Юрген Остерхаммель

Преображение мира. История XIX столетия.

Том I. Общества в пространстве и времени

УДК 94(100)«18»

ББК 63.3(0)52

О-76

Редактор Д. А. Сдвижков

Перевод с немецкого А. Ананьевой, К. Левинсона, Д. Сдвижкова

Юрген Остерхаммель

Преображение мира. История XIX столетия. Т. I: Общества в пространстве и времени / Юрген Остерхаммель. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия Historia mundi).

Обзорный труд Юргена Остерхаммеля – известного историка Нового и Новейшего времени, специалиста по истории идей, межкультурных отношений, а также истории Китая – это масштабный портрет длинного XIX века, включающего период с 1770 по 1914 год. Объединяя политическую, экономическую, социальную, интеллектуальную историю, историю техники, повседневной жизни и окружающей среды, автор показывает эти сферы в их взаимосвязи на протяжении всей эпохи на уровнях регионов, макрорегионов и мира в целом. От Нью-Йорка до Нью-Дели, от латиноамериканских революций до восстания тайпинов, от опасностей и перспектив европейских трансатлантических рынков труда до трудностей, с которыми сталкивались кочевые и племенные народы, – Остерхаммель предлагает читателю панорамы различных образов жизни и политических систем, исследуя сложное переплетение сил, сделавших XIX век эпохой глобального преображения мира. Юрген Остерхаммель – историк, почетный профессор Фрайбургского университета. Его монументальное исследование переведено на все основные языки мира и по праву приобрело статус современной классики.

Фото на обложке: Эйфелева башня: первый уровень. 7 янв. 1888 г.

Фото: Луи-Эмиль Дюрандель. J. Paul Getty Museum

ISBN 978-5-4448-2460-3

Die Verwandlung der Welt: eine Geschichte des 19. Jahrhunderts

Jürgen Osterhammel

© Verlag C.H.Beck oHG, München, 2010

© А. В. Ананьева, К. А. Левинсон, Д. А. Сдвижков, перевод с немецкого, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Предисловие к русскому изданию

Согласно наставлению великого немецкого поэта и литературного критика Готхольда Эфраима Лессинга (1729–1781), предисловие не должно содержать ничего иного, кроме истории создания книги. Это не то место, где автор может высказать мнения или сообщить информацию, которые были упущены при написании основного текста книги. Предисловие к новому изданию или, как в данном случае, к переводу книги лишь в редких случаях подходит для развернутых возражений на выдвинутые замечания критиков. Тогда уж лучше переписать саму книгу.

Я последую совету Лессинга. Тем не менее я не могу закрыть глаза на то, что после выхода книги в 2009 году у нее появилась своя история. Данное издание на русском языке представляет собой новейший этап этой истории, которому предшествовали переводы на польский, французский, испанский и китайский языки. В 2014 году в издательстве Принстонского университета было опубликовано англоязычное издание книги[1], в ходе подготовки которого у меня была возможность исправить некоторые ошибки и переписать отдельные пассажи. Так, я изменил некоторые высказывания, изначально написанные с расчетом только на немецких читателей и малопонятные для международной аудитории. Многие из этих исправлений и добавлений вошли в данное издание на русском языке.

История этой книги разделяется на две части: одна относится к ее созданию, а другая касается ее восприятия. История создания уходит в 1990‑е годы и включает мое участие в немецких и международных дебатах, посвященных вопросу о том, как с учетом современных требований следует писать мировую историю. Под «современными требованиями» имеется в виду историография, которая не просто собирает факты, имена и даты, а предлагает структурированную интерпретацию глобальных взаимосвязей. Сначала эти дебаты имели скорее теоретический характер. Со временем этого мне оказалось недостаточно. За теорией должна была следовать практика. Поскольку я не обладаю компетенциями, необходимыми для профессиональных занятий более давними периодами истории, я решил провести эксперимент, применив новый подход, который ныне именуется «глобальной историей», к одной ограниченной во времени эпохе.

Ранее я преимущественно занимался изучением XX века, позже обращался к истории XVIII века, но до тех пор еще не написал ни одной книги о XIX столетии. «Преображение мира» должно было заполнить эту лакуну. Разумеется, обратившись к материалу XIX века, я не был абсолютным новичком. Сколько себя помню, меня всегда занимала история XIX века, включая его литературу, музыку и философию. Русская культура играла в ней особую роль. Без произведений Пушкина и Гоголя, Чехова и Бунина, без музыки Глинки и Скрябина понять XIX век просто невозможно. В области истории политических идей и науки мой интерес вызывали отдельные российские личности, такие как Петр Кропоткин и Дмитрий Менделеев. Все эти сферы российской истории XIX века я хотел бы описать подробнее, но книга и без того получилась слишком объемной.

Книга «Преображение мира» с самого начала была задумана не как учебник или энциклопедия. Поэтому она не претендует на максимально полное изложение всего важного и значимого, что необходимо знать о XIX веке. Я совершенно сознательно расставил свои собственные акценты, не скрывая личных интересов. Многие пробелы, без которых не обходятся такого рода труды, были оставлены таковыми осознанно, а не возникли в результате небрежности автора. Моей целью было создание книги, которая могла бы быть в равной мере полезна и любителям, и специалистам. Еще одна идея, которая лежала в основе проекта, заключалась в том, чтобы каждая глава была понятна сама по себе, даже при выборочном прочтении отдельных частей. Соответственно, нет необходимости читать данную книгу полностью, от первой до последней страницы. С самого начала я отказался и от структуры повествования, выстроенной по главам, посвященным отдельно взятым странам. В книге содержатся сведения и трактовки, касающиеся многих регионов мира, но вся эта информация представлена в рамках глав и пунктов, следующих систематической логике повествования, а не географическому порядку.

Что касается истории восприятия, то в целом отклик на книгу с момента выхода первого немецкого издания в 2009 году был на удивление широким и позитивным. Причина этого лежит, вероятно, в том, что книга обращена к обширному спектру читательских кругов. Одни из них интересуются XIX веком, другие – новыми подходами в историографии, третьи – истоками процесса, который мы называем сегодня «глобализацией». Среди критических отзывов о книге выделяются в первую очередь два существенных замечания.

Во-первых, в глазах некоторых критиков книга излишне «евроцентрична». В ответ на это замечание я уже отмечал и продолжаю утверждать, что ни в одно другое столетие глобальная позиция Европы во всех областях мировой истории не была такой сильной и определяющей, как в ходе «долгого» XIX века, временные границы которого лежат примерно между 1770 и 1914 годами. Я все время старался представить взгляд на описываемые события и явления с точек зрения, находящихся за пределами Европы, но маргинализацию Европы из идеологических соображений, подобных тезису о «провинциализации Европы», который выдвинул теоретик культуры Дипеш Чакрабарти, я считаю неоправданной.

Во-вторых, некоторые критики и читатели спрашивали: какая теория позволит просто и обобщенно выразить «сущность» XIX века? Был ли это век модернизации, индустриализации, урбанизации, империализма или чего-то еще? Я могу ответить лишь, что все эти аспекты сходятся в данный период времени вместе. Свести характеристику такой крайне многогранной эпохи к «сути», изложенной в нескольких предложениях, невозможно. Вероятно, существуют философы истории, которым нечто подобное удается. Историки же слишком остро осознают, насколько огромно число существующих источников и как бесконечно разнообразны люди и их действия, чтобы удовлетвориться одной простой формулой.

Пожалуй, один ответ на вопрос о «сущности» века содержит название книги. Понятие «преображение» (Verwandlung)[2] в немецком языке имеет три различные коннотации. Во-первых, оно может значить «превращение» (Verzauberung) – внезапное изменение под действием колдовских чар. Тем самым на первый план выдвигаются радикальность и быстрота изменений, когда за короткий срок кардинально изменяются обстоятельства жизни обществ, как это произошло, например, под влиянием железных дорог. Второе значение слова «преображение» – медленное и постепенно проявляющееся изменение, движущие и направляющие силы которого сложно установить. Тогда речь идет о некой «метаморфозе» (Metamorphose), происходящей порой настолько неприметно, что современники почти не обращают на нее внимания. В-третьих, преображение может осуществляться целенаправленно, усилиями небольших групп общества: реформистских господствующих элит или революционеров, промышленников, ученых или художников-авангардистов. Эта активная составляющая понятия по своему значению ближе всего к словам «трансформация», «преобразование». В XIX веке все три семантических составляющих сплелись друг с другом: трансформация, метаморфоза и быстрая замена одного мира неким другим. Возможно, мне следовало бы использовать в заглавии книги слово «преображение» во множественном числе. Однако формулировка «Преображения мира» выглядела бы несколько искусственной.

Принципиальную сложность, которая всегда стоит перед книгами подобного толка, представляет собой соблюдение пропорции между отдельными странами и регионами мира. В первом же интервью для радио, которое я давал после выхода немецкого издания книги, молодой репортер спросил меня: «Почему вы ничего не пишете о Занзибаре?» Этот вопрос в принципе оправдан, но вместе с тем и несколько наивен. Каждый читатель и каждая читательница интересуется определенной страной или определенным городом, ищет их в указателе книги, что всегда приводит к разочарованию. Ни при каких условиях невозможно полностью удовлетворить индивидуальные интересы.

Хочется надеяться, что в моей книге я не слишком обделил вниманием Россию и Российскую империю. О них можно было бы сказать гораздо больше. История Сибири и ее народов в XIX веке заслуживает более подробного рассмотрения. История окружающей среды представляет собой сферу исследований, значение которой растет с каждым днем. Здесь, если я правильно оцениваю ситуацию, исследователям еще предстоит много работы. Еще одна тема заслуживает дополнительного внимания, а именно российская активность на морях мира, в частности в связи с кругосветными путешествиями.

Нынешняя глобальная история иной раз заходит слишком далеко, видя повсюду только взаимосвязи и connectivity[3] и недооценивая при этом значение таких политических единиц, как империи и национальные государства. Однако это не уменьшает принципиальной ценности аналитического взгляда, фокусирующего внешние взаимосвязи любого толка, а не исключительно дипломатические отношения на межгосударственном уровне. Благодаря ему становятся заметны трансграничные миграционные потоки или многослойные культурные переплетения. Российские эмигранты, многие из которых в XIX веке были политическими беженцами, с этой точки зрения могут рассматриваться как часть российской истории. Аналогичный подход применим и к русским общинам за границей, например в маньчжурском городе Харбине. И наоборот: мир смотрел на Россию. Так, в последние годы перед началом Первой мировой войны Санкт-Петербург являлся, по выражению Карла Шлёгеля, одной из «лабораторий модерности», влияние которой было заметно по всему миру.

В исследованиях историков часто идет речь об «особых путях». Среди них есть и немецкий особый путь, который привел к катастрофе 1933–1945 годов, и особый путь Британии, на который она вновь вернулась после Брекзита 2016 года; говорят и об особой исторической миссии России, призванной взять на себя роль моста между Европой и Азией. Взгляд на XIX век с позиций глобальной истории позволяет выявить относительный характер подобных «исключительностей» (exceptionalism). Он демонстрирует, что существовало большое количество разных тропинок и путей развития, многие из которых нередко переплетались между собой. Ни одна из этих историй не оправдывает особой убежденности в некой собственной миссии. Заострив формулировку, можно утверждать, что в мировой истории особый путь – не исключение, а норма.

В заключение я хотел бы выразить сердечную благодарность Денису Сдвижкову, Анне Ананьевой и Кириллу Левинсону за их чрезвычайные усилия, которые потребовались для того, чтобы с энтузиазмом и тщательностью довести до успешного завершения проект перевода такой объемистой книги на русский язык. Я благодарю всех российских участников проекта, переводчиков и редакторов, участвовавших в подготовке этого издания. Особой благодарности автора заслуживают усилия издательства «Новое литературное обозрение» и его руководительницы Ирины Прохоровой. Отдельно благодарю за инициативу перевода книги Николауса Катцера и Сандру Дальке.

Фрайбург-им-Брайсгау, декабрь 2021 года

Введение

Любая история имеет тенденцию к тому, чтобы стать всемирной историей. Согласно социологическим теориям глобального общества, мир есть «окружающая среда всех сред существования», а всемирной контекст – это самый широкий из возможных контекстов для любого исторического события и его описания. Тенденция выхода за границы «локального» усиливается в долгосрочной исторической перспективе. Если всемирная история эпохи неолита еще не может ничего сообщить об интенсивных контактах между отдаленными уголками планеты, то исходная ситуация для всемирной истории XX века – наличие разветвленной и плотной глобальной сети связей, «человеческой сети», по выражению историков Джона Роберта и Уильяма Харди Макниллов, или, вернее, множества таких сетей[4].

Для историков обращение к всемирной истории является особенно оправданным в тех случаях, когда подобный подход согласуется с воззрениями людей прошлого. Но даже сегодня, в эпоху спутниковой связи и Интернета, жизнь миллиардов людей проходит в узких, локальных контекстах, пределы которых они ни физически, ни мысленно не в состоянии покинуть. Только привилегированное меньшинство населения планеты мыслит и действует глобально. Тем не менее уже в XIX веке, который часто и по праву называют эпохой национализма и национальных государств, обнаруживаются процессы, выходящие за рамки национального, а именно: межнациональные, межконтинентальные, межкультурные. Их подмечают не только сегодняшние историки, находящиеся в поиске ранних следов глобализации: многие люди той эпохи тоже видели в расширяющихся горизонтах мышления и действий характерный признак своего времени. В XIX веке представители средних и низших слоев населения в Европе и Азии с надеждой обращали свой взгляд на дальние края в поиске земель обетованных. Многие миллионы людей не боялись отправляться в путь на встречу с неизвестным. Государственные и военные деятели научались мыслить в категориях мировой политики. Возникла Британская империя – первая настоящая мировая держава в истории, включившая в себя еще и Австралию с Новой Зеландией. Она стала образцом, с которым стремились сравняться другие амбициозные империи. Отрасли торговли и финансов срослись, еще сильнее, чем в раннее Новое время, в мировую систему взаимосвязей и взаимозависимостей, так что уже к 1910 году экономические колебания в Йоханнесбурге, Буэнос-Айресе или Токио немедленно регистрировались в Гамбурге, Лондоне или Нью-Йорке. Ученые собирали информацию и объекты со всего мира, они изучали языки, обычаи и религии народов, живущих в самых удаленных местах планеты. Критики господствующих в мире порядков – рабочие, женщины, пацифисты, борцы за расовое равенство, противники колониализма – тоже начали организовывать свою деятельность на международном уровне, отнюдь не только европейском. XIX век вполне осознавал, что становится глобальным веком.

Кроме всемирной истории, любой иной подход к изучению новых и новейших времен – и тем более XIX века – оказывается не чем иным, как вспомогательным предприятием. Однако именно с помощью таких вспомогательных предприятий историография сформировалась как научная дисциплина. Наукой, то есть дисциплиной, использующей методы, рациональность которых поддается проверке, история стала благодаря интенсивному и по возможности исчерпывающему изучению источников. Этот методологический подход укоренился в XIX столетии, и поэтому нет ничего неожиданного в том, что именно тогда интерес к всемирной истории отошел на задний план: она казалась несовместимой с новым представлением историков о своей профессии. То, что в настоящее время их взгляды на профессию начинают изменяться, ни в коем случае не означает, что все историки хотят или должны заниматься всемирной историей[5]. Историческая наука требует интенсивного изучения конкретных случаев, проникновения в их глубину. Результаты этих исследований образуют материал для исторического синтеза. Общепринятыми рамками для подобного синтеза – во всяком случае, для Нового времени – являются истории отдельно взятых наций или национальных государств, а иногда и континентов, таких как Европа. Всемирная историография при этом продолжает оставаться исследовательской перспективой меньшинства историков, но она представляет собой подход, который нельзя более игнорировать, считая его ошибочным или несерьезным. Независимо от территориального или аналитического ракурса исследований насущным остается вопрос: «Каким образом историк, интерпретируя отдельные исторические феномены, устанавливает взаимосвязь между индивидуальным характером событий, отраженным в источниках, и общим абстрактным знанием, которое, собственно, и делает возможным толкование отдельных событий как таковых? Что необходимо историку для формирования эмпирически обоснованных суждений о крупных событийных единицах и об исторических процессах?»[6]

Профессионализация исторической науки – процесс, который невозможно повернуть вспять, – привела к тому, что «большая история» (big history) оказалась отдана в распоряжение социальных наук. Компетенция в крупномасштабных вопросах исторического развития отошла к тем социологам и политологам, которые сохранили интерес к глубинам времени и широте пространств. Историки в силу усвоенного ими габитуса не рискуют делать смелых обобщений, избегают монокаузальных объяснений и броских универсальных формул. Под влиянием философии постмодерна некоторые из них вообще считают невозможным создание больших нарративов, предполагающих обобщенную интерпретацию протяженных во времени и пространстве исторических процессов. И все же написание всемирной истории представляет собой, помимо прочего, попытку добиться от специализирующейся на узких темах исторической науки некоей интерпретативной компетенции, имеющей значение для публичной сферы. Всемирная история представляет собой один из возможных подходов, который следует время от времени использовать в историографии. Выбирая этот путь, автор исследования рискует больше, чем читатель. От легкомысленных предположений или шарлатанства в описании истории публику всегда защитят бдительные критики. Однако возникает вопрос: в чем состоит преимущество книги по всемирной истории, полученной из одних рук? Не достаточно ли многотомных изданий, подготовленных трудами «фабрики ученых» (как выразился о коллективных работах немецкий исследователь Эрнст Трельч)? Ответ прост: только централизованная, то есть индивидуализированная, организация постановки вопросов и точек зрения, материалов и интерпретаций может полностью удовлетворить конструктивные требования, предъявляемые к написанию всемирной истории.

Всеведение не является основной предпосылкой для историка, работающего в области всемирной истории. Никто не обладает такой степенью эрудиции, которая бы могла и гарантировать точность каждой исторической детали, и охватить все регионы мира в одинаковой степени, и позволить сделать наилучшие выводы и обобщения на высшем уровне научных исследований по истории каждого из вопросов. Две других способности, однако, крайне необходимы историку. Во-первых, автор всемирной истории должен иметь чувство пропорции и масштаба, обладать чутьем на динамику силовых полей и взаимовлияний и верным глазом насчет типичного и репрезентативного. Во-вторых, занимаясь всемирной историей, необходимо сохранять смирение, осознавать свою зависимость от текущего состояния научных исследований. Историк, временно выступающий в роли всемирного историка (всегда оставаясь при этом специалистом в своей области), не может поступать иначе, как сводить трудоемкую исследовательскую работу, проделанную другими специалистами (в той мере, в какой знание языков позволяет ему знакомиться с ней), к кратким высказываниям в нескольких предложениях. Это является основной задачей такого автора, и необходимо как можно успешнее справляться с ней. В равной степени работа в области всемирной истории была бы бесполезным трудом без усилий, приложенных на максимальное приближение к наилучшим достижениям науки, не все из которых должны быть при этом новейшими. Смехотворно выглядел бы историк, если бы он взялся писать всемирную историю и при этом с величественным видом всезнайки лишь повторял бы давно опровергнутые мифы и легенды. Облачаясь в форму синтеза синтезов, всемирная история просто неправильно понимала бы свою сущность, а рассказывая «историю всего» (the story of everything)[7], она оказалась бы скучной и поверхностной.

Данная книга – портрет одной эпохи. Принципы исторического описания, примененные здесь, могут быть использованы для изображения любого другого отрезка времени. Книга не претендует на воссоздание полной картины одного века всемирной истории подобно энциклопедии; ее цель – предложить читателям насыщенную материалом интерпретацию XIX столетия. В этом автор занимает ту же позицию, которую выбрал сэр Кристофер Бейли, работая над книгой «Рождение модерного мира: глобальные связи и сравнения, 1780–1914». Это по праву снискавшее высокие оценки исследование британского историка, которое впервые вышло в свет в 2004 году, является одним из немногих примеров удачного синтеза всемирной истории позднего Нового времени[8]. Моя книга – это не анти-Бейли. Она является родственной ему по духу альтернативой: ведь может же существовать не одно толкование истории, например, Германской империи или Веймарской республики. Общим для работ Бейли и моей является отказ от применения принципа регионального членения книги по нациям, цивилизациям или континентам. Мы оба считаем колониализм и империализм настолько значительными феноменами эпохи, что не выделяем для их описания отдельные главы, а постоянно учитываем их как аспекты рассмотрения любых явлений эпохи. Обе книги не видят жесткого противоречия между «глобальными связями и сравнениями», как обозначил эти два типа отношений Бейли в подзаголовке своей книги[9]. Сравнительный подход и анализ связей могут и должны применяться гибко, в комбинации друг с другом. Не все сравнения должны быть всегда обоснованы посредством строгой исторической методологической теории. Контролируемая игра с ассоциациями и аналогиями иногда (хотя, разумеется, не в каждом случае) приносит больше результатов, чем сравнительный метод, перегруженный формальным педантизмом.

Многие акценты расставлены в двух книгах по-разному уже по причине того, что специализация Бейли связана с историей Индии, а моя – с Китаем; читатель это заметит. Бейли в большей степени интересуется вопросами национализма, религии и «телесных практик» – этим темам посвящены, пожалуй, лучшие страницы его книги. В моем же исследовании шире охвачены проблемы миграции, экономики, окружающей среды, международной политики и науки. Возможно, моя установка по сравнению с Бейли более европоцентрична: с моей точки зрения, XIX век – в огромной степени век Европы; к тому же невозможно не заметить и растущего увлечения с моей стороны историей США. Что касается теоретических позиций, то читателю наверняка сразу бросится в глаза моя близость к исторической социологии. Главные отличия между трудом Бейли и моей книгой таковы: во-первых, хронологические рамки моей работы еще менее строгие, чем у Бейли. Это не замкнутое повествование об отрезке времени, начало и конец которого строго ограничены конкретными годами. Поэтому в названии моей книги отсутствуют даты начала и конца рассматриваемого периода, а одна из ее глав (II) посвящена вопросам периодизации и временнóй структуры. Книга по-разному представляет место XIX века «в истории», и я сознательно обращаюсь то к прошлому до 1780 года, то к будущему почти до наших дней, что лишь кажется анахронизмом: таким способом производится как бы триангуляция XIX века, определение его места в историческом пространстве. Иногда XIX век далек от нас, иногда он очень близок. В одних случаях он оказывается непосредственной предысторией современности, а в других – скрывшимся в глубине времен подобно Атлантиде. В основе моей концепции лежит не идея о четких границах на шкале времени, а представление о некоем внутреннем центре тяжести века, приходящемся примерно на 1860–1880‑е годы, когда особенно часто возникали инновации, имевшие всемирное влияние, и, казалось бы, стали сходиться воедино некоторые процессы, протекавшие до тех пор независимо друг от друга. Из этого представления напрямую вытекает и тот факт, что начало Первой мировой войны не представляет собой для повествования данной книги финального занавеса, внезапно опустившегося на сцену истории, как это изображено у Бейли (один из редких случаев, когда он следует существующей историографической традиции).

Во-вторых, выбранная мною стратегия повествования отличается от стратегии Бейли. Существует определенный тип изложения всемирной истории, который можно было бы назвать «темпорально-конвергентным». В такой манере некоторым историкам, обладающим рассудительным умом, большим опытом и здравым смыслом, удалось представить картину некоторых всемирно-исторических эпох, не упустив их главные и побочные линии, в динамике. «Всемирная история XX века» Джона М. Робертса является образцовым примером. Под всемирной историей Робертс понимает то «всеобщее, что объединяет повествование» (the story)[10]. Поэтому он выбирает все важное и характерное для всей описываемой эпохи и формирует на этом материале непрерывный поток своего повествования, без заранее заданных схем или определяющих направление тезисов. Еще раньше подобным образом описал историю XIX века Эрик Хобсбаум, в чьем трехтомном труде есть толика марксистской строгости, служащая автору одновременно своеобразным компасом[11]. Работая в такой манере, историк после любого отступления всегда способен вернуться к главным тенденциям своей эпохи. Бейли идет другим путем, он пишет в манере, которую можно было бы назвать «пространственно-дивергентной». Это скорее децентрализующий подход, который с гораздо меньшей легкостью скользит по волнам времени. Такое описание истории движется тяжелой походкой. Оно охватывает широту синхронных явлений и проникает вглубь поперечных разрезов, выискивает параллели и аналогии, проводит сравнения и отыскивает скрытые взаимосвязи. При этом хронология повествования довольно нечеткая, оно довольствуется небольшим количеством дат, а ход повествования обеспечивается не очень строго соблюдаемым внутренним членением эпохи на фазы – Бейли выделяет в своей работе следующие три: 1780–1815, 1815–1865, 1865–1914 годы. Если Робертс мыслит в парадигме диалектики главных и побочных процессов и при этом беспрестанно задается вопросом, какой главный – как в отрицательном, так и в положительном плане – фактор движет историей в том или ином эпизоде, то Бейли обращает пристальное внимание на отдельно взятые феномены и рассматривает их в глобальной перспективе.

Возьмем такой пример, как национализм. Принято считать, что это европейское изобретение, которое в огрубленной форме и не без определенных недоразумений было со временем перенято остальным миром. Бейли же более внимательно рассматривает этот «остальной мир», который ему как специалисту по истории Индии знаком лучше, чем многим другим историкам. В результате наблюдения он приходит к убедительному заключению о полигенезе националистических форм солидарности: во многих частях света еще до импорта националистических доктрин из Европы развились модели «патриотической» идентичности собственного происхождения, которые в конце XIX и в XX веке могли реинтерпретироваться как националистические[12]. Историография Бейли отличается прежде всего своей горизонтальной ориентацией (он сам называет ее «латеральной»[13]), она привязана к пространствам, в то время как историография, представленная работами Джона М. Робертса или Эрика Хобсбаума, ориентирована «вертикально» и хронологически. Все эти три автора стали бы настаивать на том, что для их подхода характерна комбинация горизонтального и вертикального измерений. Это, безусловно, верно. Тем не менее, вероятно, и здесь все же превалирует состояние неустойчивого равновесия, так же как и в известном случае сложных отношений между повествовательным и структурным типом изложения – достичь полной гармонии пока еще никому не удалось.

Моя книга в своем устройстве следует направлению, заданному трудом Бейли, но при этом она радикализирует его принципы и прокладывает иной, третий путь. Я сомневаюсь в том, что, пользуясь инструментарием исторического познания, можно осмыслить динамику эпохи, следуя одной всеохватывающей схеме, хотя теория мир-системы, исторический материализм или социологический эволюционизм считали это возможным. Дело истории, однако, – дать описание изменений, прежде чем предлагать их объяснение, а в ходе этого процесса она сразу сталкивается с фрагментарностью и своеволием материала, с элементами прошлого, сопротивляющимися вписыванию в единую картину. Разумеется, Бейли знает это, но игнорирует, когда пытается определить характерную особенность эпохи: мир, гласит его основной тезис, стал в период времени между 1780 и 1914 годами более единообразным, но при этом приобрел более дифференцированное внутреннее устройство[14]. «Рождение модерна», пишет он, было долгим процессом, который пришел к завершению только после 1890 года благодаря фазе «великого ускорения» (которое Бейли, однако, уже не рассматривает)[15]. Этот вывод звучит несколько тривиально и разочаровывающе на фоне тех оригинальных мыслей, которыми полна каждая страница книги. Поскольку Бейли отказывается от четкого разграничения частностей исторической действительности, он не пытается проникнуть в особенности их внутренней логики. В его книге только процессы индустриализации, образование государства и религиозное возрождение приобретают четкий индивидуальный профиль. Обобщающее заключение о мире XIX века несколько неожиданно принимает форму метанарратива, возникая из космоса конкретных наблюдений и интерпретаций, которые сами по себе крайне остроумны и в большинстве своем убедительны.

