947–1955. S. 27 f.; о нижеследующем см.: Kessler, Abschied von der Revolution; idem, Kaderpartei oder Milieupartei?; Foschepoth, Überwachtes Deutschland; idem, Rolle und Bedeutung; Schildt/Siegfried, Deutsche Kulturgeschichte. S. 140 ff.

47

Об этом подробно Spannuth, Rückerstattung Ost; Goschler, Schuld. S. 61–124; Olaf Groehler: Verfolgtenund Opfergruppen im Spannungsfeld der politischen Auseinandersetzungen in der Sowjetischen Besatzungszone und in der Deutschen Demokratischen Republik // Danyel (Hg.) Vergangenheit. S. 17–30.

48

О нижеследующем см.: Goschler, Schuld; idem. Wiedergutmachung; Herbst/Goschler (Hg.), Wiedergutmachung; Hockerts/Kuller (Hg.), Nach der Verfolgung; Hockerts, Wiedergutmachung in Deutschland; Frei (Hg.), Die Praxis der Wiedergutmachung; Pawlita, «Wiedergutmachung» als Rechtsfrage.

49

Ernst Féaux de la Croix, 09.03.1964, цит. по: Goschler, Schuld. S. 151.

50

M. Mayer, 02.01.1949, цит. по: Goschler, Schuld. S. 128.

51

Merritt/Merritt (Ed.), Public Opinion. S. 146.

52

Jena, Versöhnung mit Israel?; Wolffsohn, Deutsch-israelisches Wiedergutmachungsabkommen.

53

Adenauer am 16.05.1952, цит. по: Goschler, Schuld. S. 166; cp. Buchheim, Wiedereingliederung; Rombeck-Jaschinski, Das Londoner Schuldenabkommen.

54

Goschler, Schuld. S. 152 ff.; Ulrich Herbert: Nicht entschädigungsfähig? Die Wiedergutmachungsansprüche der Ausländer // Herbst/Goschler (Hg.), Wiedergutmachung. S. 273–302.

55

Hermann Brill am 04.05.1953 vor dem BT-Ausschuss f. Rechtswesen u. Verfassungsrecht, цит. по: Goschler, Schuld. S. 193.

56

Offener Brief an die Bundesregierung, 07.02.1951, Der Grundbesitz, Mai 1948, цит. по: Goschler, Schuld. S. 207; cp. Lillteicher, Raub, Recht und Restitution; Goschler/Lillteicher (Hg.), «Arisierung» und Restitution; Goschler/Ther (Hg.), Raub und Restitution.

57

Schildt, Sozialgeschichte der Bundesrepublik. S. 14 f.; Oltmer, Migration im 19. und 20. Jh. S. 50.

58

О нижеследующем см.: Mooser, Arbeiterleben; Geißler, Sozialstruktur. S. 23 ff.; Tenfelde (Hg.) Arbeiter im 20. Jahrhundert; Süß, Kumpel und Genossen. S. 127–176.

59

Exner, Ländliche Gesellschaft; Balcar, Politik auf dem Land; Kluge, Agrarwirtschaft. S. 36–61.

60

Ackermann, Der «echte» Flüchtling; Erker, Vom Heimatvertriebenen; Hoffmann/Schwarz (Hg.) Integration von Flüchtlingen.

61

Andersen, Der Traum vom guten Leben; König, Geschichte der Konsumgesellschaft; Wildt, Am Beginn der Konsumgesellschaft.

62

Kielmannsegg, Nach der Katastrophe. S. 395.

63

Geißler, Sozialstruktur. S. 184–304; Bolte/Hradil, Soziale Ungleichheit. S. 111–278.

64

Geißler, Sozialstruktur. S. 152–155.

65

Geißler, Sozialstruktur. S. 365–400; Frevert, Frauen-Geschichte. S. 244–313; Budde (Flg.), Frauen arbeiten.

66

Rolf Becker: Die neue Gartenlaube. Über die deutsche Rundfunk-Illustrierte «Hör Zu» // Der Monat 12 (1959), H. 133. S. 52–58, цит. по: Schildt, Moderne Zeiten. S. 133.

67

Цит. по: Schildt, Moderne Zeiten. S. 112; ср. Schildt, «Mach mal Pause»; о семье ср. Bertram (Hg.), Familie in Westdeutschland; Niehuss, Familie. S. 128–172.

68

Rolf Becker: Die neue Gartenlaube. Über die deutsche Rundfunk-Illustrierte «Hör Zu» // Der Monat 12 (1959), H. 133. S. 52–58, цит. по: Schildt, Moderne Zeiten. S. 133.

69

Schildt/Siegfried, Deutsche Kulturgeschichte. S. 108–120; Walter Uka: Modernisierung im Wiederaufbau oder Restauration? Der bundesdeutsche Film der fünfziger Jahre // Faulstich (Hg.), Kultur der fünfziger Jahre. S. 71–89; Kaschuba, Der deutsche Heimatfilm.

70

Hickethier, Geschichte des deutschen Fernsehens. S. 68–94; Schildt, Moderne Zeiten. S. 262–305.

71

Kielmanssegg, Nach der Katastrophe. S. 425; Edelmann, Vom Luxusgut zum Verbrauchsgegenstand; Südbeck, Motorisierung. S. 94.

72

Schildt, Moderne Zeiten. S. 180–208.

73

Schelsky, Wandlungen. S. 63, 87; Pfeil, Berufstätigkeit. S. 79; о нижеследующем см.: Frevert, Frauen-Geschichte. S. 253–272; Schildt, Sozialgeschichte. S. 37.

74

Moeller, Geschützte Mütter. S. 69 ff.; Reich-Hilweg, Männer und Frauen. S. 13–37; Niehuss, Familie. S. 214–226.

75

Therborn, Gesellschaften Europas. S. 158.

76

Geißler, Sozialstruktur. S. 69–120; Bolte/Hradil, Soziale Ungleichheit. S. 279–343; cp. Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 5. S. 119–124, 207 ff.; Schelsky, Wandlungen der deutschen Familie.

77

Lüdtke/Marssolek/von Saldern (Hg.), Amerikanisierung; Jarausch/Siegrist (Hg.), Amerikanisierung; Schildt, Abendland; Middendorf, Massenkultur.

78

Cp. Köhler/van Melis (Hg.), Siegerin in Trümmern; Wilhelm Damberg: Milieu und Konzil. Zum Paradigmenwechsel konfessionellen Bewusstseins im Katholizismus der frühen Bundesrepublik // Blaschke (Hg.), Konfessionen im Konflikt. S. 335–350; Gauly, Kirche und Politik. S. 149–217.

79

Hermann Aubin: Abendland, Reich, Deutschland und Europa // Bundesministerium für Verteidigung (Hg.), Schicksalsfragen der Gegenwart. Bd. 1. S. 27–63, здесь S. 63.

80

Freyer, Theorie. S. 219–241; пропуски в тексте не обозначены.

81

Ibid. S. 230.

82

Steinbacher, Wie der Sex nach Deutschland kam. S. 351; Jeschek, Das Menschenbild unserer Zeit. S. 7 f.; ср. Michael Kandora: Homosexualität und Sittengesetz // Herbert (Hg.), Wandlungsprozesse. S. 379–401.

83

Freyer, Theorie. S. 230.

84

Schmitt, Tyrannei der Werte; Forsthoff, Der Staat der Industriegesellschaft. S. 56–60; Sieburg, Die Lust am Untergang. S. 126; cp. Hacke, Die Bundesrepublik als Idee. S. 25 ff.

1

О последующем см., в частности, Füret, Das Ende der Illusion; Koenen, Was war der Kommunismus?

2

Johannes R. Becher, Partei, du bist Friede auf Erden! [«Kantate des Jahres 1950»], Teil II // Becher, Gesammelte Werke. Bd. 6. S. 462–464, здесь S. 463.

3

Об истории ГДР см.: Staritz, Geschichte der DDR; Weber, Die DDR 1945–1990; Weber, Geschichte der DDR; Schroeder, Der SED-Staat; Dierk Hoffmann/Michael Schwarz, Politische Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 8. S. 1–72; Idem, Gesellschaftliche Strukturen und Sozialpolitische Handlungsfelder // ibid. S. 73–157; Hoffmann, Die DDR unter Ulbricht; Christoph Kleßmann, Politische Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 9. S. 1–76; Peter Hübner, Gesellschaftliche Strukturen und Sozialpolitische Handlungsfelder // ibid. S. 77–146; Kleßmann, Die doppelte Staatsgründung; Idem, Zwei Staaten, eine Nation; Idem, Arbeiter im «Arbeiterstaat DDR»; Fulbrook, Anatomy of a Dictatorship; Mitter/Wolle, Untergang auf Raten; Meuschel, Legitimation und Parteiherrschaft; Ihme-Tuchel, Die DDR; Halder, Von Ulbricht bis Honecker.

4

Karisch u. a. (Hg.), Sowjetische Demontagen in Deutschland; Idem, Umfang und Struktur der Reparationsentnahmen aus der SBZ/DDK 1945–1953. Stand und Probleme der Forschung // Buchheim (Hg.), Wirtschaftliche Folgelasten. S. 45–78; Buchheim, Kriegsfolgen. О дальнейшем см.: Steiner, Plan; Steiner (Hg.), Überholen ohne einzuholen. S. 218–247; Küchler, Die Wirtschaft der DDR; Staritz, Geschichte der DDR. S. 50–60; Weber, Geschichte der DDR. S. 213 ff.

5

Kleßmann, Arbeiter. S. 215–226.

6

Schöne, Frühling. S. 73–153.

7

Werkentin, Politische Strafjustiz in der Ära Ulbricht. S. 362–383; Weber, Justiz und Diktatur, S 163–252; Fricke, Opposition und Widerstand in der DDR. S. 15 f.

8

Herf, East German Communists; Spannuth, Rückerstattung Ost. S. 71–260.

9

Oskar Anweiler, Bildungspolitik // GSD. Bd. 8. S. 553–588; Staritz, Geschichte. S. 66–75.

10

Entschließung d. III. Parteitages der SED, 24.07.1950 // Weber (Hg.), Dokumente zur Geschichte der Deutschen Demokratischen Republik, Nr. 91. S. 176 f.; ср. Sabrow, Diktat des Konsenses. S. 342–464; здесь S. 442 ff.

11

Beschluss der II. Parteikonferenz der SED // Protokoll der Verhandlungen der II. Parteikonferenz der SED. S. 489–497, здесь S. 492.

12

Pollack, Kirche. S. 114 ff.; Ewald Frie, Autonomiespielräume der Kirchen in der DDR // Kaiser/Frie (Hg.), Christen, Staat und Gesellschaft. S. 121–142; Clemens Vollnhals, Die kirchenpolitische Abteilung des Ministeriums für Staatssicherheit // Id. (Hg.), Die Kirchenpolitik von SED und Staatssicherheit. S. 79–119.

13

О производительности труда см.: Ritschl, Aufstieg und Niedergang. S. 16; по наивысшим оценкам, производительность труда достигала 78 процентов по отношению к западногерманской, по самым низким – 44 процента.

14

Neutatz, Träume. S. 358 ff.; Hildermeier, Geschichte der Sowjetunion. S. 757–787; Stephan Merl, Entstalinisierung, Reformen und Wettlauf der Systeme 1953–1964 // Handbuch der Geschichte Russlands. Bd. 5/II, hg. von Stefan Plaggenborg. S. 175–203.

15

Protokoll der außerordentlichen Sitzung des Politbüros des Zentralkomitees am 05.06.1953, цит. по: Staritz, Geschichte. S. 108 ff.

16

Armin Mitter, Der «Tag X» und die «Innere Staatsgründung» der DDR // Kowalczuk/Mitter/Wolle (Hg.), Der Tag X. S. 9–30; Mitter/Wolle, Untergang auf Raten. S. 27–162; Diedrich, Der 17. Juni. S. 55–141; Staritz, Geschichte. S. 117 ff.; Schroeder, SED-Staat. S. 119–130.

17

Rupieper (Hg.), Einheit; Löhn, Spitzbart.

18

Bericht des Bundesministeriums für Gesamtdeutsche Fragen, 1961, см.: Weber, Geschichte. S. 325.

19

Kant, Impressum. S. 208 f. (пропуски в тексте нами не указаны).

20

Beschluss des ZK der SED, 21.06.1953: Kommuniqué der 15.Tagung des SED-Zentralkomitees, 24–26.07.1953 // Dokumente der SED. Bd. 4. S. 451 ff., здесь S. 473; Diskussionsbeitrag v. E. Schmidt: Politbüro d. ZK der SED, 07.07.1953, цит. по: Schroeder, SED-Staat. S. 126; Entschließung des ZK der SED, 26.07.1953, цит. по: Weber, DDR, Dok. 110. S. 200 f.

21

Hildermeier, Geschichte der Sowjetunion. S. 762 ff.; Neutatz, Träume. S. 363–375.

22

Weber, Geschichte. S. 280 ff.; Staritz, Geschichte. S. 149 ff.; это относится также к нижеследующему.

23

Borodziej, Geschichte Polens. S. 257–300.

24

Dalos, 1956; Walentin A. Pronko: Ungarn – UdSSR: Herbst 1956 // Heinemann (Hg.), Das internationale Krisenjahr 1956. S. 75–94.

25

Staritz, Geschichte. S. 164 ff.; Schroeder, SED-Staat. S. 135 ff.

26

Steiner, Plan. S. 83–122.

27

Berliner Zeitung am 11.12.1957, цит. по: Weber, DDR, Nr. 132. S. 232 ff.

28

Referat Ulbrichts auf dem V. Parteitag der SED, 10.07.1958 // Schroeder, SED-Staat, Dok. 11. S. 670 f.

29

Chowanski/Dreier, Jugendweihe.

30

Schöne, Frühling auf dem Lande?. S. 154–234; Kluge (Hg.), Bodenreform. S. 157–174.

31

О дальнейшем см.: Uhl, Krieg um Berlin?; Hoffmann (Hg.), Vor dem Mauerbau; Lemke, Berlin-Krise; Wettig, Chruschtschows Berlin-Krise 1958 bis 1963; Feiken, Dulles und Deutschland; Bremen, Die Eisenhower-Administration.

32

«Three Essentials», цит. по: Schroeder, SED-Staat. S. 163; Loth, Helsinki. S. 81–84; Stöver, Der Kalte Krieg. S. 135 f.

33

Ulbricht an Chruschtschow, 19.01.1961 und 04.08.1961, цит. по: Schroeder, SED-Staat. S. 164 f.

34

Слова заместителя председателя Совета министров СССР Микояна, июнь 1961 года, см.: Lemke, Berlin-Krise. S. 161.

35

Bruyn, Vierzig Jahre. S. 110.

36

Gauck, Winter im Sommer – Frühling im Herbst. S. 73.

37

Axen, Ich war ein Diener der Partei. S. 228.

38

Werkentin, Politische Strafjustiz. S. 250 ff., 267; Staritz, Geschichte. S. 199 f.; Schroeder, SED-Staat. S. 168 f.

39

Hildermeier, Geschichte. S. 788 ff.

40

Steiner, Plan. S. 128.

41

Steiner, Plan. S. 129 ff.; André Steiner: Von «Hauptaufgabe» zu «Hauptaufgabe». Zur Wirtschaftsentwicklung der langen sechziger Jahre in der DDR // Schildt u. a. (Hg.), Dynamische Zeiten. S. 218–247; Meuschel, Legitimation und Parteiherrschaft. S. 181 ff.

42

Programm der SED. 18.01.1963, цит. по: Weber, DDR, Dok. Nr. 153.

43

Neues Deutschland. 14.02.1965, цит. по: Klessmann, Zwei Staaten. S. 349.

44

Weber, DDR. S. 65; Oskar Anweiler, Bildungspolitik // CSD. Bd. 9. S. 582 ff.

45

Jugendkommuniqué der SED. 17.09.1963, цит. по: Weber, DDR, Dok. Nr. 156; Ohse, Jugend nach dem Mauerbau. S. 64–82.

46

Steiner, Plan. S. 151–159.

47

Meuschel, Legitimation. S. 191; Steiner, Plan. S. 132 f.

48

Przybylski, Tatort Politbüro. Bd. 2. S. 149 f.

49

Steiner, Plan. S. 142–164; Staritz, Geschichte. S. 218–229; Meuschel, Legitimation. S. 181–220.

50

Parteiprogramm der SED. 18.01.1963, цит. по: Weber, DDR, Dok. Nr. 153.

51

Ulbricht auf der 2. Bitterfelder Konferenz, 24–25.04.1964, цит. по: Meuschel, Legitimation. S. 216.

52

Havemann, Fragen – Antworten – Fragen. S. 300.

53

Probleme des Perspektivplans bis 1970 [Referat Ulbricht auf 11. Plenum des ZK der SED, 16–18.12.1965] // Schubbe, Dokumente. Bd. 1. S. 1081–1088, здесь S. 1087.

54

Jäger, Kultur und Politik. S. 115.

55

Veser, Der Prager Frühling 1968; Pauer, Prag 1968.

56

Prieß u. a., SED. S. 193.

57

О дальнейшем см.: Bender, Episode oder Epoche?. S. 82–99; Klessmann, Zwei Staaten. S. 447–468; Schroeder, SED-Staat. S. 189 ff.; Kielmannsegg, Nach der Katastrophe. S. 513–523; Winkler, Der lange Weg. Bd. 2. S. 274 ff.

58

Regierungserklärung Brandts, 28.10.1969 // Verhandlungen des Deutschen Bundestages. Stenographische Berichte, 6. Wahlperiode. Bd. 71. S. 20–34, здесь S. 21.

59

Honecker am 16.02.1970 // Neues Deutschland. 22.02.1970; Ulbricht am 19.01.1970 // Dokumente zur Außenpolitik der DDR. Bd. 8.2. S. 723–737, здесь S. 727.

60

Ulbricht am 21.11.1970, цит. по: Schwarz, Bundesrepublik Deutschland. S. 159. О «восточной политике» см. главу 18 в этой книге.

61

Siebs, Außenpolitik. S. 114 f.

62

Besprechung ZK der KPdSU mit ZK der SED, 21.08.1970, цит. по: Przybylski, Tatort Politbüro. Bd. 1. S. 289–296, здесь S. 296.

63

Л. Брежнев, 20.08.1970, цит. по: Przybylski, Tatort Politbüro. Bd. 2. S. 230–345, здесь S. 342.

64

Письмо от 21.01.1971, цит. по: Przybylski, Tatort Politbüro. Bd. 1. S. 111.

1

О нижеизложенном см. в первую очередь: Leffler/Westad (Ed.), Crises and Detente. P. 1–21; Loth, Helsinki. S. 49–132; Stöver, Der Kalte Krieg. S. 381–409; Bender, Neue Ostpolitik. S. 87–115; Lemke, Die Berlinkrise. S. 228–273; Bierling, Außenpolitik. S. 111–169; Hacke, Außenpolitik. S. 63–123; Haftendorn, Deutsche Außenpolitik zwischen Selbstbeschränkung und Selbstbehauptung. S. 60–93; Dülffer, Europa im Ost-West-Konflikt. S. 18–37.

2

Uhl, Krieg um Berlin; Wettig, Chruschtschows Berlin-Krise; Chruschtschow, Chruschtschow erinnert sich. S. 455–459.

3

Greiner, Kuba-Krise. 13 Tage im Oktober; Idem, Die Kuba-Krise; Münger, Kennedy.

4

Stöver, Der Kalte Krieg. S. 81–91; Leffler/Westad (Ed.), Crises and Detente. P. 198–218.

5

Lappenküper, Beziehungen. S. 1707–1855; Defrance/Pfeil, Nachkriegsgeschichte. S. 98–115; Ziebura, Beziehungen. S. 157–171.

6

Geiger, Atlantiker gegen Gaullisten. S. 197 ff.; Conze, Suche nach Sicherheit. S. 309–321.

7

Deutscher Bundestag, 3. WP, Plenarprotokoll, 30.06.1960. S. 7052–7061.

8

Biewer (Bearb.), Dokumente zur Deutschlandpolitik. Bd. V/9. S. 573; Bender, Neue Ostpolitik. S. 103–129; Bender, Episode oder Epoche?. S. 160–168.

9

Ср., например, Ludz, Parteielite.

10

Karl Jaspers: Deutsches Nationalbewußtsein und Wiedervereinigung // Idem, Freiheit und Wiedervereinigung. S. 39–56; Thilo Koch: Der Streit um Jaspers. Was die Kritiker des Philosophen übersehen haben // Die Zeit. 19.08.1960.

11

Erhard im Bundestag // Deutscher Bundestag, 4.WP, Plenarprotokoll, 15.10.1964. S. 6778–6788, здесь S. 6779; am 09.01.1954, ibid. S. 4840–4849, здесь S. 4847.

12

О нижеизложенном: Schwarz, Ära Adenauer. Bd. 3. S. 177–192; Schwarz, Adenauer. Bd. 2: Der Staatsmann. S. 365–626; Bosch, Adenauer-CDU. S. 335–368; Idem, Macht und Machtverlust. S. 19–28; Görtemaker, Geschichte. S. 328–390; Conze, Suche nach Sicherheit. S. 265 ff.; Kielmannsegg, Nach der Katastrophe. S. 283 ff.

13

«Bedingt abwehrbereit» // Der Spiegel. 10.10.1962; Adenauer im Bundestag // Deutscher Bundestag, 4.WP, Plenarprotokoll, 07.11.1962. S. 1981–1984, здесь S. 1984; об этом см.: Schoenbaum, «Ein Abgrund von Landesverrat»; Seifert (Hg.), Die Spiegel-Affäre.

14

Gerhard Ritter: «Blind für die Wirklichkeit», Leserbrief // FAZ. 10.11.1962; Karl-Dietrich Bracher: «Demokratie oder Obrigkeitsstaat», Leserbrief // FAZ. 13.11.1962; оба переизданы в: Ellwein/Liebel/Negt, Die Reaktion. S. 401–403.

15

Wolfgang Weyrauch: Bemerkungen des Herausgebers // Id. (Hg.), Ich lebe in der Bundesrepublik. S. 7–9, здесь S. 8.

16

Kasimir Edschmid: Aus meinem Notizbuch // ibid. S. 50–59. О последующем см.: Anselm Doering-Manteuffel: Westernisierung. Politisch-ideeller und gesellschaftlicher Wandel in der Bundesrepublik bis zum Ende der 60er Jahre // Schildt/Siegfried/Lammers (Hg.), Dynamische Zeiten. S. 311–341; Ulrich Herbert, Liberalisierung als Lernprozeß. Die Bundesrepublik in der deutschen Geschichte. Eine Skizze //Id. (Hg.), Wandlungsprozesse. S. 7–49; Matthias Frese/Julia Paulus, Geschwindigkeit und Faktoren des Wandels – die 1960er Jahre in der Bundesrepublik // Frese u. a. (Hg.), Demokratisierung. S. 1–26; Conze, Suche nach Sicherheit. S. 227–289.

17

Hans Werner Richter: Zu spät? // Weyrauch (Hg.), Ich lebe in der Bundesrepublik. S. 60–66; Dominik Geppert: Von der Staatsskepsis zum parteipolitischen Engagement. Hans Werner Richter, die Gruppe 47 und die deutsche Politik // Geppert/Hacke, Streit. S. 46–68.

18

Allensbacher Jahrbuch der Demoskopie. Bd. 8. S. 187.

19

Christina von Hodenberg: Die Journalisten und der Aufbruch zur kritischen Öffentlichkeit // Herbert (Hg.), Wandlungsprozesse. S. 278–314, здесь S. 293; см.: Idem, Konsens und Krise; также и к последующему.

20

Albrecht/Behrmann/Bock (Hg.), Gründung. S. 132–169, 448–529; Hacke, Bundesrepublik als Idee. S. 17–24, 68–74, 88–93.

21

Peter Øhrgaard: «Ich bin nicht zu Herrn Willy Brandt gefahren» – Zum politischen Engagement der Schriftsteller in den Bundesrepublik am Beginn der 60er Jahre // Schildt/Siegfried/Lammers (Hg.), Dynamische Zeiten. S. 719–733; Müller, Die literarische Republik.

22

Richter (Hg.), Bestandsaufnahme.

23

Ulrich Herbert: Drei politische Generationen im 20.Jahrhundert // Reulecke (Hg.), Generationalität. S. 95–115; Idem, Liberalisierung. S. 43 ff.; Albrecht/Behrmann/Bock (Hg.), Gründung. S. 497–529; Dirk A. Moses, Die 45er. Eine Generation zwischen Faschismus und Demokratie // Die Neue Sammlung. 40 (2000). S. 211–232; Jureit, Generationenforschung. S. 40–85; Lutz Niethammer: Die letzte Gemeinschaft. Über die Konstruierbarkeit von Generationen und ihre Grenzen // Weisbrod (Hg.), Historische Beiträge zur Generationsforschung. S. 13–38; Schelsky, Die skeptische Generation; Nolte, Ordnung.

24

Ralf Dahrendorf, Die neue Gesellschaft. Soziale Strukturwandlungen der Nachkriegszeit // Richter (Hg.), Bestandsaufnahme. S. 203–220; ср. Moritz Scheibe, Auf der Suche nach der demokratischen Gesellschaft // Herbert (Hg.), Wandlungsprozesse. S. 245–278.

25

Jürgen Habermas, Über den Begriff der politischen Beteiligung // Idem. u. a. (Hg.), Student und Politik. S. 11–55, здесь S. 16 f.

26

Dahrendorf, Gesellschaft und Demokratie in Deutschland. S. 23; Idem, Gesellschaft und Freiheit.

27

Hans Werner Richter: Bilanz. Ein Nachwort // Id. (Hg.), Bestandsaufnahme. S. 561–571.

28

Picht, Die deutsche Bildungskatastrophe. S. 16 f., 26; о дальнейшем см.: Thomas Ellwein: Die deutsche Gesellschaft und ihr Bildungswesen. Interessenartikulation und Bildungsdiskussion // Handbuch der deutschen Bildungsgeschichte. Bd. 6. S. 87–108; Tippelt, Bildung und sozialer Wandel.

29

Peisert, Soziale Lage und Bildungschancen. S. 145 f.

30

Dahrendorf, Bildung ist Bürgerrecht. S. 151.

31

Kleist, Kritische Notizen.

32

Gerhard Fischer: Jugendfunktionäre, Fußwanderer und anonyme Jugendarbeit // Deutsche Jugend. 2 (1954). S. 32–34; цит. по: Julia Ubbelohde, Der Umgang mit jugendlichen Normverstößen // Herbert (Hg.), Wandlungsprozesse. S. 402–435, здесь S. 420.

33

Fritz Bauer: Sexualtabus und Sexualethik im Spiegel des Strafgesetzes // Bauer (Mitarb.), Schuld und Sühne. S. 1–22; Bauer u. a. (Hg.): Vorwort der Herausgeber // Idem. (Hg.), Sexualität und Verbrechen. S. 7–10, здесь S. 7 f.

34

Ср. Kaelble, Sozialgeschichte Europas. S. 119–152.

35

Chafe, The Unfinished Journey, P. 53–139; May/Larry, Recasting America; Heideking, Geschichte der USA. S. 342–344; Edward Purcell: Consensus // Fox et al. (Ed.), Companion to American Thought. P. 140–142.

36

Об этом: von Miquel, Ahnden oder amnestieren. S. 23–142 («Правосудие и нацистское прошлое»). S. 146–207 (центральный офис); Brochhagen, Nach Nürnberg. S. 240 ff.; Rückerl, NS-Verbrechen vor Gericht. S. 139 f.

37

Brochhagen, Nach Nürnberg. S. 282; cp. Werner Bergmann: Antisemitismus als politisches Ereignis. Die antisemitische Welle im Winter 1959/1960 // idem./Erb (Hg.) Antisemitismus in der politischen Kultur. S. 253–275.

38

Fritsche, Vergangenheitsbewältigung. S. 100–138. Этот 14-серийный документальный фильм (ARD, 21.10.1960–19.05.1961), авторами которого были Хайнц Хубер, Артур Мюллер, Герд Руге и Вальдемар Бессон, смотрели в среднем 58 процентов телезрителей; Reichel, Vergangenheitsbewältigung. S. 209–216; Reichel/Schmid/Steinbach (Hg.) Der Nationalsozialismus; Detlef Siegfried: Zwischen Aufarbeitung und Schlussstrich. Der Umgang mit der NS-Vergangenheit in den beiden deutschen Staaten, 1958 bis 1969 // Schildt/Siegfried/Lammers (Hg.) Dynamische Zeiten. S. 77–114; Weinke, Eine Gesellschaft ermittelt.

39

Deutscher Ausschuß für das Erziehungs- und Bildungswesen: Erklärung aus Anlaß der antisemitischen Ausschreitungen, 30.01.1960. S. 50, цит. по: Albrecht/Behrmann/Bock (Hg.) Gründung. S. 395 f.

40

Wojak (Hg.), Auschwitz-Prozeß.

41

Buchheim u. a., Anatomie.

42

Konrad H. Jarausch: Der nationale Tabubruch. Wissenschaft, Öffentlichkeit und Politik in der Fischer-Kontroverse // Sabrow/Jessen/Große Kracht (Hg.). Zeitgeschichte als Streitgeschichte. S. 20–40, здесь S. 36; Fischer, Griff nach der Weltmacht; Große Kracht, Die zankende Zunft. S. 47–67; Bruno Thoß: Der Erste Weltkrieg als Ereignis und Erlebnis. Paradigmenwechsel in der westdeutschen Weltkriegsforschung seit der Fischer-Kontroverse // Michalka (Hg.). Der Erste Weltkrieg. S. 1012–1044.

43

Von Miquel, Ahnden. S. 193–319; также см. далее.

44

Bucher: «Notfalls mit einigen Mörder n zusammenleben, sagt Bucher» // SZ. 18.01.1965, цит. по: von Miquel, Ahnden. S. 256; Strauß // FAZ. 08.02.1965, цит. по: ibid. S. 290.

45

Benda // Deutscher Bundestag, 4.WP, Plenarprotokoll, 10.03.1965. S. 8519–8526, здесь S. 8524; Deutscher Bundestag (Hg.), Zur Verjährung nationalsozialistischer Verbrechen. S. 158 ff.

46

Von Miquel, Ahnden. S. 327–343; Herbert, Best. S. 508–510. Речь идет о вводном законе к Закону об административных правонарушениях. Большинство из 167 его статей касалось нового регулирования порядка рассмотрения административных правонарушений, особенно в сфере дорожного движения. Движущей силой этого постановления, изданного в рамках «Великой реформы уголовного права», был начальник одного из отделов Министерства юстиции д-р Дреер.

47

Regierungserklärung Erhards // Deutscher Bundestag, 4.WP, Plenarprotokoll, 18.10.1963. S. 4192–4209, здесь S. 4193 f.

48

Regierungserklärung Erhard // Deutscher Bundestag, 5. WP, Plenarprotokoll, 10.11.1965. S. 17–33, здесь S. 19.

49

Erhard am 05.07.1965 in Düsseldorf und am 07.07.1965 in Köln, по Görtemaker, Geschichte. S. 417; кроме того, ibid. S. 391–435; Löffler: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 4. S. 3–83; Hentschel, Erhard. S. 622–627; Hildebrand, Von Erhard zur Großen Koalition. S. 202–218.

50

Erhard an Barzel, 12.08.1966; Erhard an Strauß, 15.08.1966, цит. по: Görtemaker, Geschichte. S. 433; см. далее: Lindlar, Wirtschaftswunder. S. 157–162; Abelshauser, Wirtschaftsgeschichte der Bundesrepublik Deutschland; Gerd Hardach: Krise und Reform der Sozialen Marktwirtschaft. Grundzüge der wirtschaftlichen Entwicklung in der Bundesrepublik der 50er und 60er Jahre // Schildt/Siegfried/Lammers (Hg.), Dynamische Zeiten. S. 197–247; Görtemaker, Geschichte. S. 427–437; Kleßmann, Zwei Staaten. S. 193–200.

1

См. далее: Schildt, Sozialgeschichte. S. 30–54; Idem: Materieller Wohlstand – pragmatische Politik – kulturelle Umbrüche // idem./Siegfried/Lammers (Hg.), Dynamische Zeiten. S. 21–54; Löffler, Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 4. S. 1–83; Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 315–360; Mooser, Arbeiterleben. S. 113–125; Idem: Abschied von der Proletarität // Conze/Lepsius (Hg.), Sozialgeschichte. S. 169 ff.; Conze, Die Suche nach Sicherheit. S. 259–290; Matthias Frese/Julia Paulus: Geschwindigkeiten und Faktoren des Wandels – die 1960er Jahre in der Bundesrepublik // Frese/Paulus/Teppe (Hg.), Demokratisierung und gesellschaftlicher Aufbruch, 5.1–27; Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 5. S. 108–215.

2

Цифры по данным: Allgemeinbildende Schulen 1950–1994, Schüler nach Schularten // Handbuch der deutschen Bildungsgeschichte. Bd. IV/i. S. 646; BMBF (Hg.), Grund- und Strukturdaten 1998/99. S. 80–85.

3

Löffler: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 4. S. 17–19; Geißler, Sozialstrukrur. S. 184–304; Bolte/Hradil, Soziale Ungleichheit. S. 111–278.

4

Ср.: Statistisches Bundesamt Wiesbaden, Bevölkerung und Wirtschaft 1872–1972. S. 148, 260; Herbert, Ausländerpolitik. S. 206–216; idem./Karin Hunn: Beschäftigung, soziale Sicherung und soziale Integration von Ausländern // GSD. Bd. 4. S. 685–724; Hunn, «Nächstes Jahr kehren wir zurück». S. 29–70.

5

Erhard am 06.06.1954, Interview des NWDR mit Wirtschaftsminister Erhard, 06.12.1954, 10.12.1954, Barch, B 136/8841; см.: Herbert/Hunn: Beschäftigung und Integration von Ausländern // GSD. Bd. 4. S. 685–724, цит.: S. 704.

6

Bade, Europa. S. 314–322.

7

Theodor Blank: Eine Million Gastarbeiter // Bulletin des Presse- und Informationsamtes der Bundesregierung, 30.10.1964, Nr. 160. S. 1480.

8

Carl Föhl: Stabilisierung und Wachstum beim Einsatz von Gastarbeitern // Kyklos. 20 (1967). S. 119–146.

9

Schildt, Sozialgeschichte. S. 39 ff.; von Beyme/Berger (Hg.), Neue Städte aus Ruinen; Flagge (Hg.), Geschichte des Wohnens. Bd. 5; Kramper, Neue Heimat.

10

Adenauer im Jahre 1957, цит. по: Kramper, Neue Heimat. S. 180; Lücke, 22.09.1951, цит.: ibid. S. 201.

11

Harro Iden, Vorstandsmitglied der Neuen Heimat, 1958, цит.: ibid. S. 201; Kramper, Neue Heimat. S. 176.

12

Mitscherlich, Unwirtlichkeit. S. 9.

13

Ibid. S. 60.

14

Цитата: ibid. S. 13; Wulf Tessin: Die Entstehungsbedingungen der Großsiedlungen // Herlyn/von Saldern/Tessin (Hg.), Neubausiedlungen. S. 75–101, здесь S. 88; Mitscherlich vor dem Bundestagsausschuss für Raumordnung, Bauwesen und Städtebau, 19.09.1973, цит. по: Kramper, Neue Heimat. S. 287.

15

Архитектура Рурского университета в Бохуме, http://www.ruhr-uni-boehum.de/universitaet/campus-und-kultur/campusentwicklung/architektur/ [17.04.2011]; ср.: Oliver Schmidtke: Die Architektur der Ruhr-Universität Bochum sowie der Universität Bielefeld und ihre Entsprechung im technokratischen Deutungsmuster von Wissenschaft // Franzmann/Wolbring (Hg.), Zwischen Idee und Zweckorientierung. S. 137–182.

16

Фильм доступен по ссылке: http://www.bild.de/video/clip/spd/1965–8431290.bild.html [14.11.2011].

17

Albert Vietor, 23.02.1967, цит. по: Kramper, Neue Heimat. S. 349.

18

Welt der Arbeit, Extradienst, Juli 1973, цит. по: Kramper, Neue Heimat. S. 348.

19

Hans Michaelis: Die Energiewirtschaft der Bundesrepublik Deutschland von 1970 bis 1990 // Hohensee/Salewski (Hg.), Energie – Politik – Geschichte. S. 51–74, здесь S. 53. Об этом: Radkau, Aufstieg und Krise. S. 196–258; Brüggemeier, Tschernobyl. S. 205–208; Keck, Der schnelle Brüter; Oetzel, Die geplante Zukunft; Rusinek, Das Forschungszentrum. S. 89–152.