Я же экспериментирую с другим решением, которое изначально работает с метанарративами как оправданным средством историографии. Они не вышли из употребления в результате постмодернистской критики, более того, их использование стало осознанным. Свое применение мета- или большие нарративы (grand narratives) находят на разных уровнях. Так, история всемирной индустриализации или история урбанизации в XIX веке представляют собой достаточно крупные процессы, чтобы считаться «большими». Этот уровень, в целом достаточно обобщающий, но все же отсылающий к устройству общественной жизни, в котором можно распознать черты отдельных подсистем некого единого целого, задает структуру повествования данной книги. Она может показаться на первый взгляд энциклопедической, но является, по сути, последовательно выстроенным обзором. Фернан Бродель так описал подобный подход: «Историк сначала открывает ту дверь в прошлое, которая ему наиболее знакома. Но если он попытается заглянуть подальше, он неизбежно постучится в другую дверь, а затем и в следующую. И каждый раз перед ним откроются новые или по крайней мере несколько изменившиеся картины. […] Однако их всех объединяет история, она способна до бесконечности включать в единое целое все соседствующие и пограничные сообщества и их специфические взаимодействия»[16]. В каждом тематическом разделе данной книги ставится вопрос о присущей этому разделу «логике» и об отношениях между всеобщей тенденцией развития и ее региональными вариантами. Каждая из описываемых тематических сфер имеет свою собственную временнýю структуру, в которой выделяются особенные начало и конец процессов, специфические темп, ритм и внутренняя периодизация развития.

Всемирная история стремится преодолеть «европоцентризм», как и любые другие виды наивной культурной сосредоточенности на себе. Достижению этой цели служит не иллюзорная «нейтральность» всезнающего рассказчика или мнимая «глобальная» позиция наблюдателя, а сознательное обыгрывание относительности существующих точек зрения. При этом не следует упускать из виду те обстоятельства, в которых создается всемирная история: кто именно и для кого ее пишет? Тот факт, что европейский (немецкий) автор изначально писал данную книгу для европейского (немецкого) читателя, оставил свой отпечаток на характере текста: ожидания читателя, имеющиеся у него познания и культурные представления о том, что нормально и естественно, зависят от того, в какой культуре он живет. Согласно этому же принципу относительности, фокус восприятия исторической реальности не может быть установлен без учета реальных соотношений – другими словами, он находится в зависимости от соответствующей структуры «центра» и «периферии». Этот вывод имеет последствия как в методологическом, так и фактическом плане. С методологической стороны, недостаток необходимых источников часто не дает осуществиться стремлению к исторической справедливости по отношению к безгласным, ущемленным и маргинализованным. С фактической стороны, пропорции между различными частями света постоянно изменяются под влиянием волн исторического развития. Распределение веса в сферах политической власти, экономической мощи или способности к культурным инновациям изменяется от эпохи к эпохе. Поэтому не принимать во внимание центральную позицию Европы при написании истории именно XIX века было бы достаточно произвольным решением. Никакое другое столетие даже приблизительно не было в такой степени эпохой Европы, как девятнадцатое. По выражению философа и социолога Карла Ахама, это была «эпоха могущественных и непреодолимых европейских инициатив»[17]. Никогда прежде западная оконечность Евразии не господствовала над столь большой частью мира, эксплуатируя ее так интенсивно. Никогда ранее изменения, происходившие в Европе, не имели такого мощного воздействия на остальной мир. Никогда европейская культура не впитывалась с таким энтузиазмом, в том числе и в тех странах, которые вовсе не были европейскими колониями. Таким образом, XIX век был столетием Европы еще и потому, что другие территории равнялись на Европу. В мире XIX века Европа имела не только власть, часто осуществлявшуюся с применением насилия, но и влияние, которое она себе обеспечивала через многочисленные каналы капиталистической экспансии, и статус образца для подражания, которому готовы были следовать даже многие жертвы европейской политики. Такого тройного первенства не существовало на предыдущей стадии европейской экспансии, в период раннего Нового времени. Ни Португалии, ни Испании, ни Нидерландам, ни Англии (до 1760‑х годов) не удавалось распространить свою власть вплоть до отдаленных уголков Земли и оказать на другие культуры такое влияние, как это удалось Великобритании и Франции в XIX веке. История XIX века создавалась в Европе и Европой в значительно большей степени, чем в XVIII или XX веках, не говоря уже о более ранних эпохах. Никогда более Европа не демонстрировала подобного избытка инициативы и способности к инновациям, высокомерия и готовности к насилию.

Тем не менее в центре этой книги не стоит вопрос «Почему Европа?», который начиная с эпохи Просвещения регулярно поднимался учеными от Макса Вебера до Дэвида С. Ландеса, Михаэля Миттерауэра и Кеннета Померанца. Еще двадцать-тридцать лет назад всемирная история Европы Нового времени могла бы быть написана, следуя модели «особого европейского пути». Сегодня, освещая этот вопрос, исследователи пытаются сойти с колеи европейского (или «западного») самодовольства, снимая остроту проблемы «особого пути» с помощью приемов генерализации и релятивизации. «Существует много особых путей разных культурных пространств. Европейский – только один из них», – отмечал Михаэль Миттерауэр[18]. На фоне этой дискуссии XIX век заслуживает особого внимания уже по причине того, что сильная когорта историков, работающих в области сравнительных исследований, не считает социально-экономические различия между Европой и остальным миром раннего Нового времени настолько драматичными, как это было принято утверждать раньше. В результате проблема возникновения разрыва между бедными и богатыми регионами, то есть «мировых ножниц» или «великого расхождения» (great divergence), переместилась в область истории XIX века[19]. К изучению этой проблемы нам придется обратиться, однако она не образует лейтмотива всей книги. Если работать с историческим материалом, используя оптику, настроенную на рассмотрение исключительности, это изначально обрекает исследователя на поиск различий, а не сходств, существовавших между Европой и другими цивилизациями. С этим принципиально связана и опасность двух априорных положений: во-первых, презумпции контраста, отдающей преимущество различиям во всех их формах проявления, и, во-вторых, ее крайней противоположности, презумпции ойкумены, не опускающей своего взора ниже уровня условий общей «человеческой ситуации» (conditio humana). Мы считаем, что более целесообразно вовсе уйти от неплодотворной дихотомии «Запад – Остальной мир» и попытаться заново измерить дистанцию между «Европой» (рассматривая это понятие в историческом контексте) и другими частями мира, существующую в каждом отдельно взятом случае. Для проведения подобной операции необходимо работать с отдельными областями исторической реальности.

***

Данная книга состоит из трех разделов. Три главы первого раздела – «Подходы» – описывают предпосылки и задают общие параметры для всего последующего повествования. Их темы: саморефлексия, время и пространство. С целью предупредить впечатление, что глобальная история требует отказа от временных различий и следования «пространственному повороту» (spatial turn), время и пространство рассматриваются на равных правах в отдельных главах.

Во втором разделе книги, охватывающем восемь глав, открываются «Панорамы» отдельных областей исторической реальности, каждой из которых посвящена своя глава. Выражение «панорама» сигнализирует, что в предложенном здесь всемирном обзоре ставится цель избежать слишком крупных пробелов, хотя в нем и не делается педантичная попытка представить действительно все регионы мира.

В третьем разделе на место панорамного описания заступают «Темы» – семь глав с обсуждением избранных аспектов. Изложение в этих главах больше тяготеет к эссеистическому стилю, здесь преднамеренно многое опущено и выбраны лишь единичные примеры, особенно наглядно подтверждающие аргументы более общего плана. Если бы эти «темы» были развернуты во всей «панорамной» широте, то потребовался бы такой объем книги, на который не хватило бы ни сил у автора, ни терпения у читателей. Иными словами: если говорить о синтезе и анализе – двух методах исследования и описания, между которыми не существует непримиримых противоречий, – то в третьем разделе книги центр тяжести смещается от первого ко второму.

Количество и объем примечаний в книге пришлось ограничить. В список литературы вошли только публикации, упомянутые в ссылках. Поэтому он не призван служить библиографией, содержащей стандартный набор литературы по рассматриваемым темам, и даже не отражает действительного объема всего использованного при подготовке книги материала. Например, из огромного числа замечательных журнальных публикаций здесь упомянуты лишь очень немногие. При всем этом автор с горечью осознает и ограниченность своих языковых возможностей[20].

Главы книги образуют связное целое, однако их можно читать и по отдельности. Ради того, чтобы сделать каждую главу более полной и завершенной, допущены некоторые небольшие пересечения и повторы. Независимо от того, с какой части или главы было начато чтение, читатель всегда сможет найти запасный выход.

Подходы

I. Память и самонаблюдение: медийное увековечение XIX века

Что знаменует собой XIX столетие для современности? Как представляют его себе те, кто, не будучи историками, не исследуют его профессионально? Подход к эпохе с самого начала задается репрезентациями, в которых она предстает перед потомками. При этом не следует ограничиваться размышлениями лишь о нашем «образе» XIX века, о том, каким мы хотели бы его видеть, как его конструировать. Подобные конструкции не вполне произвольны и не являются непосредственным результатом современных пристрастий и интересов. Сегодняшнее восприятие XIX столетия все еще несет на себе сильный отпечаток характерного именно для той эпохи самонаблюдения. Ее рефлексивность, и прежде всего тот новый мир средств массовой коммуникации, который она создала, продолжает определять и наш взгляд на нее, причем в несравненно большей степени, чем это можно было бы сказать о какой-либо из более ранних эпох.

Лишь недавно XIX век, отделившись от современности полным календарным столетием, оказался за горизонтом персональных воспоминаний, не позднее июня 2006 года, когда в одном из австралийских зоопарков простилась с жизнью черепаха Харриет, еще в 1835 году познакомившаяся на Галапагосских островах с молодым Чарльзом Дарвином[21]. В живых не осталось никого, кто помнит китайское восстание «боксеров» (Ихэтуаньское восстание) лета 1900 года, Англо-бурскую войну 1899–1902 годов в Южной Африке или торжественные погребения Джузеппе Верди и королевы Виктории, скончавшихся в конце января 1901 года. Даже о торжественной похоронной процессии японского императора Мэйдзи в сентябре 1912 года и о настроениях августа 1914-го, когда началась Первая мировая война, не услышать больше воспоминаний живых очевидцев. В ноябре 2007 года покинул этот мир предпоследний британский пассажир, спасшийся при крушении «Титаника» 14 апреля 1912 года (в тот момент еще младенец[22]), а в мае 2008‑го умер последний немецкий ветеран Первой мировой войны[23]. Воспоминания о XIX веке больше не относятся к разряду живой личной памяти, перейдя в разряд медийно транслируемой информации и следов, требующих прочтения. Следы обнаруживаются в научных и популярных книгах по истории, в собраниях исторических музеев, на страницах романов, живописных холстах и старых фотографиях, в звуках музыки, во внешнем облике городов и ландшафтов. XIX столетие больше не предмет активного воспоминания, но лишь объект репрезентаций, и это объединяет его с предыдущими эпохами. Однако в истории репрезентации культурной жизни оно все-таки занимает совершенно особое место, делающее его несравнимым даже с ближайшим к нему XVIII веком. Формы и институты такой репрезентации в большинстве своем – изобретения самого XIX столетия: это музей, государственный архив, национальная библиотека, фотография, научная социальная статистика, кинематограф. XIX век был одновременно эпохой организованной памяти и интенсивного самонаблюдения.

Впрочем, то обстоятельство, что XIX столетие вообще имеет какое-то значение для современного сознания, нельзя принимать как нечто само собой разумеющееся. Это относится не только к эстетическому канону, но и к основам политической традиции. Примером противоположной ситуации может служить Китай. XIX век был для Китая ужасным временем – как в политическом, так и в экономическом смысле, – и именно такой осталась его оценка в массовом восприятии китайцев. Об этом неприятном периоде слабости и унижений вспоминают неохотно, и официальная историческая пропаганда совершенно не стремится как-то поднять его престиж. Даже обвинения в адрес западного «империализма» звучат сегодня слабее, поскольку современный, вновь находящийся на подъеме Китай больше не узнаёт себя в прежней роли жертвы. В культурном отношении XIX век тоже рассматривается как период упадка и бесплодности. Ни одно произведение искусства, ни один философский текст из появившихся в то время, согласно сегодняшнему мнению, несопоставимы с классическими произведениями более отдаленного прошлого. Для современных китайцев XIX век находится гораздо дальше, чем иные, более давние периоды расцвета династий – например, великие императоры XVIII столетия, о которых повествуют сегодня научно-популярные книги и телевизионные сериалы.

Трудно найти страну, которая бы отличалась от Китая так, как Япония. В Японии за XIX столетием закрепился несравнимо более высокий престиж. Реставрация Мэйдзи (называемая также Обновлением Мэйдзи) 1868‑го и последующих годов стала считаться актом учреждения не только японского национального государства, но и всей своеобычной японской модерности, и до сих пор она играет в японском самосознании роль сравнимую с той, какую играет революция 1789 года для Франции[24]. Эстетическое значение XIX века здесь тоже иное, нежели в Китае. Если о появлении современных тенденций в китайской литературе можно говорить лишь применительно к 1920‑м годам, то новейшая японская литература начинается с «поколения 1868 года», которое принесло свои плоды в 1880‑х.

Подобным же образом, как и в Японии, под магическим обаянием XIX века оказывается историческая память в США. Здесь Гражданская война 1861–1865 годов в качестве события, заложившего основы национального государства, приравнивается к созданию союза штатов в конце XVIII века. Потомки победивших белых северян, побежденных белых южан и рабов, освобожденных в результате войны, с тех пор придавали этому событию совершенно разное значение и, соответственно, представляли себе «выгодное» именно им прошлое. Единство восприятия проявляется лишь в том, что Гражданская война – это общая для всех американцев «прочувствованная история», как писал поэт Роберт Пенн Уоррен[25]. Гражданская война долгое время сохраняла свое воздействие в форме общественной травмы, и на юге США ее последствия до сих пор не везде преодолены. Как и всегда, когда дело касается исторической памяти, речь идет не об одном только естественном формировании идентичности, но и о превращении ее в инструмент осуществления вполне определенных интересов. Пропагандисты Юга всеми силами старались скрыть, что центральным вопросом Гражданской войны был вопрос о рабстве и об эмансипации, выдвигая на первый план защиту «государственных прав». Их противники сплотились на почве мифологизации персоны Авраама Линкольна – убитого в 1865 году президента эпохи Гражданской войны. Ни один немецкий государственный деятель, даже Бисмарк, пользовавшийся скорее уважением, чем любовью, ни один британский или французский политик, включая самого Наполеона I с его спорной репутацией, не был удостоен потомками такого почитания. Еще в 1938 году президент Франклин Д. Рузвельт публично вопросил: «What would Lincoln do?» («Что бы сделал Линкольн?»): этот национальный герой помогал в затруднительных ситуациях и тем, кто жил много лет спустя после него[26].

1. Увидеть и услышать XIX век

XIX столетие как художественная форма: опера

Прошедшая эпоха продолжает жить в сценической реконструкции, в архивах и мифах. Сегодня XIX век жив там, где его культура заново инсценируется и находит спрос. Его характерная для Европы художественная форма – опера – представляет собой хороший пример такой сценической реконструкции. Европейская опера возникла около 1600 года в Италии, спустя всего несколько десятилетий после первого расцвета в южном Китае городского музыкального театра, дальнейшее развитие которого, совершенно самостоятельное, не затронутое влиянием европейской культуры, достигло в период после 1790 года своей вершины в Пекинской опере[27]. Несмотря на многие выдающиеся достижения, за пределами Италии опера еще долго не могла добиться неоспоримого культурного статуса. Только благодаря Кристофу Виллибальду Глюку и Вольфгангу Амадею Моцарту она стала благороднейшим из всех театральных жанров. В 1830‑х годах опера, по общему мнению, уже стояла на самом верху иерархии искусств[28]. Нечто подобное имело место и в случае Пекинской оперы, которая, развиваясь одновременно и параллельно, примерно в середине столетия вступила в новую фазу, достигнув художественной и организационной цельности. С тех пор европейская опера утвердилась в своем триумфе, в то время как ее дальняя сестра, Пекинская опера, пережив радикальную ломку традиций и проникновение окрашенной западным влиянием медийной культуры, сохраняет себя исключительно в нише фольклора.

Сооруженные в XIX веке на пространстве между Лиссабоном и Москвой оперные театры действуют и сегодня, представляя репертуар, вышедший в основном из того же столетия. Глобализация оперы произошла довольно рано. В середине XIX века опера распространялась главным образом из одного мирового центра, которым был Париж. Парижская история музыки около 1830 года – это всемирная история музыки[29]. Парижская опера была не просто первой сценой Франции. Париж выплачивал композиторам самые высокие гонорары и таким образом избавлялся от конкуренции со стороны любых других претендентов на звание главного музыкального «города-магнита»[30]. Известность, обретенная в Париже, означала мировую известность; провал на парижской сцене, подобный провалу, случившемуся в 1861 году с «Тангейзером» Рихарда Вагнера (хотя тот и был уже состоявшимся мастером), тяжело ранил.

Уже в 1830‑е годы засвидетельствована постановка европейских опер в Османской империи. Джузеппе Доницетти, брат знаменитого композитора Гаэтано Доницетти, получил в 1828 году от султана звание придворного капельмейстера в Стамбуле и создал там оркестр европейского типа. В независимой Бразильской империи, особенно после 1840 года, при Педру II, монархия восприняла оперу в качестве официальной художественной формы. Здесь многократно ставилась «Норма» Винченцо Беллини, на сцене появлялись важнейшие из опер Россини и Верди. После того как Бразилия была провозглашена республикой, предприниматели, нажившие гигантские состояния на добыче каучука, заказали сооружение в 1891–1896 годах роскошного оперного театра в городе Манаус, располагавшемся в то время посреди амазонских джунглей. В этой постройке соединились продукты разных стран мира: ценные породы древесины, добываемые по соседству, каррарский мрамор, светильники из Мурано, сталь из Глазго и чугун из Парижа[31]. Опера распространилась далеко за пределы Европы еще и благодаря колониальному господству. Доказательством превосходства французской цивилизации должны были выступать пышно оформленные театральные здания в колониях. В особенно тяжеловесных формах оказался выполнен оперный театр, торжественно открытый в 1911 году в Ханое, столице французского Индокитая. Как и многие подобные постройки, он воссоздавал стиль парижской Оперы Гарнье, которая после завершения строительства в 1875 году вмещала 2200 зрителей и являлась самой большой сценой в мире. Ханойское сооружение, с его 870 зрительскими местами на примерно 4000 жителей-французов, оставляло позади многие провинциальные музыкальные театры, расположенные в самой метрополии[32].

В Северной Америке опера укоренилась еще раньше. Открытую в 1859 году Французскую оперу в Новом Орлеане (French Opera House) долго оценивали как одну из лучших музыкальных сцен Нового Света. В шестидесятитысячном тогда Сан-Франциско разразился такой оперный ажиотаж, что уже в 1860 году было продано в общей сложности 217 тысяч входных билетов. Открытая в 1883 году в Нью-Йорке Метрополитен-опера с наступлением нового века стала одним из ведущих театров мира и одновременно ареной саморепрезентации американского high society в формах, которые мало чем отличались от принятых в Европе. В плане архитектуры и сценотехники создатели Мет (так сокращают ее название) объединили элементы, заимствованные из Ковент-Гарден в Лондоне, Ла Скала в Милане и, конечно же, Гранд-Опера в Париже[33]. Почти весь репертуар происходил из Европы, поскольку до «Порги и Бесс» Джорджа Гершвина (1935) не приходится говорить о каком-то заметном вкладе американских композиторов в музыкально-театральное искусство. Одержимость оперой вспыхивала в совершенно неожиданных местах. Так, Чили в 1830‑х годах было охвачено страстью к Россини[34]. В Японии, правительство которой начиная с 1870‑х годов поддерживало распространение западной музыки, в 1894‑м был впервые поставлен европейский оперный спектакль – сцена из «Фауста» Шарля Гуно. Если в 1875 году, когда одна итальянская примадонна была проездом в Токио, представление привлекло так мало публики, что в зале можно было расслышать мышиный писк, то с рубежа веков формируется уже стабильный интерес к опере, воплощением которого стала постройка в 1911 году первого большого театрального здания в западном стиле[35].

Порождением того же XIX века стал и феномен звезд сцены, активно выступавших почти по всему миру[36]. Уже в 1850 году «шведский соловей» Дженни Линд пела в Нью-Йорке перед семитысячной аудиторией в самом начале своего турне, предполагавшего 93 выступления. Австралийская певица-сопрано Хелен Портер Митчелл, выбравшая себе сценический псевдоним Нелли Мельба в честь родного города Мельбурн, после своего европейского дебюта в 1887 году стала одной из первых подлинно мировых див музыкальной сцены, получив известность на разных континентах. С 1904 года ее голос распространялся и на граммофонных пластинках, а в своей стране, слывшей задворками цивилизации, она превратилась в символическую опору культурного самосознания. Европейская опера XIX столетия была и остается явлением мирового масштаба. Оперный репертуар того периода сохраняется в театральных программах, где тон задают имена Россини, Беллини, Доницетти, Бизе и в особенности Верди, Вагнера и Пуччини. Однако это касается лишь малой части из общего фонда всего сочиненного композиторами и некогда оцененного современниками. Произведения Гаспаре Спонтини или Джакомо Мейербера – мастеров, встреченных в свое время с ликованием, – ныне исполняются редко, а иные навсегда осели в архивах. Кто в наше время помнит многочисленные оперы на средневековые сюжеты, появившиеся помимо Вагнера и после него? Сходные размышления могут посетить в связи с драматическим театром или же с другим типичным для XIX столетия жанром – романом. По всей видимости, широкая публика из всей прозы немецкого реализма читает только Теодора Фонтане[37]. Творчество Вильгельма Раабе, Адальберта Штифтера и даже Готфрида Келлера осталось предметом внимания германистов, не говоря уже об авторах второго ряда. Применительно к любой другой стране можно подобным же образом провести водораздел между живым и мертвым наследием высокой культуры XIX века. Ее активное присутствие в современности не избежало жесткого отбора, подчиняющегося законам культурной индустрии и формирования вкусовых предпочтений.

Городские виды [38]

Совершенно иначе XIX век присутствует в качестве зримого образа, застывшего в каменной застройке городов. Здесь позапрошлое столетие зачастую становится декорацией и ареной для современной городской жизни. Лондон, Париж, Вена, Будапешт или Мюнхен представляют собой города, чей облик сформировали проектировщики и архитекторы XIX века, используя отчасти язык классицизма, отчасти – неороманики и неоготики, ориентируясь на образцы из прошлых эпох. От Вашингтона до Калькутты при постройке зданий, предназначенных для политической репрезентации, пользовались художественным языком подражания европейской античности. Соответственно, архитектурный историзм XIX столетия представляет в едином своде всю европейскую традицию зодчества, как бы воспроизводя ее в ускоренном ритме. Напротив, в иных мегаполисах Азии вряд ли удастся обнаружить архитектурную субстанцию, которую можно отнести к XIX веку. Например, Токио, на протяжении нескольких веков являвшийся столицей Японии (изначально под названием Эдо), после землетрясений, пожаров, американских бомбардировок и непрерывных перестроек утратил почти все следы архитектуры старше каких-нибудь двадцати лет, включая даже многие из памятников эпохи Мэйдзи. Мегаполисы мира выстраиваются вдоль шкалы, крайними точками которой служат с одной стороны нетронутость замкнутых городских ландшафтов вроде центра Вены в кольце бульваров, с другой – физическое устранение всех построек XIX столетия. Впрочем, разрушительное воздействие времени избирательно: промышленная архитектура XIX века пала быстрее средневекового зодчества. В наше время уже вряд ли удастся ощутить дух промышленной революции, прочувствовать внезапное появление огромной фабрики в какой-нибудь тесной долине или ошеломляющую новизну вознесенных ввысь дымовых труб в мире, где прежде не было ничего выше церковных колоколен.

2. Хранилища памяти, сокровищницы знаний, носители информации

Архивы, библиотеки, музеи и коллекционные собрания в общем можно определить как «вместилища памяти», по аналогии с известным понятием «места памяти»[39]. Наряду с местами памяти как ядрами кристаллизации коллективных образных представлений такие вместилища памяти заслуживают особого внимания. Их нельзя подвергать абстрактной и неисторичной классификации. Очевидные сегодня границы между отдельными их категориями установились лишь постепенно. Так, на протяжении долгого времени нельзя было провести четкого разграничения между библиотеками и архивами, особенно в тех случаях, когда первые располагали большими фондами рукописей. «Музеем» в Европе XVIII века именовали всякое пространство, предназначенное для занятий антикварного толка и соответствующего обмена мыслями в кругу частных лиц, равно как и журналы, желавшие представить публике источники исторического и эстетического характера[40]. Принципы открытости и общедоступности приобрели свое значение для этой сферы деятельности только в XIX веке. Вместилища памяти хранят прошлое в агрегатном состоянии возможности, в качестве виртуальной современности. Если культурное прошлое только сберегается, оставаясь непрочитанным и нерассмотренным, оно мертво. Оживает оно лишь в момент его постижения, и готовность к такому постижению называют образованностью.

Архивы

Ни для одного из предшествующих столетий архив не играл столь важной роли, как для девятнадцатого. В Европе именно в этот период государственная власть повсеместно устанавливает свой контроль над исторической памятью. Государственные архивы основывались как централизованные хранилища уцелевших свидетельств о прежних административных решениях. Вместе с ними возникли профессия и социальный тип архивариуса, равно как и историка, черпающего информацию для своей работы из архивированных документов. В его распоряжении оказались также более ранние собрания, принадлежавшие князьям и республикам: в Венеции, Вене, испанском Симанкасе. В странах, принявших конституции, государство видело своей задачей и организацию общественных архивов. Французская республика в сентябре 1790 года провозгласила пока еще скудный архив Национального собрания Национальным архивом. Во время революции его фонды быстро пополнялись за счет конфискаций, прежде всего в церковных владениях. Наполеон проводил архивную политику «большого стиля». Он собирался превратить французские национальные архивы в объединенный центральный архив Европы – «la mémoire de l’Europe» – и повелел перевезти в Париж огромное количество документов из Италии и Германии. Великобритания в 1838 году создала правовую основу для работы национальной архивной службы Public Record Office. В 1883 году был открыт доступ в окруженные легендами архивы Ватикана. «Новая историческая наука», которая начиная с 1820‑х годов создавалась руками Леопольда Ранке и его учеников, избрала для себя в качестве императива близость к тексту источника. Реконструкцию истории полагали возможной именно на основе письменных источников, в особенности неопубликованных. В результате история стала более научной, иными словами, поддающейся проверке, и в основе своей более критичной по отношению к мифам. Одновременно она попала в неминуемую зависимость от архивной политики правительств, подчинивших себе доступ к источникам, без которых историки не могли обойтись. Систематическая организация хранения исторической информации способствовала также возникновению нового облика ученого. Ученость перестала отождествляться с достижениями персональной памяти; эрудит, аккумулирующий знания, из образца для подражания превратился в курьезного персонажа, вызывающего жалость, и ученые-гуманитарии смогли наконец провозгласить своим императивом исследование причинно-следственных связей[41].

Хотя архивы и не были европейским изобретением, все же в XIX веке нигде в мире больше не обнаруживалось консервации документального материала. В Китае государство изначально оставляло за собой право контролировать сохранение письменной традиции; среди частных лиц стремления к коллекционированию документов не наблюдалось. По этой причине возникли и дошли до нашего времени лишь немногочисленные архивы негосударственных корпораций – храмов, монастырей, гильдий или кланов. Обычным явлением было уничтожение вновь воцарившейся династией документов своей предшественницы, как только завершалась подготовка ее собственной династийной истории. В 1921 году государственный Исторический музей в Пекине продал 60 тысяч килограммов архивных материалов торговцам макулатурой. Только благодаря вмешательству ученого-антиквара Ло Чжэньюя было спасено это собрание, находящееся ныне в Academia Sinica – Национальной академии наук на Тайване. Вплоть до 1930‑х годов официальные печатные издания и манускрипты династии Цин (1644–1911) утилизировались как макулатура. Несмотря на всю достойную уважения историографическую традицию, еще и в XIX веке в Китае не осознавалось значение архивов. Основанный в 1925 году отдел документов Музея императорского дворца был первым учреждением, которое распространило на наследие имперской эпохи современный архивный этос, предусматривающий ценность сохранения документов по определенным правилам[42]. В Османской империи, как и в Китае, развитая письменная культура администрации рано способствовала сплочению огромного по территории государства. Документы здесь вырабатывались и сохранялись в таком объеме, что исследования, в отличие от Китая, теперь просто непредставимы без архивной работы. Наряду с актами двора и центрального правительства до нас дошли, например, местные налоговые кадастры и судебные акты (регистры кади) из многих областей империи[43]. В Европе, Османской империи и некоторых других районах мира письменные документы собирались и до XIX века, но только в это столетие начинается их систематическое архивирование, сохранение и научное использование.

Библиотеки

К вместилищам памяти как организованным собраниям культурного наследия относятся и библиотеки. В Европе эпоха их учреждения приходится уже на XVII и XVIII века. Между 1690 и 1716 годами Лейбниц в качестве библиотекаря упорядочил грандиозное герцогское собрание в Вольфенбюттеле, обустроив его в целях научного использования. Прошло немного времени, и университетская библиотека соседнего Гёттингена продвинулась по этому пути еще дальше. Какое-то время она пользовалась репутацией библиотеки с наилучшей в мире организацией. Собрание Британского музея, основанного в 1753 году, изначально задумывалось как национальная библиотека. В 1757 году в его состав вошла Королевская библиотека, и тогда же была введена обязательная передача сюда одного экземпляра каждой книги, напечатанной на территории Соединенного Королевства. Основы научно организованного библиотечного дела были заложены Антонио (впоследствии сэром Энтони) Паницци, итальянским эмигрантом, который трудился в Британском музее с 1831 года и был его главным библиотекарем в 1856–1866 годах. Результатами его усилий стали полный библиотечный каталог, составленный по систематическому принципу, и приспособленный для нужд научной работы пользователей читальный зал – круглой формы с купольным перекрытием, – который относили к великолепнейшим интерьерам мира[44].

В XIX веке на всех континентах возникали национальные библиотеки по британскому образцу. В США, Канаде и Австралии они создавались на основе парламентских библиотек[45]. Иногда они были связаны с академиями наук. Они сберегали (обеспечивая, впрочем, свободу доступа для респектабельной публики и для всех серьезно занимающихся наукой) память своей нации, зафиксированную печатным словом, и одновременно продолжали накапливать знания любого рода. Отличительной чертой самых престижных библиотек стала универсальность фондов, вбирающих в себя знания всех времен и народов. Важными предпосылками для их формирования стали широкая книжная торговля, деловые контакты по всему миру и доступность частных библиотек на букинистическом рынке. Были основаны восточные отделы библиотек, началось коллекционирование книг на редчайших языках, порой усилиями специальных эмиссаров отделов комплектации. Библиотеки олицетворяли собой претензию на культурное равенство или первенство. Молодая американская республика заявила такую претензию в 1800 году, основав Библиотеку Конгресса. Тот факт, что Library of Congress начиная с 1930‑х годов обладала самым большим в мире книжным фондом, означал завершение культурной эмансипации Америки. Труднее пришлось нациям, объединившимся позднее. Прусская государственная библиотека приобрела статус национальной не ранее 1919 года, а в Италии никогда не было единой и всеобъемлющей центральной библиотеки. Библиотеки в городах обслуживали стремящуюся к образованию общественность и были предметом гордости городской буржуазии. Впрочем, с середины XIX века должно было пройти еще какое-то время, чтобы возможность расходовать на благо библиотек деньги, полученные от налогообложения, стала не просто допустимой с точки зрения права, но и политически самоочевидной. В США частное меценатство обычно занимало более важное место, чем где бы то ни было. Нью-Йоркская публичная библиотека, созданная в 1895 году на средства благотворительного фонда, стала самой знаменитой из многих городских библиотек, проявлявших честолюбивые амбиции. В XIX столетии западные библиотеки превратились в храмы знаний. Британский музей Паницци, стержнем которого была национальная библиотека, со всей наглядностью подкреплял это представление еще и архитектурно – своим монументальным фасадом в стиле классицизма. Новое здание Библиотеки Конгресса в 1890 году переняло этот символический язык и усилило его посредством настенных росписей, мозаик и статуй. Огромные вместилища знаний являлись одновременно и национальными, и космополитичными. Изгнанники подготавливали здесь свои тайные заговоры, в том числе и китайский революционер Сунь Ятсен, который в 1896–1897 годах продумывал план свержения династии Цин в библиотеке Британского музея – там же, где Карл Маркс ранее научно обосновывал свою борьбу против капиталистической системы.

Несмотря на ранние истоки, лежащие в собраниях Александрии и Пергама, библиотека не является монопольным изобретением западной цивилизации. В Китае первая императорская библиотека была устроена во дворце У-ди из династии Хань (правил в 141–87 годах до н. э.). Для этого собрания ученые мужи разработали систему классификации, использовавшуюся еще долгое время. Тем не менее китайские библиотеки существовали в весьма трудных условиях. За весь период между II веком до н. э. и XIX столетием императорские собрания книг и рукописей уничтожались по меньшей мере четырнадцать раз. Каждый раз и здания, и фонды создавались заново. Частные академии (шуйюань), кружки ученых и отдельные библиофилы тоже начали заводить у себя большие библиотеки, в особенности после распространения книгопечатания с деревянных форм в XI веке. От эпохи Цин (1644–1911) дошли детальные сведения более чем о пятистах собирателях и их коллекциях. Объем печатавшейся и находившейся в частном обращении литературы был столь велик, что занятие библиографией стало престижным поприщем для ученого[46]. Таким образом, для Китая библиотека и библиотечный каталог не были продуктами западного культурного импорта. Зато с Запада пришла идея публичной библиотеки, реализовавшись впервые в 1905 году в городе Чанша, столице китайской провинции Хунань. Крупнейшая ныне в стране Пекинская библиотека была основана в 1909 году, для широкого доступа открыта с 1912 года. В 1928‑м она получила статус национальной библиотеки. Развитие современных библиотек в Китае не было в чистом виде продолжением собственной традиции. Двоякое понимание библиотеки – как образовательного пространства и инструмента науки – пришло с Запада и было активно воспринято в Китае лишь в начале XX века при весьма сложных внешних обстоятельствах.

В традиционной Японии государство гораздо реже выступало в роли собирателя письменного наследия. Здесь не существовало обширных и обязательных упорядочивающих систем, характерных для Китая. Местные фонды долгое время были ориентированы на Китай. Созданная еще в начале XVIII века и имевшая закрытый характер библиотека сёгуна, военного гегемона из дома Токугава, являлась по преимуществу антикварным собранием китайской книжности и не ставила перед собой задачу охватить выросшую к тому времени японскую книжную продукцию. Как и в Китае, вскоре после «открытия» страны (в 1853 году) на арену выступили западные коллекционеры книг. Огромные собрания, имеющиеся в распоряжении синологов и японистов Европы и США, обязаны своим существованием совпадению этого западного интереса, временного азиатского пренебрежения собственными образовательными традициями и низких цен на книги. Концепция общедоступной библиотеки приобрела известность в Японии уже после 1866 года благодаря публицисту и педагогу Фукудзаве Юкити, который в 1862 году в составе дипломатической миссии объехал западные страны. Впрочем, даже ставшая на путь модернизации Япония только в самом конце столетия сумела реализовать модели публичной читальни и научно-исследовательской библиотеки[47].

Арабский мир географически располагался ближе к Европе, чем Китай, но отстоял от нее дальше с точки зрения истории книжности. В Китае тексты издревле воспроизводились печатным способом. Соответственно, профессия писцов и переписчиков имела там меньшее значение, чем в арабском мире, который только в начале XIX века пережил собственную революцию книгопечатания. До начала XVIII века арабские и турецкие книги печатались преимущественно в христианской Европе. В этой революции книгопечатания наряду с мусульманами приняли участие также арабские христиане и миссионеры. В Османской империи были частные и частично открытые для публики библиотеки, которые в единичных случаях содержали и европейские издания. Однако до того, как в Турецкой республике было введено латинское письмо, в прежней Османской империи и выделившейся затем из ее состава Турции на протяжении почти двух столетий было напечатано всего 20 тысяч книг и брошюр, и многие из них – очень малым тиражом. Сравнительно скудный объем османской и арабской книжной продукции привел к тому, что библиотечное дело возникло здесь позднее и развивалось медленнее, чем в Восточной Азии[48].

Музеи

Музей в той его форме, которая и сейчас считается для него определяющей, также восходит к XIX столетию. Несмотря на ряд нововведений музейной педагогики, и сегодня то и дело возвращаются к установкам и программам XIX века. Ведь именно в этот период сформировалась музейная типология, различающая художественные собрания, этнографические коллекции и музеи техники. А собрания монархов, куда иногда допускались и подданные, в эпоху революций стали публичными музеями.

В художественном музее слилось воедино многое: идея автономного искусства в том виде, как она впервые была сформулирована Иоганном Иоахимом Винкельманом; мысль о непреходящей «ценности» художественного произведения, которая, в отличие от ремесленного изделия, не сводится к цене материала и работы; «идеал эстетического сообщества», объединяющего в себе художников, профессиональных экспертов, знатоков-любителей, а в лучшем случае и сошедшего на время со своего трона царственного мецената (вроде короля Людвига I Баварского)[49]. Музей расцветал в условиях, когда общественность претерпевала все большую дифференциацию. Совсем скоро позволен будет и вопрос, кому принадлежит искусство – государству или государю. Вопрос для начала XIX века весьма деликатный, особенно если учесть его радикальное решение, предложенное Французской революцией, – прецедент изъятия у частных владельцев произведений искусства с последующей передачей их государству, что позволило сделать Лувр первым публичным музеем Европы. В США дело обернулось иначе вследствие личной щедрости богачей и сверхбогачей эпохи, прозванной Марком Твеном позолоченным веком (gilded age), которые с 1870‑х годов форсировали создание музеев. Постройка многих музейных зданий финансировалась смешанным образом, одновременно из частных и общественных средств, коллекции же в большинстве своем приобретались на торгах частными коллекционерами. Сама Америка обладала лишь незначительными старыми фондами. Формирование ее собраний шло в тесном симбиозе с развитием художественного рынка по обе стороны Атлантики. Этот рынок способствовал созданию новых коллекций и в Европе.

Монументальность музейной архитектуры, все ярче проявлявшаяся на протяжении столетия (Старая Пинакотека в Мюнхене, Музей истории искусств в Вене, Музей Виктории и Альберта в Лондоне), на общем городском фоне привлекала к себе все большее внимание. С тех пор как в городах практически перестали строиться дворцы, с музейными строениями могли конкурировать только оперные театры, ратуши, здания вокзалов и парламентов, вроде воздвигнутого между 1836 и 1852 годами в неоготическом стиле Вестминстерского дворца на набережной Темзы или зданий парламентов Будапешта и Оттавы. Одновременно искусством завладевает и национализм. Многие захваченные Наполеоном предметы искусства, вывезенные им как трофеи в Париж, были после 1815 года с триумфом возвращены в прежние земли. При этом Лувр лишился примерно четырех пятых своих фондов, а возвращенные объекты требовали новых репрезентативных мест для их экспонирования. Живопись открывала для себя исторические сюжеты с национальной тенденцией. Воплощенные прежде всего в масштабных полотнах серединных десятилетий XIX века, когда историческая живопись достигла кульминации своего влияния в Европе, произведения этого жанра и по сей день украшают национальные галереи многих стран.

Наконец, в музее вместе с его внутренним оформлением впервые материализовалась образовательная программа, предложенная профессионалами, специалистами по истории искусства. Просвещенные знатоки и любители в Европе, Китае, в исламском мире и других регионах и в прежние века составляли для себя и своих небольших кружков такого рода программы; достаточно вспомнить Гёте с его художественной и естественно-научной коллекцией. Благодаря росту престижа экспертов в Европе музей стал местом, предназначенным для истории искусства, которую можно было изучать, переходя из зала в зал под руководством гида. С появлением государственных музеев современного искусства, таких как парижский Музей в Люксембургском саду, у художников возник дополнительный стимул к тому, чтобы добиться общественного патронажа и одновременно связанной с ним известности. Музей не только консервировал и «музеефицировал» прошлое в русле отделения искусства от жизни, он еще и экспонировал нечто новое.

Исторические музеи по своей основной концепции отличались от антикварных собраний. В первом музее такого рода – Музее французских памятников, основанном Александром Ленуаром уже во время революции, в 1791 году, – были выставлены в хронологическом порядке статуи, надгробия и портреты деятелей, которых Ленуар счел значимыми для национальной истории[50]. После Наполеоновских войн новые музеи, имевшие историческую направленность, неоднократно возникали в качестве «национальных музеев». Уже в 1802 году так был назван музей в Венгрии, где ввиду отсутствия коллекции правящего дома обратились к пожертвованиям местной аристократии. Спустя непродолжительное время то же название использовали в скандинавских странах. В Великобритании укреплению национального и имперского сознания служила Национальная портретная галерея, созданная парламентом в 1856 году. Исторический музей основывался на новом понимании «исторических объектов». Только древности было недостаточно. С одной стороны, такой объект должен был обладать неким внятным значением, которое сразу было бы очевидно при взгляде на него, с другой стороны – должно было быть очевидно, что его требовалось спасти от уничтожения и сохранить. В Германии, где после 1815 года повсеместно основывали общества любителей истории и древностей, призванные воскрешать память об «отечественном» прошлом, для создания национального музея потребовалось время. Соответствующее решение было принято только в 1852 году, и после этого в Нюрнберге был построен Германский (а не «Немецкий») национальный музей, преисполненный духа патриотических грез с сильным креном в средневековую историю[51]. Об учреждении столичного центрального музея никогда и не помышляли, даже после образования в 1871 году Германской империи.

В странах Азии и Африки исторические музеи возникли большей частью уже после провозглашения ими политической независимости. К этому моменту большая часть местных художественных шедевров, рукописей и археологических объектов оказалась в музеях метрополий[52]. Из Египта такой отток художественных ценностей начался уже с французского вторжения 1798 года. Мухаммед Али, правитель Египта с 1805 по 1848 год, хотя и издал запрет на вывоз ценных предметов старины, сам продолжал их щедро раздаривать. Египетский музей в Каире вырос, по существу, из частной инициативы французского археолога Огюста Мариета, который в 1858 году был назначен хранителем египетских древностей. Мусульманские властители того времени испытывали смешанные чувства к такому учреждению, как построенный в неофараоновском стиле музей Мариета. Мир языческих мумий был им чужд, но, с другой стороны, они видели, что растущее увлечение европейцев доисламской древностью идет на пользу международной репутации Египта[53]. Для музеев в Стамбуле (Константинополе[54]) большое значение имел тот факт, что Османская империя в 1874 году добилась права участвовать в распределении находок, обнаруженных во время археологических раскопок, которые проводились под иностранной эгидой. В Китае огромный комплекс бывшего императорского дворца, так называемый Запретный город, состоявший из тысяч отдельных храмов, залов и павильонов и пришедший со временем в упадок, был в 1925 году целиком объявлен музеем и большей частью открыт для публичного доступа. Однако Исторический музей, подчиненный националистической программе, государство создало лишь в 1958 году.

Этнологические музеи не имели прямого отношения к патриотическим или националистическим устремлениям[55]. Они начали свое развитие лишь где-то с середины XIX века, иногда как продолжение княжеских кунсткамер и частных коллекций отдельных ученых. В 1886 году в Берлине был основан Королевский музей народоведения, приобретший скоро славу этнологического музея с самыми богатыми в мире фондами. Немецкая этнологическая наука не являлась продуктом колониализма, она вышла еще из доколониальной либерально-гуманистической традиции, рано проявившейся в немецкой культурологии[56]. Немецкие путешественники и этнологи собирали свои коллекции на всех континентах. Перед этнологическими музеями с самого начала была поставлена высокая планка. Задача музея определенно не сводилась к простому удовлетворению примитивного любопытства «толпы». Он был призван превращать свои объекты в материал для науки, служить исследовательским целям и подготовке специалистов[57]. Этнологические музеи выставляли при этом трофеи, оказавшиеся в Европе в результате грабежа или почти не отличавшейся от грабежа скупки, то есть их коллекции складывались не вследствие традиции и не как часть национального наследия[58]. Цель состояла в том, чтобы представить многообразие форм человеческой жизни, но жизни лишь тех народов, которые в то время назывались «примитивными». Каждый отдельный музей был частью зарождавшегося транснационального мира коллекционирования и экспонирования. Так же как и в случае с картинными галереями, знатоки вскоре смогли получить представление о состоянии музейных фондов во всем мире. Музеи соревновались друг с другом и одновременно являлись элементами глобального движения репрезентации материальной культуры. Побуждающее воздействие таких собраний приобретало и подрывной характер, когда в них искали вдохновение художники-авангардисты. Им не было необходимости отправляться в путешествие по южным морям (подобное предпринятому в 1891 году Полем Гогеном), чтобы подвергнуть себя обновляющему воздействию «примитивной» культуры[59].

Не только предметы, но и люди вывозились в Европу и Северную Америку и выставлялись на публичное обозрение, чтобы в «научных» и одновременно коммерческих целях демонстрировать инаковость и «дикость» незападных культур. Ближе к концу XIX века такое экспонирование людей стало частью повседневной культуры развлечений в крупных городах Запада, а передвижные выставки добирались и до небольших городов вроде Констанца. Такова была одна из характерных особенностей этой динамичной эпохи культурного перелома[60]. До 1850 года представления подобного рода можно было увидеть крайне редко, и уже после Первой мировой войны на такие выставки было по соображениям гуманности наложено табу. Коммерческое выставление напоказ небелых или физически ущербных людей было в течение XX века объявлено неприемлемым и преступным по всему миру. Принцип же этнографического музея, напротив, пережил во всемирном масштабе эпоху деколонизации и претерпел переоценку: если раньше его целью была объективирующая панорама «примитивных» жизненных форм, то впоследствии он стал служить сохранению общего культурного наследия в полиэтничном мире. Этот созданный XIX веком музейный тип и сам был деколонизирован.

Всемирные выставки

Нововведением XIX века стали всемирные выставки – самое очевидное свидетельство соединения панорамного взгляда на мир со стремлением энциклопедически его задокументировать[61]. Всемирные выставки могут быть истолкованы как «средства массовой коммуникации», которые отличаются скоротечностью, не позволяющей ничего толком разглядеть, и одновременно долговечностью, ибо то, что для них создано, сохраняется как наследие для потомков[62]. У истоков традиции стояла Великая выставка промышленных работ всех наций (Great Exhibition of the Works of Industry of All Nations) в лондонском Гайд-парке (1851), столь нашумевший Хрустальный дворец которой – сооружение из стекла и железа длиной 600 метров – оставил по себе память до сего дня, хотя остатки его конструкций, перемещенные на окраину города, сгорели еще в 1936 году. Великая выставка была творением начинающейся железнодорожной эры. Именно железная дорога сделала возможной перевозку более 100 000 экспонатов выставки и до миллиона посетителей из провинции на место события: своего рода прототип «экспо-туризма» новейших времен. С одной стороны, Великая выставка формировала свое наследие за счет богатой смыслами символики, которая вокруг нее возникла: для одних она олицетворяла наступающую эпоху социальной гармонии и мира во всем мире, для других – превосходство британской экономики и технологии в процессе соревнования наций, третьими же воспринималась как триумф имперского порядка над хаосом варварства. С другой стороны, выставка преподнесла публике выверенную таксономию предметного мира по классам, разделам и подразделам. Природа, культура и промышленность были объединены здесь в целостную систему, выходящую далеко за рамки классификаций, которые предлагались прежней естественной историей. За этой системой скрывалось глубинное временнóе измерение, ибо ни один случай не был упущен, чтобы наглядно показать: отнюдь не все человечество приблизилось к данной ступени совершенства своей цивилизации[63].

В период до 1914 года состоялись многочисленные всемирные или крупные международные выставки (Expositions universelles и World’s Fairs), каждая из которых, исходя из специфики своих координат во времени и пространстве, осуществляла определенную идеологическую программу: в Париже (1855, 1867, 1878, 1889, 1900), в Антверпене (1885, 1894), в Барселоне (1888), в Брюсселе (1888, 1897, 1910), в Чикаго (1893), в Генте (1913), в Лондоне (1862, а также Колониальная и индийская выставка в 1886‑м), в Льеже (1905), в Милане (1906), в Мельбурне (1880), в Филадельфии (1876), в Сент-Луисе (1904), в Вене (1873).

Наибольшее количество посетителей – более 50 миллионов – привлекла парижская выставка Exposition universelle 1900 года, наиболее заметной же по сей день остается Всемирная выставка, состоявшаяся в Париже в 1889 году: для нее была построена Эйфелева башня. Всемирные выставки были событиями, направляющими послания. Так, Всемирная выставка в Филадельфии 1876 года впервые продемонстрировала всему миру индустриально-технические возможности Соединенных Штатов. Целью всемирных выставок всегда было сделать наглядной современность: в центре внимания оказывались новейшие достижения, созданные только что, накануне. Этому не противоречило щедрое внимание, уделяемое также «чужим» цивилизациям и народам. Они могли быть представлены публике в качестве экзотики или наглядных пережитков более ранних стадий развития человечества, служа доказательством того, что даже самые отдаленные регионы и народности мира поддаются вовлечению в глобальный порядок знания. Всемирные выставки символизировали притязания атлантического «Запада» на универсализм гораздо отчетливее, чем все остальные информационные средства эпохи.

Энциклопедии

Большие энциклопедии, монументальные сокровищницы всего познанного и достойного познания, сродни архивам, музеям и даже всемирным выставкам – они такие же вместилища памяти и святилища знаний, будь то Британская энциклопедия (издается с 1771 года), толковые словари издательств Брокгауза (с 1796-го) и Мейера (с 1840-го) или многие другие подобные им издательские проекты, продолжавшие и преобразовывавшие богатую энциклопедическую традицию раннего Нового времени[64]. Они разрастались с течением времени, обновляясь с каждым переизданием. Националисты достаточно рано поняли ценность энциклопедии как собрания научных сил, памятника культуры и международно значимой манифестации достигнутого уровня самосознания и культурных завоеваний. Именно из таких соображений исходил в 1829 году историк и политик Франтишек Палацкий, предложив для обсуждения свой план чешской энциклопедии. Реализовать этот план удалось только в 1888–1909 годах, с появлением большого 28-томного издания, которое сумела превзойти по объему одна лишь Британская энциклопедия[65].

На рубеже XIX и ХX веков у всех европейских государств и у США имелось как минимум по одной такой многотомной предметной энциклопедии. Все они претендовали на то, чтобы быть универсальным словарем, содержать познания обо всех странах, эпохах и народах Земли и отражать новейшее состояние научной мысли. Они были чем-то большим, чем привычные справочники и пособия, помогавшие поддерживать беседу в образованном буржуазном кругу и получать хорошие отметки в школе. Размещение статей по алфавиту освобождало от систематики, так как позволяло распределять материал в линейном порядке. Утверждается, что имелись такие читатели, которые благодаря многолетним усилиям добирались от «А» до «Я». Наиболее завершенное и, может быть, наиболее привлекательное в современной ретроспекции энциклопедическое достижение столетия представлял собой Большой универсальный словарь XIX века, изданный Пьером-Атанасом Ларуссом в 17 томах в 1866–1876 годах. На протяжении многих лет Ларусс обеспечивал часть нуждающейся парижской интеллигенции небольшим дополнительным заработком, и все же многие тексты для 24 146 страниц убористого печатного шрифта написаны им самим. Он был радикальным республиканцем, сторонником Великой революции и противником Второй империи, которая, впрочем, не ограничивала свободы его действий: ни один цензор не взял на себя груз такого чтения. Ларусс стремился не образовывать буржуазию, а готовить «народ» к демократии; тома печатались на простой бумаге, иллюстрировались скудно и поэтому по цене были вполне доступны. Не существовало темы, которая была бы для Ларусса излишне щепетильной[66]. Насколько подрывными могли казаться энциклопедии, демонстрируют те усилия, которые прилагало Османское государство в годы правления султана Абдул-Хамида II, чтобы помешать их распространению внутри страны. Однако, проявив известную сноровку, эти труды можно было достать и через местных книготорговцев. Некто, кому удалось в 1890‑е годы приобрести в Турции 17 томов «Ларусса», предварительно перевел ради этого 3500 страниц детективных романов – по иронии обстоятельств выполняя заказ двора. Другое заинтересованное лицо попросило присылать французскую энциклопедию по частям в письмах[67].