20

Salin, Ökonomi k der Atomkraft. S. 4; Jordan, Atomkraft. S. 57; Atomwirtschaft 5 (1960). S. 155, цит. по: Radkau, Aufstieg. S. 78 f.

21

Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte seit 1945. S. 200–214.

22

Wendt, The Prospects of Nuclear Power. S. 156, цит. по: Radkau, Aufstieg. S. 93.

23

Ср.: Rusinek, Das Forschungszentrum. S. 94; Walker, Die Uranmaschine. S. 217.

24

Создатель Атомиума, британский инженер Андре Уотеркейн, вообще-то хотел изобразить молекулу железа как «дань уважения материалу промышленной революции», однако после завершения работы она была переосмыслена как символ атомного века; ср.: Kretschmer, Geschichte der Weltausstellungen. S. 221.

25

Bloch, Prinzip Hoffnung. Bd. 2. S. 775: «Нескольких сотен фунтов урана и тория хватило бы, чтобы исчезли Сахара и пустыня Гоби, чтобы Сибирь и север Канады, Гренландия и Антарктида превратились в Ривьеру».

26

Leo Brandt: Wir werden durch Atome leben (30.05.1956) // Mittermaier/Rusinek (Hg.), Leo Brandt. S. 65–111, здесь S. 79 f.

27

Brandt, Die zweite industrielle Revolution, прежде всего S. 3–6.

28

Grundsatzprogramm der Sozialdemokratischen Partei Deutschlands // Flechtheim (Hg.), Dokumente zur parteipolitischen Entwicklung in Deutschland. Bd. 3, Nr. 187. S. 209–226.

29

Strauß am 19.07.1956, цит. по: Rusinek, Forschungszentrum. S. 94.

30

Radkau, Aufstieg. S. 161, 221 f.; Keck, Der schnelle Brüter; Rusinek, Forschungszentrum. S. 74–78.

31

Radkau, Aufstieg. S. 289.

32

Häfele, Neuartige Wege. S. 36 f.

33

Häfele im Jahre 1965, цит. по: Radkau, Aufstieg. S. 222.

34

Kaiser (Hg.), Planung. Bd. 1. S. 7.

35

Metzler, Konzeptionen. S. 74–80 и далее; idem, «Geborgenheit in gesichertem Fortschritt». Das Jahrzehnt von Planbarkeit und Machbarkeit // Frese/Paulus/Teppe (Hg.), Demokratisierung. S. 777–797; Winfried Süß: «Wer aber denkt für das Ganze». Aufstieg und Fall der ressortübergreifenden Planung im Bundeskanzleramt // ibid. S. 349–377; см. также: Hans Günter Hockerts: Einführung // ibid. S. 249–258; Michael Ruck: Ein kurzer Sommer der konkreten Utopie – Zur westdeutschen Planungsgeschichte der langen 60er Jahre // Schildt/Siegfried/Lammers (Hg.), Dynamische Zeiten. S. 362–401; Alexander Schmidt-Gernig: Die gesellschaftliche Konstruktion der Zukunft // Welttrends. 18 (1998). S. 63–84.

36

Rostow, Stages of Economic Growth; ср. Latham, Modernizationas Ideology; Metzler, Konzeptionen. S. 225 ff.

37

S. Schmidt-Gernig, Konstruktion; Joas, Demokratisierung.

38

Fourastie, Die große Metarmorphose des 20. Jahrhunderts; idem, Gesetze der Wirtschaft von morgen; Robert Jungk: Gesucht: ein neuer Mensch. Skizze zu einem Modell des Planers // idem./Mündt (Hg.), Der Griff nach der Zukunft. S. 505–516, здесь S. 515 f.

39

Böckenförde, Organisationsgewalt. S. 257; Helmut Schelsky: Planung der Zukunft. Die rationale Utopie und die Ideologie der Rationalität // idem. (Hg.), Soziologie. S. 160.

40

Об этом: Jakob Tanner: Industrialisierung, Rationalisierung und Wandel des Konsums- und Geschmacksverhaltens im europäisch-amerikanischen Vergleich // Siegrist/Kaelble/Kocka (Hg.), Europäische Konsumgeschichte. S. 583–614; Andersen, Der Traum vom guten Leben; Michael Prinz: Konsum und Konsumgesellschaft // idem. (Hg.), Der lange Weg in den Überfluss. S. 11–34; König, Geschichte der Konsumgesellschaft; Schildt, Sozialgeschichte. S. 30–53; idem, Materieller Wohlstand // Schildt/Siegfried/Lammers (Hg.), Dynamische Zeiten. S. 21–53; Schildt/Siegfried, Deutsche Kulturgeschichte. S. 249–277.

41

Hartmut Kaelble: Europäische Besonderheiten des Massenkonsums 1950–1990 // Siegrist/Kaelble/Kocka (Hg.), Europäisch e Konsumgeschichte. S. 169–204, здесь S. 197.

42

Klenke, Freier Stau. S. 52–59; Südbeck, Motorisierung, Verkehrsentwicklung und Verkehrspolitik.

43

Schröter, Amerikanisierung.

44

Schildt/Siegfried, Deutsche Kulturgeschichte. S. 197–203, 254 f.; Hickethier, Geschichte des deutschen Fernsehens; Knut Dussel: Vom Radio- zum Fernsehzeitalter. Medienumbrüche in sozialgeschichtlicher Perspektive // Schildt/Siegfried/Lammers (Hg.), Dynamische Zeiten. S. 673–692.

45

Der Spiegel. 20/1966, «Geschichte ohne h», 09.05.1966. Schildt/Siegfried, Deutsche Kulturgeschichte. S. 246; König, Kleine Geschichte der Konsumgesellschaft. S. 270 ff.; Victoria de Grazia: Amerikanisierung und wechselnde Leitbilder der Konsum-Moderne (consumer-modernity in Europa // Siegrist/Kaelble/Kocka (Hg.), Europäische Konsumgeschichte. S. 109–139.

46

Ulrich Herbert: Liberalisierung als Lernprozeß. Die Bundesrepublik in der deutschen Geschichte – eine Skizze // idem. (Hg.), Wandlungsprozesse. S. 7–52; Conze, Die Suche nach Sicherheit. S. 259–289; Wolfrum, Die geglückte Demokratie. S. 241–282.

47

Torsten Gass-Bolm: Das Ende der Schulzucht // Herbert (Hg.), Wandlungsprozesse. S. 436–466; подробнее он же, Das Gymnasium.

48

Silies, Liebe, Lust und Last. S. 431; Eser, Sexualität. S. 218; Michael Kandora: Homosexualität und Sittengesetz // Herbert (Hg.), Wandlungsprozesse. S. 379–401.

49

Steinbacher, Wie der Sex nach Deutschland kam. S. 318, 329; Heineman, Before Porn was Legal.

50

Schildt/Siegfried, Deutsche Kulturgeschichte. S. 264 ff.

51

Baacke, Beat – Die sprachlose Opposition. S. 11–30; об этом, прежде всего: Siegfried, Time Is on My Side. P. 209–279; Poiger, Jazz, Rock, and Rebels. P. 31–70.

52

Freddy Quinn, Wir, erschienen bei Polydor, 1966.

53

Siegfried, Time is On My Side. S. 388–395, 411–413.

54

Koenen, Jahrzehnt. S. 80.

55

Elon, In einem heimgesuchten Land. S. 141–149, 196.

56

Steiner, Von Plan zu Plan. S. 157; об этом см.: Kiessmann: Politische Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 9. S. 3–76; Kiessmann, Arbeiter im «Arbeiterstaat» DDR. S. 647–766.

57

Andre Steiner: Die siebziger Jahre als Kristallisationspunkt des wirtschaftlichen Strukturwandels in West und Ost? // Jarausch (Hg.), Ende der Zuversicht. S. 29–49; Bundesministerium für Arbeit und Soziales/Andre Steiner, Statistische Übersichten zur Sozialpolitik in Deutschland seit 1945 (Band SBZ/DDR), Tab. 9.4.4. S. 258.

58

Theo Sommer: Die Welt der Funktionäre // Dönhoff/Leonhardt/Sommer, Reise in ein fremdes Land. S. 109–120, здесь S. 110 f.

59

Цит. по: Fulbrook, Ein ganz normales Leben. S. 256 f.

60

Alena Köhler-Wagnerova: Die Frau im Sozialismus (1974), цит. по: Gisela Helwig/Barbara Hille: Familien-, Jugend- und Altenpolitik // GSD. Bd. 9. S. 496–558, здесь S. 513.

61

Helwig/Hille, Familien-, Jugend- und Altenpolitik // GSD. Bd. 9. S. 496–558; Karl Spiegelberg: Der Einfluss von materiellen und ideell-moralischen Motiven für die Berufstätigkeit auf das Verhältnis der Frauen zur Berufstätigkeit // Wirtschaftswissenschaft 1 4 (1966). S. 1144, цит. по: ibid. S. 512.

62

Цит. по: Theo Sommer: Die Welt der Funktionäre // Dönhoff/Leonhardt/Sommer, Reise in ein fremdes Land. S. 116.

63

Jay Rowell: Wohnungspolitik // GSD. Bd. 9. S. 699–719; Frank Betker: Die «sozialistische» Stadt in der DDR: zentral geplant, lokal entworfen, plattengerecht gebaut // Timmermann (Hg.), Das war die DDR. S. 97–115; Jenkins, Wohnungswirtschaft; Hannemann, Die Platte.

64

Annette Kaminsky: Konsumpolitik in der Mangelwirtschaft // Vollnhals/Weher (Hg.), Schein der Normalität. S. 81–112; Merkel, Utopie und Bedürfnis. S. 38–88, 320–322.

65

Marion Gräfin Dönhoff: Die Entdeckung der Rentabilität // idem./Leonhardt/Sommer, Reise in ein fremdes Land. S. 19–31, здесь S. 23.

66

Merkel, Utopie und Bedürfnis. S. 321.

67

Цит. по: Kaminsky, Konsumpolitik. S. 104.

68

Elon, In einem heimgesuchten Land. S. 156.

69

Ibid. S. 160; пропуск не обозначен.

70

Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 5. S. 232–234; Staritz, Geschichte, 230–239.

71

Mirter/Wolle, Untergang. S. 378.

72

Zentralinstitut für Jugendforschung (Hg.), Jugend und Freizeit, 1968. S. 25, цит. по: Fulbrook, Ein ganz normales Leben. S. 88.

73

Rede Honeckers vor dem ZK, 15.12.1965 // Weber, DDR, Dok. Nr. 160. S. 282–284.

74

Günter Agde: Zur Anatomie eines Tests. Das Gespräch Walter Ulbrichts mit Schriftstellern und Künstlern am 25. November 1965 im Staatsrat der DDR // idem. (Hg.), Kahlschlag. S. 128–147, здесь S. 140.

75

Horst Schumann: Für parteilichen Standpunkt der Jugend. Aus der Diskussion auf dem 11. Plenum des Zentralkomitees der SED // Junge Welt. 21.12.1965. S. 4; об этом см.: Ohse, Jugend nach dem Mauerbau. S. 83–96.

76

Noll, Abschied. S. 23–41.

77

SED-Bezirk Leipzig, 01.11.1965 // Wierling, Geboren im Jahr Eins. S. 217; Poiger, Jazz, Rock and Rebels. P. 168–205; Liebing, «All you need is beat».

78

ZK-Entwurf zur Entwicklung der Tanzmusik, 18.10.1965, цит. по: Wierling, Geboren im Jahr Eins. S. 218.

79

Leipziger Volkszeitung, 20.10.1965, ibid. S. 219.

80

Wierling, Geboren in Jahr Eins. S. 221 f.

1

Regierungserklärung Kiesingers // Deutscher Bundestag, 5. WP, Plenarprotokoll, 13.12.1966. S. 3656–3665; об этом см., прежде всего: Hans Günter Hockerts: Rahmenbedingungen. Das Profil der Reformära // GSD. Bd. 5. S. 3–155; Conze, Die Suche nach Sicherheit. S. 331–462; Görtemaker, Geschichte. S. 437–474; Winkler, Der lange Weg. Bd. 2. S. 231–248; Schönhoven, Wendejahre; Schmoeckel/Kaiser, Die vergessene Regierung; Schneider, Die Kunst des Kompromisses.

2

Häuser, Volkswirtschaftslehre. S. 128; цит. по: Hockerts: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 5. S. 32; Schanetzky, Die große Ernüchterung. S. 269

3

Karl Schiller: Wirtschafts- und Agrarpolitik // Ehmke (Hg.), Perspektiven. S. 92–98, цит. S. 93.

4

Johannes Gross: «Dem Kanzler ins Stammbuch, Wir werden mit mittelalterlichen Methoden regiert» // Die Zeit. 02.12.1966, цит. по: Metzler, Konzeptionen. S. 288 f.

5

Metzler, Konzeptionen. S. 346.

6

BVerfG-Entscheidung vom 29. Januar 1969, BVerfGE 25. 167.

7

Der Spiegel. 39/1966. S. 82. Термин «современное право» принадлежит политическому деятелю СвДП Мишнику (Mischnick), см.: Sibylle Buske: Die Debatte über die «Unehelichkeit» // Herbert (Hg.), Wandlungsprozesse. S. 315–347, здесь S. 341; см.: Buske, Fräulein Mutter. S. 234–269; Busch, Strafrechtsreform. S. 40–131.

8

Glaab, Deutschlandpolitik in der öffentlichen Meinung. S. 247 ff.

9

Об этом: Frei, 1968; Koenen, Das rote Jahrzehnt; Gilcher-Holtey, Die 68er-Bewegung in Deutschland; idem. (Hg.), 1968; Kraushaar, 1968. Das Jahr, das alles verändert hat; idem, 1968 als Mythos, Chiffre und Zäsur; Schildt/Siegfried (Ed.), Between Marx and Coca Cola.

10

Elias, Studien über die Deutschen. S. 528.

11

Ср. также: Francois u. a. (Hg.), 1968 – ein europäisches Jahr?; Marwick, The Sixties; DeGroot (Ed.), Student Protest; Fink/Gassert/Junker (Ed.), 1968: The World Transformed.

12

Anthony, Sommer der Liebe; Farber, Age of Great Dreams. P. 167–189.

13

Ср.: Farber, Age of Great Dreams. P. 90–116.

14

Gilcher-Holtey, «Die Phantasie an die Macht»; Nooteboom, Paris, Mai 1968; Rauch/Schirmbeck, Die Barrikaden von Paris.

15

Kurz, Die Universität auf der Piazza; Lumley, States of Emergency.

16

Zusf. Doering-Manteuffel, Wie westlich sind die Deutschen?; Hodenberg, Konsens und Krise, особенно S. 245 ff.

17

О законах о чрезвычайном положении см.: Schneider, Demokratie in Gefahr?. S. 39–188; Schönhoven, Wendejahre. S. 267–289; Nevermann (Hg.), Der 2. Juni 1967; ср.: Foschepoth, Postzensur; idem, Überwachtes Deutschland.

18

Schmitt, Politische Theologie. S. 27.

19

Hockerts: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 5. S. 54.

20

Stellungnahme des DGB-Bundesausschusses, 24.07.1962, цит. по: Schneider, Demokratie in Gefahr. S. 94.

21

Ср.: Wolfgang Kraushaar: «Unsere unterwanderten Jahre. Die barbarische und gar nicht schöne Infiltration der Studentenbewegung durch die Organe der Staatssicherheit» // FAZ. 07.04.1998. S. 45.

22

Lönnendonker u. a., Die antiautoritär e Revolte; Fichter/Lönnendonker, Kleine Geschichte des SDS.

23

Kraushaar (Hg.), Frankfurter Schule und Studentenbewegung; Wiggershaus, Die Frankfurter Schule; Albrecht/Behrmann/Bock (Hg.), Gründung.

24

Bruckner, Schluchzen des weißen Mannes. S. 7.

25

Rudi Dutschke: Vom Antisemitismus zum Antikommunismus // Dutschke u. a., Rebellion der Studenten. S. 63; Balsen/Rössell (Hg.), Hoch die internationale Solidarität.

26

Цитата: Koenen, Das rote Jahrzehnt. S. 96 (пропуск в цитате не обозначен); см.: Ibid. S. 95–122.

27

Frei, 1968. S. 79–88; Thamer, NS-Vergangenheit; Gassert/Steinweis (Ed.), Coping with the Nazi Past.

28

Hans-Joachim Lieber, Rektor der FU Berlin, zur Eröffnung der Universitätstage 1966 // Nationalsozialismus und die deutsche Universität. S. 5, цит. по: Frei, 1968. S. 82.

29

Appell vom Apri l 1965 // Otto (Hg.), APO. S. 299.

30

Plakat 1967, воспроизведено в: Kielmannsegg, Nach der Katastrophe. S. 325; см.: Wolfgang Kraushaar: Die Furcht vor einem «neuen 33». Protest gegen die Notstandsgesetzgebung // Geppert/Hacke (Hg.), Streit um den Staat. S. 135–150.

31

Niethammer, Angepaßter Faschismus; Staud, Moderne Nazis.

32

Ср.: Riccardo Bavaj: Verunsicherte Demokratisierer. «Liberal-kritische» Hochschullehrer und die Studentenrevolte von 1967/68 // Geppert/Hacke (Hg.), Streit um den Staat. S. 151–168.

33

Ср.: Lönnendonker u. a., Die antiautoritäre Revolte. S. 333 ff.; Der nicht erklärte Notstand. Dokumentation und Analyse eines Berliner Sommers. Kursbuch 12 (1968); Nevermann, Der 2. Juni. Позднее стало известно, что ответственный за это полицейский Куррас (Kurras) был неофициальным сотрудником госбезопасности ГДР, что выставило кадры 2 июня 1967 года в еще более противоречивом свете; ср.: Fuhrer, Benno Ohnesorg.

34

Dutschke, Wir hatten ein barbarisches, schönes Leben. S. 55.

35

Bild-Zeitung. 07.02.1968.

36

Dutschke in Antwort auf Marcuse. 10.07.1967, цит. по: Marcuse, Das Ende der Utopie. S. 151.

37

Koenen, Das rote Jahrzehnt. S. 359–414; Idem, Vesper, Ensslin, Baader; Aust, Der Baader-Meinhof-Komplex. S. 58–62; Baumann, Wie alles anfing.