Как относилась другая обширная энциклопедическая традиция – китайская – к европейским нововведениям? Непрерывно составлявшиеся начиная как минимум с XI века энциклопедии (лейшу) представляли собой сборники – порой весьма объемные – перепечаток и выписок из более ранней литературы по всем областям знаний. Не в последнюю очередь они предназначались для подготовки кандидатов на чиновничьи должности к императорским государственным экзаменам. В отличие от Европы, где энциклопедия, организованная по алфавиту и ключевым словам, стала – со времени «Encyclopédie» Д’Аламбера и Дидро, большого коллективного труда 1751–1780 годов – органом общественной рефлексии и форумом научного прогресса, китайские энциклопедии всего лишь накапливали освященный традицией фонд знаний, не подвергаемый критике и дополняемый только путем наслаивания новых примечаний. В XX веке и в Китае появились универсальные справочные издания западного типа. Жанр лейшу исчез[68]. Наконец и для европейских языков в XIX веке было впервые реализовано нечто, необходимость чего отчасти была осознана впервые лишь в эпоху романтизма и что в Китае существовало уже давно, со времен большого словаря, созданного около 1700 года по поручению императора Канси. Речь идет о полном своде всех проявляющихся в письменной форме выразительных возможностей отдельного языка. Якоб Гримм, который начал осуществлять такой замысел в 1852 году, работая над своим «Немецким словарем», и Джеймс Мюррей с его «Оксфордским английским словарем», делавший то же для англоязычной культуры начиная с 1879 года, надолго остались востребованными и почитаемыми культурными героями своей эпохи.

Как объяснить саму возможность существования таких глобальных хранилищ знаний в эпоху, нередко определяемую как век национализма? Оглядываясь из сегодняшнего дня на XIX век, допустимо мыслить о нем как о глобальном, поскольку он и сам мыслил себя таким же образом. Универсализм библиотек, выставок и энциклопедий означал новую фазу развития общества знаний в Европе. Важнейшие направления мысли той эпохи – позитивизм, историзм и эволюционизм – имели одинаковое понятие о знании, предполагавшее накопление информации, с одной стороны, и критическое отношение к ней, с другой. Такое понимание было связано с представлением об общественной важности знания. Знание должно было способствовать образованию и приносить пользу. Новые средства коммуникации позволяли сводить вместе знание, полученное от предшественников, и новое. Ни в одной из прочих цивилизаций культура учености не развивалась в подобном направлении. Образованные элиты некоторых из этих цивилизаций, например японской или китайской, проявили свою готовность к тому, чтобы принять активное участие в трансфере нового европейского концепта вместе с институтами, которые были с ним связаны. Однако этот трансфер, начавшись в последней трети XIX века, достиг в большинстве стран внеевропейского мира масштаба, достойного упоминания, уже после начала нового столетия. XIX век был эпохой сберегаемой памяти, и это тоже выражено в том, каким образом он присутствует в современности. Созданные им институты собирания и экспонирования продолжают процветать и дальше, уже не будучи связанными с целями и установками эпохи, в которую возникли.

3. Описание, репортаж, «реализм»

Еще одним очевидным наследием XIX века являются крупномасштабные описания и исследования своей эпохи, осуществленные современниками. Самонаблюдение не явилось привилегией или характерной особенностью XIX века. Со времен Геродота, Фукидида и Аристотеля, Конфуция и древнеиндийского государственного советника Каутильи во многих цивилизациях люди вновь и вновь пытались осмыслить собственную эпоху и описать ее в понятиях, не носящих трансцендентного характера. Новшество европейского XIX века состояло в том, что помимо философии государства и общества, стремившейся главным образом предписывать нормы, возникли научные дисциплины, ставившие себе цель описывать явления современности, а под поверхностью явлений обнаруживать закономерности и схемы. Начиная с Макиавелли многочисленные европейские мыслители предпринимали попытки осознать действительный ход общественной жизни и ее политические механизмы. Так, лучшие писатели-путешественники уже в XVII веке достигли глубокого понимания работы механизмов неевропейских обществ. В самой же Европе важный вклад в описание реально существующих социальных порядков внесли Монтескье, Тюрго и французские физиократы, английские, шотландские и итальянские экономисты XVIII века наряду с германскими и австрийскими специалистами по камералистике и статистике (в то время «статистика» систематизировала и описательные данные, а не только цифры). Они рассматривали государство и общество, исходя из своих наблюдений, а не предположений, исследуя их как они есть, а не какими они должны были бы быть. Такой подход, который Йозеф Алоиз Шумпетер в своем непревзойденном шедевре XX века по истории экономической мысли обозначил как «исследование фактов» (factual investigation), отличив его от «теории», приобрел в XIX веке совершенно иной охват и новую значимость[69]. Европейцы создали в XIX веке несравнимо больше материалов на основе самонаблюдения и самоописания, чем это удавалось когда-либо ранее. В это время возникли такие новые жанры, как социальный репортаж и насыщенная эмпирическим материалом анкета. В зону внимания впервые попали условия жизни низовых слоев населения. Под увеличительным стеклом как консервативно, так и радикально настроенных исследователей оказалась буржуазия, к которой большинство из них и принадлежало. В работах многих знаменитых аналитиков политической и социальной действительности, таких как Томас Роберт Мальтус, Георг Вильгельм Фридрих Гегель, Алексис де Токвиль, Джон Стюарт Милль, Карл Маркс, Альфред Маршалл, и важнейших представителей немецкой «исторической школы» в экономической науке, в том числе молодого Макса Вебера, теоретические поиски взаимосвязей между явлениями происходили в тесной связи с исследованием фактов. Философское направление позитивизма, типичный выходец из XIX века, провозгласило подобный синтез исследования фактов с их классификацией основой своей программы.

Социальный репортаж и панорама общества

Критический взгляд на окружающую среду нашел форму литературного выражения в жанре социальной панорамы. Масштаб для этого жанра задал еще в преддверии Французской революции Луи-Себастьен Мерсье, показав в своем двенадцатитомном произведении «Картины Парижа» (Tableau de Paris, 1782–1788) гигантское полотно внутренней жизни европейского мегаполиса. Мерсье не философствует о городе. Он, по его словам, проводит исследования (recherches) в нем и о нем, заглядывает за городские фасады и за кулисы самооценок его жителей. «Если бы существовало что-то наподобие социальной истории внимания, – пишет романист Карлхайнц Штирле в своей книге о внутреннем устройстве Парижа, – то Мерсье бы занял место великого первооткрывателя новой сферы внимания». Мерсье проделал «работу по дифференцированию», благодаря которой город впервые возник перед глазами наблюдателя в качестве гигантского социального космоса. Никола Ретиф де ла Бретонн в своем произведении «Парижские ночи, или Ночной зритель» (Les Nuits de Paris, ou le Spectateur nocturne, 1788) перенял литературный прием Мерсье и представил публике собственный эффектный репортаж о ночном антимире метрополии в форме вымышленного повествования[70]. В течение последующих десятилетий жанр социального репортажа отказался от многих своих изначальных литературных амбиций. Описание испанского острова рабов Куба Александра фон Гумбольдта, написанное в 1804 году на основе впечатлений от путешествия туда в 1800–1801 годах и впервые опубликованное в 1825‑м (на французском языке), было выдержано в отстраненном тоне страноведческого репортажа. Гумбольдт отказался от таких литературных приемов, как драматизм или эмоциональная окраска повествования, и позволил фактам говорить самим за себя с тем большим эффектом: в результате книга, по сути, являла собой бескомпромиссную критику рабства[71]. В 1807 году было опубликовано детальное описание аграрного общества южной Индии, реконструирующее механизмы повседневной жизни[72]. Этот материал был подготовлен врачом Фрэнсисом Бьюкененом по заказу Британской Ост-Индской компании, господствовавшей над значительной частью территории субконтинента. Таким образом, в колониальном пространстве появились первые социальные репортажи современного толка, объединившие описательные принципы наук о политическом устройстве (знакомых Гумбольдту со студенческих лет) с этнографическим взглядом.

Юный сын фабриканта Фридрих Энгельс описал в 1845 году «Положение рабочего класса в Англии. По собственным наблюдениям и достоверным источникам» (Die Lage der arbeitenden Klasse in England. Nach eigner Anschauung und authentischen Quellen). Со слов автора, он изобразил «классические обстоятельства существования пролетариата в Британской империи»[73] в форме повествования, объединявшего в себе черты, с одной стороны, рассказа о путешествиях в дальние страны, а с другой – официальных отчетов государственных учреждений об исследованиях, проведенных по поручению британского парламента. Эти так называемые Синие книги (Blue books) и по сей день являются одними из главных источников по английской социальной истории XIX века. Сопроводив описание положения рабочего класса конкретными именами и индивидуальными судьбами, Энгельс смог придать своему обвинительному по характеру труду особую выразительность. Похожим образом поступил позже писатель и журналист Генри Мэйхью, который в 1861–1862 годах опубликовал четырехтомную энциклопедию жизни низших городских слоев «Рабочие и бедняки Лондона» (London Labour and the London Poor), основанную на двенадцати годах наблюдений и планомерно проведенных интервью. Речь шла в данном случае, по гордому заявлению Мэйхью, о первой попытке написания «истории одного народа из его собственных уст»[74]. Фредерик Ле Пле, по профессии горный инженер, изучал с 1830‑х годов условия жизни рабочих групп населения во многих странах Европы. На основе этих наблюдений он создал красочные социальные портреты: номадов Урала, кузнецов Шеффилда и углежогов Австрии[75]. Богатый ливерпульский коммерсант и судовладелец Чарльз Бут старался добиться большей аналитической ясности в подробных описаниях жизни лондонских бедняков, руководствуясь как религиозно-филантропическими побуждениями, так и желанием политических реформ. После семнадцати лет исследований он впервые опубликовал свой труд в 1889–1891 годах. Третье издание его произведения «Жизнь и труд народа в Лондоне» (Life and Labour of the People in London, 1902–1903) составляет семнадцать томов. Бут покорял своих читателей огромным количеством конкретных данных, однако он отказался от страшных историй или сентиментальностей и нарисовал, таким образом, скорее строгий профиль поздневикторианского Лондона, чем его пеструю панораму. В отличие от импрессионистски работавшего Мэйхью он использовал методы социальной статистики и тщательно разработанную модель общественных классов. Бут дифференцировал типы бедности и сформулировал используемое до сего дня понятие «черта бедности» (line of poverty). Так был сделан шаг от социального репортажа к эмпирико-социальному исследованию (social survey).

Реализм в литературе

В родстве с социальным репортажем находится жанр реалистического романа, одна из характерных форм литературного творчества в Европе XIX века. Реалистический роман ищет связь с «действительной жизнью», не ограничивается лишь описательным приближением к ней, стремится к исследованию свойственных ей общественных и психологических сил[76]. Оноре де Бальзак в своем цикле сочинений «Человеческая комедия» (La Comédie humaine), опубликованном в 1829–1854 годах, подвергает французское общество своего времени коллективному диагнозу, подобно публичному вскрытию тела общества на операционном столе. Немецкий исследователь Вольф Лепенис отмечает в своей книге о социологии XIX века, что писатель «с небольшой долей самоиронии и большой долей самоуверенности» нарек себя «доктором социальных наук» (docteur ès sciences sociales). В романах и новеллах цикла «Человеческая комедия», общим числом 91, Лепенис видит «социальную систему» и в литературной форме обнаруживает «точное отображение того, к чему стремился Огюст Конт, основывая свою социологию»[77]. Действительно, до основания социологии как научной дисциплины (Конт ввел это понятие в 1838 году) писатели были подлинными специалистами по изучению общества, да и позже они составляли продуктивную конкуренцию социологам. Начиная с романа Джейн Остин «Чувство и чувствительность» (Sense and Sensibility, 1811) вплоть до «Будденброков» Томаса Манна (Buddenbrooks, 1901) и романа «Мать» Максима Горького (1906–1907) через XIX век простирается длинная цепочка романов социально-бытового жанра, из которых можно извлечь столько же информации о нормах, манерах поведения, статусных различиях и материальных условиях жизни, как и из трудов по социологии. К важнейшим свидетельствам об истории общества, нравов и ментальностей века относятся произведения таких писателей, как Джеймс Фенимор Купер, Генри Джеймс, Чарльз Диккенс, Джордж Элиот, Энтони Троллоп, Гюстав Флобер, Эмиль Золя, Иван Тургенев, Лев Толстой и Теодор Фонтане.

Насколько широко распространился по миру описывающий настоящее время «реалистический» роман за пределы трех для него самых важных национальных литератур – французской, английской и русской?[78] В некоторых культурных кругах он утвердился уже в XIX веке, в других позже, а в иных так и не нашел своего места. В США после окончания Гражданской войны 1865 года реалистический роман занял место главной инстанции критического протеста против бытующих культурных конвенций и против разрушения социальных ценностей под воздействием ничем не скованного индивидуализма[79]. В Европе существуют значительные национальные литературы, такие как итальянская или венгерская, в которых социально-реалистическая проза, в жанровом плане отличающаяся от исторического или психологического романа, существовала в XIX веке не в центре, а на обочине литературного процесса. В то же время среди произведений менее известных в мире литератур можно найти выдающиеся примеры романов, в которых авторы глубоко осмысляли проблемы общества своего времени. Как прямое продолжение проекта «Человеческой комедии» Бальзака португальский писатель Жозе Мария Эса де Кейрош задумал литературный цикл «Сцены португальской жизни» (Cenas de vida portuguesa), с целью создать панораму всех слоев современного общества своей страны. Лишь некоторые части этого замысла были реализованы, в частности роман «Семейство Майя» (Os Maias, 1888), отображающий салонную жизнь Лиссабона 1870‑х годов. Польскому писателю Болеславу Прусу удалось в эстетической форме изобразить проблемы своего времени. В романе «Кукла» (Lalka, 1887–1889) он с особой резкостью обрисовал отношения между дворянством и буржуазией. Похожее место в норвежской литературе занимает роман «Гарман и Ворше» (Garman og Worse, 1880) Александра Ланге Хьелланна. Этот написанный с примесью сатиры реалистический роман о жизни купеческих слоев оказал влияние на Томаса Манна при замысле «Будденброков». В Чили Альберто Блест Гана написал первый реалистический роман испано-американской литературы под названием «Мартин Ривас» (Martin Rivas, 1862), в котором отразил трансформацию чилийского общества из аграрно-патриархального в капиталистическое. Особое место в литературе Нидерландов занимает роман «Макс Хавелар» (Max Havelaar), опубликованный в 1860 году Эдуардом Доувесом Деккером под псевдонимом Мультатули (Multatuli). По уровню формального и стилистического мастерства этот роман и по сей день считается наиболее выдающимся нидерландским прозаическим произведением XIX века. Он обладает не только литературным значением: заключенное в нем безжалостное разоблачение нидерландской колониальной политики в Ост-Индии, сегодняшней Индонезии, оказало реальное влияние на политические события. Мнение автора получило большую поддержку и общественности, и парламента; эта литературная критика привела к тому, что некоторые из наиболее вопиющих недостатков, обличенных в романе, были в нидерландских колониях устранены.

Какой была ситуация в культурных сферах Азии и Африки, которые столкнулись с Европой в XIX веке? В доминионах Британской империи возникла литература поселенцев; коренное же население обрело голос только в XX веке. Взгляд изнутри на южноафриканские жизненные условия впервые был описан в 1883 году в романе Оливии Шрейнер «Истории африканской фермы» (Story of an African Farm). В Австралии романная проза XIX века обращается к судьбам каторжников. Роман Маркеса Кларка «К пожизненной ссылке» (For the Term of His Natural Life, 1870–1872), основанный на реальных событиях, считается в Австралии классикой социально-критической литературы по данной теме. Сара Джаннетт Дункан в своем произведении «Империалист» (The Imperialist, 1904) раскрывает тему возникновения канадского национального сознания. В литературе Китая долгая традиция романов эпохи Мин и раннего времени Цин достигла вершины в XVIII веке благодаря роману «Сон в красном тереме» (Honglou Meng). Этот чрезвычайно показательный и с точки зрения социальной истории семейный роман был, однако, при жизни писателя Цао Сюэциня (1715–1764) распространен только в рукописной форме. Начиная с первого печатного издания книги (1792) он остался одним из самых популярных романов Китая. В этом отношении XIX век не принес особых дополнений. Изменения, вызванные западными влияниями на страну, выразились в форме романа намного позже. Никаких великих китайских романов о восстании тайпинов или о конфликтах с христианскими миссионерами написано не было. Первым текстом, отвечающим на изменения жизни, принято считать роман «Цветы на море» (1894) Хань Банцина. В этом романе описана среда куртизанок и их покровителей в смешанном западно-китайском обществе Шанхая. С начала нового века, обозначившего для Китая в результате Ихэтуаньского восстания не только календарный рубеж, стали публиковаться романы, отображающие жизненные условия общества в самых мрачных тонах. Большой известности достиг роман «Море скорби» (1905), написанный У Вояо, продуктивнейшим китайским писателем своего времени. Уже в названии этот роман наглядно отразил преобладающее жизнеощущение своих современников[80]. В целом форма романа, критикующего общество, в Китае не была импортирована с Запада, а явилась продолжением самобытной китайской традиции прозы, которая возникла в XVI веке независимо от европейского влияния. Но реалистический роман, который занял в Европе XIX века ведущую роль среди литературных жанров, появляется в Китае только с 1930‑х годов.

В Японии структура литературных жанров выглядела иначе, чем в Китае и Европе. Подобная роману повествовательная проза достигла там совершенства уже в XI веке благодаря произведениям некоторых придворных дам. Шедевром, в частности, можно считать «Повесть о Гэндзи» Мурасаки Сикибу. Однако во время правления сёгунов Токугава лирика и драма были более почитаемыми жанрами. После «открытия» Японии, в особенности после 1868 года, который принято считать годом рождения современной японской литературы, на смену местным жанрам повествования пришли – гораздо быстрее, чем в Китае, – новые литературные формы западного толка. Роман «Плывущее облако» (1885–1886) Футабатэя Симэя стал первым современным японским романом, написанным близким к бытовому языком и доступным также менее образованным читателям. После Китайско-японской войны 1894–1895 годов, несмотря на победу Японии или именно из‑за нее, внутренние противоречия модернизации стали видны четче. Многие авторы обратились к общественно-критическим темам, но, как правило, ограничивались сферой личной или семейной жизни. Панорамные обзоры типа Бальзака или Золя среди японских авторов поздней эпохи Мэйдзи не встречаются[81].

Описание путешествий

Наряду с реалистическим романом литература о путешествиях была как для XIX века, так и для сегодняшних историков этой эпохи незаменимым источником познания мира. Тем не менее этот жанр был уже не так важен, как в раннее Новое время, когда дальние уголки земли были известны исключительно по путевым заметкам. И в XIX веке некоторые тексты путевых заметок достигли мирового литературного значения и одновременно стали источниками информации высшего ранга. Примером для путешествий в пределах Европы может послужить «Трактат о Германии» мадам де Сталь (De l’Allemagne, 1810), пользовавшийся огромным влиянием. Для путешествий в более дальние страны эту роль исполняют описания путешествия по Южной Америке 1799–1804 годов Александра фон Гумбольдта; дневники экспедиции Льюиса и Кларка, проведенной по поручению президента Джефферсона с мая 1804 года по сентябрь 1806‑го через весь североамериканский континент; отчет молодого французского судьи Алексиса де Токвиля о США, где он побывал в 1831–1832 годах; путешествие натуралиста Чарльза Дарвина к Галапагосским островам, предпринятое в 1831–1836 годах; впечатления Генриха Барта о Северной и Центральной Африке, собранные им на службе Великобритании в 1849–1855 годах; описание путешествия в Мекку и Медину в 1853 году сэра Ричарда Бёртона; энциклопедическое описание острова Ява 1850‑х годов Франца Юнгхуна; отчет вестфальского барона Августа фон Гакстгаузена о путешествии длиной более 10 тысяч километров по деревенской России (опубликован в 1847–1852 годах) – эта книга впервые наглядно продемонстрировала городским интеллектуалам Российской империи[82] реальные условия жизни их соотечественников, принадлежащих к крестьянскому сословию; или пятитомное произведение барона Фердинанда фон Рихтгофена о Китае (1877–1912), основанное на путешествиях 1862–1872 годов – нога европейца едва ли ступала во внутреннюю часть Китая в то время[83]. Все эти тексты объединяет пафос первооткрывателя, постепенно утерянный в последующих поколениях путешественников и едва ли ощутимый сегодня. Общим для всех авторов (за исключением неоднозначной фигуры авантюриста Бёртона) является взятое ими на себя обязательство придерживаться строгой научности. Многие из этих «больших» путешествий были проектами молодых мужчин, которые намеревались таким способом заложить основу своей последующей академической карьеры. На протяжении столетия после поездки Гумбольдта в Америку, более чем когда-либо ранее или позже, наличие за плечами ученого опыта путешествий служило в Европе источником его научного авторитета.

Иначе, чем в эпоху раннего Нового времени, в XIX веке во все большем количестве в Европу прибывали заокеанские гости, которые впоследствии рассказывали соотечественникам о своих впечатлениях: китайские посланники, японские министры, индийские и североафриканские ученые, король нынешней республики Ботсвана и, наконец, такие представители восточных монархий, как султан Османской империи (Абдул-Азиз в 1867 году по случаю проведения Парижской всемирной выставки стал первым турецким главой государства, посетившим христианскую Европу), иранский шах Насер ад-Дин Шах, который посетил Европу трижды (1872, 1878 и 1889) и собственноручно или через помощника записывал впечатления путешественника в дневник, или король Сиама Чулалонгкорн, необыкновенно внимательный наблюдатель, впервые побывавший в Европе в 1897 году[84]. Азиатские ученые, такие как бенгалец Рам Мохан Рой, который в 1831 году прибыл в Англию и умер в 1833 году в Бристоле, или китайский чиновник Ли Гуи – первый китаец, совершивший в 1876–1877 годах кругосветное путешествие и опубликовавший об этом свой дневник, – повлияли на восприятие Запада в своих странах[85]. Выдающаяся литература путешествий и взаимных наблюдений возникла и в Восточной Азии. К примеру, Фу Юньлун, посетивший в 1887–1889 годах по поручению китайского правительства Японию и Северную Америку и впоследствии возглавивший отдел военного министерства, написал обширный страноведческий труд о Японии в тридцати томах. Японцы не менее подробно докладывали о восточноазиатском континенте[86].

Самый большой поток иностранных путешественников в Европу, естественно, составляли американцы, жители как Латинской, так и Северной Америки. Некоторые из них искали корни своей культуры, а другие – во главе с Марком Твеном – путешествовали по «старому миру» с твердым убеждением, что представляют лучший и более молодой мир. Во второй половине XIX века путешествующим писателям-европейцам не было необходимости выдумывать «чужеземные зеркала» в стиле «Персидских писем» (Lettres persanes, 1721) Шарля Луи Монтескье, в которых они могли бы опознать себя, увидеть свое отражение искаженным до неузнаваемости или, наоборот, до сатирической схожести. Остальной мир уже начал сам выражать свое собственное представление о Европе. В этом процессе участвовала и литература колоний, раньше всех в Британской Индии – колониальной территории с наиболее европейским по характеру образованным слоем населения и с самой оживленной политической и литературной общественной жизнью[87]. В XIX веке азиатские отклики о Европе еще не объединялись в систематическую «науку о Европе», которую можно было бы сопоставить с европейской ориенталистикой. Одна только Япония обладала соответствующей основой в виде «исследований Голландии» (rangaku), которые велись начиная с XVIII века путем наблюдений за единственными допущенными к торговле в Нагасаки иностранцами – голландцами – и изучения привезенной ими литературы[88]. Когда же североамериканская география начала заниматься изучением Европы, она руководствовалась набором инструментов европейской науки.

Измерение и картография

Самую большую группу европейских собирателей информации обо всем белом свете в XIX веке все еще составляли участники экспедиций, географы и прочие писатели-землеведы. Тот факт, что их деятельность все больше и больше использовалась в империалистических и колониальных проектах великих держав, неудивителен[89]. С одной стороны, география была по своему характеру глобальным и все более имперским дискурсом, но с тем же успехом – как в случае с ведущими немецкими географами первой половины века Карлом Риттером и Александром фон Гумбольдтом – она могла использоваться для критики завоевания мира европейцами. В то же время география стала одним из наиболее крупных успехов науки XVIII и XIX веков: точное описание природной и социальной действительности давало Европе решительные преимущества по отношению к другим цивилизациям. Даже если путешественники «в поле» могли руководствоваться иррациональными и безумными идеями, общая совокупность результатов их деятельности означала колоссальный прирост точного знания о мире[90]. Ни в одной сфере это не было так очевидно, как в картографии[91]. Измерение и картографическое описание земной и водной поверхности планеты стали одним из самых больших коллективных проектов науки Нового времени, тесно связанным с морским освоением мира европейцами. Этот проект начался с португальских и испанских карт, после 1700 года нашел продолжение в нидерландских планах глобального описания земли и в XVIII веке успешно использовал ставшие еще более точными техники измерения наряду с расширением европейского мореплавания. Возможность более или менее корректно отобразить физический профиль Африки южнее Сахары – долгое время самой «темной» части мира – появилась только с 1880‑х годов. Если XVIII век был временем революции в технике измерений и картографии, то XIX век стал эпохой повсеместного применения этих инструментов. Благодаря путешествиям и упорным измерениям была начата тотальная фиксация всего мира. В конце XIX века было создано картографическое изображение всего земного шара, которое оставалось непревзойденным долгое время, вплоть до появления спутниковых карт и компьютерных изображений. Незападные люди принимали участие во многих картографических предприятиях европейцев. Они выступали в качестве источников информации, поставщиков материала, советников и научных партнеров, занимая при этом подчиненные позиции в формальном плане. Но без их знания конкретных местностей полное отображение планеты никогда бы не увенчалось успехом.

Измерения и картографирование со степенью точности, близкой к европейским стандартам, вне западного мира впервые были предприняты в Японии. Возникнув по частной инициативе, они долгое время были распространены только там. Поводом послужило встревожившее японцев появление русских кораблей вблизи японских берегов в 1790‑х годах. Но только в эпоху Мэйдзи, после 1868 года, картография в Японии обрела статус национального проекта, масштабно поддерживаемого государством[92].

Из всех неевропейских научных традиций прежде всего китайская была бы способна изобрести некую «современную» географию. В обязанности всех чиновников территориальной администрации входило составление отчетов, наполненных фактами о районах, которые находились в их подчинении. Наряду с точной филологической сверкой текстов только география соответствовала заложенной в учении каочжэн сюэ (kaozheng xue) модели эмпирического познания, которая начиная с конца XVII века заняла ведущее место в интеллектуальной деятельности[93]. Однако китайской географии XIX века недоставало крупных государственных заказов, столь характерных для Европы того времени[94]. Китайское страноведение не смогло освободиться от слишком тесной связи с практическими административными целями, так же как и от подчинения историографии, чьей вспомогательной дисциплиной оно считалось. Кроме того, были позабыты те инновации в измерительной технике и картографии, которые проникли в Китай вместе с иезуитами в XVIII веке. Современная китайская география в той форме, которую она обрела в 1920‑х годах, вполне могла опираться на традиции своих отечественных предшественников. Однако она переняла и существенные элементы научной географии Запада и поэтому изначально оказалась гибридным дискурсом[95].

Социология

География была наукой, которая устремляла свой взгляд в глобальное мировое пространство, будучи укорененной в местной почве. Экономическая география сопровождала процессы индустриализации в Европе и Северной Америке, колониальная география – захват земель и экспансию Запада. Еще более важным органом социального самонаблюдения стали общественные науки, возникшие в XIX веке. Благодаря теоретической ориентации вопросов они вышли из узких рамок прежних социальных репортажей, но при этом не потеряли связь с эмпирическим отражением социальной действительности. Экономическая наука поддерживала эту связь и до появления эпохального труда о «богатстве народов» (1776) Адама Смита. Тенденции к созданию абстрактных моделей обозначились уже в 1817 году в работах Давида Рикардо. Доминирующую роль они приобрели, однако, только после 1870 года в ходе международного распространения математически обоснованного учения о субъективной пользе и равновесии рынка, сформулированного почти одновременно экономистами-теоретиками в Австрии, Швейцарии и Великобритании. Параллельно сохраняла свои позиции, в первую очередь в Германии, «национальная экономика» в качестве преимущественно исторически ориентированной и описательной науки об экономических процессах прошлого и настоящего. Именно из этого направления возникло в 1872 году Общество социальной политики (Verein für Socialpolitik), которому удалось собрать за годы своей деятельности огромный фонд знаний об обществе.

Социология, следуя своим отцам-основателям Огюсту Конту и Герберту Спенсеру, считала себя в первую очередь теоретической дисциплиной. В Германии, бастионе историзма и исторических исследований, основанных на критике источника, социология была близка к истории. Этой близости способствовали труды Лоренца фон Штейна, автора «Истории социальных движений Франции» (1842), первого представителя общественных наук в немецкоязычном пространстве. Немецкая социология с самого начала имела более узкую направленность и менее спекулятивный характер, чем во Франции и Великобритании. К концу столетия повсюду, даже в США, социология узурпировала все эмпирические исследования, направленные на изучение общества, которые до тех пор были привилегированным полем деятельности государственного аппарата и индивидуальных инициатив таких социальных реформаторов, как Чарльз Бут. В Великобритании с целью социальных реформ в 1895 году было основано специальное общественно-научное отделение университета, так называемая Лондонская школа экономики и политических наук. Основание этого института обозначило прорыв в направлении науки об обществе, объединяющей теорию, описание и анализ фактов. При этом сам термин «социология» для обозначения дисциплины стал применяться только с 1907 года, когда появились первые профессуры по социологии, и ее профессионализация двигалась медленнее, чем на континенте. В США подобной цезурой стало открытие в 1892 году первого специализированного департамента социологии в незадолго до этого основанном Чикагском университете[96]. Лишь начиная с 1890‑х годов академическая социология стала вносить существенный вклад в эмпирическое исследование современных обществ. Только тогда начались процессы методичного самонаблюдения обществ, проделавших уже значительный путь в направлении модернизации, эти исследования продолжают институционально оформляться до сего дня. Социология распространялась быстро, по крайней мере в Восточной Азии, где влияния Европы и Америки слились воедино. Уже в 1893 году в императорском Токийском университете была создана кафедра социологии. Это произошло всего лишь через несколько лет после того, как был найден японский эквивалент для европейского понятия «общество»[97]. В Китае социологию преподавали сначала иностранцы; некоторые из них провели исследования на такие темы, как устройство городских гильдий, внутренние отношения господствующего клана маньчжуров, структуры аграрного общества Северного Китая. Первое социологическое описание китайского общества, созданное китайскими авторами, было опубликовано в 1915 году, то есть еще при жизни Эмиля Дюркгейма, Макса Вебера и Георга Зиммеля, героев-основателей социологической науки. Начиная с того же года социологию в китайских высших учебных заведениях стали преподавать китайцы. С тех пор социологи в Китае стали работать, постепенно ориентируясь на марксистскую науку, над многосторонним анализом современного общества[98].

До XIX века ни одно общество не создавало подобного пространства для постоянного и институционализированного самонаблюдения. Во многих цивилизациях уже на ранних этапах возникали тексты, которые можно считать описаниями социальной действительности, и одновременно они всегда представляют собой ее толкования. Многие важные элементы того, что позже будет называться «социологическими» взаимосвязями, были осознаны уже в XVIII веке. Такими примерами служат модель экономического круговорота, предложенная французским врачом Франсуа Кенэ, или существовавшая во многих вариантах «наука о человеке», сформулированная шотландским, английским и французским Просвещением. Но только после 1830 года, в связи с ускоренными социальными изменениями в Европе, возник некий постоянный общественно-научный дискурс. В него включились сначала интеллектуалы и филантропы-реформаторы, а к концу XIX века он нашел свое место и в структуре университетов. И здесь тоже необходимо сделать оговорку, что это было особое, чисто европейское явление. Однако достаточно быстро социальные науки проявили себя в качестве успешного экспортного объекта. В первую очередь это касается политической экономии, которую за пределами Северной Америки первыми восприняли Япония и Индия. Именно первооткрыватели политической экономии Адам Смит и Джон Стюарт Милль до сих пор остаются наиболее переводимыми европейскими писателями во всем мире[99]. В своей радикализованной форме политическая экономия превратилась в оружие критики колониализма. Противники эксплуатации индийского субконтинента в лице государственного служащего и историка-экономиста Ромеша Чандера Датта использовали ее для анализа механизмов принудительного выкачивания ресурсов (drain of wealth) из Индии, как это делали и другие европейские и японские теоретики империализма на рубеже веков.

4. Статистика

Переписи населения

XIX век был эпохой основания статистики в ее современном виде, подразумевающем не просто компиляцию более или менее случайно найденной информации, а ее максимально всеохватывающего сбора на основе строгой методики и последующей математической обработки. Сбор статистических сведений все больше и больше становился делом государства, и постепенно задачи статистики стали настолько сложными, что только государство и могло организовать их выполнение. Во второй половине XIX века статистика стала тем, чем она является по сей день: главным инструментом постоянного самомониторинга (self-monitoring) обществ.

Прототипом статистики была перепись населения. Власти уже на ранних этапах истории начали подсчитывать своих подданных. Из военных и финансовых соображений велся счет домохозяйствам, головам и домашнему скоту. В государствах, охватывающих большие территории, перепись редко проводилась везде и сразу, поэтому ее результаты отмечены многочисленными пробелами или просто не сохранились. Трудно ответить на вопрос, когда в той или иной стране можно говорить о такой переписи, данные которой еще и в наши дни ученые сочтут пригодными для использования, однако наукам – прежде всего исторической географии, которая не может опереться ни на какие другие источники, – приходится определять это волевым решением.

Европа или «Запад» в целом не могут претендовать на первенство в применении статистики. В Китае самые ранние демографические данные, признаваемые сегодня пригодными для научного анализа, были собраны в период с 1368 по 1398 год, когда первый император династии Мин повелел переписать население в связи с восстановлением центральной власти[100]. В Японии между VIII и XI веками были созданы семейные реестры, которые существуют до сих пор. Первая всеяпонская перепись, данные которой пригодны для использования в демографической науке по сей день, была проведена в 1721 году. Еще большее значение для познания Японии до начала модернизации имеют многочисленные региональные данные, находящиеся в нашем распоряжении[101]. Органы власти Османской империи регулярно стремились составить картину населения новых завоеванных территорий. Уже из одних только фискальных и военных соображений они были заинтересованы в сборе данных, близких к действительности. Этническая идентичность при этом не регистрировалась. Иначе дело обстояло с принадлежностью к религиозным группам, поскольку подданные немусульманской веры были обязаны платить подушный налог вплоть до 1855 года. Первая всеобщая перепись мужского населения Анатолии и европейской части Османской империи была проведена в период с 1828 по 1831 год. С этой переписи начинается история османско-турецкой демографии[102]. Применительно к Египту, на тот момент уже лишь номинально бывшему провинцией Османской империи, считается более или менее пригодной для научных целей перепись 1848 года.

В Европе пионерами в деле сбора данных о населении стали шведы. Первая общегосударственная перепись населения была проведена в Швеции в 1755 году. В 1787‑м великий просвещенный монарх Карл III приказал пересчитать население Испании. При этой переписи были использованы настолько продвинутые методы, что ее стали считать первой модерной переписью в Европе[103]. С календарным началом нового века во всех крупных государствах Европы наступила эпоха модерна в том, что касается статистики населения[104]. Ее предпосылками стали регулярность, институционализация и возможность проверки методологии. На уровне институтов статистике необходимы следующие четыре составляющие: 1) статистическое учреждение (находящееся, как правило, в ведомстве министерства внутренних дел), которое собирает, анализирует и публикует данные; 2) постоянная статистическая комиссия, состоящая из служащих высокого ранга и выполняющая координирующие функции на центральном государственном уровне; 3) частные статистические общества, включающие в себя врачей, профессоров, инженеров и деятелей управляющих структур, которые выступают в качестве лоббистов, способствуя улучшению и развитию статистического дела; 4) городские статистические учреждения (ставшие обыденностью, однако, только во второй половине столетия). Эти четыре элемента возникли как необходимые составляющие статистики не сразу и не одновременно, потребовались десятилетия, чтобы ввести их по всей Европе. Англия, где в 1801 году состоялась первая всеобщая перепись населения, и революционная, а затем наполеоновская Франция стояли в начале этого процесса. В 1810 году одновременно в Пруссии и Австрии были созданы статистические учреждения, не обладавшие еще достаточной дееспособностью. Для крупных многонациональных империй было сложнее собрать более или менее полную картину данных, чем в небольших государствах, как, например, в Нидерландах и Бельгии, чьи статистические службы после 1830 года считались образцовыми. Около 1870 года во всей Европе возникли современные статистические органы, обязательные стандарты работы которых устанавливались для всех государств на конференциях Международного статистического конгресса (1853–1878). В США перепись населения проводилась начиная с 1790 года, то есть чуть раньше, чем в Европе, и в достаточной мере соответствовала современным требованиям. Шестая федеральная перепись, 1840 года, приобрела известность как всеобщая инвентаризация достижений нации вопреки многочисленным сбоям и ошибкам, сопровождавшим его реализацию[105].

Крайне сложной демографической задачей стало статистическое описание населения Индии. Доколониальная власть мало интересовалась числом своих подданных, в отличие от правителей в Китае, Японии или Бирме (Мьянме). Британцы, однако, уже на раннем этапе были нацелены на создание эмпирического описания страны. Это означало собрать информацию в первую очередь о крупных городах: об их местоположении, политическом значении и численности жителей[106]. Первый географический справочник (gazetteer) Индии был подготовлен в 1820 году; охват его еще оставлял желать лучшего: он не содержал даже приблизительной информации об общей численности населения и не передавал картины внутренней структуры индийского общества. Многие категории статистического описания, имевшие европейское происхождение, невозможно было применить к ситуации в Индии без их адекватной адаптации: что означает «семья», «деревня» или «домохозяйство» по отношению к Индии? Где провести возрастную границу, отделяющую индийского ребенка от взрослого человека? Всегда ли каста соответствует определенной профессии? Если нет, как иначе устанавливать принадлежность к определенной касте? Экспериментальные поиски ответов на эти вопросы продолжались десятилетиями, а перепись населения в провинциях проводилась с разной степенью основательности. Только в 1881 году был проведен общеиндийский сбор данных на основе точных методов. Он впервые принес удовлетворительные результаты, и эту процедуру с тех пор проводят каждые десять лет[107]. Этот успех, однако, стал возможен только благодаря ужесточению категориальной схемы. Статистика не отражала действительность, а диктовала ей свой порядок. Так, например, общество Индии рассматривалось априори как основанное прежде всего на религии. Если перепись населения на Британских островах никогда не содержала вопроса о религиозной принадлежности, то в Британской Индии религия стала одним из решающих критериев классификации. Это усилило обозначившееся позднее существенное значение общин (communities) в индийской политике. Британско-индийские демографы и их советники-этнологи были одержимы идеей выстроить иерархию каст. Типичные для того времени расовые теории давали о себе знать. Так, перепись населения 1901 года, которая считалась особенно строгой в научном плане, исходила из предположения, что социальная иерархия Индии отражает не что иное, как ступени «расовой чистоты».

Модерная перепись населения не ограничивает свои задачи поголовным пересчетом жителей страны. В Скандинавии, например, достаточно рано стали фиксировать информацию, лишь позже ставшую непременной составляющей переписей: рождения (различая при этом законные и незаконные), возраст матери при родах, возраст при вступлении в брак и возраст при смерти. Наличие подобной информации зависело от того, что считали достойным фиксации представители церкви и государственных учреждений. О католических Филиппинах, к примеру, которые долго были одной из относительно отсталых стран Азии, существуют показательные данные, хоть и с упущениями, о заключении браков. Эту информацию содержат далеко уходящие в прошлое записи, составленные приходскими священнослужителями. Как только где-либо вводилось узаконенное государством заключение брака, так называемое гражданское бракосочетание, незамедлительно улучшалось положение дел на фронте статистических данных. В Китае, где заключение брака оставалось личным делом, соответственно, полностью отсутствовала информация подобного толка.

Статистика и национальная политика

Перепись населения является делом публичным, это мероприятие, проводимое главенствующей властью. Так государство стало органом самонаблюдения обществ. Причем в данном случае XIX столетие продолжило тенденции предыдущего века. В Центральной Европе сбор данных о наличном состоянии дел в стране входил в задачи «полицейской науки», в англосаксонском мире – «политической арифметики». Что нового принес XIX век? Усовершенствование практик наблюдения, их институциональное укоренение и дух объективации. Только XIX век стал мыслить категориями «популяций», вместо жителей – видеть население. Выражением такого типа мышления стала «новая», построенная на математике статистика, развитие которой можно считать законченным к 1890 году. Бельгийский астроном и математик Ламбер-Адольф Кетле начиная с 1825 года даже предпринимал попытки выявить средние величины и социальные закономерности на основании анализа математических данных. Он пытался сформулировать регулярные корреляции между возникновением различных социальных явлений. Кетле находился в поиске некой «социальной физики», способной подняться над массой голых цифр. Он ввел понятие «среднестатистического гражданина» (l’homme moyen), ставшее одной из великих мифических фигур новейшего времени[108]. Кетле был одним из самых влиятельных мыслителей XIX века.

Многие европейские страны в 1830‑х и 1840‑х годах охватила волна энтузиазма по отношению к статистике. Статистика делала зримыми вещи, которые до тех пор оставались скрытыми или казались само собой разумеющимися. Бедное население только после пересчета обрело облик некой единой массы. Так возникло абстрактное понятие «бедность», повлекшее за собой моральное обязательство и инициативы. Были основаны статистические общества и органы печати, появились государственные учреждения, в задачу которых входило собирание, анализ и хранение данных. Политика все больше опиралась на точную информацию. Во Франции уже при консуле Наполеоне Бонапарте в 1801 году был введен систематический регулярный государственный сбор данных на уровне префектур. Наполеоновское государство желало глубоко проникнуть в структуры гражданского общества. Для этого ему была необходима как можно более обширная и точная информация о нем[109]. Так же действовало парламентское государство в Великобритании, на региональном уровне гораздо менее бюрократичное, чем во Франции. Британская власть использовала в колоссальном объеме собранные ею эмпирические данные (facts) обо всем на свете – от санитарных условий в рабочих кварталах до медицинского состояния армии[110]. Сбор информации входил в обязанности Королевских комиссий, назначаемых парламентом для изучения конкретных вопросов и действующих в течение ограниченного срока. Результаты работы Королевских комиссий были доступны общественности и находились в распоряжении как властей, так и их критиков. Чарльз Диккенс высмеял тип сборщика данных и глубоко убежденного позитивиста в образе Томаса Грэдграйнда в романе «Тяжелые времена» (Hard Times, 1854). Однако такой позитивизм не только генерировал знания для властей предержащих, но и лил воду на колесо аналитической мельницы противников позитивистов и критиков системы, таких как Карл Маркс. Статистика заняла важное место и в общественной жизни США, вероятно даже более значительное, чем в Англии или во Франции. Только благодаря статистическому взгляду стала мыслимой интеграция огромного пространства. Цифры убедительнее всего демонстрировали необозримые, беспримерные масштабы Соединенных Штатов. По схожим причинам значительную роль сыграла статистика в процессе объединения Италии. Она предвосхитила будущую картину объединенной нации и нашла применение в качестве эксклюзивного знания новых элит государства. Вскоре после достижения политического единства умножилось число статистических исследований, поскольку даже либеральные силы были заинтересованы в том, чтобы подвергнуть учету и население, и ресурсы страны. Эта информация позволяла контролировать деятельность нижестоящих инстанций с высоты центрального государственного аппарата. Италия была творением статистики[111].

XIX век стал столетием подсчетов и измерений. Идея Просвещения о том, что можно полностью описать и организовать в таксономическом порядке весь мир, только в эту эпоху возросла до веры в способность обнаруживать истину с помощью чисел, статистически обработанных данных или даже так называемой «социальной математики», о которой шла речь у маркиза де Кондорсе – светлой, но поздней звезды Просвещения. В XIX веке общества впервые измерили сами себя и создали архивы на основе данных измерений. Многое при этом наводит на мысль, что они порой заходили слишком далеко. В некоторых странах было создано больше статистического знания, чем могло быть когда-либо использовано для научных или административных нужд. Статистика стала тем, чем она является сегодня: манерой речи политической риторики. В руках государственной бюрократии созданные статистиками категории приобрели вещественный характер. Возникшие по технической необходимости социальной статистики такие категории, как класс, слой, каста, этническая группа, приобрели характер формирующей реальность силы как для администрации, так и для самовосприятия. Статистика была двуликой: с одной стороны, она представляла собой инструмент для описания и для социологического просвещения, с другой стороны, она работала как большая машина по производству стереотипов и навешиванию ярлыков. В обоих случаях она превратилась в XIX веке в центральный элемент общественного воображаемого (imaginaire) во всем мире. Нигде вторая сторона социологии не проявилась так четко, как в колониальном пространстве. Там, где понять социальные условия было тяжелее, чем в привычной среде метрополии, многие поддавались соблазну мнимой объективности цифр и точности социологии. Зачастую того, кто пытался с помощью цифр зафиксировать мобильное население, ждала неудача, обусловленная неочевидными поначалу практическими сложностями этого предприятия.

5. Новости

Пресса и ее свобода

Распространение прессы в XIX веке имело глобальный характер, в значительной степени превышавший универсальность реалистического романа, статистики и эмпирических описаний обществ. Газеты и журналы, выходившие еженедельно и ежедневно, открывали коммуникативные пространства любого масштаба – от местной газеты до знаменитой лондонской «Таймс», публиковавшей к концу века новости со всего мира и имевшей своих читателей на всех континентах. Как только прессе удавалось где-то укорениться, там изменялись и условия политической коммуникации. Во всех странах мира важным импульсом для политических изменений стало служить требование свободы прессы, то есть прочно гарантированной возможности публичного высказывания мнений без опасений преследования со стороны властей. Таким образом, пресса в принципе впервые создала нечто, что можно назвать публичным пространством. В этом пространстве гражданин «судил» о различных вопросах и пользовался правом на информацию. Отцы-основатели США выработали в свое время идею, что только хорошо осведомленный член общества в состоянии взять на себя гражданскую (civic) ответственность. После того как массовая пресса распространилась в США и некоторых других странах мира, оптимизм этой установки многим стал казаться ошибочным[112]. Пространство, открытое прессой, подразумевало еще одно измерение, а именно общественную саморефлексию. Границы между разными жанрами печатной продукции были нечеткими. В первые десятилетия XIX века ведущую роль в Европе играли так называемые памфлеты – небольшие по объему произведения, выходившие отдельными изданиями. Такие публикации скорее могли избежать цензурной проверки, чем книги или газеты. Неразграниченность жанров печатной продукции выражалась, в частности, и в том, что многие романы, например большинство произведений Чарльза Диккенса, были впервые опубликованы в журналах в виде историй с продолжением.

Отличительными чертами газеты были, во-первых, ее регулярный выход в свет; во-вторых, то, что газета являлась результатом творчества коллектива («редакции»); в-третьих, то, что она делилась на ряд постоянных рубрик и тематических разделов; в-четвертых, то, что спектр представленных в газете новостей выходил за рамки регионального и социального горизонта опыта читателей; в-пятых, то, что актуальность опубликованных новостей на протяжении XIX века постепенно увеличивалась: если в Германии 1856 года только 11 процентов новостей касались событий текущих или прошедших суток, то в 1906 году их число возросло до 95 процентов[113]. В-шестых, новые технические возможности привели к внедрению индустриального производства печатной продукции, что после появления массовой прессы требовало немалых инвестиций. И наконец, в-седьмых, условия рынка печатной продукции менялись почти ежедневно и существование газеты зависело от того, захочет ли потребитель ее сегодня купить, если только он не являлся ее постоянным подписчиком. Газеты создали читателя как политически сознательного и имеющего свою позицию субъекта и одновременно пытались мобилизовать его в собственных интересах. Период с середины XIX века вплоть до конца 1920‑х годов можно обозначить как эпоху неоспоримого господства прессы: потом аудитория у радио в Северной Америке и Европе стала больше, чем у газет. Поскольку концентрация капитала в этой отрасли была в то время еще не так высока, как четверть века спустя, применительно к США можно утверждать, что в первые годы XX века количество и разнообразие печатной новостной продукции было большим, чем когда-либо до или после этого. В конце XIX столетия газетные магнаты стали самостоятельной политической властью в ряде стран, в частности в США, Великобритании и Австралии.

Золотой век прессы начался только после того, как появилась свобода печати. В странах, где цензура не ослабила своей хватки даже в эпоху усовершенствования технологии производства печатной продукции, журнальные форматы неполитического содержания, например журналы «для всей семьи», такие как «Садовая беседка» (Die Gartenlaube) – ранний представитель иллюстрированной прессы, выходивший в Германии с 1853 года, – имели более выгодные позиции, чем газеты. В государствах Германского союза такая ситуация на рынке печатной продукции стала следствием крайне репрессивного законодательства о печати, введенного Карлсбадскими указами 1819 года. Цензурные учреждения контролировали ежедневную работу издателей и журналистов долгое время – несмотря на то, что действительная реализация всех требований буквы закона была для них непосильной задачей в силу их неповоротливости. После революции 1848 года действие Карлсбадских указов было прекращено. Главной была отмена предварительной цензуры. Контроль на этой стадии более не представлял необходимости, поскольку в распоряжении государственного аппарата находилось теперь большое количество других средств, позволяющих вести наблюдение за печатным словом. Отныне полиция и суды взяли на себя задачи цензоров, о чем многие вскоре пожалели. В 1864 году первым немецким государством, в котором была введена полная свобода прессы, стало Королевство Вюртемберг. Повсеместно и окончательно предварительная цензура перестала существовать только после принятия Имперского закона о печати в 1874 году. Хотя притеснения неугодных печатных органов оставались возможными и после этого, подавить последние имперские власти были уже не в силах. Впрочем, Бисмарк в своей борьбе против католиков и особенно против социал-демократов не стеснялся вмешиваться в свободу печати и в более позднее время[114]. В эпоху Бисмарка оппозиционно настроенные журналисты постоянно подвергались риску преследований в судебном порядке, в то время как канцлер империи тайно пользовался услугами части консервативной прессы в собственных интересах. Только после отставки Бисмарка в 1890 году буржуазная печать (но не социалистическая) приобрела необходимое ей свободное пространство действий, давно ставшее привычным для англосаксонской журналистики[115].

Пожалуй, ни в одной другой сфере особая ситуация в тех регионах, которые находились под британским влиянием, не была так заметна, как в вопросе свободы печатного слова. В 1644 году Джон Мильтон в обращении к британскому парламенту потребовал отменить предварительное лицензирование публикаций, сформулировав принцип свободы печатного слова в памфлете «Ареопагитика». В США первая поправка к Конституции (First Amendment), принятая в 1791 году, содержала запрет на принятие Конгрессом любых законов, ограничивающих свободу слова и печати. Конечно, этот запрет допускал разные трактовки, поэтому уже в 1798 году был поставлен вопрос об определении границ, за которыми свобода высказывания переходила в оскорбление публичных персон, возникающий с тех пор регулярно. Хорошо известное в английском обычном праве правонарушение «крамольный пасквиль» (seditious libel), заключавшееся в оскорблении публичных персон, пользовалось дурной репутацией из‑за неопределенности этого понятия[116]. В целом, однако, США в XIX веке были страной свободной печати. Со временем представление о прессе как об институционализированном противовесе правительству, о некой четвертой власти (fourth estate) укоренилось в американской политической культуре. В Великобритании государство с 1695 года не имеет правовых инструментов для противодействия чрезмерно резкой критике со стороны органов печати, хотя просуществовавший до 1855 года налог на печатную продукцию, так называемый stamp duty, был способен препятствовать распространению газет.

Журналистика в Канаде, Австралии и Новой Зеландии стала активно развиваться лишь с небольшим опозданием по сравнению с Великобританией и США. В Канаде, стране, которую населяло 4,3 миллиона жителей, в 1880 году по почте было доставлено около 30 миллионов экземпляров газет[117]. В конце 1850‑х годов одна англичанка, совершавшая утреннюю прогулку по Мельбурну, поразилась, увидев газеты, лежащие на каждом пороге. В слабонаселенной Австралии пресса не испытывала существенных ограничений со стороны колониальной власти и способствовала коммуникативному уплотнению демократического «гражданского общества», выполняя особенно важные задачи: газеты изобиловали новостями из метрополии, но одновременно позволяли и австралийским голосам быть услышанными в Лондоне. Пресса в Австралии быстро развилась до величины политической власти[118].

Определить для каждого отдельного национального случая тот момент, когда цензура печатного слова была законодательно отменена, представляется непростой задачей. Еще сложнее установить, когда административные шаги, препятствующие журналистской и издательской деятельности, такие как требование залогов, обыски редакций полицейскими, конфискации, угрозы судебным преследованием и так далее, действительно стали единичными случаями. Карательная цензура, вступающая в силу после публикации, существовала во всех странах дольше предварительной. В случаях, когда пресса была финансово слабой, ей мало помогали и самые либеральные законы. Так, например, дело обстояло в Испании, где журналисты, чтобы прокормиться, вынуждены были работать по совместительству, обеспечивая себе таким образом необходимые политические связи[119]. На европейском континенте Норвегия стала первой страной, в которой с 1814 года господствовала свобода печати. К ней присоединились Бельгия и Швейцария на рубеже 1820–1830‑х годов. К 1848 году список пополнили Швеция, Дания и Нидерланды[120]. Участники Французской революции уже в 1789 году включили в Декларацию прав человека и гражданина «свободу выражения мыслей и мнений», подчеркнув, что это «одно из драгоценнейших прав человека». Зафиксированная в 11‑й статье Декларации идея имела, однако, слабое отношение к действительности. Так, даже власти Второй империи, во главе которой с 1851 по 1870 год стоял Наполеон III, на первых порах прилагали значительные усилия по контролю и деполитизации книжной и печатной продукции. В 1860‑х годах, в ходе постепенного преобразования в квазипарламентскую систему Вторая империя ослабила изначально жесткую хватку[121]. Но только после того, как во время Третьей республики в 1878 году были отменены репрессивные меры, введенные после Парижской коммуны 1871 года и граничившие с государственным террором, во Франции возникли условия для свободного существования публичной сферы. Образцово либеральный закон о печати 1881 года обозначил начало новой эпохи в истории французской прессы. В эту Прекрасную эпоху (Belle Époque) политическая пресса достигла экономического расцвета, нового уровня качества и многообразия журналистики. После 1914 года она уже не поднималась выше этого уровня, не оказывала такого влияния на жизнь республики[122]. До поворотного 1881 года ни в какой другой европейской стране дебаты о свободе слова и печати не велись так ожесточенно, как во Франции, глубоко погрязшей в политических разногласиях.