38

Koenen, Das rote Jahrzehnt. S. 257–316.

39

Так пишет Ансельм Дёринг-Мантейфель в главе «Планирование прогресса и парадигма модернизации» // Doering-Manteuffel/Raphael, Nach dem Boom. S. 26.

40

Reichardt/Siegfried (Hg.), Das alternative Milieu; Reichardt, Authentizität; Koenen, Das rote Jahrzehnt. S. 317–358.

41

Также: Braunthal/Gerard, Politische Loyalität.

42

Schildt, Vor der Revolte. S. 13; также: Frei, 1968. S. 137 f.; Conze, Die Suche nach Sicherheit. S. 359.

43

Regierungserklärung Brandts // Deutscher Bundestag, 6. WP, Plenarprotokol, 28.10.1969. S. 20–34.

44

Hans Magnus Enzensberger: «The Writer and Politics» // Times Literary Supplement. 28.09.1967; см.: Hockerts: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 5. S. 72.

45

См. также: Bender, Neue Ostpolitik; Niedhart/Bange, «Relikte der Nachkriegszeit»; Sarotte, Dealingwiththe Devil; Bierling, Außenpolitik. S. 171–200; Hacke, Außenpolitik. S. 159–168; Haftendorn, Deutsche Außenpolitik. S. 180–190; Dülffer, Europa im Ost-West-Konflikt. S. 82–84; Kielmannsegg, Nach der Katastrophe. S. 205–212; Loth, Helsinki. S. 133–142.

46

Regierungserklärung Brandts // Deutscher Bundestag, 6. WP, Plenarprotokoll, 28.10.1969. S. 20–34.

47

Brief zur Deutschen Einheit vom 12.08.1970 // Texte zur Deutschlandpolitik. Bd. 10. S. 96 f.

48

Kielmannsegg, Nach der Katastrophe. S. 191–212.

49

Borodziej, Geschichte Polens. S. 316 f.; Bierling, Außenpolitik. S. 183 f.

50

Bender, Neue Ostpolitik. S. 196–202 (о Пражском договоре и Мюнхенском соглашении).

51

Idem. Episode oder Epoche?. S. 179–184.

52

Цитата: Garton Ash, Im Namen Europas. S. 280.

53

Niclauß, Kontroverse Deutschlandpolitik. S. 57–70; Grau, Gegen den Strom. S. 248–403; Glaab, Deutschlandpolitik in der öffentlichen Meinung. S. 384 f.

54

Körte, Der Standort der Deutschen; Herdegen, Perspektiven.

55

Schlusswort Brandts in: Ehmke (Hg.), Perspektiven. S. 166.

56

Schiller, Wirtschafts- und Agrarpolitik // Ibid. S. 95.

57

Обзор политики реформ см.: Hockerts: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 5. S. 90–107; idem. Metamorphosen des Wohlfahrtsstaats // Broszat (Hg.), Zäsuren nach 1945. S. 35–45; Winfried Süß: Sozialpolitische Denk- und Handlungsfelder in der Reformära // GSD. Bd. 5. S. 157–222.

58

Doering-Manteuffel/Raphael, Nach dem Boom. S. 47.

59

Außerordentlicher Parteitag der Sozialdemokratischen Partei Deutschlands in Dortmund, 12–13.10.1972, Protokoll. S. 38, цит. по: Süß: Sozialpolitische Denk- und Handlungsfelder // GSD. Bd. 5. S. 221; Hockerts: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 5. S. 101; Winfried Schmähl: Sicherung bei Alter, Invalidität und für Hinterbliebene // GSD. Bd. 5. S. 407–482.

60

Brüggemeier, Tschernobyl. S. 216–219.

61

Anweiler: Bildungspolitik // GSD. Bd. 5. S. 709–754; Carl-Ludwig Furck: Das Schulsystem: Primarbereich – Hauptschule – Realschule – Gymnasium – Gesamtschule // Führ/Furck (Hg.), Handbuch der deutschen Bildungsgeschichte. Bd. 6.1. S. 282–356, здесь S. 328–343.

62

Hirtenschreiben der Deutschen Bischofskonferenz, 06.05.1973, цит. по: Ursula Münch: Familien-, Jugend- und Altenpolitik // GSD. Bd. 5. S. 633–707. S. 652; Gante, § 218 in der Diskussion; Schulz, Der lange Atem der Provokation. S. 143–147, Frevert, Frauen-Geschichte. S. 273 ff.

63

Reinhard Richardi: Arbeitsverfassung und Arbeitsrecht // GSD. Bd. 5. S. 225–276, особенно S. 229–240.

64

Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 431.

65

Lepsius, Demokratie in Deutschland. S. 179.

66

Schiller/Young, The 1972 Munich Olympics. P. 87–156; Large, Munich 1972.

67

Hertfelder/Rödder (Hg.), Modell Deutschland. S. 13. Со стороны мнение было более сдержанным. «Западную Германию, – писал британский обозреватель, – лучше не рассматривать ни как особую проблему, ни как рекомендуемый пример для подражания другим»: Gordon Smith: Does West German Democracy Have an «Efficient Secret»? // Paterson/Smith (Ed.), The West German Model. P. 166–176, цитата: p. 175.

1

Doering-Manteuffel/Raphael, Nach dem Boom. S. 13.

2

См. об этом: Hockerts: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 5. S. 121–138; Geyer: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 6. S. 47–63; Hohensee, Ölpreisschock. S. 109–228; Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 416–435; Schanetzky, Ernüchterung. S. 37–45; Lindlar, Wirtschaftswunder. S. 248–284, 334–344; James, Rambouillet. S. 131–154; Giersch/Paqué/Schmieding, Fading Miracle. S. 176–184; Doering-Manteuffel/Raphael, Nach dem Boom; von Karczewski, Weltwirtschaft. S. 31–70; Mazower, Kontinent. S. 467–471.

3

Scherf, Enttäuscht e Hoffnungen. S. 82–88.

4

«Aufstocken statt aufwerten» // Die Zeit. 29.11.1968.

5

Herbert, Ausländerpolitik. S. 223–229; Herbert/Hunn: Beschäftigung, soziale Sicherung und soziale Integration von Ausländern // GSD. Bd. 6. S. 751–777.

6

Schanetzky, Ernüchterung. S. 43; Hockerts: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 5. S. 136.

7

См. также об этом: James, Rambouillet. S. 131–160; Giersch/Paqué/Schmieding, Fading Miracle. S. 176–184; Hockerts: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 5. S. 12–127; Schanetzky, Ernüchterung. S. 40 ff.; Nützenadel, Stunde der Ökonomen. S. 344–352.

8

Pies/Leschke (Hg.), Milton Friedmans ökonomischer Liberalismus; Doering-Manteuffel/Raphael, Nach dem Boom. S. 31 f.

9

Hohensee, Ölpreisschock. S. 59, 221.

10

Geyer: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 6. S. 47–59; Hohensee, Ölpreisschock. S. 218–228; Gerstenberger, Strukturwandel; Yergin, Der Preis.

11

Brüggemeier, Geschichte Großbritanniens. S. 274–279; Mergel, Großbritannien. S. 60–63, 179–188; Pollard, The Development of the British Economy. P. 229–300; Hudson, Wrecking a Region.

12

Berstein/Sirinelli (Ed.), Les années Giscard; Becker, Histoire politique de la France. P. 145–163.

13

Stat. Bundesamt, Fachserie 18, Reihe S. 29 – 1970–1991. S. 17–19; с некоторыми изменениями: https://www.destatis.de/DE/Publikationen/Thematisch/Volkswirt schaftlicheGesamtrechnungen/Inlandsprodukt/InlandsproduktsberechnungRevidiert J2189029919004.pdf? blob=publicationFile [09.12.2013].

14

Giersch/Paqué/Schmieding, Fading Miracle. P. 199.

15

Gerstenberger, Strukturwandel. S. 83–89; Dönges u. a., Mehr Strukturwandel; Piore/Sabel, Das Ende der Massenproduktion; Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 302–314; Geyer: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 6. S. 58–68.

16

Hindrichs u. a., Der lange Abschied vom Malocher. S. 13–20; Wirsching, Preis der Freiheit. S. 223–242; Franz/Steiner (Hg.), Der westdeutsche Arbeitsmarkt; Gerstenberger, Strukturwandel. S. 214.

17

Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 426–436; Schroeder/Weßels (Hg.), Gewerkschaften.

18

Börner (Hg.), Stadtentwicklung in Dortmund seit 1945; Goch (Hg.), Strukturwandel und Strukturpolitik.

19

Geyer: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 6. S. 62.

20

Stat. Jahrbuch 1992. S. 45–48; Schildt, Sozialgeschichte. S. 54 f.

21

Kaelble, Kalter Krieg und Wohlfahrtsstaat. S. 185 (без России и Турции).

22

Schildt, Sozialgeschichte. S. 59: Reales verfügbares Einkommen, Westdeutschland, Preisniveau v. 1991. Об этом см.: ibid.: S. 54–62; Geißler, Sozialstruktur. S. 81 ff.; Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 5. S. 119–124.

23

Datenreport 1992. S. 102. S. 233.

24

Herbert, Ausländerpolitik, Tab. 23. S. 238.

25

Winfried Schmähl: Sicherung bei Alter // GSD. Bd. 6. S. 393–514; Aurelio Vincenti/Gerhard Igl: Gesundheitswesen und Sicherung bei Krankheit und im Pflegefall // Ibid. S. 525–565; Martin H. Geyer: Sozialpolitische Denk- und Handlungsfelder: Der Umgang mit Sicherheit und Unsicherheit // Ibid. S. 111–232.

26

Bertram (Hg.), Die Familie in Westdeutschland; Nave-Herz (Hg.), Wandel und Kontinuität der Familie.

27

Frevert, Frauen-Geschichte. S. 272–287; Datenreport 1997. S. 80; Wehler, Gesellschaftsgeschichte. Bd. 5. S. 171 ff.; Aulenbacher/Goldmann (Hg.), Transformationen im Geschlechterverhältnis.

28

Rostow, Stages of Economic Growth.

29

Bell, The End of Ideology. P. 402 f.

30

Bell, The Coming of Post-Industrial Society. Я следую тут, прежде всего: Wagner, Soziologie der Moderne, и Knöbl, Die Kontingenz der Moderne; ср.: Doering-Manteuffel/Raphael, Nach dem Boom. S. 57–90; а также Wolfgang Welsch: Postmoderne. Genealogie und Bedeutung eines umstrittenen Begriffs // Kemper (Hg.), «Postmoderne». S. 9–36.

31

Inglehart, The Silent Revolution, особенно p. 96 ff.; в международном сравнении: idem, Kultureller Umbruch.

32

Zusammenfassend Klages, Wertorientierungen im Wandel.

33

Lyotard, Das postmoderne Wissen. S. 97. S. 127.

34

Brüggemeier, Tschernobyl. S. 202–222; Radkau, Die Ära der Ökologie. S. 124–164, 195–228, 364–487; idem. Aufstieg und Krise. S. 434–461; Engels, Naturpolitik in der Bundesrepublik.

35

Der Spiegel. 05.10.1970. S. 74; Süddeutsche Zeitung, цит. по: Brüggemeier, Tschernobyl. S. 215.

36

Meadows u. a., Die Grenzen des Wachstums. S. 17.

37

Eppler, Ende oder Wende. S. 11 и далее; Zapf, Individualisierung.

38

Gruhl, Ein Planet wird geplündert. В 1978 году Груль покинул ХДС, временно присоединился к «Зеленым» и в итоге стал одним из основателей Эколого-демократической парии (ÖDP).

39

Ср.: Kielmansegg, Nach der Katastrophe. S. 345; Karl-Werner Brand: Umweltbewegung // Roth/Rucht (Hg.), Die sozialen Bewegungen. S. 219–244; Linse, Ökopax und Anarchie.

40

Radkau, Aufstieg und Krise. S. 112–132.

41

Dieter Rucht: Anti-Atomkraft-Bewegung // Roth/Rucht (Hg.), Die sozialen Bewegungen. S. 245–266; Jens Ivo Engels: Umweltschutz in der Bundesrepublik – von der Unwahrscheinlichkeit einer Alternativbewegung // Reichardt/Siegfried (Hg.), Das alternative Milieu. S. 405–422; Bernd A. Rusinek: Wyhl // Francois/Schulze (Hg.), Deutsche Erinnerungsorte. Bd. 2. S. 652–666.

42

Цит. по: Radkau, Ära der Ökologie. S. 369.

43

Цит. по: Mohr, Die Gewerkschaften im Atomkonflikt. S. 80 f.

44

Jungk, Der Atomstaat; Klaus Traube: Lehrstück Abhöraffäre // Narr (Hg.), Bürger. S. 61–78.

45

Schulman, The Seventies; Farber, The Age of Great Dreams. P. 190–262; подробнее о развитии в федеративной республике см.: Reichardt/Siegfried (Hg.), Das alternative Milieu.

46

Alternativer Jahrmarkt: anders leben – überleben (1978), цит. по: Dieter Rucht: Das alternative Milieu in der Bundesrepublik. Ursprünge, Infrastruktur und Nachwirkungen // Reichardt/Siegfried (Hg.), Das alternative Milieu. S. 61–88, здесь S. 75; первая цитата: Schildt/Siegfried, Deutsche Kulturgeschichte. S. 373.

47

Hockerts: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 5, цитата S. 155; Nave-Herz, Die Geschichte der Frauenbewegung; Birgit Meyer: Frauenbewegung und politische Kultur in den 80er Jahren // Süß (Hg.), Die Bundesrepublik in den 80er Jahren. S. 219–234.

48

О нижеследующем Aust, Baader-Meinhof-Komplex; Koenen, Das rote Jahrzehnt. S. 359–414; Peters, Tödlicher Irrtum. Die Geschichte der RAF; Pflieger, Rote Armee Fraktion; Bundesministerium des Innern (Hg.), Analysenz um Terrorismus, 4 Bde.

49

Цит. по: Aust, Baader-Meinhof-Komplex. S. 74.

50

Цит. по: Koenen, Das rote Jahrzehnt. S. 369; Hervorhebung UH.

51

Цит. по: Koenen, Das rote Jahrzehnt. S. 397.

52

Ein Göttinger Mescalero: Buback – ein Nachruf // Atzert (Hg.), Küss den Boden. S. 363 ff.

53

Scheiper, Innere Sicherheit; Weinhauer (Hg.), Terrorismus in der Bundesrepublik.

54

Conze, Suche nach Sicherheit. S. 485.

55

Regierungserklärung Schmidt // Deutscher Bundestag, 7. WP, Plenarprotokoll, 17.05.1974. S. 6593–6605.

56

Merseburger, Willy Brandt; Soell, Helmut Schmidt, 2 Bde.; об этом: Wolfgang Jäger: Die Innenpolitik der sozial-liberalen Koalition 1969–1974 in: Bracher/Jäger/Link (Hg.), Republik im Wandel 1974–1982. S. 9–27); Werner Link: Außen- und Deutschlandpolitik in der Ära Schmidt, 1974–1982 // Ibid. S. 275–446; Conze, Sicherheit. S. 463–578; Görtemaker, Geschichte. S. 578–596.

57

Bosch, Macht und Machtverlust. S. 29–53; Dreher, Helmut Kohl.

58

Der Spiegel. 10.03.1975. S. 34–41.

59

Kielmansegg, Nach der Katastrophe. S. 220–224.

60

Loth, Helsinki. S. 9–19, 164–170; Schlotter, Die KSZE im Ost-West-Konflikt.

61

Eckel, Utopie der Moral; Hoffmann (Hg.), Moralpolitik.

62

Loth, Helsinki. S. 191–199; Werner Link: Außen- und Deutschlandpolitik in der Ära Schmidt, 1974–1982 // Bracher/Jäger/Link (Hg.), Republik im Wandel. S. 275–432, здесь S. 310–341.

63

Schmidt am 28.10.1977 in London, цит. по: Haftendorn, Sicherheit und Stabilität. S. 196 f.

64

Loth, Helsinki. S. 199–216; Stöver, Der Kalte Krieg. S. 410–436; Layritz, Der NATO-Doppelbeschluß.

65

Kurzman, The Unthinkable Revolution in Iran; Amirpur/Witzke, Schauplatz Iran.

66

Форд на саммите «Большой семерки» в Рамбуйе с 15 по 17 ноября 1975 года, цит. по: James, Rambouillet. P. 10; ср. Charles S. Maier: «Malaise». The Crisis of Capitalism in the 1970s // Ferguson u. a. (Ed.), The Shock of the Global. P. 25–48.

67

Об этом: James, Rambouillet. S. 131–207; von Karczewski, Weltwirtschaft. S. 111–210; Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 432–446; Geyer: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 6. S. 88–101; Schmidt, Menschen und Mächte. S. 318–330; Emminger, D-Mark.

68

Knipping, Rom. S. 156–217; van der Wee, Der gebremste Wohlstand. S. 42–63; Brunn, Die europäische Einigung. S. 179–227.

69

Patel, Europäisierung wider Willen.

70

Garrissen de Vries, The International Monetary Fund. Bd. 2. S. 761, цит. по: James, Rambouillet. S. 11; Abelshauser, Nach dem Wirtschaftswunder. S. 378–434.

71

Pohl, цит. по: James, Rambouillet. S. 169; «Inflation – kein Welthandelsrezept» // Süddeutsche Zeitung. 26.01.1977, цит. по: von Karczewski, Weltwirtschaft. S. 299.

72

Wolfgang Jäger: Die Innenpolitik der sozial-liberalen Koalition 1974–1982 // Bracher/Jäger/Link (Hg.), Republik im Wandel 1974–1982. S. 166–172.

73

Gassert (Hg.), Zweiter Kalter Krieg und Friedensbewegung; Schregel, Der Atomkrieg vor der Wohnungstür; Ziemann (Ed.), Peace Movements.

74

«Империя зла»: Рейган на выступлении перед Национальной ассоциацией евангелистов США 8 марта 1983 года; см.: Dülffer, Europa im Ost-West-Konflikt. S. 94.

75

Цит. по: Bölling, Nachbarn. S. 140.

76

Werner Link: Außen- und Deutschlandpolitik in der Ära Schmidt, 1974–1982 // Bracher/Jäger/Link (Hg.), Republik im Wandel 1974–1982. S. 353–382.