В Габсбургской империи либеральные настроения начали обретать конкретные формы только в 1870‑х годах. При этом вплоть до Первой мировой войны продолжались конфискации газет. В многонациональной империи ситуация сопровождалась дополнительными трудностями в связи с возрастающим количеством печатной продукции на разных языках. Параграф о государственной измене угрожал дамокловым мечом любому высказыванию, которое можно было бы толковать как сепаратистское. Эту угрозу в особенности чувствовала на себе чешская пресса[123]. В России принятый в 1865 году более либеральный закон о цензуре обеспечил условия для «возникновения относительно независимой прессы вопреки цензуре и репрессиям»[124]. В качестве масштаба для сравнения здесь следует, однако, принимать ситуацию в Российской империи до реформы, а не свободное и процветающее положение прессы, характерное для США, Великобритании и скандинавских стран второй половины XIX века. Вслед за Западной Европой российские реформы были нацелены на переход от предварительной цензуры к мерам юридического и административного контроля уже вышедшего из печати материала. После 1905 года российская пресса формально не отличалась по степени свободы от западной. Тем не менее она продолжала подвергаться притеснениям со стороны властей в гораздо большей степени, чем это имело место, например, в Германии и Австрии. Таким образом, нельзя сказать, что вся Европа была авангардом свободы печати, а остальной мир от нее в этом отношении отставал.

Газеты в Азии и в Африке

Ежедневные газеты были европейским и североамериканским изобретением, которое вскоре распространилось и вне границ североатлантического мира. Там, где существовали местные слои образованного населения и благодаря образовательным учреждениям колониальных властей возникали новые, их представители быстро использовали эту новую возможность придать более ощутимый голос своим интересам как на местных языках, так и на языках колонизаторов. Особенно ярко эти процессы дали о себе знать в Британской Индии. Здешнее развитие журнализма проходило синхронно с европейским. Одно из различий состояло в том, что газеты и типографские станки появились в Индии одновременно, то есть произошла двойная революция в сфере коммуникаций. Первая газета на английском языке появилась в 1780 году в Калькутте, а первая газета на одном из языков Индии – бенгальском – была напечатана в 1818‑м. Основанная в 1830 году газета на гуджаратском языке, «Бомбейские новости» (Bombay Samachar), существует по сей день. Не заставили себя долго ждать и газеты на английском языке, издателями которых стали индийцы. Все эти проекты прессы использовали технику литографии, которая быстро распространялась и достигала небольших городов. Новое средство коммуникации потому было воспринято в Индии так жадно, быстро и успешно, что здесь уже существовала богатая местная традиция письменной передачи новостей[125]. Период с 1835 по 1857 год стал эпохой быстрого прогресса в либеральных условиях, о которых в это же время журналисты Германского союза могли только мечтать. Однако после индийского восстания 1857 года колониальное правительство стало более чувствительно относиться к индийской критике и усилило контроль над периодической печатью. Тем не менее он никогда не обрел форму кляпа для общественного мнения. Вице-королевское правительство знало цену прессе в ее функции не только рупора для передачи сообщений населению, но и органа обратной связи: благодаря печати власти могли отслеживать новости и настроения индийского общества. Если наряду с такой прагматической установкой учесть наличие английской правовой традиции, которая в целом имела обязующий характер и для государственной власти в Индии, то становится понятно, почему Индия в XIX веке относилась к числу стран с высокоразвитой периодической печатью. Подобные результаты не найти в колониях других европейских стран. Хотя Нидерланды являлись не менее демократичной страной, чем Великобритания, в Нидерландской Ост-Индии они остерегались либерализации контроля над печатью в частности и над общественной жизнью в целом – в отличие от Раджа, как именовалось правительство Британской Индии[126].

Совсем иначе происходило развитие периодической печати в Китае. В отличие от Индии, в Китае с его старой печатной традицией существовали собственные газетные издания. Приблизительно с 1730 года выходила в свет газета «Столичные новости» (Jingbao), известная на Западе под названием «Peking Gazette». Ее первые предшественники появились тысячелетием раньше. «Столичные новости» представляли собой правительственный информационный бюллетень, в котором публиковались дворцовые новости, указы, прошения и цензорские отчеты, без участия какой-либо редколлегии. Эта придворная газета существовала до конца монархии (1911), лишь с 1900 года она приобрела большое сходство с привычной нам газетой и называлась «Чиновничьей газетой» (Guanbao). Модерный тип газет ввели протестантские миссионеры, которые до того, как Китай открыл свои границы в 1842 году, завозили их из‑за границы – из Малакки, Батавии (Джакарты), а затем стали выпускать их в Гонгконге, Гуанчжоу (Кантоне) и Шанхае. Они с самого начала обращались к потенциальным новообращенным и своим подопечным на китайском языке. Их газеты содержали не только христианскую пропаганду, но и культурную информацию общего характера о Западе. Эта пресса не представляла собой политическую новостную печать. Иностранная пресса процветала в открытых для торговли «договорных портах» (treaty ports) – зонах, выведенных из-под действия китайского законодательства, которые постепенно во все большем количестве создавались после окончания Опиумной войны 1842 года. Наиболее значительной из этих зон был Шанхай. Циркулирующая здесь иностранная пресса отражала мнения и интересы европейских и американских предпринимателей, действующих на территории этих портов, и была в целом хорошо осведомлена о событиях в Китае. Частная китайская периодическая печать стала развиваться после 1861 года также вне досягаемости китайских властей – на территории договорных портов, таких как Шанхай и Тяньцзин, и в британской колонии Гонконг.

На рубеже веков газета «Шеньбао» (Shanghai Daily News) была сравнима с серьезными изданиями Европы, хотя ее ежедневный тираж до революции 1911 года не превышал 10 тысяч экземпляров. Эта газета была основана в 1872 году, кстати, как и ее достопочтенный немецкий аналог «Берлинская ежедневная газета» (Berliner Tageblatt). «Шеньбао» до 1909 года представляла собой британско-китайское совместное предприятие и издавалась в Шанхае до 1949-го. Своей целью – вполне успешно достигавшейся – она ставила публикацию точных и проверенных новостей по примеру лондонской «Таймс». Журналистам шанхайской газеты удалось превратить старинные китайские формы политической риторики и критики властей в передовые статьи модерного типа. Этот тип журналистики к концу XIX века как в Великобритании, так и в Китае уже миновал зенит своей значимости. Образованные читатели, круг которых вскоре вышел далеко за рамки договорных портов, воспринимали передовицы этой газеты отнюдь не как внедрение чужой культуры. Наоборот, читатель «Шеньбао» узнавал в этих статьях модернизированный вариант прежних риторических традиций, сознательно освободившийся как от классических цитат, так и от чрезмерной эмоциональности и затрагивающий актуальные вопросы современности[127]. C той поры в Китае давали о себе знать общие процессы развития периодической печати. После Первой мировой войны жалобы на «американизацию» прессы стали слышны как из Европы, так и из Китая.

Китайской особенностью являлась политическая публицистическая и агитационная пресса, которая стала форумом для интеллектуалов различных политических направлений после поражения Китая в Китайско-японской войне 1894–1895 годов. На страницах газет этого типа они публиковали свой анализ острого кризиса, в котором находился Китай, и свои представления о будущем страны. В Японии же война, напротив, привела к положительно окрашенной патриотической мобилизации читающего населения. Оно с радостью черпало со страниц газет, чьи тиражи увеличились как минимум на четверть благодаря военным действиям и с тех пор не снижались, подтверждение справедливости внешнеполитических амбиций островной империи[128]. Критически настроенные печатные органы Китая, многие их которых издавались за границей или в договорных портах, выходили меньшими тиражами, чем крупные ежедневные газеты, но были написаны стилистически сложным языком и поэтому не достигали массового читателя. Тем не менее они сыграли чрезвычайно важную роль в политизации новых «средних» слоев населения – сами журналисты-реформаторы писали о «среднем уровне общества» (zhongdeng shehui), – в том числе в городах внутренних провинций Китая[129]. Именно эти органы печати придали новый тон полемике в китайской прессе. Императорские власти, однако, не были готовы предоставить прессе необходимое поле свободы, подобное тому, какое существовало в колониальной Индии. Периодическая печать, как на китайском, так и на английском языках, смогла развиваться вплоть до 1911 года только под защитой иностранного права в анклавах на побережье. Здесь китайские и иностранные журналисты работали в тесном сотрудничестве, объединенные общим интересом к проблемам реформ в Китае[130].

Семидесятые годы XIX века также и для Османской империи стали временем постепенного распространения частной и независимой от государственного аппарата периодической печати. Первая полуофициальная еженедельная газета (на арабском языке) появилась в 1861 году и просуществовала до 1883 года[131]. Цензура продолжала существовать в Османской империи и в последней четверти XIX века; более того, она только в 1867 году получила правовую основу. Во время правления султана Абдул-Хамида II тенденция к подавлению общественного мнения усилилась после 1878 года, в результате чего все местные органы печати вынуждены были действовать чрезвычайно осторожно. В Османской империи не было либеральных анклавов типа Гонконга или Шанхая. Газеты и журналы оппозиции печатались в Париже, Лондоне или Женеве и пересекали границу в виде контрабанды, иногда под видом частной корреспонденции[132]. Иная ситуация имела место в Египте, лишь формально являвшемся частью Османской империи. Правивший Египтом с 1863 по 1879 год Исмаил-паша (с 1867 года Исмаил-Хедив) придавал большое значение хорошим отношениям с прессой, которую он, в свою очередь, умел ловко использовать в собственных целях. Исмаил понимал, что иметь только лояльную прессу, служащую лишь для распространения правительственных объявлений, недостаточно. Бóльшую пользу, по его мнению, приносили газеты с репутацией независимой прессы, государственное влияние на которые оставалось незамеченным. Как египетские, так и иностранные журналисты получали роскошные подарки, а британские и французские агентства новостей попросту субсидировались правительством Египта[133]. Такая относительная либеральность властей породила и целый ряд инициатив частного характера. Одной из самых значительных стало создание газеты «Пирамиды» (al-Ahram), которую в 1876 году основали братья Салим и Бишара Такла, католики ливанского происхождения. Эта газета стала выходить в свет ежедневно с 1881 года и размещала на своих страницах достоверную и актуальную информацию со всего мира, причем ее журналисты в своих комментариях не чуждались критики. Позиция братьев, направленная на поддержку либеральности и против иностранного вмешательства, была несомненна. Между 1877 и 1882 годами в Каире и Александрии выходили в свет тридцать политических газет, которые, по данным на осень 1881 года, распространялись общим тиражом в 24 000 экземпляров ежедневно[134]. Эта пресса содержала как статьи собственных авторов, так и переводы из европейских газет, например лондонской «Таймс» или парижской «Ле Деба». В преддверии британской оккупации 1882 года в Египте существовали многочисленные периодические издания на арабском и на европейских языках. В последующий период фактического британского господства, продлившийся до 1922 года, ситуация на рынке прессы в целом не изменилась. Постепенно Египет превратился в форпост свободной прессы на Ближнем Востоке. Этому способствовали как распространение полиграфии, рост грамотности населения и профессионализация журнализма, так и в целом либеральная позиция оккупационных властей. В последней четверти XIX столетия в Египте возникла читательская публика: составлявшая пока незначительное меньшинство, она стала основой публичной сферы, в которой обсуждались политические темы. Устный пересказ новостей помогал утолить информационный голод, который увеличивался быстрее, чем грамотность населения. В Османской империи только Младотурецкая революция 1908 года, прекратившая существование султанского самодержавия, дала свободу гражданской периодической печати[135].

Рождение массовой прессы

Большинство новшеств в области периодической печати зарождалось в США. Там на ранней стадии эпохи индустриализации возникло и одно из самых важных нововведений печатного производства: первая ротационная печатная машина была сконструирована в 1846 году в Филадельфии. Позже в Балтиморе немецкому иммигранту, часовому мастеру Оттмару Мергенталеру, удалось решить проблему увеличения скорости набора. Изобретенный им в 1886–1890 годах наборный аппарат, управляемый с помощью клавиатуры и объединявший набор и отливку шрифта, получил название «линотип» и стал самым значительным нововведением в области печати со времен Гутенберга[136]. Прорывы в области организации печатных процессов также происходили в США, а плоды этих нововведений использовались в Европе. Рождение так называемой грошовой прессы (penny press) в тридцатых годах XIX столетия на Восточном побережье США повлекло за собой немыслимые до тех пор тиражи. Эти газеты для масс продавались по низкой цене, печатались на плохой бумаге, не содержали биржевых котировок, зато публиковали немалое количество полицейских сводок и прочих сенсационных новостей. В это же время начинает распространяться жанр расследовательской журналистики – те осуществлявшиеся силами штатных репортеров разоблачения убийств, политических скандалов и аморального поведения, за которые об американских газетах в европейской журналистике долго отзывались с брезгливым презрением, пока в Великобритании, а затем и в других странах Европы расследовательская журналистика не стала такой же обычной практикой[137]. Грошовая пресса стала сопутствующим явлением процесса демократизации в США и, спустя несколько десятилетий, в Европе. Обладающих избирательным правом рабочих принимали теперь всерьез и в коммуникативном плане. Газеты такого толка скорее отражали свою эпоху, чем подвергали ее анализу.

Грошовая пресса имела успех в США и обозначила здесь наступление эры массовой печати. Ее основой стало убеждение, что чтение газеты является признаком должной гражданской сознательности (civic-mindedness). Вторым важным фактором стала готовность платить за регулярное обеспечение новостями, которые в прежние времена, когда они распространялись преимущественно устным путем, можно было получать бесплатно[138]. Около 1860 года самого высокого тиража в мире на тот момент достигла грошовая газета «Нью-Йорк геральд» (New York Herald), установив рекорд ежедневной продажи в количестве 77 000 экземпляров. Эта бульварная газета была основана в 1835 году и содержала огромное количество информации, интересной и для средних слоев населения. Первой американской газетой, издательская программа которой объединяла серьезную информационную политику и популярные темы, стала «Нью-Йорк трибюн» (New-York Tribune).

Эту газету издавал Хорас Грили, а ее лондонским корреспондентом служил некоторое время Карл Маркс. Еженедельный выпуск газеты «Нью-Йорк трибюн» насчитывал около 1860 года до 200 000 экземпляров[139]. Важной предпосылкой для распространения печати по всему обширному пространству страны была разветвленная сеть железнодорожного сообщения, как в США, так и в других странах мира. За одну ночь поезда развозили свежие газетные выпуски во все уголки страны. Во Франции первая массовая газета появилась в 1863 году. Ею стала «Ле пти журналь» (Le petit journal), принадлежавшая Моисею Мильо. Приобрести эту газету читатель мог всего за четверть средней стоимости солидных печатных изданий[140]. В Великобритании, где на рынке периодической печати гораздо дольше, чем в США, господствовали консервативные и традиционные издания, поворотным моментом стал 1896 год, когда Альфред Чарльз Уильям Хармсворт начал выпуск газеты «Дэйли мейл» (Daily Mail). Под именем лорда Нордклиффа ему было суждено стать первым легендарным властителем лондонской Флит-стрит. Уже в 1900 году, когда Англо-бурская война разожгла новый интерес к актуальной информации, эта дешевая утренняя газета достигла невероятного тиража: 989 000 проданных экземпляров. Только газета Джозефа Пулицера «Нью-Йорк Уорлд» (New York World) смогла достичь большего успеха продаж: в 1898 году было распространено полтора миллиона экземпляров[141]. Число читателей газеты «Таймс» достигало на вершине ее политического влияния и престижа лишь 30 000: это был тот самый «истэблишмент», который издатели газеты только и хотели видеть своим читателем[142].

Возросшее значение прессы в общественной жизни иллюстрируют следующие цифры: в 1870 году в США ежедневная продажа газет составляла 2,6 миллиона экземпляров, к 1900 году их число увеличилось до 15 миллионов[143]. Жанр воинствующей прессы (crusading press), проводившей собственную политику, был приблизительно одновременно изобретен в США и Великобритании. В Америке его важнейшим представителем с начала 1880‑х годов был выходец из Венгрии Джозеф Пулицер. Владелец и главный редактор газеты «Нью-Йорк Уорлд» был ответственным за коммерческий успех этой разоблачающей газеты с социально-критическим направлением, тираж которой увеличился за пятнадцать лет существования в десять раз. С 1885 года похожим методом превращения распространения информации в «военную» операцию на поле прессы воспользовался в Великобритании Уильям Томас Стед. Ему как издателю «Пэл-Мэл газеты» (Pall Mall Gazette) принадлежит слава изобретателя жанра интервью. Подобные издания уже не просто реагировали на происходящее, они пытались сами создавать события: оказывали давление на правительство, вынуждали политиков к отставке, добивались принятия решений и новых законов. Важным условием такого влияния газет стал тот факт, что в Великобритании газеты не являлись лишь рупором политических партий или течений, как это часто случалось в странах континентальной Европы. Британские владельцы и главные редакторы газет могли в неограниченной степени следовать собственным убеждениям и наклонностям. Парадоксальным образом коммерциализация рынка новостей, достигшая нового уровня благодаря распространению рекламы и коммерческих объявлений, привела к усилению независимости владельцев газет. Возможность финансирования печатного издания наполовину за счет рекламных объявлений предоставляла гораздо большую свободу действий, чем зависимость от покровительства со стороны политиков и их партий[144].

И качественная пресса в той форме, в которой она знакома нам сегодня, и массовая пресса, и все многообразие жанров между ними появились в последней четверти XIX века. В это время сформировался и социальный тип современного журналиста. На рубеже веков в странах со свободой печати и грамотными массами появилось большое количество обученных специалистов по сбору и презентации новостей. Одной из таких стран была Япония. На основе домодерных традиций печатного дела здесь в 1870–1880‑х годах развились все формы периодической печати, лишь с небольшим опозданием наверстывавшие достижения западного мира. В области полиграфии японская пресса была на уровне новейших мировых стандартов. В своем развитии она опиралась на кардинальные изменения социальных условий, происходившие в начавшуюся в 1868 году эпоху Мэйдзи: распространение грамотности благодаря государственной системе образования, налаживание почтового сообщения на всей территории страны и структурное изменение публичной сферы в результате учреждения парламентско-партийной системы. Деятельность японской прессы обеспечивали журналисты и владельцы газет нового типа. Первые весомые газеты в Японии не были проектами иностранцев, в этом состоит ее отличие от китайской прессы. Япония перенимала элементы западной культуры и придавала им, как правило, новые, собственные формы. Отличительной чертой японского журнализма, например, до сих пор остается его близость к иерархии высших учебных заведений. Самая короткая дорога в редакцию престижного издания, задающего общественный тон, и сейчас ведет от порога лучших университетов страны. Постоянная конкуренция между центрами периодической печати, находящимися в Токио и Осаке, оказывала живительное влияние на журналистику, представляя собой контраст на фоне централизма и единообразия, в остальном характерных для Японии[145].

Глобальные информационные службы

Глобальный характер ведущих органов печати являлся одной из отличительных черт прессы XIX века. В сферу компетенции крупных газет входило распространение новостей «со всего света»; более того, печатный орган только тогда включался в число «крупных», когда демонстрировал, что может предложить читателям именно международные новости. Новым типом журналиста стал зарубежный корреспондент. Сначала его едва можно было отличить от военного репортера. Первым таким журналистом, спешившим от одной горячей точки к другой, чтобы донести до своего читателя сведения о восстаниях, осадах и боях, стал Уильям Говард Рассел. Он был военным репортером лондонской газеты «Таймс». Он описывал свои впечатления об Индии, о Южной Африке и Египте, о Крымской войне, о Гражданской войне в США и о Франко-прусской войне 1871 года. Хотя Рассел вовсе не был сторонником милитаризма или приверженцем империалистической агрессии, он поднял жанр военного репортажа до таких литературных высот, до которых мало кому удалось подняться после него[146]. Созданный Расселом тип журналиста сохранился, и особенно он культивировался в лондонской «Таймс». В начале своей карьеры Рассел еще пользовался услугами почты, передавая свои корреспонденции в редакцию. Прокладка телеграфного кабеля кардинально изменила за четверть века условия передачи информации по всему миру. Электрическая телеграфная связь на суше начала действовать в 1844 году. В 1851 году впервые был проложен бесперебойно функционирующий телеграфный кабель по дну пролива Ла-Манш, а в 1866 году была налажена постоянная связь с Северной Америкой[147]. Общая длина наземной телеграфной сети достигла в 1862 году 150 000 миль. В 1876 году территория Индии и всех остальных поселенческих колоний Британской империи были связаны как между собой, так и с Лондоном благодаря телеграфу. В 1885 году связаться по кабельной связи с Европой можно было почти из любого крупного заокеанского города. Телеграфное сообщение было медленным, подверженным перегрузкам и дорогим: так, например, редакция «Таймс» тратила в 1898 году 15 процентов годового дохода газеты на оплату телеграфных услуг. Поэтому было бы преувеличением назвать телеграф «викторианским интернетом», но следует признать, что по крайней мере в принципиальном, структурном плане возник прототип беспримерной в своем роде техники «всемирной паутины» (world wide web)[148]. Сеть телеграфа была намного сильнее централизована, чем это характерно для сегодняшнего Интернета. Как телеграфные, так и финансовые линии мирового кабельного бизнеса, служившего в большей степени потребностям рынка, чем нуждам периодической печати, сходились в Лондоне.

Новая технология телеграфа легла в основу деятельности информационных агентств. Юлиус Рейтер, уроженец немецкого города Касселя, открыл свое бюро в Лондоне в 1851 году – в тот же год, когда время передачи сообщений через Английский канал сократилось до нескольких часов. Ранее два других еврейских предпринимателя уже основали информационные агентства, так называемые «телеграфные бюро»: в Париже это был Шарль Гавас, а в Берлине – Бернхард Вольф. В США в 1848 году возникло телеграфное агентство «Ассошиэйтед Пресс» (Associated Press, сокращенно AP). Все эти агентства снабжали информацией как газеты, так и правительства и даже частных клиентов, среди которых с 1865 года числилась и королева Виктория. Рейтер достиг в своем деле такого успеха, что он, когда-то никому не известный человек из Германии, уже в 1860 году был лично представлен английской королеве. Последним крупным международным событием, при освещении которого использовались в основном не телеграфные линии, стала Крымская война 1853–1856 годов. Среди всех информационных агентств предприятие Рейтера было единственным со всемирным радиусом действия. К 1861 году его агентство развило корреспондентскую сеть, которая покрывала всю Европу, Индию, Китай, Австралию, Новую Зеландию и Южную Африку. Там, где еще не существовало телеграфных линий, агентство прибегало к услугам скорой почты, доставляемой пароходами. Корреспонденты агентства Рейтера стали глазами европейского читателя, позволившими ему наблюдать с начала до конца за событиями Гражданской войны в США 1861–1865 годов. Со временем агентства стали распространять все больше новостей и из мира науки, искусства и спорта. В результате расширения информационной империи Юлиуса Рейтера его агентство приобрело статус одного из «учреждений Британской империи»[149]. Информационные агентства внесли свой вклад в глобализацию процессов получения и распространения новостей. Они не комментировали предоставленную ими информацию и воплощали, таким образом, идеологию «объективности». В то же время они унифицировали форматы сообщения о событиях и способствовали тем самым развитию типовой журналистики, так что содержание большинства газет мало отличалось друг от друга. Лишь небольшое число крупных газет, первое место среди которых занимала лондонская «Таймс», создавали собственные сети иностранных корреспондентов и в меньшей степени зависели от услуг агентств. Газета «Таймс» даже возвела в правило пользоваться только собственными источниками, по крайней мере когда речь шла об имперских интересах Великобритании[150].

Понадобилось четыре столетия после изобретения Гутенберга, чтобы периодическая печать возросла до значительной силы, способной влиять на ежедневную жизнь не только крохотной прослойки образованных читателей, но и широких масс. Основополагающие структуры периодической печати в ее сегодняшнем облике были созданы во второй половине XIX века. Пресса использовала прогрессивные технологии. Она подчинялась законам рынка и сохраняла при этом зависимость от политических и правовых условий. Свобода печати стала основным требованием либеральных сил во всем мире. Здесь – как и во многом другом – проводить различие между Западом и Востоком невозможно и бессмысленно. В некоторых колониях Британской империи периодическая печать пользовалась большими свободами, чем в отдельных странах Центральной и Восточной Европы. С развитием прессы возник новый социальный тип журналиста, который, в свою очередь, воплощал одну из важных граней образа «интеллектуала». Политическое влияние журналистов распространялось вплоть до Индии и Китая. Они стали лицом публичной сферы. Лучшие из них стали участниками преобразовательных процессов, в ходе которых элитарные классические литературные языки превращались в более гибкие обиходные языки, доступные широкой и отчасти только что приобщившейся к грамотности публике. Наряду с искусством реализма, статистикой и описательной социологией периодическая печать стала еще одним средством, делающим возможным самонаблюдение обществ в условиях драматического расширения границ медиальной коммуникации. В ту эпоху она еще обладала технической монополией на передачу информации: тот факт, что молодой итальянский инженер Гульельмо Маркони, основываясь на изобретениях своего американского коллеги сербского происхождения Николы Теслы, в 1899 году передал первые радиосигналы через Ла-Манш, а уже в 1901 году – через Атлантику, еще не означал, что радио стало средством массовой информации. Это произошло только после Первой мировой войны[151].

6. Фотография

Рождение аутентичности

И последнее: XIX век изобрел способ запечатлевать явления внешнего мира с помощью технических приспособлений, использующих оптические и химические процессы[152]. Это изобретение имело колоссальное значение для последующих воспоминаний об этой эпохе. Начало документирования с помощью изображений, которые мы считаем аутентичными, образует рубеж, делящий XIX столетие на «до» и «после». Никто не знает, как в действительности выглядел Людвиг ван Бетховен, умерший в 1827 году. Но мы имеем достоверное изображение уже смертельно больного Фредерика Шопена, дожившего до 1849 года. Облик Франца Шуберта был отражен только в живописных портретах, а Джоаккино Россини, будучи на пять лет старше Шуберта, прожил достаточно долго, чтобы иметь возможность сфотографироваться в студии великого фотопортретиста Надара. Лишь немногие деятели культуры и искусства эпохи романтизма и идеализма застали начало фотографической эры. Она вступила в свои права не с изобретением дагерротипии в 1838–1839 годах, а спустя два года, когда было открыто первое ателье этого нового искусства светописи. Поэтому у нас есть старческие фотопортреты Фридриха Вильгельма Йозефа Шеллинга и Александра фон Гумбольдта, но не его брата Вильгельма фон Гумбольдта, Гегеля и Гёте. Когда прусский король Фридрих Вильгельм IV пригласил в 1847 году первого немецкого фотографа Германа Биова из Гамбурга в Берлин, чтобы тот изготовил портреты королевского семейства с помощью новой техники, тогда же был сделан фотографический снимок и знаменитого Гумбольдта. Последний высоко оценил революционный характер изобретения Луи Дагера еще в 1839 году, вскоре после его официального оглашения[153]. В начале пятидесятых годов стало возможным тиражирование отпечатков фотографических снимков. С тех пор изображения видных лиц, знаменитостей приобрели новое значение. Фотографии монархов и политических лидеров, таких как кайзер Вильгельм I, Бисмарк, Линкольн, нашли свое место на стенах многих гостиных. Но индивидуальная узнаваемость публичных лиц стала массовым явлением лишь в восьмидесятых годах XIX столетия, когда появилась технология воспроизведения фотографий в прессе и периодическая печать обрела возможность массовой и дешевой репродукции изображений. Поэтому когда герой Гражданской войны в США и главнокомандующий федеральной армией Улисс С. Грант прибыл на железнодорожный вокзал Нью-Йорка, репортеры не смогли опознать его в толпе пассажиров[154].

Немецкий фотограф Биов сделал большую серию дагерротипических снимков гамбургского района Альстер, лежавшего в руинах после Великого пожара в мае 1842 года. Эти снимки вошли в историю как один из первых фотодокументов, зафиксировавших катастрофу[155]. Начиная с Крымской войны все военные события, в которых участвовали европейцы или североамериканцы, оставили свои следы на фотографических снимках. Мы не имеем фотографий или графических изображений Тайпинского восстания, бушевавшего в Китае с 1850 по 1864 год. В то же время Гражданская война в США 1861–1865 годов глубоко укоренилась в визуальной памяти потомков. Один-единственный фотограф, Мэтью Б. Брэди, сделал во время битв и между ними более семи тысяч кадров на стеклянных фотопластинках[156]. Если в остальном живопись и фотография сосуществовали и далее в дружеской конкуренции, то реалистические изображения полей сражений, усеянных солдатами, живыми и мертвыми, стали концом героизирующей батальной живописи.

Изобретение относительно дешевой и легкой в транспортировке и использовании ручной пленочной фотокамеры «Кодак» в 1888 году открыло новые перспективы для визуальной документации. Мировую общественность достигло лишь небольшое число фотографий с изображением последствий Великого индийского голода 1876–1878 годов. Спустя двадцать лет, когда снова вспыхнул массовый голод, свидетелем и фотографом этой катастрофы мог стать, пожалуй, каждый путешественник или миссионер[157]. На заре развития фототехники не были в достаточной степени признаны ее свойства как вида искусства и творческие аспекты работы фотографа оценивались низко[158]. Фотография впечатляла в первую очередь как новое техническое средство, обладающее неизвестной до того объективностью и близостью к подлиннику. Уже на раннем этапе она приобрела большое значение для естественных наук. Сначала она нашла применение в астрономии, вскоре ее открыла для себя медицина, а со снимками в рентгеновских лучах фотография проникла даже в сферу ранее невидимого[159]. Начиная с 60‑х годов XIX века постепенно появлялись и накапливались фотографические изображения из жизни рабочих. Несколькими годами раньше приобрели значение жанр путевой фотографии и родственные ему географическая и этнологическая фотосъемка, преследовавшие научные цели.

Близкое далеко

Число фотографических экспедиций к местам археологических раскопок, в первую очередь в Египет и в экзотические края, постоянно увеличивалось[160]. В Великобритании, господствующей над огромными территориями, общественность стала постепенно осознавать всю степень разнообразия мира, существующего под крышей империи. На протяжении многих столетий источником информации о дальних странах для европейцев были описания путешествий, снабженные иллюстрациями. В сравнении с этими публикациями фотографические снимки были способны произвести грандиозное впечатление, фиксируя как конкретные детали, так и атмосферу дальних мест. Так, например, миры Индии никогда прежде не были настолько разносторонне визуализированы, как в восьмитомном альбоме под названием «Народы Индии» (The Peoples of India). Это издание вышло из печати в 1868–1875 годах и представило публике 460 фотоснимков[161]. Фотоаппарат оставался долгое время инструментом, которым пользовались исключительно европейцы и американцы. Он приносил очевидную пользу в ходе имперских завоеваний[162]. Лишь много позднее это оружие было направлено и в противоположную сторону. Однако, наблюдая за далеким через объектив, фотографу нередко удавалось заострить взгляд на происходящее вблизи. Создатель четырехтомного издания «Картины Китая и его народов» (Illustrations of China and Its People, 1873) Джон Томсон после возвращения из поездки направил свою камеру на бедняков Лондона, о которых несколькими годами раньше писал журналист Генри Мэйхью.

С другой стороны, фотографии удалось восстановить некий ценностно-нейтральный баланс в восприятии Востока Западом. Образ, созданный фотокамерой, был менее экзотичен, чем картина, нарисованная карандашом или кистью. Жозеф-Филиберт Жиро де Пранже еще в 1842 году изготовил замечательные дагерротипы средневековой европейской и исламской архитектуры, близкие друг к другу по эстетике[163]. Европейские представления о «чужом», сложившиеся во второй половине XIX века, невозможно мыслить без его фотографических репрезентаций. С удивительным упорством XIX столетие пыталось воплотить идею некоего «фотографического музея человеческих рас». Последствия этого стремления оказались крайне разнородными. С одной стороны, картины бедствия и нищеты, переносившие зрителя в опиумные притоны Китая или в места, разоренные Индийским восстанием 1857 года, окончательно развеяли чары сказочного образа Востока. С другой стороны, реальность чужих миров предстала во всех ее деталях, покинувших рамки традиционных установок изображения благородных и менее благородных «дикарей». Тем самым колониальное господство словно выставило напоказ свои собственные стратегии инсценировки власти.

Первой незападной страной, в которой началось распространение фотографии, стала Османская империя. Первые фотоателье возникли здесь в крупных городах уже в 1850‑х годах, лишь немногим позднее, чем в Западной и Центральной Европе. На первых порах владельцами и фотографами этих ателье были европейцы или представители немусульманских меньшинств империи. Их первыми клиентами также стали европейцы. Но уже в последние два десятилетия XIX века семейный портрет наряду с групповым снимком с коллегами по работе приобрели статус культурной необходимости и для мусульманских средних и высших слоев населения. Государство достаточно рано взяло фотографию на свою службу, использовав ее поначалу в военных целях. Султан Абдул-Хамид II воспользовался фотографией в целях контроля работы чиновников в провинциях. С помощью фотографий он следил за продвижением государственных строительных проектов. Он же использовал фотографию как средство презентации своей страны в Европе. Одной из своих дочерей он даже якобы представил фотопортреты потенциальных кандидатов в женихи[164].

На исходе XIX столетия фотография проникла в быт многих обществ. Все до сих пор хорошо известные нам жанры фотографии уходят своими корнями в XIX век. Это касается и рекламы, и пропаганды, и иллюстрированной почтовой карточки. Услуги фотографа стали распространенным ремеслом, даже небольшие города имели собственные фотоателье и фотолаборатории. Фотоаппарат «Кодак», которым мог пользоваться практически каждый, не имея какой-либо технической подготовки, начиная с 1888 года постепенно вывел фотографию на общенародный уровень и опустил планку художественных требований. Легкие и дешевые фотоаппараты наряду с изобретением рулонной фотопленки создали те условия, которые были необходимы для появления фотографов-любителей, способных изготавливать фотографии частным образом. В средних слоях населения едва ли не в каждом доме можно было найти и представительные фотографии, на которых профессиональный фотограф запечатлел праздничные события, и альбомы, наполненные собственноручными снимками.

Среди систем наблюдения, которые XIX век усовершенствовал или изобрел, фотография дала наибольший эффект в смысле объективации наблюдаемого. Это утверждение не теряет своей силы, даже если учесть влияние на этот медиум и его управляемости, и его собственной «субъективности», нашедших свое выражение в том, что он мог использоваться как художественное средство. Неоспорим и тот факт, что большинство фотографий были постановочными и подчинялись правилам композиции; многие снимки передают пристрастия и предубеждения эпохи, поэтому фотографии оказались позже благодатными объектами для деконструкции[165]. Тем не менее фототехника позволила по-новому взглянуть на мир, благодаря ей появились новые представления о правде и подлинности, а в распоряжении лишенных таланта и технических навыков людей оказался инструмент для создания визуальных образов.

Движущиеся образы

Рождение кино состоялось в 1895 году[166], когда 22 марта в парижском кафе с помощью аппарата «синематограф» (cinématographe), принадлежавшего братьям Луи и Огюсту Люмьерам и их инженеру Жюлю Карпантье, были впервые спроецированы на экран движущиеся образы. Сыновьям фабриканта Люмьерам удалось предложить потребителю все сразу: камеру, проектор и пленку. В отличие от фотографии эта новая техника могла сразу пойти в серийное производство. Уже в декабре 1895 года можно было, оплатив вход, посетить публичные представления. Семейство Люмьер разослало по всему миру обученных техников с новыми аппаратами. Уже в 1896–1897 годах по всей Европе от Мадрида до Казани и от Белграда до Упсалы, а также в ряде городов американского Восточного побережья демонстрировались фильмы Люмьеров. Одним из особо популярных сюжетов была церемония коронации царя Николая II, состоявшаяся 26 мая 1896 года. Победное шествие кино происходило не только на Западе, но одновременно во всем мире. Уже в 1896 году киномеханики Люмьеров демонстрировали фильмы в Стамбуле, Дамаске, Иерусалиме, Каире, Бомбее, Мехико, Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айресе и в городах Австралии. До конца XIX столетия представления Люмьеров достигли Шанхая, Пекина, Токио и Йокогамы[167]. Почти без исключения во всех этих местах одновременно проводилась и киносъемка.

Таким образом, с 1896 года на всех континентах разом стали записываться на кинопленку как выходы монархов или военные маневры, так и сцены из повседневной жизни. Среди самых ранних мотивов этой документации мы найдем и испанскую корриду, и Ниагарские водопады, и японских танцовщиц, и уличные сцены разного толка. Фильмы с самого начала оказались среди технических средств репортажного жанра. Процесс глобализации отразился и на содержании кинодокументов. Первым известным нам по имени оператором, демонстрировавшим новую французскую технику в одном из чайных домов Шанхая, был Джеймс Рикалтон из Мейплвуда, штат Нью-Джерси. Он показал своей восточноазиатской публике, как русский царь посещает Париж и как египетская танцовщица выступает на Всемирной выставке в Чикаго[168]. Большим успехом во многих странах мира пользовался снятый Огюстом Люмьером фильм о рабочих его собственной фабрики[169]. Двоякая природа нового средства коммуникации рано дала о себе знать: кино было способно и инсценировать, и документировать. Ихэтуаньское восстание в северном Китае стало одним из центральных международных событий лета 1900 года. Среди свидетелей не присутствовало ни одного оператора. Поэтому в качестве подлинных кинодокументов об этом событии публике были предъявлены зрелищные постановочные сцены ужасов восстания, отснятые на английских полях и на лужайках французских парков. Особенно успешным в прокате оказалось разыгранное нападение китайских повстанцев на христианскую миссию. Первые сохранившиеся до наших дней действительно документальные кадры были сняты только в 1901 году в освобожденном и побежденном Пекине[170]. Впрочем, отличить тут правду от обмана – непростая задача. Жорж Мельес, который считается основателем художественного кинематографа, снял свой знаменитый фильм «Коронация короля Эдуарда VII» (Couronnement du roi Edouard VII, 1902) в студии. Перед съемками он детально изучил состоявшуюся годом ранее церемонию и заручился поддержкой английского церемониймейстера. Ранее, в 1899 году, Мельес создал фильм о деле Дрейфуса, в котором исполнители разыгрывали сцены, изображенные на фотографиях в газетных и журнальных репортажах[171].

Медиаведение как новейшая наука о средствах коммуникации придает особое значение их субъективному характеру, подчеркивает роль авторского взгляда, принципиально ставя под сомнение объективность и правдивость любых медиа. Это недоверие весьма обоснованно, если учесть нынешнее осознание большой гибкости средств массовой коммуникации и широкого спектра возможных манипуляций как над формой, так и над содержанием информации.

Сфера искусств также давно распрощалась с представлениями о «реализме», подразумевающими некое точное отображение действительности. Даже документальные направления в литературе и киноискусстве, которые возникли в XIX веке и не покинули сцену по сей день, далеки от той наивности, которую можно было наблюдать в эпоху их становления. С сегодняшней точки зрения нелегко понять тот пафос объективации и ту высокую оценку «позитивного» знания, которые были столь характерны для XIX века. В этом отношении нам чужд XIX век с его маниакальной страстью к реальности, уходящей корнями в раннее Новое время и в эмпиризм Фрэнсиса Бэкона. Многие герои того чуждого нам мира, от романтиков до Фридриха Ницше, однако, не уставали предостерегать современников об иллюзиях, связанных и с позитивизмом, и с реализмом. С другой стороны, XIX век является не чем иным, как предысторией нашей современности. В это столетие возникли все те институты и эвристические методы самонаблюдения общества, которые не претерпели принципиальных изменений вплоть до распространения телевидения в наиболее богатых странах и даже наступления цифровой революции в конце XX века. Новые средства передачи информации, способные обеспечить коммуникацию масс, а не только элитарных кругов; управляемая государством систематическая организация знания и предоставление всей этой информации в пользу общества; наблюдение за социальными процессами и связанное с ним влияние статистики и социологии на представления общества о самом себе; техническая воспроизводимость текстов и объектов массовыми тиражами с помощью типографского станка, печати фотоснимков или выпуска фонографических записей – все это было почти неизвестно и едва ли предсказуемо на рубеже XVIII и XIX веков, а к исходу первого десятилетия XX века уже казалось чем-то само собой разумеющимся.

Для XIX столетия характерно амбивалентное отношение к прошлому, которое близко и нам. Едва ли когда-то прежде так сильны были оптимистическая вера в будущее, осознанное стремление к новому и доверие к техническому и нравственному прогрессу, а все старое казалось окончательно отжившим. Вместе с тем парадоксальным образом XIX век стал и великой эпохой историзма, не только подражавшего прошлому и воспроизводившего его художественные формы, но и занявшего позицию его хранителя. В эту эру музеев и архивов, археологии и критического издания текстов были с помощью коллекционирования, охраны и упорядочивания исторических памятников построены многочисленные мосты, ведущие в далекое прошлое, которые по сей день находятся в нашем распоряжении. Зафиксированные в письменной форме знания о ранней истории человечества увеличили за одно столетие свой объем в неизвестной до тех пор степени.

Строго говоря, все вышесказанное справедливо лишь по отношению к западному миру: к Европе и ее быстрорастущему ответвлению – Северной Америке. Именно здесь возникли технические и культурные инновации, которые распространились по всему миру. Отчасти это произошло, как в случае с телеграфом, благодаря поддержке имперской власти и имперского капитала. В других случаях – в частности, это касается прессы, оперы и музыкальных развлечений западного типа вообще – на всемирный успех европейских новшеств повлияли сложные неимперские механизмы экспорта новых вкусов и их самостоятельного заимствования незападными культурами. Никто не вынуждал египтян основывать газеты или японцев слушать музыку Шарля Гуно и Джузеппе Верди. Разумеется, имело место и движение культурных продуктов и техник с Востока на Запад, доказательством которого может служить, например, завораживающее воздействие японского или африканского искусства на европейцев[172]. Однако все те новые формы мышления, техники, учреждения и «диспозитивы», которым со временем суждено было приобрести всемирный характер и к исходу первой трети ХX века стать отличительными чертами глобальной «модерности», возникли на Западе в XIX столетии. С этой исходной позиции они начали свое продвижение по всему свету. В плане содержания то, что люди наблюдали и помнили, по преимуществу сохраняло свою локальную и «культурную» специфику, а вот формы и средства коммуникации этого содержания оказались во всем мире под западным влиянием. Следует подчеркнуть, впрочем, что это влияние проявляло себя в разной степени и наблюдались различные сочетания тенденций к приспособлению или противостоянию западным новшествам, поскольку процессы европеизации не только приветствовались, но и вызывали опасения.

II. Время: когда был XIX век?

1. Хронология и характер эпохи

Календарные столетия

Когда был XIX век? О «веке» говорят как о чем-то само собой разумеющемся, словно это выражение наделено точным и одинаковым для всех смыслом. Что может означать столетие, если не отрезок времени с 1801 по 1900 годы? Границы этого временного масштаба неощутимы в реальности. Невозможно воспринять начало нового столетия, как мы воспринимаем смену дня или времени года. Это начало можно только вычислить. Век является творением календаря, рассчитанной величиной, введенной в употребление только в XVI веке. Для историка век является не чем иным, как техническим подспорьем в работе – по выражению Джона М. Робертса, «просто удобным приспособлением» (only a convenience)[173]. Чем меньше историки верят в наличие «объективных» признаков и черт у эпохи, чем чаще они видят в ее границах лишь знаки условного порядка, тем слабее становятся аргументы в пользу простого и формального разделения истории на хронологические отрезки длительностью по сто лет. По отношению в XIX столетию блеклость крайних дат только подчеркивает формальную суть такого подхода. Ни календарное начало этого века, ни его конец не были ознаменованы яркими историческими цезурами. Зачастую года с двумя или тремя нулями не становятся важными историческими переломами, сохраняющимися в памяти народов. В будущем вспомнят не 2000, а 2001 год.

Все это может быть выгодно для исторического изложения. Скромная рамка меньше отвлекает внимание от самой картины. Проблему периодизации можно было бы решить одним махом, в духе децизионизма. В единстве со слепой справедливостью было бы позволительно провести четкие границы, способные совершенно нейтрально размежевать пространства и культуры. Такое решение позволило бы избавиться от необходимости сложных по своей природе дискуссий о великих и многозначных порогах эпох. Одна такая рамка способна, подобно ограничительной силе кадра, охватить содержание разнообразных исторических процессов, не давая привилегий ни одному из них, то есть не делая его мерилом для остальных. Уже написаны книги о том, что произошло в течение одного-единственного года, например в 1688‑м или в 1800‑м, в разных уголках мира[174]. Изложение такого толка создает панорамный эффект. Благодаря вынужденной формальной одновременности представленных событий становится очевидной сущностная неодновременность тех или иных феноменов. Аналогичный эффект может произвести время одного столетия. При растяжении промежутка времени до ста лет мы замечаем перемены. Подобно моментальному снимку, фиксирующему начало и конец календарного столетия, можно установить состояние развития в разных уголках мира. В результате в одном ряду со знакомыми нарративами о западном прогрессе займут место и иные современные взгляды.

Полностью согласиться с такого рода формализмом, однако, непросто. Однозначность периодизации, основанной лишь на внешних признаках эпохи, теряет способность внести какой-либо весомый вклад в познание истории. Неудивительно, что многие историки стараются не прибегать к использованию подобных пустых рамок. Некоторые из них даже считают, что, отдавая предпочтение определенному типу периодизации, историография уже навязывает истории определенную форму. Вопрос периодизации ставится, таким образом, в ряд кардинальных проблем исторической науки[175]. Исследователи, неготовые заходить так далеко, предпочитают размышлять о «долгих» и «коротких» веках. У многих историков предпочтением пользуется представление о «долгом» XIX веке, охватывающем период времени от Французской революции в 1789 году до начала Первой мировой войны в 1914‑м. Иные же выбирают разные варианты «короткого» XIX века. Границы такого столетия, охватывающего гораздо меньше, чем сто календарных лет, могут определяться в соответствии с критериями международной политики и охватывать период времени от Венского конгресса 1814–1815 годов, обосновавшего новый порядок европейских государств, до Испано-американской войны 1898 года, когда США впервые вышли на арену мировой политики. Очевидно, что выбор некой смысловой временной рамки ставит акценты в истолковании истории. Поэтому постановка вопроса о длительности какого-либо века вовсе не является признаком педантизма. Подразумевается, что каждый историограф вынужден найти для себя ответ на этот вопрос, поэтому ему или ей следует изначально прояснить свою позицию. Итак, какое место следует отвести XIX веку во временном континууме? Задать этот вопрос следует прежде всего в ситуации, когда нельзя исходить из предположения, что структуру этого континуума определяют политические события, экономические конъюнктуры и духовные течения одной только Европы.

Столетие – это лишь кусок времени, а смысл ему придадут потомки. Работа памяти структурирует время, наделяет его глубиной. Память способна приблизить прошедшие времена к собственному настоящему, растянуть или сжать время, а иной раз и полностью стереть его следы. Религиозная непосредственность часто игнорирует категорию времени: основатель, пророк и мученик способны одновременно присутствовать в настоящем. Историзму XIX века впервые удалось заключить время в оболочку прошлого. Линейное времяисчисление по своей природе абстрактно. Оно редко соответствует ощущению времени. В ряде незападных цивилизаций проблема точной датировки событий прошлого возникла лишь в тот момент, когда организация времени в годичном ритме нашла всеобщее признание. Только принцип линейности связан с представлением о размежевании исторического знания на отрезки «до» и «после». Так создается масштаб историзма, позволяющий, в свою очередь, создавать исторический нарратив. Историография эпохи модерна и археология повсюду в первую очередь занимались вопросами датировки. В Японии, оказавшейся и в этой связи в авангарде неевропейского пространства, на рубеже XIX–XX веков была составлена национальная хронология, удовлетворяющая новым требованиям и уводящая во временные глубины[176]. В Китае, обладавшем исключительно богатой историографической традицией, которая ни в чем не уступала европейской, подобного результата достигли позже. Для этого понадобились широкомасштабные критические исследования источников, начатые в 1920‑х годах[177]. Прошли десятилетия, прежде чем была создана относительно надежная хронология событий древнейшей китайской истории. Во многих странах Африки и южной части Тихого океана о ранних фактах человеческой деятельности свидетельствуют археологические находки, однако установить их точный возраст невозможно даже в рамках Нового времени. Так, например, по отношению к гавайской истории существует понятие «протоисторического» периода, завершившегося лишь около 1795 года, с появлением письменных источников[178].

Для данной книги я предпочел следующее решение вопроса о границах века: «мой» XIX век не является временным континуумом, охватывающим пространство от отправной точки «альфа» до финальной даты «омега». Истории, которые интересуют меня, не являются линейными процессами, протекавшими в течение ста или более лет, их развитие нельзя передать в форме последовательного повествования по принципу «а потом…». В центре моего внимания находятся превращения и трансформации. Каждая из этих трансформаций имеет собственную временную структуру, свои особые темпы, свои поворотные моменты, характерные пространственные категории и, в известной степени, собственное региональное время отсчета. Одна из важных задач этой книги состоит в том, чтобы раскрыть эти специфические структуры времени. Соответственно, книга содержит много дат и неизменно обращает внимание на хронологические тонкости. Отдельные трансформации, представленные здесь, начинаются и заканчиваются в разные моменты времени. На временной оси для них характерна непрерывность в обоих направлениях. С одной стороны, они с разной степенью интенсивности продолжают развитие процессов предыдущих эпох, назовем их «раннее Новое время». Даже великие революции невозможно понять без их предпосылок. С другой стороны, XIX век сам является предысторией современности. Изменения, которые впервые дали о себе знать в XIX веке и стали его характерными чертами, только в редких случаях резко (скажем, в 1914 или тем более в 1900 году) прекратились. Поэтому я намерен, умышленно пренебрегая дисциплиной, заглядывать в XX столетие и простирать свой взгляд вплоть до наших дней. То, что я хочу показать и прояснить, это не замкнутая и самодостаточная история XIX века. Цель моего повествования – сделать наглядной включенность одной эпохи в долгие временные линии, представить XIX век в истории.

Что это означает для определения временных рамок данного повествования? Зафиксировать их с точностью до года не представляется возможным, если отдавать предпочтение идее непрерывности развития вместо представления о четких эпохальных срезах. Я буду комбинировать две разновидности макропериодизации XIX века. В некоторых случаях я буду иметь в виду формальный отрезок времени, ограниченный 1801–1900 годами, не наделенными каким-либо смыслом. Тогда речь будет идти о календарном XIX веке. К модели «долгого» XIX века я буду обращаться, когда его сущность можно будет раскрыть только в процессе реконструкции специфических взаимосвязанных комплексов событий и процессов. Этот долгий век берет свое начало в 1770‑х годах. Если попытаться найти символическую отметку, точку отсчета на шкале событий «всемирно-исторического» значения, то ею может служить Американская революция и основание США. Было бы не только удобно, но и в определенной степени эффектно последовать традиции и выбрать август 1914 года в качестве финального акта «долгого» XIX века. Такое решение кажется вполне целесообразным, если иметь в виду изменения, затронувшие мировую экономику. В ряде других трансформаций оно окажется менее разумным. Первая мировая война сама по себе оказалась временем, повлекшим за собой каскады изменений. Начавшись военными действиями в пространстве между северо-восточной Францией и Балтикой, которым предшествовали немногим ранее бои в западной и восточной Африке, эта война приобрела мировой характер только в ходе дальнейших событий[179]. Взаимоотношения сил, вовлеченных в военные действия государств, изменились драматическим образом только в 1916–1917 годах. Годом политического преобразования Европы, Ближнего Востока и Африки стал 1919‑й. В это же время революционные и антиколониальные движения потрясли как Ирландию, Египет и Индию, так и Китай и Корею. Не менее глобальным стало глубокое разочарование, вызванное невоплощенными надеждами мирного времени[180]. Если выразиться патетически, только по окончании войны человечество осознало, что оно живет уже не в XIX веке. Соответственно, финальную черту «долгого» XIX века, начавшегося в 1770‑х годах, следует провести в начале 1920‑х. Окончание XIX века, таким образом, отмечено переходом в глобальное послевоенное время, когда новые технологии и идеологии обозначили глубокий разрыв между современностью и временем, предшествовавшим 1914 году. Несмотря на двойное определение XIX века, как «календарного» и «долгого», необходимо уточнить представления о времени, присущие, с одной стороны, историкам, а с другой – современникам. Об этом и пойдет речь далее.