77

Об этом: Borodziej, Geschichte. S. 340–382; Kühn, Das Jahrzehnt der Solidarnosc; Holzer, Solidarität.

78

Bahr, Was wird aus den Deutschen? S. 23; Günter Gaus: Polen und die westliche Allianz oder Ein Plädoyer für die Entspannungspolitik // Boll u. a. (Hg.), Verantwortlich für Polen? S. 109–118, цитата S. 116; ср. Garton Ash, Im Namen Europas. S. 457–501; Winkler, Der lange Weg. Bd. 2. S. 387 ff.

79

Link, Außen- und Deutschlandpolitik. S. 304–309, 374 ff.

80

Wirsching, Abschied. S. 246–250.

81

Datenreport 1985. S. 216; Datenreport 1992. S. 220 f.; Rödder, Bundesrepublik. S. 301.

82

Geyer: Sozialpolitische Denk- und Handlungsfelder // GSD. Bd. 6. S. 121–125; Scherf, Enttäuschte Hoffnungen; Giersch/Paque/Schmieding, Fading Miracle; Notermans, Money, Markets, and the State. P. 160–221.

83

Циркуляр Геншера членам СвДП, август 1981, цит. по: Geyer, Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 6. S. 97 f.

84

Apel, Abstieg. S. 208 f.

85

Otto Graf Lambsdorff: Konzept für eine Politik zur Überwindung der Wachstumsschwäche und zur Bekämpfung der Arbeitslosigkeit, 09.09.1982, Neue Bonner Depesche, 9/82: Dokumentation. Доступно онлайн по адресу: admin.fnst-freiheit.org/uploads/644/i982_lambsdorff-papier.pdf [09.12.2013].

86

Denkschrift Lahnstein undat. (01–09.09.1982), цит. по: Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 441 ff.; idem, Nach dem Wirtschaftswunder. S. 538–544; подробнее у Geyer: Sozialpolitische Denk- und Handlungsfelder // GSD. Bd. 6. S. 168–182.

1

Об этом: Fäßler, Globalisierung; Osterhammel/Petersson, Geschichte der Globalisierung. S. 86–113; Ferguson u. a. (Hg.), The Shock of the Global. P. 128–158; Wirsching, Preis der Freiheit. S. 226–307; Zohlnhöfer, Globalisierung der Wirtschaft. Статистика приведена по данным ВТО: International Trade Statistics 2005, 2008, 2010/11; по результатам Конференции ООН по торговле и развитию (ЮНКТАД): Handbook of Statistics 2008; из статьи «Цифры и факты о глобализации» (Zahlen und Fakten Globalisierung), доступна онлайн по адресу: http://www.bpb.de/nachschlagen/zahlen-und-fakten/globalisierung [03.04.2012]; по данным Всемирной федерации бирж (ВФБ) в форме годовых отчетов разных лет, доступны онлайн по адресу: www.world-exchanges.org [03.04.2012]; по данным Министерства предпринимательства, инноваций и ремесел Великобритании: The 2009 R & D Scoreboard; по собственным подсчетам автора.

2

Ср. Butterwegge (Hg.), Neoliberalismus. Об экономическом положении этих лет см.: Manfred G. Schmidt: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 7. S. 1–60, здесь S. 58–60.

3

Greenspan, The Age of Turbulence. P. 82; Schmidt, Menschen. S. 318; Wilentz, The Age of Reagan. P. 288–322. В 1983 году в США 35,3 миллиона человек (15,2 процента) находились за чертой бедности; см. статистику по бедности в США: http://www.npc.umich.edu/poverty/ [12.05.2012].

4

James, Geschichte Europas. S. 377.

5

Brüggemeier, Geschichte Großbritanniens. S. 309–333; Mergel, Großbritannien. S. 179–201; Hutchinson, Reaganism. P. 15–37.

6

Regierungserklärung Kohl // Deutscher Bundestag, 9. WP, Plenarprotokoll, 13.10.1982. S. 7213–7229, здесь S. 7218.

7

Datenreport 1992. S. 248–291; Manfred G. Schmidt: Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 7. S. 1–60, здесь S. 41–47; Zohlnhöfer, Wirtschaftspolitik. S. 110 ff.

8

Reinhard Richardi: Arbeitsverfassung und Arbeitsrecht // GSD. Bd. 7. S. 157–196, прежде всего S. 168–173; Günther Schmid/Frank Oschmiansky: Arbeitsmarktpolitik und Arbeitslosenversicherung // ibid. S. 237–288, здесь S. 249–268. Об этом также у Manfred G. Schmidt: Gesamtbetrachtung. S. 749–812.

9

Wolfgang Voges: Lebenslagen im Sozialstaat – Dilemmata beim Fokus auf eine komplexe Bezugsgröße // Hammerschmidt/Sagebiel (Hg.), Soziale Frage. S. 21–38.

10

Schmid/Oschmiansky: Arbeitsmarktpolitik und Arbeitslosenversicherung // GSD. Bd. 7. S. 270–272.

11

Claudia K. Huber: Medienkonzerne // Hachmeister (Hg.), Grundlagen der Medienpolitik. S. 160–167; Rüdiger Steinmetz: Initiativen und Durchsetzung privat-kommerziellen Rundfunks // Wilke (Hg.), Mediengeschichte. S. 167–191.

12

Zohlnhöfer, Wirtschaftspolitik. S. 168–170; Wirsching, Abschied. S. 255–258; Ritter, Deutsche Telekommunikationspolitik. S. 27–40.

13

Статистика по Schmidt, Sozialpolitik. S. 154. Другие показатели, но отражающие ту же тенденцию, можно встретить в отчете по социальному бюджету (Sozialbudget 2006) от Федерального министерства труда и социальных вопросов Германии: в 1980‑м это были 30,3 процента, в 1990‑м – 26,8 процента.

14

Цит. Bayernkurier, 28.01.1989, по Wirsching, Abschied. S. 347; см.: Ursula Münch/Walter Hornstein: Familien-, Jugend- und Altenpolitik // GSD. Bd. 7. S. 520–562, здесь S. 520–535; Münch, Familienpolitik. S. 240–258.

15

Winfried Schmähl: Sicherung bei Alter, Invalidität und für Hinterbliebene // GSD. Bd. 7. S. 318–387, здесь S. 346–365; Jürgen Wasem u. a.: Gesundheitswesen und Sicherung bei Krankheit und im Pflegefall // ibid. S. 392–440, здесь S. 428 ff.

16

Kluge, Vierzig Jahre Agrarpolitik. Bd. 2. S. 36–46.

17

Alexander, Krise der deutschen Stahlindustrie. S. 209–274; World Steel Association Statistics Archive доступно онлайн по ссылке: http://www.worldsteel.org/dms/internetDocumentList/statistics-archive/production-archive/steel-archive/steel-annually/Annual-steel–1980–1989/document/Annual%20steel%201980–1989.pdf [04.06.2012].

18

Jahresgutachten 1982/83 des Sachverständigenrats zur Begutachtung der gesamtwirtschaftlichen Entwicklung, Deutscher Bundestag, 9. WP, Drucksache 9/2118, 23.11.1982. S. 158.

19

Ср. Bierwirth (Hg.), Schmelzpunkte.

20

Коль на заседании фракции ХДС/ХСС от 19.09.1988, цит. по: Wirsching, Abschied. S. 252.

21

Regierungserklärung Kohl // Deutscher Bundestag, 9. WP, Plenarprotokoll, 13.10.1982. S. 7215.

22

Hickethier, Geschichte des Deutschen Fernsehens. S. 422–429; Martin Eifert/Wolfgang Hoffmann-Riem: Die Entstehung und Ausgestaltung des dualen Rundfunksystems // Schwarzkopf (Hg.), Rundfunkpolitik in Deutschland. Bd. 1. S. 50–116.

23

Schwarz, Helmut Kohl. S. 489–504; Dreher, Helmut Kohl. S. 239–431; Bosch, Macht und Machtverlust. S. 73–155.

24

Mintzel, CSU-Hegemonie. S. 92–112.

25

Walter, SPD. Biographie. S. 201–241; Lösche/Walter, SPD. S. 336–378.

26

Dittberner, FDP; Lösche/Walter, Die FDP. S. 115–126.

27

Mende, Nicht rechts; Klein/Falter, Der lange Weg.

28

Об этом у Priemel, Flick. S. 744–750; Kilz/Preuss, Die gekaufte Republik; Wirsching, Abschied. S. 65–79; Landfried, Parteifinanzen. S. 188–234; Bosch, Macht und Machtverlust. S. 171–183.

29

Заседание фракции ХДС/ХСС от 03.05.1984, цит. по: Wirsching, Abschied. S. 69–71.

30

Об этом см.: Herbert, Ausländerpolitik. S. 263–273; те же стр./Karin Hunn: Beschäftigung, soziale Sicherung und soziale Integration von Ausländern // GSD. Bd. 7. S. 619–652; Klaus J. Bade/Michael Bommes: Migration und politische Kultur im «Nicht-Einwanderungsland» // Bade/Münz/Bommes (Hg.), Migrationsreport 2000. S. 163–204.

31

Meier-Braun, Integration und Rückkehr? S. 44.

32

Staas, Migration und Fremdenfeindlichkeit; Danckwortt/Lepp (Hg.), Von Grenzen und Ausgrenzung.

33

«Ausländerfeindlichkeit: Exodus erwünscht» // Der Spiegel. 03.05.1982. S. 32–44; об этом также у Bade, Ausländer – Aussiedler – Asyl; idem, Europa in Bewegung. S. 360–377.

34

Выдержка из соглашений коалиции ХДС/ХСС и СвДП от сентября 1982 года, см.: Handelsblatt, 29.09.1982.

35

«Wunsch nach Integration wächst» // FAZ. 06.03.1984; см.: Heiko Körner: Das Gesetz zur Förderung der Rückkehrbereitschaft von Ausländern vom 28. November 1983. Eine kritische Bilanz // Körner/Mehrländer, Die «neue» Ausländerpolitik in Europa. S. 65–72; Jan Motte: Gedrängte Freiwilligkeit. Arbeitsmigration, Betriebspolitik und Rückkehrförderung 1983/84 // Motte/Ohliger/Oswald (Hg.), 50 Jahre Bundesrepublik – 50 Jahre Einwanderung. S. 165–183.

36

Ср. «Prediger mit drohenden Thesen» // SZ. 05.09.1987; «Khomeini von Köln» // Bonner Rundschau. 04.08.1987.

37

Ср. Moch, Moving Europeans. S. 185–189; Hedwig Rudolph: Die Dynamik der Einwanderung im Nichteinwanderungsland Deutschland // Fassmann/Münz (Hg.), Migration in Europa. S. 161–181.

38

Münch, Asylpolitik in der Bundesrepublik Deutschland. S. 253.

39

Цит. по: «Der Druck muß sich erst noch erhöhen» // Der Spiegel. 27.08.1986. S. 79.

40

По опросу от института изучения общественного мнения Emnid: «Die Predigt wurde nicht verstanden» // Die Zeit. Nr. 49/1987, 27.11.1987; Bergmann, Volkszählung; Scheuch/Gräf/Kühnel, Volkszählung; Aly/Roth, Die restlose Erfassung.

41

Datenreport 1985. S. 378. Об этом см.: Faulstich (Hg.), Kultur der achtziger Jahre; Schildt/Siegfried, Deutsche Kulturgeschichte. S. 403–470; Glaser, Deutsche Kultur. S. 368–422; Conze, Suche nach Sicherheit. S. 654–688, Görtemaker, Geschichte. S. 597–686.

42

Brüggemeier, Tschernobyl. S. 236–251; Radkau, Ära. S. 229–254.

43

Radkau, Ära. S. 501 f.; «Indien: Die chemische Apokalypse» // Der Spiegel. 10.12.1984.

44

Brüggemeier, Tschernobyl. S. 7–33; Radkau, Ära. S. 498–535.

45

Beck, Risikogesellschaft. S. 7.

46

Ср. Traube, Plutonium-Wirtschaft?; Wirsching, Abschied. S. 390. В целом сектор атомной энергетики в ФРГ в период с 1950 по 2008 год получил субсидии в объеме 125,6 миллиарда евро (по расценкам 2008 года) из государственного бюджета, см.: Meyer/Schmidt/Eidems, Staatliche Förderungen der Atomenergie.

47

Guggenberger, Bürgerinitiativen; Roth/Rucht (Hg.), Neue soziale Bewegungen.

48

Freia Anders: Wohnraum, Freiraum, Widerstand. Die Formierung der Autonomen in den Konflikten um Hausbesetzungen Anfang der achtziger Jahre // Reichardt/Siegfried (Hg.), Das alternative Milieu. S. 473–498; Schwarzmeier, Die Autonomen.

49

Allerbeck/Hoag, Jugend ohne Zukunft?; Lang, Mythos Kreuzberg; Scheer/Espertz, Deutschland; Peters, RAF. S. 299–383; Straßner, Die Dritte Generation.

50

Цит. по: Ricarda Strobel: Das Jahrzehnt des Designs. Architektur, Alltagsgegenstände und Mode // Faulstich (Hg.), Kultur der achtziger Jahre. S. 51–69, здесь S. 55; ср. Koepf, Stadtbaukunst; Schildt/Siegfried, Deutsche Kulturgeschichte. S. 450 ff.

51

Ecker/Schmals, Stadterneuerungspolitik; Blasius/Dangschat (Hg.), Gentrification; Friedrichs/Kecskes (Hg.), Gentrification.

52

Об этом пишут Hecken, Pop. S. 345–468; Peter Wicke: Music, Dissidence, Revolution, and Commerce. Youth Culture between Mainstream and Subculture // Siegfried/Schildt (Hg.), Between Marx and Coca-Cola. S. 109–126; Maase (Hg.), Die Schönheiten des Populären.

53

Ralf Stockmann: Der Videoboom der achtziger Jahre, in Faulstich (Hg.), Kultur der achtziger Jahre. S. 123–135; Werner Faulstich: Die Anfänge einer neuen Kulturperiode. Der Computer und die digitalen Medien // ibid. S. 233–247; Schildt/Siegfried, Deutsche Kulturgeschichte. S. 418–424.

54

Bartels, «Design-Mythos».

55

Ricarda Strobel: Das Jahrzehnt des Designs, Architektur, Alltagsgegenstände und Mode // Faulstich (Hg.), Kultur der achtziger Jahre. S. 51–69, здесь S. 62.

56

Wagner (Hg.), Kulturelle Globalisierung.

57

Hughes, Political Correctness. P. 1–85; Erdl, Legende. S. 72–132.

58

Allensbacher Jahrbuch der Demoskopie 1984–1992. S. 1102.

59

Об этом см.: Conze, Suche nach Sicherheit. S. 654–664; Wirsching, Abschied. S. 466–491; Wolfrum, Geschichtspolitik. S. 316–345.

60

Цит. по: Morsch, Eisenheim. S. 19 f.; Günter, Leben in Eisenheim.

61

Ср. Fuchs, Arbeiterleben nach 1945; Welskopp, Klasse als Befindlichkeit?

62

Niethammer, Anmerkungen zur Alltagsgeschichte; Lüdtke (Hg.), Alltagsgeschichte; Lindenberger/Wildt, Radikale Pluralität; Hochlarmarker Geschichts-Arbeitskreis (Hg.), Hochlarmarker Lesebuch.

63

См., к примеру, Niethammer (Hg.), Lebensgeschichte und Sozialkultur im Ruhrgebiet.

64

Например, Galinski u. a. (Hg.), Nazis und Nachbarn; Focke/Reimer, Alltag unterm Hakenkreuz; Berliner Geschichtswerkstatt, Projekt: Spurensicherung.

65

Федеральный канцлер Коль перед парламентской фракцией ХДС/ХСС 23.03.1983; обращение Коля в здании Рейхстага, 30.01.1983, цит. по: Wirsching, Abschied. S. 473–475; ср. Moller, Entkonkretisierung. S. 137–140.

66

Ср. Mommsen, Suche; иную точку зрения имеют von Hehl, Kampf um die Deutung. S. 426; Wolfrum, Geschichtspolitik. S. 316 ff.

67

Gunther Hofmann: «Der sperrige Gedenktag» // Die Zeit. 18.01.1985; Gordon Craig: «Eine Selbstverpflichtung für den Frieden» // Die Zeit. 22.03.1985.

68

Речь федерального президента Германии Рихарда фон Вайцзеккера на памятном мероприятии в зале заседания бундестага по случаю 40-летия конца Второй мировой войны в Европе: Weizsäcker, Zum vierzigsten Jahrestag; также Wirsching, Abschied. S. 481–485, об этом же.

69

Ср. Reichel, Politik mit der Erinnerung. S. 280 f.

70

Hartman (Hg.), Bitburg in Moral and Political Perspective; zur Wahrnehmung in der Bundesrepublik siehe Funke, Bitburg; Wolfrum, Geschichtspolitik. S. 339 ff.

71

Цитата Kohl по Reichel, Politik mit der Erinnerung. S. 284; Heinrich August Winkler: «Aus der Geschichte lernen? Zum Verhältnis von Historie und Politik in Deutschland nach 1945» // Die Zeit. 30.03.2004.

72

Friedrich Karl Fromme: «Feingefühl, allerseits» // FAZ. 28.02.1986, цит. по: Winkler, Der lange Weg. Bd. 2. S. 442.

73

Ernst Nolte: Zwischen Geschichtslegende und Revisionismus? // Augstein (Hg.), «Historikerstreit». S. 13–35. Ср. Idem, Das Vergehen der Vergangenheit; idem, Der europäische Bürgerkrieg, 1917–1945; idem, Streitpunkte.

74

Jürgen Habermas: Eine Art Schadensabwicklung. Die apologetischen Tendenzen in der deutschen Zeitgeschichtsschreibung // Augstein (Hg.), «Historikerstreit». S. 62–76, здесь S. 71; общие сведение об историческом диспуте ср. Klaus Große Kracht: Der «Historikerstreit». Grabenkampf in der Geschichtskultur // idem. (Hg.), Die zankende Zunft. S. 91–114; Ulrich Herbert: Der Historikerstreit. Politische, wissenschaftliche, biographische Aspekte // Sabrow (Hg.), Zeitgeschichte. S. 94–114.

75

Ср. Lutz Niethammer: Über Kontroversen in der Geschichtswissenschaft – там, среди прочего, Deutschland danach. S. 414–424.

76

Обзор у Kershaw, NS-Staat. S. 11–38, 148–206; ср., прежде всего, Hans Mommsen: Nationalsozialismus // Kernig (Hg.), Sowjetsystem und demokratische Gesellschaft. Bd. 4. S. 695–713; Idem: Der Nationalsozialismus. Kumulative Radikalisierung und Selbstzerstörung des Regimes // Meyers Enzyklopädisches Wörterbuch, Stuttgart 1976. S. 785–790; обзор противоречивых позиций у Jäckel/Rohwer (Hg.), Der Mord; Berg, Der Holocaust und die westdeutschen Historiker.

77

Документация: Broszat/Friedländer, «Historisierung des Nationalsozialismus».

78

Об этом Haftendorn, Sicherheit und Entspannung. S. 234–267; Wirsching, Abschied. S. 79–106; Gassert (Hg.) Zweiter Kalter Krieg und Friedensbewegung; Leif, Die strategische (Ohn-)Macht; Ziemann (Ed.) Peace Movements.

79

Haftendorn, Sicherheit und Entspannung. S. 217–234.

80

Об этом Körte, Deutschlandpolitik in Helmut Kohls Kanzlerschaft. S. 117–437; Wirsching, Abschied. S. 591–628.

81

Körte, Deutschlandpolitik in Helmut Kohls Kanzlerschaft. S. 166 ff.; Potthof, Koalition. S. 145–157; Zatlin, The Currency of Socialism. S. 210–221.

82

Gaddum, Europapolitik. S. 93–187; Thiemeyer, Europäische Integration. S. 61–70; Knipping, Rom. S. 218–248; Brunn, Die europäische Einigung. S. 230–255.

83

Hildermeier, Geschichte der Sowjetunion. S. 1014–1052; Brown, Der Gorbatschow-Faktor; Conert, Die Ökonomie des unmöglichen Sozialismus.

84

Hildermeier, Geschichte der Sowjetunion. S. 899.

85

Neutatz, Träume. S. 530; пример противоположного мнения – Baberowski, Criticism as Crisis.

86

Hildermeier, Geschichte der Sowjetunion. S. 1019–1052; Neutatz, Träume. S. 498–531.

87

Haftendorn, Sicherheit und Entspannung. S. 242–267.

88

Alfred Dregger 1985, цит. по: Wirsching, Abschied. S. 550.

89

Loth, Helsinki. S. 232–272.

90

Garton Ash, Im Namen Europas. S. 183–188.

91

Цит. по: Fred Oldenburg: Neues Denken in der sowjetischen Deutschlandpolitik? // Deutschland Archiv 20/2 (1987). S. 1154–1160, здесь S. 1159.

92

Michail Gorbatschow: Rede auf der Kundgebung der tschechoslowakischsowjetischen Freundschaft, 10.04.1987 // idem, Ausgewählte Reden und Aufsätze. Bd. 4. S. 530 f.

93

Europäische Kommission: Die EU-Wirtschaft. Jahresbilanz 2000. Nr. 71/2000. S. 254 ff.; о нижеследующем см.: Gaddum, Europapolitik. S. 65–188; Wirsching, Abschied. S. 513–543: Knipping, Rom. S. 218–267; Schwarz, Kohl. S. 431–439.

94

Lappenküper, Mitterrand und Deutschland. S. 197–258; Miard-Delacroix, Im Zeichen der europäischen Einigung. S. 307–326.

95

Gaddum, Europapolitik. S. 93–187; Kluge, Vierzig Jahre Agrarpolitik. Bd. 2. S. 284–350.

96

Gaddum, Europapolitik. S. 283–357; Olaf Hillenbrand: Europa als Wirtschafts- und Währungsunion // Weidenfeld (Hg.) Europa-Handbuch. S. 498–521; Guido Thiemeyer: Helmut Schmidt und die Gründung des Europäischen Währungssystems // Knipping/Schönwald (Hg.) Aufbruch. S. 245–268.

97

Europäische Kommission: Die EU-Wirtschaft. Jahresbilanz 2000. Nr. 71/2000. S. 254 ff.

98

Körte, Deutschlandpolitik. S. 417–437.

99

Karl F. Schumann: Flucht und Ausreise aus der DDR insbesondere im Jahrzehnt ihres Unterganges // Materialien der Enquete-Kommission. Bd. V.3. S. 2359–2405.

100

Bahr, Sicherheit vor und für Deutschland; об этом Garton Ash, Im Namen Europas. S. 461–501.

101

Der Streit der Ideologien und die gemeinsame Sicherheit, Grundwertekommission der SPD und Akademie für Gesellschaftswissenschaften beim ZK der SED. Informationsdienst der SPD. Nr. 3, 03.08.1987.

102

Glaab, Deutschland-Politik in der öffentlichen Meinung. S. 296–368.

103

Rede Bundeskanzler Kohls, 07.09.1987: http://helmut-kohl.kas.de/index.php? msg=1941 [01.12.2010].

104

Jahresrückblick ARD-Fernsehen, 30.12.1988: «Günstige Wirtschaftslage».

1

Hildermeier, Geschichte der Sowjetunion. S. 877 ff.; Borodziej, Geschichte Polens. S. 317–319.

2

Staritz, Geschichte. S. 279. О нижеследующем см.: ibid. S. 276–288; Peter Skyba/Christoph Boyer: Politische Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 10. S. 1–66; idem: Gesellschaftliche Strukturen und sozialpolitische Handlungsfelder // GSD. Bd. 10. S. 67–143; Weber, Geschichte der DDR. S. 404–459; Steiner, Plan. S. 165–196; Idem: Zwischen Konsumversprechen und Innovationszwang. Zum wirtschaftlichen Niedergang der DDR // Jarausch/Sabrow (Hg.) Weg in den Untergang. S. 153–192; idem: Bundesrepublik und DDR; Pirker u. a. (Hg.) Plan als Befehl.

3

Protokoll der Verhandlungen des VIII. Parteitags der Sozialistischen Einheitspartei Deutschlands, 15. bis 19. Juni 1971 in Berlin. Bd. 1. S. 61 f.

4

Brief des SED-Politbüros an Breschnew, 21.01.1971 // Przybylski, Tatort Politbüro. S. 297–303, здесь S. 300.

5

Staatliche Plankommission, Beratung der Grundlinien im Politbüro, 23.04.1971, цит. по: Steiner, Plan. S. 170.

6

Steiner, Plan. S. 172; Wolle, Die heile Welt. S. 182–188; Gisela Hel wig/Barbara Hille: Familie-, Jugend und Altenpolitik // GSD. Bd. 10. S. 471–540, здесь S. 490; Andre Steiner: Preisgestaltung // GSD. Bd. 10. S. 304–324.

7

Jay Rowell: Wohnungspolitik // GSD. Bd. 10. S. 681–701.

8

Основано на замечании, сделанном Герхардом Шюрером (председателем Государственной плановой комиссии ГДР до 1988 года) на конференции в 1999 года, цит. по: Steiner, Plan. S. 190.

9

Günter Schabowski, Der Absturz. S. 123.

10

Steiner, Plan. S. 178.

11

Harry Tisch am 27.11.1979, цит. по: Skyba/Boyer: Politische Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 10. S. 20.

12

Steiner, Plan. S. 180.

13

Wolfgang Biermann: Man mußte ein König der Improvisation sein // Pirker/Lepsius u. a. (Hg.) Plan als Befehl. S. 213–235; Roesler, Kombinate.

14

Staritz, Geschichte. S. 307; Volze, Valutamark; Ritsehl, Aufstieg. S. 33.

15

Skyba/Boyer: Politische Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 10. S. 46.

16

Honecker im Politbüro am 27.11.1980, цит. по: Hans-Hermann Hertie: Die Diskussion der ökonomischen Krisen in der Führungsspitze der SED // Pirker/Lepsius u. a. (Hg.) Plan als Befehl. S. 318; Staritz, Geschichte. S. 311; Steiner, Plan. S. 193 f.

17

Wolle, Heile Welt. S. 213–221; Wolter, «Ich harre aus im Land und geh, ihm fremd».

18

De Bruyn, Vierzig Jahre. S. 185 f.

19

MfS, Zentrale Auswertungs- und Informationsgruppe, Hinweise auf Tendenzen der Unzufriedenheit in der Reaktion der Bevölkerung der DDR, 12. September 1977 // GSD. Bd. 10, CD Dok. 10/94; Wolle, Heile Welt. S. 227–230.

20

Zentralinstitut, Frauenstudie 1984. S. 6138; Winkler (Hg.) Frauenreport’90. S. 43.

21

Helwig/Hille: Familien-, Jugend- und Altenpolitik // GSD. Bd. 10. S. 494–500, здесь S. 498.

22

Dierk Hoffmann: Sicherung bei Alter, Invalidität und für Hinterbliebene, Sonderversorgungssysteme // GSD. Bd. 10. S. 326–362, здесь S. 361; Winkler, Sozialreport’90. S. 226.

23

Wolle, Heile Welt. S. 217 ff.

24

Цены указаны по: Peter Christ: Mächtig stolz auf die eigene Leistung // Sommer (Hg.) Reise ins andere Deutschland. S. 78–90, здесь S. 89.

25

Steiner: Preisgestaltung // GSD. Bd. 10. S. 312.

26

Wolle, Heile Welt. S. 74–78, 204–210.

27

MfS, Zentrale Auswertungs- und Informationsgruppe, Hinweise auf Tendenzen der Unzufriedenheit in der Reaktion der Bevölkerung der DDR, 12. September 1977 // GSD. Bd. 10, CD Dok. 10/94.

28

Werner Lamberz, 257, 26.05.1977, цит. по: Wolle, Heile Welt. S. 69.

29

Honecker auf dem ZK-Plenum am 17.12.1971, цит. по: Jäger, Kultur und Politik. S. 140.

30

Jäger, Kultur und Politik. S. 139–162; Walther, Sicherungsbereich Literatur.

31

Helwig/Hille: Familien-, Jugend und Altenpolitik // GSD. Bd. 10. S. 519.

32

Ohse, Jugend nach dem Mauerbau. S. 339–355; Wolle, Heile Welt. S. 164–166; Breßlein, Weltjugend.

33

Mielke am 06.07.1977, цит. по: Skyba/Boyer, Politische Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 10. S. 28.

34

Skyba/Boyer, Politische Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 10. S. 64.

35

Schroeder, SED-Staat. S. 311 ff.; Pingel-Schliemann, Zersetzen; Klaus-Dietmar Henke: Staatssicherheit // Weidenfeld/Korte (Hg.) Handbuch zur deutschen Einheit. S. 721–730.

36

Havemann, Berliner Schriften. S. 187; Vollnhals, Der Fall Havemann.

37

Bahro, Die Alternative. S. 287 ff. S. 543; Neubert, Geschichte der Opposition. S. 230–234.

38

«Warte nicht auf beßre Zeiten» // Biermann, Drahtharfe; «Die hab’ ich satt!» (1966) // Biermann, Chausseestraße; о нижеследующем см.: Berbig u. a. (Hg.) In Sachen Biermann; Jäger, Kultur und Politik. S. 165–186; Neubert, Geschichte der Opposition. S. 154 f.

39

Protestschreiben, 17.11.1976 // Weber (Hg.) DDR, Dok. 209.

40

Bild-Zeitung. Ausgabe v. 20.11.1976.

41

Neubert, Geschichte der Opposition. S. 338 ff., 536 ff., 671 f.; Schroeder, SED-Staat. S. 276–278.

42

Skyba/Boyer: Politische Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 10. S. 2.1 f.; Steiner, Plan. S. 192 f.

43

Запись беседы между Брежневым и Хонеккером 3 августа 1981 года в Крыму цит. по: Hans-Hermann Hertie: Die Diskussion der ökonomischen Krisen in der Führungsspitze der SED // Pirker/Lepsius u. a. (Hg.) Plan als Befehl. S. 320 f.; Gespräch Russakow/Honecker, 21.10.1981, цит. по: Schroeder, SED-Staat. S. 270; Skyba/Boyer: Politische Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 10. S. 48.

44

Staatliche Plankommission, Konzeption zum Abbau der Höhe der Verbindlichkeiten der DDR gegenüber dem nichtsozialistischen Wirtschaftsgebiet vom 27.06.1980 // GSD. Bd. 10, CD Dok. 10/200; SB 46–49; cp. Gerhard Schürer/Siegfried Wenzle: Wir waren die Rechner, immer verpönt // Pirker/Lepsius u. a. (Hg.) Plan als Befehl. S. 67–120.

45

Staritz, Geschichte. S. 313; Wolle, Heile Welt. S. 92 f.

46

Honecker zu Kania am 17.02.1981, цит. по: Kubina/Wilke (Hg.) «Hart und kompromisslos durchgreifen», Dok. 37. S. 221–227, здесь S. 223.

47

Borodziej, Geschichte Polens. S. 359, 372 ff.

48

Staatliche Plankommission, 27.06.1980 // GSD. Bd. 10. CD Dok. 10/200.

49

Steiner, Plan. S. 200.

50

Skyba/Boyer, Politische Rahmenbedingungen // GSD. Bd. 10. S. 51; Steiner, Plan. S. 209 f.

51

Steiner, Plan. S. 226.

52

Так сказал Хагер в интервью журналу «Штерн» 9 апреля 1987 года.

53

Выступление Гюнтера Миттага на заседании Политбюро 29 августа 1989 года, цит. по: Stephan/Küchenmeister (Hg.) «Vorwärts immer», Dok. 15. S. 105.

54

Bericht vom 15.09.1987, цит. по: Schröder, SED-Staat. S. 294.

55

Выступление Харри Тиша в Политбюро 29 августа 1989 года, цит. по: Stephan/Küchenmeister (Hg.) «Vorwärts immer», Dok. 15. S. 102.

56

Oliver Werner: Die «Sputnik»-Krise in der SED 1988/89 // Heydemann/ Mai/Müller (Hg.) Revolution und Transformation. S. 117–136.

57

Беседа Хонеккера с Горбачевым 3 октября 1986 года, цит. по: Küchenmeister/Stephan (Hg.) Honecker-Gorbatschow, Dok. 13. S. 140–165, здесь S. 161 f.

58

Neubert, Geschichte der Opposition. S. 398–404.

59

Offener Brief an Leonid Breschnew, 20.09.1981 // Büscher/Wenierski/Wolscher (Hg.) Friedensbewegung. S. 181–184, здесь S. 183.

60

Neubert, Geschichte der Opposition. S. 407.

61

Neubert, Geschichte der Opposition. S. 626–635.

62

Ibid. S. 649.

63

Ibid. S. 706 f.

64

Wolle, Heile Welt. S. 266.

65

M. Rainer Lepsius: Handlungsräume und Rationalitätskriterien der Wirtschaftsfunktionäre in der Ära Honecker // Pirker/Lepsius u. a. (Hg.) Plan als Befehl. S. 362.

66

Christa Bertag: Ich dachte, wir finden schon eine Lösung // ibid. S. 237–254, здесь S. 254.

1

Bundespräsident Richard von Weizsäcker: 40 Jahre Grundgesetz der Bundesrepublik Deutschland, Bonn, 24. Mai 1989, http://www.bundespraesident.de [01.06.2012].

2

Klaus Liedtke: «Brief ans Vaterland» // Stern Extra, 40 Jahre Bundesrepublik Deutschland, 22.05.1989. S. 6.

3

Helmut Kohl zur Eröffnung des CDU-Kongresses «40 Jahre Bundesrepublik Deutschland». Bonn, 18.01.1989, ACDP, http://www.cdugeschichte.de [01.06.2012].

4

Kowalczuk, Endspiel. S. 311–317.

5

Kloth, «Zettelfalten». S. 160–169; Kowalczuk, Endspiel. S. 318–333.

6

Tagung des Politischen Beratenden Ausschusses, 08.07.1989. S. 14–26.

7

Rödder, Deutschland. S. 53.

8

Borodziej, Geschichte Polens. S. 384.

9

Garton Ash, Jahrhundert. S. 371–384.

10

Dabringhaus, Geschichte Chinas. S. 190–194.

11

Otto Reinhold im Radio DDR, 19.08.1989 // Blätter für deutsche und internationale Politik, 34 (1989). S. 1175.

12

Volkskammer, 9. WP, 9. Tagung, Protokoll v. 08.06.1989. S. 192.

13

Initiative Frieden und Menschenrechte, 05.06.1989, цит. по: Kowalczuk, Endspiel. S. 340.

14

Беседа Фишера с Кочемасовым, 5 сентября 1989 года, цит. по: Hertie, Fall der Mauer. S. 105.

15

Gemeinsame Erklärung, 04.10.1989, цит. по: Kowalczuk, Endspiel. S. 387.

16

Gorbatschow vor dem Politbüro der SED, 07.10.1989 // Küchenmeister (Hg.) Honecker-Gorbatschow. S. 252–266.

17

Jankowski, Tag; Winkler, Der lange Weg. Bd. 2. S. 504–506.

18

Gerhard Schürer: Analyse der ökonomischen Lage der DDR vom 30. Oktober 1989 // Hertie, Fall der Mauer, Dok. 7. S. 458.

19

Gorbatschow an Kohl, 19.11.1989 // Küsters (Hg.) Deutsche Einheit, Dok. Nr. 80. S. 504 f.

20

Telefongespräch Kohl/Bush, 17.11.1989 // Küsters (Hg.) Deutsche Einheit, Dok. 93. S. 538–540.

21

Kohl, Deutschlands Einheit. S. 150; о нижеследующем Rödder, Deutschland. S. 146–225; Schwarz, Kohl. S. 535–581.

22

Bundeskanzler Kohl // Deutscher Bundestag, 11. WP, Plenarprotokoll, 28.11.1989. S. 13510–13514.

23

US-Außenminister Baker: Vier Prinzipien // Kaiser (Hg.) Deutschlands Vereinigung. S. 169.

24

Беседа между Горбачевым, Шеварднадзе и Геншером 5 октября 1989 года, цит. по: Zelikow/Rice, Einheit. S. 199, а также von Plato, Vereinigung. S. 130–133. Оба ссылаются на русский протокол беседы.

25

Цит. по: Zelikow/Rice, Einheit. S. 200.

26

Dolf Sternberger: Verfassungspatriotismus // idem, Verfassungspatriotismus. S. 13–16.

27

Hans Mommsen: «Aus Eins mach Zwei. Die Bi-Nationalisierung RestDeutschlands» // Die Zeit. 06.02.1981.

28

Urteil des BVerfGer. v. 31.07.1973 UBvf 1/73.

29

Herdegen, Perspektiven und Begrenzungen.

30

Brandt, Erinnerungen. S. 156 f.

31

Oskar Lafontaine, Interview mit der SZ. 25.11.1989.

32

Antje Vollmer am 08.11.1989 // Deutscher Bundestag, 11. WP, Plenarprotokoll. S. 13030–13034.

33

Новый форум, цитата из Hans-Jochen Vogel im Bundestag // Deutscher Bundestag, 11. WP, Plenarprotokoll, 08.11.1989. S. 13022.

34

Vortrag Meckel, 07.10.1989 // Meckel/Gutzeit, Opposition in der DDR. S. 394.

35

Rede Bundeskanzler Kohls in Dresden bei der Kundgebung vor der Frauenkirche, 19.12.1989, цит. по: https://www.2plus4.de/chronik.

36

Garton Ash, Jahrhundert. S. 451–475.

37

Schreiben des Vorsitzenden des Sachverständigenrats, Schneider, an Kohl, 09.02.1990 // Küsters (Hg.) Deutsche Einheit. Nr. 167. S. 778–781; Grosser, Wagnis. S. 149–226.

38

Monika Maron: «Das neue Elend der Intellektuellen» // tageszeitung. 06.02.1990; Kowalczuk, Endspiel. S. 540 f.

39

Patrick Süskind: «Deutschland, eine Midlife-crisis» // Der Spiegel. 38/1990. 17.09.1990.

40

Jürgen Habermas: «Der DM-Nationalismus» // Die Zeit. 30.03.1990.

41

Heinrich August Winkler: «Nation ja Nationalstaat nein» // Die Zeit. 13.02.1981.

42

Teltschik, 329 Tage. S. 100. S. 114. Правительство ФРГ оплатило поставки продовольствия на сумму 220 миллионов марок.

43

Gespräch Gorbatschow/Kohl in Moskau, 10.02.1990 // Küsters (Hg.) Deutsche Einheit. Nr. 174. S. 795–807, цитата S. 801.

44

Zelikow/Rice, Einheit. S. 302 f.

45

Küsters, Integrationsfriede, прежде всего S. 849–863.

46

Hildermeier, Geschichte. S. 1040 ff.

47

Aufzeichnung von Anatoli Tschernjajew: Die letzten Jahre einer Weltmacht. Der Kreml von innen. Stuttgart, 1993, цит. по: Rödder, Deutschland. S. 231.

48

Тельчик на встрече с Рыжковым и Шеварднадзе в Кремле 14 мая пообещал, что Коль при этом условии сделает все возможное. Zelikow/Rice, Einheit. S. 359.

49

Цитаты в: Zelikow/Rice, Einheit. S. 384, 386.

50

Protokolle der Gespräche in: Küsters (Hg.) Deutsche Einheit. S. 1340–1366. О переговорах по финансовым вопросам см.: Rödder, Deutschland. S. 261 f.

51

О нижеследующем Grosser, Wagnis. S. 209–329; Wirsching, Abschied. S. 674–683.

52

Grosser, Wagnis. S. 365–385.

53

Об этом Grosser, Wagnis. S. 330–345.

54

Rede des Bundespräsidenten v. Weizsäcker am 3. Oktober 1990 in Berlin, http://www.bundespraesident.de.

55

Об этом Knipping, Rom. S. 218–267; Gaddum, Europapolitik. S. 65–188; Wirsching, Abschied. S. 513–543; а также Loth, Helmut Kohl.

56

Слова Миттерана цитирует в своих мемуарах его приближенный Ж. Аттали, цит. по: Schabert, Weltgeschichte. S. 401, а также Schwarz, Kohl. S. 431. О надежности записок Аттали как источника см.: Loth, Helmut Kohl. S. 460.

57

Из записок Аттали – цит. по: Loth, Helmut Kohl. S. 467.

58

Тезис Вильфрида Лота, что такой взаимообусловленности не было, не подкрепляется его собственными аргументами. См.: Loth, Helmut Kohl.

59

Erklärung des Europäischen Rats in Straßburg, 08–09.12.1989 // Kaiser (Hg.) Deutschlands Vereinigung. S. 171–173; см.: Lappenküper, Mitterrand. S. 269–273.

1

Fukuyama, The End of History?

2

Anderson, Zum Ende. S. 131 f.

3

Wirsching, Abschied. S. 701.

4

О нижеследующем: Ritter, Preis. S. 98–159; Grosser, Wagnis. S. 329–505; Zohlnhöfer, Wirtschaftspolitik; Schroeder, Die veränderte Republik. S. 199–301; Schwarz, Helmut Kohl. S. 642–651; Conze, Sicherheit. S. 820–852; Roland Czada: Zwischen Stagnation und Umbruch. Die politisch-ökonomische Entwicklung nach 1989 // Süß (Hg.) Deutschland. S. 203–226; Kocka, Vereinigungskrise. S. 133–169.

5

Helmut Kohl, Fernsehansprache zum 1. Juli 1990; о повышении налогов см.: Schwarz, Helmut Kohl. S. 594–599.

6

Grosser, Wagnis. S. 365 f.

7

«Eine Industrieregion zerbricht» // Der Spiegel. 16/1991, 15.04.1991.

8

Grosser, Wagnis. S. 464; Conze, Sicherheit. S. 791.

9

Ritter, Preis. S. 118; Grosser, Wagnis. S. 474–480.

10

Роведдер занимал свою должность очень недолго: 1 апреля 1991 года он был убит террористами РАФ.

11

Grosser, Wagnis. S. 355–365.

12

Цит. по: «Abschied eines Buhmanns» // Der Spiegel. 51/1994, 19.12.1994.

13

Thomas G. Betz: Die Eigentumsfrage. Das Prinzip «Rückgabe vor Entschädigung» und seine Folgen // Bahrmann/Links (Hg.) Am Ziel vorbei. S. 107–123.

14

Hans F. Zacher: Grundlagen der Sozialpolitik in der Bundesrepublik Deutschland // CSD. Bd. 1. S. 333–684, здесь S. 593; ср. Ritter, Preis. S. 104–107.

15

Grosser, Wagnis. S. 470–473; Heilemann/Rappe, Sieben Jahre; «Dann fahr’ ich gegen den Baum» // Der Spiegel. 11/1991, 11.03.1991; «Eine Industrieregion zerbricht» // Der Spiegel. 16/1991, 15.04.1991.

16

Karl Lichtblau: Industrielle Kerne und neue Wachstumstheorie // Oppenländer (Hg.) Wiedervereinigung. S. 361; Grosser, Wagnis. S. 362–364. О Попечительском совете см.: Freese, Privatisierungstätigkeit; Rohwedder, Abschlussbericht; Seibel, Verwaltete Illusionen. О горнорудной отрасли – Frondel/Kambeck/Schmidt, Kohlesubventionen.

17

Kerstin Schwenn: Privatisierung der volkseigenen Betriebe // Oppenländer (Hg.) Wiedervereinigung. S. 354; несколько иные цифры приводит Schroeder, Preis. S. 143 f.

18

Grosser, Wagnis. S. 365–383; другие расчеты в Schroeder, Die veränderte Republik. S. 246–252.

19

Ritter, Preis. S. 129–131; Schroeder, Preis. S. 139; Roland Czada: Zwischen Stagnation und Umbruch. Die politisch-ökonomische Entwicklung nach 1989 // Süß (Hg.) Deutschland. S. 211–213; «Avanti Dilettanti» // Der Spiegel. 24/1997, 09.06.1997.

20

Weidenfeld/Korte (Hg.) Handbuch. S. 369; Ritter, Preis. S. 126 f.; Schwarz, Preis. S. 143 f.; Ragnitz, Transferleistungen.

21

Statistisches Bundesamt: https://www.destatis.de/DE/ZahlenFakten/Gesamtwirtschaft/Umwelt/VGR/Inlandsprodukt/Inlandsprodukt.html.

22

Cp. etwa Priewe/Hickel, Preis.

23

Jahresgutachten des Sachverständigenrats zur Begutachtung der gesamtwirtschaftlichen Entwicklung, 1991–1994.

24

Volker Kunz: Einstellungen zu Wirtschaft und Gesellschaft in den alten und neuen Bundesländern // Falter/Gabriel/Rattinger (Hg.) Wirklich ein Volk?. S. 509–538; Katja Neller: DDR-Nostalgie? Analysen zur Identifikation der Ostdeutschen mit ihrer politischen Vergangenheit, zur ostdeutschen Identität und zur Ost-West-Stereotypisierung // ibid. S. 571–608.

25

Jürgen Kocka: Zwischen Befürchtung und Faszination // Kogel u. a. (Hg.) Neues Deutschland. S. 65–68, здесь S. 67.

26

Ritter, Preis. S. 168.

27

«Erst vereint, nun entzweit» // Der Spiegel. 3/1993, 18.01.1993. S. 59.

28

Volker Kunz: Einstellungen zu Wirtschaft und Gesellschaft in den alten und neuen Bundesländern // Falter/Gabriel/Rattinger (Hg.) Wirklich ein Volk?. S. 516, 519; Schroeder, Preis. S. 148, 169.

29

Rainer Land, Andreas Willisch: Ostdeutschland ein Umbruchszenario // Bahrmann/Links (Hg.) Am Ziel vorbei. S. 11–33, здесь S. 11.

30

Wolfgang Kubiczek: Das Pariser Treffen der KSZE Beginn einer neuen Ära // Staack (Hg.) Aufbruch. S. 335–366.

31

Regierungserklärung Kohl // Deutscher Bundestag, 12. WP, Plenarprotokoll, 30.01.1991. S. 67–79, здесь S. 69.

32

О войне против Ирака см.: Barzilai/Klieman/Shidlo (Hg.) Gulf Crisis; Hiro, Desert Shield; Kaiser/Becher, Deutschland und der Irak-Konflikt; Kirste, Die USA und Deutschland.

33

Interview mit Senator John McCain, «Bonn soll seinen Beitrag leisten» // Der Spiegel. 38/1990, 17.09.1990; цитата из Киссинджера – в «Das wird ein schwieriges Jahr» // Der Spiegel. 5/1991, 28.01.1991. О позиции правительства США см.: Michael H. Haltzel: Germany, the United States and the Gulf War. Danger Signals for the Future // Gutzen (Hg.) Transatlantische Partnerschaft. S. 131–142; о мощностях по производству отравляющего газа см.: Leyendecker/Rickelmann, Exporteure.

34

«Massendemonstrationen in ganz Deutschland. Größte Friedensaufmärsche seit dem Nachrüstungsjahr 1983» // NZZ. 15.01.1991; о движении за мир см.: Baier, Ich will reden; Buro/Roth (Hg.) Friedensbewegung; Jourdan, Gegen den Krieg.

35

Jan Philipp Reemtsma: «The bad and the ugly» // Konkret. 12/1990. S. 26–27; cp. Klaus Härtung: «Frieden oder Rettet Israel» // taz. 19.01.1991. S. 10; Hans Magnus Enzensberger: «Hitlers Widergänger» // Der Spiegel. 6/1991, 04.02.1991; Wolf Biermann: «Kriegshetze, Friedenshetze» // Die Zeit. 6/1991. S. 59–60.

36

74 процента населения были против изменения Конституции ФРГ, которое сделало бы возможным использование германской армии в военных целях за пределами зоны НАТО; Kaiser/Becher, Deutschland und der Irak-Konflikt. S. 13–36.

37

Kaiser/Becher, Deutschland und der Irak-Konflikt. S. 47–69. S. 114–126.

38

Neutatz, Träume. S. 532–557; Hildermeier, Geschichte der Sowjetunion. S. 1061–1078.

39

Слова Коля, сказанные финскому премьер-министру Ахо 26 сентября 1991 года, цит. по: Schwarz, Kohl. S. 676.

40

Об этом: Calic, Geschichte Jugoslawiens. S. 297–326; eadem, Krieg und Frieden; Melcic (Hg.) Jugoslawien-Krieg.

41

По: Védrine, Les mondes. S. 625, здесь цит. по: Schwarz, Kohl. S. 683.

42

Cp. Neu, Jugoslawien-Kriegsberichterstattung.

43

Calic, Geschichte Jugoslawiens. S. 321–325; Bogoeva/Fetscher, Srebrenica.

44

BVerfGer 12 Juli 1994, BverfGer 90, 286; о зарубежных операциях: http://www.servat.uni.be.ch/dfr/bv09286.html.

45

Herbert, Geschichte der Ausländerpolitik. S. 286–334; idem./Karin Hunn: Beschäftigung, soziale Sicherung und soziale Integration von Ausländern // GSD. Bd. 9. S. 781–810.

46

«Im Jahr 2000 ein türkischer Kanzler» // Der Spiegel. 7/1989, 13.02.1989; «Sowjetdiplomaten warnen den Westen vor Millionen Zuwanderern» // FR. 06.12.1990; «Stoiber, Massen-Treck verhindern» // FAZ. 14.12.1990.

47

Указана чистая миграция (нетто); иммиграция иностранцев составила 5,5 миллиона человек, эмиграция – 3,3 миллиона человек; Herbert, Ausländerpolitik. S. 286–334; Münz/Seifert/Ulrich, Zuwanderung. S. 47.

48

Ulrich Reitz, «Versagen beim Asylproblem» // Die Welt. 06.07.1990; «Die Wochenendasylanten» // Bild am Sonntag. 21.10.1990; Arnulf Baring, «Ein offenes Wort zum Thema Asylanten» // Bild-Zeitung. 13.10.1990; «Wettrennen in Schäbigkeit. Burkhard Hirsch (FDP) und Edmund Stoiber (CSU) über das Asylrecht» // Der Spiegel. 45/1990, 05.11.1990.

49

См.: Müggenburg, Die ausländischen Vertragsarbeitnehmer. S. 139 ff.; Bade, Ausländer – Aussiedler – Asyl. S. 178 ff.

50

«Schon nahe am Pogrom» // Der Spiegel. 14/1990, 02.04.1999.

51

Angst unter Dresdens Ausländern // taz. 10.04.1991.

52

Цит. по: Heribert Prantl, Asylpolitik zwischen Hysterie und Hilflosigkeit // SZ. 03.08.1991.

53

Roth: Was bewegt die Wähler?

54

Soldaten an die Grenzen // Der Spiegel. 1991. Nr. 37.

55

Der Stern. 02.10.1991; см.: Überfälle und Anschläge auf Ausländer in ganz Deutschland // SZ. 07.10.1991; Welle der Gewalt gegen Ausländer // taz. 07.10.1991; Häßliche Details einer Brandnacht // SZ. 25.05.1992; Heribert Prantl: Parteitaktisches Lavieren im Rauch der Brandsätze // SZ. 10.11.1991; Alle drei Wochen ein Toter // Der Spiegel. 1992. Nr. 36.

56

Ulrich Beck, Biedermänner und Brandstifter // Der Spiegel. 1992. Nr. 46.

57

Ср. Cords (Hg.) Das Verfahren.

58

Ha’aretz. Цит. по: Pöbel auf den Straßen // SZ. 26.11.1992.

59

Gemeinsamer Gesetzentwurf von Union, SPD und FPD v. 19.01.1993 (Deutscher Bundestag, Drs. 12/4152); Gesetz zur Änderung asylverfahrens-, ausländer- und staatsangehörigkeitsrechtlicher Vorschriften, 30.06.1993, BGB1. I. S. 1062; ср. Barwig (Hg.), Entschädigung; Der neue Überfall auf Polen // SZ. 01.03.1993.

60

Röpke/Speit, Blut und Ehre.

61

См.: Gensing, Terror.

62

Vortrag von Min. Dir. Eckart Schiffer, Hanns-Seidel-Stiftung, Juli 1991, частично опубликовано в: Ein Modebegriff geht um in Europa, die multikulturelle Gesellschaft // Frankfurter Rundschau. 15.08.1991.

63

Niethammer, Kollektive Identität. S. 482 ff.

64

Radtke, Multikulturalismus.

65

О нижеследующем см.: Marsh, Euro. S. 195–319; Schwarz, Helmut Kohl. S. 710–716, 797–818; Wirsching, Preis der Freiheit. S. 153–191, 241 ff.; Knipping, Rom. S. 256–296; Dyson/Featherstone, Road to Maastricht; Loth, Helmut Kohl; Gillingham, European Integration. P. 228–258; Paul, Zwangsumtausch; Tietmeyer, Herausforderung Euro. S. 142–266; Conze, Suche. S. 860–872.

66

Regierungserklärung Bundeskanzler Kohls // Deutscher Bundestag, 12. WP, Plenarprotokoll, 13.12.1991. S. 5797–5802.

67

Kohl vor dem Bundesvorstand der CDU, 20.02.1994 // Kohl, Berichte. S. 553.

68

Цит. по: Es gibt kein Zurück // Der Spiegel. 1991. Nr. 50.

69

Vertrag über die europäische Union («Maastricht – Vertrag»), 07.02.1992 // Läufer (Hg.) Europäische Gemeinschaft.

70

Г. Коль в интервью Libre Belgique 22.11.1991; цит. по: Rudolf Augstein: Abschied von der Mark? // Der Spiegel. 1991. Nr. 49.

71

Es gibt kein Zurück // Der Spiegel. 1991. Nr. 50.

72

Ingrid Matthäus-Maier (SPD) // Deutscher Bundestag, 12.WP, Plenarprotokoll, 13.12.1991. S. 5803–5806.

73

Joschka Fischer (BÜNDNIS9O/Grüne) // Deutscher Bundestag, 12.WP, Plenarprotokoll, 23.04.1998. S. 21077.

74

Bundesfinanzminister Theo Waigel (CSU) // Deutscher Bundestag, 12.WP, Plenarprotokoll, 13.12.1991. S. 5817–5819.

75

Graf Lambsdorff (FDP) // ibid., 13.12.1991. S. 5804–5806.

76

Karl Schiller: Deutschland ohne DM? Plädoyer gegen die schnelle Verwirklichung einer europäischen Währung // Der Spiegel. 1991. Nr. 50.

77

Цит. по: Wolfgang Proissl/Christian Wernicke: Der Euro-Fighter // Die Zeit. 29.04.1998.

78

Es gibt kein Zurück // Der Spiegel. 1991. Nr. 50 (Заголовок номера: «Angst um die Mark»).

79

Rudolf Augstein: Neue Menschen, neue Menschen! // Der Spiegel. 1998. Nr. 18.

80

Urteil des BVerfGE 89,155 vom 12. Oktober1993. Цит. по: Hölscheidt/Schotten, Von Maastricht nach Karlsruhe. S. 64–91; Gerhard Brunn: Die Ratifikation des Vertrages von Maastricht // idem. (Hg.) Neoliberalismus. S. 57–80.

81

Tietmeyer, Herausforderung. S. 173–212.

82

Herzog und Juppe. Цит. по: Euro-Trip ins Ungewisse // Der Spiegel. 1997. Nr. 8.

83

О нижеследующем см.: Goldhagen, Hitlers willige Vollstrecker; Schoeps (Hg.) Volk von Mördern?; Schneider, Goldhagen-Debatte. S. 67–83; Herbert, Academic and Public Discourses. P. 35–54.

84

Frank Ebbinghaus: Warum ganz normale Männer zu Tätern wurden // Anmerkungen zu den Seiten 1195 bis 1204, 1339; Die Welt. 27.04.1996. Цит. по: Schoeps (Hg.) Ein Volk. S. 140–146, здесь S. 140.

85

Reich-Ranicki, Marcel. Mein Leben. Stuttgart: Deutsche Verlalgs-Anstalt, 1999 (Русское издание: Райх-Раницкий. Марсель: Моя жизнь. М.: Новое литературное обозрение, 2002. – Примеч. пер.).

86

О нижеследующем см.: Heimrod (Hg.) Der Denkmalstreit; Rosh/Jäckel, Die Juden; Stavginski, Holocaust-Denkmal.

87

Frank Schirrmacher (Hg.) Walser-Bubis-Debatte. S. 7–17; цитата из Бубиса по: SPD-Debatte mit Walser // Spiegel-online. 08.05.2002. http://www.spiegel.de/politik/deutschland/spd-debatte-mit-walser-spiegels-moralkeulegegen-den-kanzler-a–195295.HTML9 [11.04.2013].

88

Goschler, Schuld und Schulden. S. 413–476; Mink, Zwangsarbeiter; Adamheit, Deutsche Wirtschaft; Borggräfe, Entschädigung.

89

См. главу 12 – Компенсации жертвам нацизма.

90

Например: DRZW. Bd. 4; Müller, Hitlers Ostkrieg; Wilhelm, Rassenpolitik und Kriegführung; Friedrich, Gesetz des Krieges.

91

Heer u. a. (Hg.) Verbrechen der Wehrmacht; Hartmann/Hürter/Jureit, Verbrechen der Wehrmacht; Hamburger Institut für Sozialforschung (Hg.) Ausstellung; Prantl, Wehrmachtsverbrechen; Thiele (Hg.) Wehrmachtsausstellung.

92

Proske, Wider den Missbrauch; Wie Deutsche diffamiert werden // Bayernkurier. 22.02.1997.

93

Ср. Musial, Bilder einer Ausstellung; Ungváry, Echte Bilder.

94

Omer Bartov u. a.: Bericht der Kommission zur Überprüfung der Ausstellung «Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944», November 2000. http://www.his-online.de//fileadmin/user_upload/pdf/veranstaltungen/Ausstellungen/ Kommissionsbericht.pdf [25.07.2013].

95

Alfred Dregger (CDU) // Deutscher Bundestag, 13. WP, Plenarprotokoll, 13.03.1997. S. 14710 f.; Ausl. nicht gekennzeichnet.

96

Otto Schily (SPD) // ibid. S. 14714 f.

97

Новая редакция выставки, заказанная Реемтсма после обнародования выводов комиссии, была открыта в 2001 году. По содержанию то, что в этой версии говорилось о преступлениях вермахта, значительно превосходило первую версию, но по форме представления новая редакция была более сдержанной, и из нее были полностью исключены фотографии, сделанные в частном порядке солдатами вермахта во время выполнения заданий. Хотя и эта, вторая редакция выставки тоже вызвала неприятие правой части политического спектра, возражений, касавшихся представленного на ней исторического материала, больше не высказывалось.

98

Об этом см.: Stein, Konzentrationslager Buchenwald.

99

Ritscher (Hg.) Speziallager; Greiner, Verdrängter Terror.

100

Härtl (Hg.) Neukonzeption; Niethammer (Hg.) Antifaschismus; Herf, Divided Memory.

101

Об этом и о нижеследующем – Schroeder, Die veränderte Republik. S. 352–364.

102

Об этом см.: Sabrow (Hg.) Geschichte als Herrschaftsdiskurs.

103

Schroeder, Die veränderte Republik. S. 332–335; Sabrow u. a. (Hg.) DDR Erinnerung.

1

Bundespräsident Roman Herzog: «Aufbruch ins 21. Jahrhundert». Berlin, 26.04.1997. http://www.bundespraesident.de/SharedDocs/Reden/DE/Roman-Herzog/Reden/1997/O4/19970426_Rede.html [05.12.2013].

2

См. главу 16 («Конец социально-либеральной эпохи»). Otto Graf Lambsdorff: Konzept für eine Politik zur Überwindung der Wachstumsschwäche und zur Bekämpfung der Arbeitslosigkeit. 09.09.1982 // Neue Bonner Depesche. 1982. Nr. 9. Dokumentation. Online: admin.fnst-freiheit.org/uploads/644/1982_lambsdorff-papier.pdf [05.12.2013]; Denkschrift Lahnstein undat. (1.–9.1982) по Abelshauser, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. S. 441 ff.; Idem: Nach dem Wirtschaftswunder. S. 538–544.

3

Datenreport 1992. S. 110.

4

О «Deutschland AG» см.: Streeck/Höpner (Hg.) Alle Macht dem Markt?; Freye, Führungswechsel.

5

О спорном термине и концепции неолиберализма см.: Schui/Blankenburg, Neoliberalismus; Crouch, Überleben; Willgerodt, Neoliberalismus.

6

Arbeit, Arbeit, Arbeit // Der Spiegel. 1997. Nr. 17. Резюме см. в: Steingart, Deutschland. Штайнгарт, будучи редактором, определял курс «Шпигеля» в области экономической политики в 1990‑х годах.

7

См.: Brüggemeier, Geschichte Großbritanniens. S. 309–346; Pierson, Dismantling the Welfare State?

8

Wirsching, Preis. S. 254 ff.

9

Gerhard Igl: Die Entstehung der sozialen Pflegeversicherung und ihre Konsequenzen // GSD. Bd. 11. S. 694–717.

10

Brüggemeier, Geschichte Großbritanniens. S. 346–380; Ludlam/Smith (Ed.), New Labour.

11

Conze, Suche nach Sicherheit. S. 798–807; а также статьи в сб.: Süß (Hg.) Deutschland in den neunziger Jahren. S. 53–124.

12

Wie in einer Lotterie // Der Spiegel. 1999. Nr. 12; о нижеследующем см.: Arnoldi, Geld; Henwood, New Economy.

13

Das Gute an der New-Economy-Blase // Financial Times Deutschland. 10.03.2010.

14

Die Bedürfnisse sind grenzenlos // Der Spiegel. 1998. Nr. 31.

15

Prantl, Rot-Grün. S. 9.

16

О нижеследующем см.: Conze, Sicherheit. S. 798–819; Wolfrum, Rot-Grün. S. 26–63; Egle/Ostheim/Zohlnhöfer (Hg.) Rot-grünes Projekt.

17

См.: Franke, Nato. S. 307–318.

18

О нижеследующем см.: Rathfelder, Kosovo; Chiari (Hg.) Kosovo; Friedrich, Deutsche Außenpolitik; Reuter/Clewing, Kosovo-Konflikt; Loquai, Kosovo-Konflikt; Joetze, Krieg in Europa.

19

См.: Antje Vollmer: Moralische Nötigung // Spiegel Geschichte. 2009. Nr. 2. S. 134–137; см.: Fischer, Rot-grüne Jahre. S. 104–108.

20

Gerhard Schröder // Deutscher Bundestag, 13. WP, Plenarprotokoll, 16.10.1998. S. 23135–23138.

21

Joetze, Der letzte Krieg. S. 38 f.

22

Rudolf Augstein: Arroganz der Macht // Der Spiegel. 1999. Nr. 18. S. 24.

23

Joschka Fischer auf dem Bielefelder Parteitag der Grünen – по Rathgeb, Engagierte Nation. S. 415 f.

24

Milošević wird der Verlierer sein, Interview Fischer // Der Spiegel. 1990. Nr. 16. [Пассионария (настоящее имя – Долорес Ибаррури Гомес) – основательница Коммунистической партии Испании. В ночь после франкистского мятежа 18 июля 1936 года в своем выступлении по радио она произнесла ставшую знаменитой фразу «¡No pasarán!» – «Они не пройдут!». Здесь исправлены орфографические ошибки, допущенные при публикации интервью Фишера в «Шпигеле» и в немецком тексте книги. – Примеч. пер.]

25

Цит. по: Frank Schirrmacher: Luftkampf. Deutschlands Anteil am Krieg // FAZ. 17.04.1999. S. 41.

26

Ibidem.

27

Jürgen Habermas: Bestialität und Humanität. Ein Krieg an der Grenze zwischen Recht und Moral // Die Zeit. 29.04.1999.

28

Ludger Volmer // Deutscher Bundestag, 13.WP, Plenarprotokoll, 16.10.1998. S. 23151–23152.

29

Reimut Zohlnhöfer: Rot-grüne Finanzpolitik zwischen traditioneller Sozialdemokratie und neuer Mitte // Egle/Ostheim/Zohlnhöfer (Hg.) Das rot-grüne Projekt. S. 193–214; Arne Heise: Innovation und Gerechtigkeit? Wirtschafts- und beschäftigungspolitische Modernisierungskonzepte der Schröder-Regierung // Heyder/Menzel/Rebe (Hg.) Das Land verändert? S. 29–45; Wolfrum, Rot-Grün. S. 110–168.

30

Schröder/Blair, Weg nach vorne.

31

Lafontaine, Herz. S. 187 f.; он при этом ссылается на Гидденса (Giddens, Der Dritte Weg), который и подал эти идеи Блэру и Шрёдеру.

32

Wolfrum, Rot-Grün. S. 117 ff.; Otte, Finanzkrise; Sinn, Kasino-Kapitalismus. S. 15–43.

33

Lutz Mez: Ökologische Modernisierung und Vorreiterrolle in der Energie- und Umweltpolitik. Eine vorläufige Bilanz // Egle/Ostheim/Zohlnhöfer (Hg.) Das rot-grüne Projekt. S. 329–350; Reiche/Krebs, Einstieg.

34

Raschke, Zukunft. S. 170–205; Wolfrum, Rot-Grün. S. 230–245; Schneehain, Atomausstieg.

35

«Der Traum geht nicht unter», Interview mit Eric Hobsbawm, 27.12.1999 // Der Spiegel. 1999. Nr. 52. S. 144–148.

36

См.: Hafner/Lyon, Arpa Kadabra.

37

Beschlussempfehlung und Bericht des Bundestagsuntersuchungsausschusses «Parteispenden», 13.06.2002, Deutscher Bundestag, Drucksache 14/2139; Matthias Krupa: Permanente Erregung. Helmut Kohl hat geschwiegen, Brigitte Baumeister geweint und Edmund Stoiber gewütet. Nach zweieinhalb Jahren beendet der Untersuchungsausschuss zur Parteispendenaffäre seine Arbeit // Die Zeit. 2002. Nr. 24. 06.06.2002.

38

Crouch, Postdemokratie; Jörke, Auf dem Weg.

39

Об этом Aust/Schnibben (Hg.) 11 September 2001; Greiner, 9/11; Wright, Der Tod wird euch finden.

40

Wolfrum, Rot-Grün. S. 544.

41

Ibidem. S. 528–583; Kindler u. a., Die Folgen der Agenda.

42

Wirsching, Preis. S. 392–409; Beck/Wienert, Anatomie; Sinn, Kasino-Kapitalismus; Enderlein, Krise; Otte, Finanzkrise.

43

Der Bankraub // Der Spiegel. 2008. Nr. 47.

Content

Ульрих Херберт
История Германии в ХХ веке. Том II

Часть четвертая: 1945–1973 годы

11. ПОСЛЕВОЕННОЕ ВРЕМЯ

«ЧАС НУЛЕВОЙ»

ЧАС СОЮЗНИКОВ

ПРЕОБРАЗОВАНИЕ

ПОСТРОЕНИЕ НОВОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ

ХОЛОДНАЯ ВОЙНА И РАЗДЕЛ ГЕРМАНИИ

ЛЕТО 1948 ГОДА

ПРОШЛОЕ И БУДУЩЕЕ

ОБРАЗОВАНИЕ ДВУХ ГОСУДАРСТВ

12. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЗАПАДНОЙ ГЕРМАНИИ

ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ЧУДО

ЗАПАДНАЯ ИНТЕГРАЦИЯ ВО ВРЕМЯ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

ВНУТРЕННЯЯ СТАБИЛИЗАЦИЯ

СОЦИАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА

РЕИНТЕГРАЦИЯ СТОРОННИКОВ НАЦИЗМА

КОМПЕНСАЦИЯ ЖЕРТВАМ НАЦИЗМА

ОБЩЕСТВО В 1950‑Х ГОДАХ

ПОВСЕДНЕВНАЯ КУЛЬТУРА

ЗАПАД И НРАВСТВЕННОСТЬ

13. СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

КОММУНИСТИЧЕСКИЙ ПРОЕКТ

СОВЕТИЗАЦИЯ

ПУТЬ ОТ 17 ИЮНЯ К 13 АВГУСТА

К СОЦИАЛИЗМУ ЧЕРЕЗ НАУКУ И ТЕХНИКУ

ПРАГА И БОНН

КОНЕЦ ЭПОХИ УЛЬБРИХТА

14. ПРЕДВЕСТНИКИ ПЕРЕМЕН

ПОЛИТИКА ГЕРМАНИИ В ХОЛОДНОЙ ВОЙНЕ

КРИЗИС И КРИТИКА ЭПОХИ АДЕНАУЭРА

ПРЕОДОЛЕНИЕ ПРОШЛОГО

БЫСТРЫЙ КОНЕЦ ПРАВИТЕЛЬСТВА ЭРХАРДА

15. ГЕРМАНИЯ В 1965 ГОДУ: МЕЖДУ ЭПОХАМИ

ДВА ОБЩЕСТВА

ВОСХОДЯЩАЯ СОЦИАЛЬНАЯ МОБИЛЬНОСТЬ И ПОЯВЛЕНИЕ НОВЫХ НИЗШИХ СЛОЕВ

ЭЙФОРИЯ НОВИЗНЫ: СТРОИМ НОВОЕ!

АТОМ: НАДЕЖДА ЭТОГО ВЕКА

ОПТИМИСТИЧЕСКАЯ ВЕРА В ПЛАНИРОВАНИЕ

ПОТРЕБЛЕНИЕ И ПОПУЛЯРНАЯ КУЛЬТУРА

В СТРАНЕ ПРОБЛЕМ

16. РЕФОРМА И БУНТ

СОВРЕМЕННАЯ ПОЛИТИКА

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРОТЕСТНОЕ ДВИЖЕНИЕ

СТРУКТУРНЫЕ ОСОБЕННОСТИ БУНТА

ВООДУШЕВЛЕНИЕ ПЕРЕЗАГРУЗКИ

ВОСТОЧНАЯ ПОЛИТИКА

ВНУТРЕННИЕ РЕФОРМЫ

ГЕРМАНИЯ КАК ОБРАЗЦОВАЯ СТРАНА

Часть пятая: 1973–2000 годы

17. КРИЗИС И СТРУКТУРНАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ

КОНЕЦ БРЕТТОН-ВУДСКОЙ СИСТЕМЫ И ПЕРВЫЙ НЕФТЯНОЙ КРИЗИС

СТРУКТУРНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ

СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ И ИХ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ СОВРЕМЕННИКАМИ

НЕПРЕОДОЛИМЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ ИНДУСТРИАЛЬНОГО ОБЩЕСТВА

ТЕРРОРИЗМ

ПОЛИТИКА КАК КРИЗИСНЫЙ МЕНЕДЖМЕНТ

СТАРЫЕ И НОВЫЕ ФРОНТЫ

МИРОВОЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС И МИРОВАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

КОНЕЦ ЭПОХИ СОЦИАЛЬНЫХ ЛИБЕРАЛОВ

18. МИРОВАЯ ЭКОНОМИКА И НАЦИОНАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ И НАЦИОНАЛЬНАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

ВНУТРИПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ

ОТ ДЕБАТОВ ОБ ИНОСТРАНЦАХ К КАМПАНИИ ПО ПРЕДОСТАВЛЕНИЮ УБЕЖИЩА

ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА 1980‑Х

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИСТОРИИ

ГЕРМАНИЯ, СОВЕТСКИЙ СОЮЗ И ОКОНЧАНИЕ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

ЕВРОПЕЙСКОЕ УСКОРЕНИЕ

19. ПОДЪЕМ, КРИЗИС И РАСПАД ГДР

ГЛАВНАЯ ЗАДАЧА

ИНТЕГРАЦИЯ И ОППОЗИЦИЯ

ДОЛГОВОЙ КРИЗИС

ОБЩЕСТВО С ОГРАНИЧЕННОЙ НАДЕЖДОЙ

20. ГЕРМАНИЯ НА РУБЕЖЕ 1990‑Х: ДВА ОБЪЕДИНЕНИЯ

ЭРОЗИЯ ВОСТОЧНОГО БЛОКА

ГЕРМАНСКАЯ ОСЕНЬ

ДЕМОС И ЭТНОС

ДИПЛОМАТИЯ НА ВЫСШЕМ УРОВНЕ

ЕДИНСТВО И ЕГО ИЗДЕРЖКИ

ЕДИНСТВО ГЕРМАНИИ И ЕВРОПЕЙСКИЙ СОЮЗ

21. НОВОЕ ЕДИНСТВО

КОНЕЦ ИСТОРИИ?

КРИЗИС ОБЪЕДИНЕНИЯ

В НОВОМ МИРОВОМ ПОРЯДКЕ

ПОЛИТИКА ПРЕДОСТАВЛЕНИЯ УБЕЖИЩА И МУЛЬТИКУЛЬТУРНОЕ ОБЩЕСТВО

22. РУБЕЖ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ

NEW ECONOMY

СОКРАЩЕННЫЕ НАЗВАНИЯ ИЗДАНИЙ

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

Примечания