Конструкции эпох

Существует много способов, позволяющих придать историческому времени форму. Один из них – уплотнить понятие эпохи. В современном европейском сознании прошлое существует как последовательность временных промежутков. Названия эпох редко представляют собой плоды стихийной памяти. Они являются результатом исторических размышлений и конструкций. Историография нередко порождала новые эпохи: благодаря историку Иоганну Густаву Дройзену появилось понятие «эллинизм», Жюль Мишле и Якоб Буркхардт изобрели «эпоху Возрождения», Йохан Хёйзинга – «позднее Средневековье», а Питер Браун – «позднюю Античность». В иных случаях обозначения эпох, возникшие в академических кругах и ставшие общепринятыми в науке, еще не проникли в сознание общественности. Таким примером может послужить «раннее Новое время». Этот «ярлык» как обозначение эпохи был изобретен в 1950‑х годах, быстро нашел применение для обозначения исторических кафедр в ФРГ и широкое признание среди специалистов. «Раннее Новое время» заняло место четвертой эпохи, подобно четырем царствам апокалиптического пророчества Книги Даниила[181]. Неясно происхождение «эпохи модерна». Употребление этого термина совершенно необозримо: его применяли и к любому европейскому столетию, начиная с XVI века, и к Китаю XI века. Социально-исторические аргументы выдвигаются при этом на первый план, если речь идет о периоде времени, начавшемся в 1830‑х годах. Доводы эстетического и культурного плана дают о себе знать позже, их мы не найдем до высказываний Шарля Бодлера, Клода Дебюсси и Поля Сезанна[182]. В современных разговорах о модерне, постмодерне и множественных модерностях (multiple modernities) практически не используются какие-либо хронологические отметки, что в целом свидетельствует об ослаблении категории эпохи в общественном сознании. Вероятно, «раннее Новое время» оказалось последней конструкцией, нашедшей признание для обозначения эпохи среди специалистов[183]. Даже XIX век в определенной степени выпал из четкой системы перечня эпох. Независимо от того, как прочерчены его границы, на этот век историки смотрят как на некую вольную эпоху, которой сложно присвоить наименование. Собрать несколько столетий более древних времен оказалось несложно, если учесть, что эпоха Средневековья может объединять до десяти веков, а в рамках «раннего Нового времени» нашли место три века. Девятнадцатый же век остается наедине с собой. Напрашивающееся название «позднее Новое время» не было предложено всерьез до сего дня. Даже вопрос о том, следует ли отнести XIX век к «новой» или «новейшей» истории, вызывает у большинства историков Германии растерянность. В одном случае XIX век будет выглядеть как кульминация тех процессов, которые начали свое развитие до 1800 года. В другом случае он станет предысторией того времени, которое наступило вместе с Первой мировой войной[184]. Эрик Хобсбаум, автор одной из лучших работ об истории Европы, начинающейся с Французской революции, не наделяет XIX век – а в его понимании это «долгий» век – одним именем. Он делит его на три части: «Век революции» (1789–1848), «Век капитала» (1848–1875) и «Век империи» (1875–1914)[185]. История идей тоже до сих пор не смогла найти единую опору XIX веку – по аналогии с XVIII столетием, которое порой именуют «эпохой Просвещения». Получается, что мы имеем дело с безымянным, обрывочным столетием, с долгим переходным периодом между более определенными состояниями, при взгляде на который возникает ощущение замешательства.

2. Календарь и периодизация

В большей части мира в 1801 или 1800 годах никто не заметил, что началось новое «столетие». В официальных кругах Франции об этом даже не хотели слышать, ведь здесь только недавно, в 1792 году, начали новый отсчет времени от основания Республики. В 1793 году (или во II году от основания Республики) ввели и новый календарь, намеренно непохожий на прежний. Ему следовали с постепенно слабеющим воодушевлением вплоть до восстановления григорианского календаря в начале 1806 года. Поскольку в революционной системе отсчета времени и все месяцы года получили новые названия, то 1 января 1801 года пришлось во Франции на 11‑й день 4‑го месяца (Nivôse, «снежного месяца») IX года. В соответствии с мусульманским времяисчислением, 1 января 1800 года оказалось незаметной датой в середине 8‑го месяца 1215 года. Началом отсчета времени здесь стала хиджра, бегство пророка Мухаммада в Медину 16 июля 622 года. Для мусульман новое столетие, тринадцатое по счету, наступило уже в 1786 году. В Сиаме и других буддистских странах шел 2343 год буддистской эры, а по иудейскому календарю это был 5561 год. В Китае 1 января 1801 года пришлось на день второго из десяти небесных стволов и восьмой из двенадцати земных ветвей в пятый год правления императора Цзяцина. На огромной территории Китайской империи в ходу были и другие календари: собственным летоисчислением пользовались мусульмане, тибетцы, этнические меньшинства и (Yi) и дай (Dai). Эпохальным событием здесь стал не рубеж между 1800 и 1801 годами, а 9 февраля 1796 года. В этот день овеянный славой император Цяньлун[186] после 60-летнего правления передал власть своему пятому сыну Юнъяню, принявшему царственный девиз «Цзяцин». Во Вьетнаме западный календарь, использовавшийся для определенных официальных нужд, был введен одновременно с объединением страны в 1802 году – раньше остальных стран Азии. Параллельно оставался в силе календарь китайской династии Мин, правившей до 1644 года, хотя в самом Китае этот календарь уже давно вышел из употребления[187]. Можно привести еще много подобных примеров. Все они сложатся в пеструю картину плюрализма исчисления времени. Смысл ее однозначен: очарование рубежа веков при смене с 1800 на 1801 год ограничивалось пространством христианского влияния. «Запад» был там, где заметили наступивший «рубеж» XVIII и XIX веков. «Наш» XIX век наступил только на Западе.

Григорианский календарь и его альтернативы

Вышесказанное не кажется удивительным, если учесть, что к унификации календаря и сама Европа двигалась медленными шагами. Григорианский календарь, принятый в 1582 году в католических странах Европы, к которым вскоре присоединились Испания с ее колониями, а в 1600 году и Шотландия, был признан в Англии и, следовательно, во всей Британской империи только через 170 лет[188]. В Румынии григорианский календарь стал официальным только в 1917 году, в России – в 1918‑м, а в Турции – в 1927‑м. Он не представлял собой радикально нового времяисчисления, а был скорее техническим усовершенствованием календаря, введенного Юлием Цезарем, но, несмотря на это, стал одним из самых успешных продуктов культурного экспорта Европы Нового времени. Инициированный римским папой Григорием XIII (1575–1585), сторонником Контрреформации, этот календарь проник в самые дальние уголки планеты в результате экспансии протестантской Великобритании. Но тогда как «чужим» цивилизациям григорианский календарь навязывался посредством культурного империализма, за пределами колоний его принимали добровольно. Если этот календарь и оспаривался, то в большинстве случаев на основании научных или практических соображений. Например, философ-позитивист Огюст Конт потратил много усилий, чтобы изобрести свой календарь, где год делился на 13 месяцев по 28 дней в каждом. В сумме год состоял из 364 дней, допуская один дополнительный день, существующий вне предложенной системы. В календаре Конта, составленном в 1849 году, названия месяцев заменялись посвящениями выдающимся деятелям человечества: Моисею, Архимеду, Карлу Великому, Данте, Шекспиру[189]. Календарь Конта возник не на пустом месте, позже он многократно совершенствовался.

Русская церковь по сей день пользуется юлианским календарем, введенным в 45 году до н. э. Он был создан по указу Юлия Цезаря в бытность его великим понтификом греческими и египетскими астрономами на основе богатых античных знаний о времени. Получился испытанный веками инструмент, хотя в длительной перспективе в нем появляются несколько лишних дней. Положение в Османской империи и позднее в Турции оказалось особенно сложным. Пророк Мухаммед объявил луну ориентиром для времяисчисления, соответственно, только лунный календарь имел законную силу. Тем не менее часть населения продолжала следовать юлианскому солнечному календарю, происходившему из византийской эпохи. Османское государство рано распознало практическую ценность солнечного календаря, позволявшего структурировать финансовый год по временам года. Это оказалось важным для того, чтобы определить сроки взимания налогов с урожая. Между солнечным и лунным календарями, однако, не было непосредственной взаимосвязи. Недочеты, просрочки и ошибки в расчетах оказались неизбежны. Параллельное использование местного и григорианского календарей можно наблюдать в разных местах мира и в наши дни. В некоторых мусульманских странах сельское население еще долгое время пользовалось лунным календарем, хотя жители городов уже давно перешли на международный стандарт[190]. Во всем мире китайцы, даже пионеры глобализации среди них, отмечают новый год по лунному календарю в феврале. Наряду с «традиционными» и «современными» календарями продолжают существовать разные нововведения. Первое место среди них занимают праздничные календари, включающие национальные праздники, дни памяти героев и прочие, с помощью которых нации-государства символически закрепляют свою предысторию, историю основания и даже полноценные хронологии. Кроме того, появились совершенно новые порядки времяисчисления. Например, возникшее в Иране религиозное движение бахаев ввело собственный календарь, состоящий из 19 месяцев по 19 дней в каждом, и собственное летоисчисление, началом которого служит озарение основателя религии в 1844 году[191].

Историческое время не везде исчисляется от Рождества Христова (Anno Domini) или, как часто сегодня говорят, нашей эры (Common Era). Привычная для нас шкала времени, начинающаяся с первого года (annus domini), известна с VI века. Она была усовершенствована в 1627 году иезуитом Дионисием Петавием (Denis Péteau) и вскоре обрела популярность благодаря Рене Декарту[192]. Такое представление о времени распространилось в XIX веке по всему миру, но альтернативы по-прежнему остаются. В Тайване, одной из самых развитых в социальном плане стран мира, исчисление времени до сих пор ведется по старым хроникам, устанавливающим отправной точкой исторического времени революцию 1912 года, когда Китайская республика (Minguo), которую стремится воплощать сегодня Тайвань, пришла на смену империи. Таким образом, 2000 год назывался в Тайване «миньго 88». В Китае с каждым императором отсчет времени начинали по-новому. Не существовало непрекращающейся хронологии, принятой в еврейском, христианском или мусульманском летоисчислении. Только коммунисты ввели в Китае западный календарь. Как и в Китае, летоисчисление в Японии велось по периодам правления монархов. 1873 году соответствовал «6‑й год эпохи Мэйдзи». При этом в 1869 году была введена непрерывная последовательность императоров, порядок которой не нарушала смена династий (прекрасный пример изобретенной традиции). В результате 1873 год совпал с 2533 годом – временем восхождения на трон мифического первоимператора Дзимму, внука богини солнца, что в представлении японцев позволило согласовать их летоисчисление с западной линейной моделью времени[193]. Вопреки робким возражениям ряда историков казавшийся архаичным обратный отсчет времени, отсылавший к фиктивному началу эпохи в 660 году до н. э., оставался основополагающим мифом японского национализма и после 1945 года. В последний раз этот миф был актуализирован в рамках торжественного возведения на престол императора Акихито в 1989 году[194]. Новое летоисчисление служило твердому политическому намерению закрепить фигуру императора в центре ментальной карты нового национального государства. В 1873 году – на полстолетия раньше, чем в России, – в Японии ввели григорианский календарь и вместе с ним неизвестную ранее японцам семидневную неделю. В 9‑й день 11‑го месяца по лунному календарю император постановил, что 3‑й день 12‑го месяца будет считаться 1 января 1873 года по солнечному календарю. Несмотря на претендующую на прогрессивность риторику, клеймящую лунный календарь как признак отсталости и суеверия, внезапная календарная реформа осуществлялась тогда прежде всего для того, чтобы уберечь государственную казну от банкротства: по старому календарю должен был наступить високосный месяц, в который всем государственным служащим выплачивалась тринадцатая зарплата, а бюджет страны находился в трудном положении. Поэтому новый год был перенесен на 29 дней вперед, из‑за чего у несчастных домохозяек исчезло время, традиционно отводимое на уборку жилья. Присоединение Японии к самой влиятельной в мире календарной системе позволило отказаться от услуг придворных астрономов, традиционно занимавшихся определением верного календаря[195].

Череда эпох

Относительность хронологий проступает особенно четко на фоне разнородного употребления названий эпох. Чего-то похожего на европейскую триаду Древность – Средневековье – Новое время, вошедшую в употребление в 1680‑х годах, не возникло ни в одной другой цивилизации, сохранившей непрерывную и хорошо документированную связь со своим прошлым. Они переживали обновления и ренессансы, но идея существования в новой эпохе, превосходящей прошедшие времена, появилась у них лишь после контакта с Европой. В Японии только вместе с Реставрацией Мэйдзи, поддержанной молодыми и прогрессивными представителями знати вроде Окубо Тосимити, появилась ориентированная в будущее риторика нового начала – одна из ключевых составляющих «модерного» самосознания[196]. Однако эту риторику тут же подхватил традиционализм, официально подчеркнувший реставрацию священной власти императора (хотя для политической практики периода Мэйдзи в японской истории не было образцов). Наряду с этим после 1868 года в Японии начали искать собственное «Средневековье», идя по стопам престижной европейской модели историописания[197]. Идея «средней эпохи» играет некоторую роль и в традиционной мусульманской историографии, а вот в китайской этой идеи нет. Этого не изменил даже импорт западного мышления. Ни в Китайской Народной Республике, ни в Тайване категория «Средневековье» не применяется по отношению к собственной истории. Использовать периодизацию, соответствующую смене династий, предпочитают не только историки-традиционалисты. Этому принципу следуют и сегодняшняя историография КНР, и оплот западной синологии – «Кембриджская история Китая» (Cambridge History of China), издаваемая с 1978 года.

Существующие отклонения касаются в первую очередь XIX века. Следуя марксистской догме, история Китая Нового времени (jindai shi) берет свое начало с Нанкинского договора 1842 года, заключенного между Китаем и Великобританией. Его результатом стало «империалистское вторжение», вызвавшее реакцию и протесты 1919 года, которые обозначили наступление Новейшего времени (xiandai shi). Следовательно, если XIX век выделять по его содержанию, то в Китае он начался только в 1840‑е годы. И в американской синологии, занимающей сегодня ведущие позиции на международном уровне, и среди растущего числа китайских историков все чаще используется понятие «позднеимперский Китай» (late imperial China). Оно подразумевает отнюдь не только последние десятилетия империи, которые до сих пор обозначают как «поздний период Цин», но и промежуток времени с середины XVI до конца «долгого» XIX века. Некоторые авторы начинают отсчитывать этот период даже с XI века, когда Китай переживал эру политической стабилизации, социального обновления и культурного расцвета. Этот «позднеимперский Китай» просуществовал до конца монархии в 1911 году. Такое представление о китайской истории имеет с формальной стороны определенное сходство с европейской концепцией «раннего Нового времени» или даже с более широким понятием «старая Европа», время которой начинается еще в Средневековье, однако в нем не учитывается рубеж XVIII–XIX веков, ставший концом исторической формации. В долгой перспективе континуитета китайской истории календарный XIX век, несмотря на некоторые очевидные новшества, большинством ученых воспринимается как период упадка, завершающий беспрецедентную по своей стабильности эпоху «старого порядка» (Ancien Régime). Китай служит только одним из примеров того, какими многообразными могут быть содержательные характеристики XIX века.

3. Цезуры и переходы

Национальные переломы и глобальные поворотные пункты

Если не быть приверженцем мистической идеи о существовании некоего единого духа времени (Zeitgeist), который выражается во всех проявлениях жизни эпохи, то при периодизации требуется решить вопрос о различном характере исторических периодов на территории разных культурных пространств[198]. Цезуры в политической и экономической истории в большинстве случаев не совпадают. Начало и конец определенной эпохи в искусстве в целом, как правило, не соответствуют порогам, которые можно распознать в процессе социально-исторического развития. Социальная история подчас старается не вступать в споры о периодизации, негласно перенимая общепринятую периодизацию по политическим эпохам. Однако невозможно игнорировать голоса, предостерегающие от излишней переоценки событийной истории. Эрнст Трельч, выдающийся теолог и историк идей, не придавал ей особого значения. Проанализировав размышления Гегеля, Конта, Маркса, Курта Брейсига, Вернера Зомбарта и Макса Вебера о моделях эпох, основанных не на событийной истории, он пришел к выводу, что «действительно объективная периодизация» возможна «только на основе социальных, экономических, политических и правовых фундаментов», притом что на первое место должны быть поставлены «великие силы стихий»[199]. Но и Трельч не считал, что эти элементарные стихии способствуют однозначной периодизации истории, четко размежевывающей отдельные отрезки времени.

У Эрнста Трельча речь шла об истории всей Европы, а не отдельной нации. В рамках отдельно взятой национальной истории еще можно с определенной уверенностью прийти к согласию о датировке ключевых переломных моментов. Сойтись на эпохальных точках отсчета, обладающих весом для всей Европы, является более сложной задачей. Немецкая перспектива тоже выглядит обманчиво, поскольку резкие переломы в истории Германии Нового времени не были характерны для других европейских стран. Так, например, политическая история Великобритании, на которую даже революционные события 1848 года не оказали большого влияния, отличалась такой степенью постоянства, что историография до сих пор использует для обозначения эпохи выражение «Викторианская». Не только научно-популярные издания ориентируются, таким образом, на период правления королевы Виктории, стоявшей во главе конституционной монархии с 1837 по 1901 год. Англия пережила свой революционный перелом намного раньше, в ходе двух революций в XVII веке. Французская революция 1789 года не повлекла за собой тех великих потрясений, которые расшатали порядки континентальной Европы. Не 1789‑й, а 1783 год стал важной отметкой в книгах по британской истории. В этот год Великобритания окончательно потеряла свои североамериканские колонии. Поэтому британцы придавали и придают гораздо меньшее значение рубежу XVIII и XIX веков, чем это делают, к примеру, во Франции, Германии или Польше. В Великобритании XVIII век переходит в XIX сквозь события Наполеоновских войн гораздо менее драматично, ведь военные действия велись по другую сторону Ла-Манша.

Если определение одного единого периода только для европейской истории уже представляет собой спорную задачу, то найти адекватное решение для периодизации всемирной истории еще сложнее. Даже даты знаменательных политических событий здесь окажут лишь слабую помощь. Никакой – единственный – год до наступления XX века невозможно выбрать в качестве эпохального перелома, действительного для всего человечества. Оглядываясь в прошлое, можно оценить Французскую революцию как событие, оказавшее всеобъемлющее влияние на дальнейший ход истории. Однако свержение с трона и казнь государя одного среднего по величине европейского государства не стали событиями мирового значения. В Восточной Азии и Тихоокеанском регионе Французская революция долгое время оставалась незамеченной. В 1888 году французский философ и историк культуры Луи Бордо отмечал, что в глазах четырехсот миллионов китайцев Французской революции не существовало, соответственно, можно усомниться в ее значимости[200]. Не столько революционная программа и ее реализация внутри Франции повлекли за собой непосредственные последствия для внешнего мира, сколько распространение этой программы в ходе военной экспансии. В Америке (за исключением колоний Франции в Карибском море) и в Индии внимание привлек в первую очередь военный конфликт между Наполеоном и Британией, а не Французская революция. Даже начало Первой мировой войны никак не коснулось многих уголков земного шара. Только конец войны привел в 1918 году к всемирному кризису, сопровождавшемуся всеобщей эпидемией гриппа[201]. Первым событием, имевшим поистине глобальное значение для мировой экономики, стало начало мирового экономического кризиса в 1929 году. Потребовалось лишь несколько месяцев, чтобы производители и продавцы всех континентов ощутили последствия резкого падения курсов на Нью-Йоркской бирже. Начало Второй мировой войны, в свою очередь, разворачивалось поэтапно: для китайцев и японцев она началась в июле 1937 года, для Европы к западу от советской России – в сентябре 1939-го, а для остальной части мира – в 1941 году, вместе с нападением Германии на СССР и Японии на США. События Второй мировой войны затронули Латинскую Америку и территорию Африки южнее Сахары в гораздо меньшей степени, чем события Первой мировой. До 1945 года ни одно событие глобальной политической истории не было воспринято всем человечеством в одинаковой степени. Лишь окончание Второй мировой войны стало отправной точкой общей событийной истории мира.

Можно провести еще один мысленный эксперимент о рамках «долгого» XIX века и задать вопрос о выборе переломных моментов во внутренней политике отдельных национальных государств, как это делают историки и следующее за ними общественное мнение. Кто знаком с параллелями и переплетениями немецкой и французской историй вокруг таких ключевых дат, как 1815, 1830, 1848, 1870–1871, 1914–1918 и 1940–1944 годы, тот удивится, как мало общего имеет с ними ритм политических процессов в глобальной перспективе. Сменив точку зрения, можно будет увидеть некоторое сгущение событий вокруг этих политических вех. Однако такая череда событий неспособна взять на себя роль универсального ориентира.

Календарные даты начала XIX века приобрели эпохальное значение в тех странах, где армия Наполеона свергала, подрывала или инициировала распад «старых режимов». Это произошло в западногерманских княжествах, в Испании, Португалии, на острове Гаити (Санто-Доминго) и в Египте. На Российскую империю наполеоновская армия подобного воздействия не оказала. Порой имели место и влияния косвенного характера. Если бы испанская монархия не обрушилась в 1808 году, то революции в испанской Америке начались бы позже, а не в 1810‑м. Французская оккупация Египта в 1798 году повергла правящие элиты Османской империи в шок, несмотря на то, что захват провинции продлился лишь три года, после чего французы покинули берега Нила. Этот шок послужил причиной многочисленных инициатив по модернизации империи. Еще более весомым стало поражение Османской империи в войне с Россией в 1878 году, в результате которого султан потерял часть богатейших территорий своей империи. Если в 1876 году к османской территории относились 76 процентов Балканского полуострова, то к 1879 году владения султана на Балканах сократились до 37 процентов. Именно это поражение стало решающим политическим поворотом в поздней османской истории и привело к ее последующему упадку. На этом фоне свержение султана офицерами-младотурками в 1908 году оказывается неминуемым революционным следствием. Косвенным образом влияние Наполеоновских войн чувствовалось и в местах британских интервенций. Мыс Доброй Надежды и Цейлон (Шри-Ланка) были отобраны у голландских Наполеонидов и остались за Британией после поражения Франции и ее союзников. В Индонезии с ее главным островом Ява недолгая британская оккупация 1811–1816 годов повлекла за собой глубокие перемены, вопреки восстановлению колониального господства Нидерландов. Под командованием маркиза Уэлсли, одного из самых успешных «конкистадоров» Великобритании, британцы в 1798 году начали войну за господство над Индией и смогли успешно подчинить ее себе к 1818 году.

Во многих других странах крупные политические события, которые можно назвать эпохальными в большей степени, чем смену веков в 1800 году, происходили порой в глубине XIX столетия. Многие государства были учреждены только в течение календарного XIX века. Среди них: Республика Гаити (1804), республики Южной Америки (1810–1826), Королевство Бельгия (1830), Королевство Греция (1832), Королевство Италия (1861), Германская империя (1871) и Болгарское княжество (1878). Современная Новая Зеландия берет начало как государственная формация с 1840 года, когда был заключен договор Вайтанги между представителями британской короны и вождями Маори. Преобразование колониальных конгломератов Канады и Австралии в нации-государства состоялось на основе федеральных актов в 1867 и 1901 годах соответственно. Норвегия только в 1905 году вышла из союза со Швецией. Во всех этих случаях дата основания национального государства расчленяла XIX век на периоды до и после достижения единства и независимости. Структурирующая сила подобных отметок на временной шкале намного значительнее, чем влияние календарных границ того отрезка времени, который мы называем столетием.

Примеров подобного рода более чем достаточно. Великобритания прошла сквозь время революций, не потеряв внутриполитическую устойчивость, и принесла с собой в XIX век предельно олигархический политический порядок. Лишь реформа избирательного права 1832 года завершила существование специфической британской формы «старого режима», впервые предоставив избирательные права широкому кругу граждан. На фоне внутренней устойчивости британской правовой истории 1832 год отмечен резким нововведением, но оно имеет скорее символический характер. Венгрия находилась в стороне от военных кампаний Наполеона и пережила крупный политический кризис во время революции 1848–1849 годов, бушевавшей там сильнее, чем где-либо в Европе. Эпохальным испытанием для Китая стали события 1850–1864 годов. Тайпинское восстание привело к внутреннему кризису, вызвав потрясения, не испытываемые страной более двухсот лет.

Смены политических систем участились в 1860‑х годах. Главное место среди них следует отвести двум событиям, оказавшимся по своей сущности революциями (этот аспект будет позже освещен подробнее). Первое из этих событий произошло в 1865 году, когда после гражданской войны прекратила свое существование Конфедерация южных штатов и было восстановлено национальное единство США. Второе событие связано с упразднением сёгуната в 1868 году, за которым наступила Реставрация Мэйдзи и возникло японское национальное государство. В обоих случаях только благодаря этим системным сдвигам и под влиянием реформ исчезли структуры власти и политические практики, господствовавшие там в XVIII веке. В Японии были преодолены порядки феодального федерализма, введенные в 1603 году династией сёгунов Токугава, а США отказались от рабовладения. В США и Японии переход от одной политической системы к другой произошел в середине столетия.

«Раннее Новое время» – по всему миру?

Хронологическое начало XIX века с политической точки зрения невозможно определить с достаточной точностью. Отметить политической вехой события Французской революции означало бы сузить фокус на Францию, Германию или Гаити. «Старые режимы» летали кувырком сквозь весь XIX век.

В такой крупной и значительной стране, как Япония, современная политическая эпоха наступила лишь в 1868 году. Как же обстоит дело с периодизацией, в основе которой заложены «элементарные стихии» социального и культурного плана в соответствии с понятиями Эрнста Трельча? В поисках ответа на этот вопрос следует вернуться к модели эпохи «раннего Нового времени». Чем убедительней прозвучат аргументы, приведенные в пользу раннего Нового времени как полноценной эпохи, тем надежнее станет фундамент, на котором можно будет воздвигнуть XIX век. Сигналы, подаваемые в этой связи, противоречивы. С одной стороны, сочетание исследовательской деятельности, основанной на «разделении труда», с интеллектуальной самобытностью и политикой академических интересов привело к тому, что многие специалисты стали принимать как данность «существование» раннего Нового времени, в результате чего они словно форматируют собственное мышление в рамках границ эпохи 1500–1800 годов[202]. Когда подобные схемы становятся привычными, неизбежно теряются из виду все переходные феномены. В этой связи было выдвинуто разумное предложение поместить даты крупных событий, например «1789», «1871» или «1914», в центр, а не на внешние границы исторических периодов, что позволило бы рассмотреть их с периферии временной шкалы, с точки зрения предшествовавшей им и последовавшей за ними истории[203]. С другой стороны, все чаще появляются указания на то, что общепринятые границы эпохи следовало бы определять более гибко и обращать при этом внимание на непрерывные процессы[204]. Единственной точкой отсчета, которая долгое время не вызывала сомнений, по крайней мере по отношению к европейской истории, является 1500 год, хотя и здесь некоторые историки предпочитают работать с переходным периодом с 1450 по 1520 год. В этот период очевидно совпадение многих разнообразных явлений, своим инновационным характером сильно повлиявших на дальнейшее развитие истории: (поздний) Ренессанс, Реформация, зарождение раннего капитализма и раннемодерного государства, открытие морских путей в Америку и тропическую Азию, а если вернуться к 1450‑м годам, то и изобретение книгопечатного станка с подвижными литерами. Многочисленные авторы работ о мировой истории используют 1500 год в качестве ориентира. Порой это происходит неотрефлексированно, а порой эта граница выбирается вполне осознанно, с указанием причин[205]. Но даже значение эпохальной отметки «1500» с недавнего времени оспаривается. В качестве альтернативы выдвигается представление о крайне долгом и постепенном переходе от Средневековья к эпохе модерна: пограничная линия, разделяющая Средневековье и раннее Новое время, размывается. Хайнц Шиллинг подчеркивает в своих работах долгое формирование элементов раннего модерна в Европе и придает 1500 году второстепенное значение по сравнению с переломными 1250 и 1750 годами. Излишне патетичное представление о внезапно наступившем Новом времени Шиллинг объясняет тем, что в XIX веке были подняты на пьедестал такие личности, как Колумб и Лютер, но утверждает, что нет никаких оснований и далее слепо следовать этим мифам[206]. Еще ранее Дитрих Герхард описал устойчивые институциональные структуры Европы в период между 800 и 1800 годами. При этом он отказался от применения категорий «Средневековье» и «Новое время», назвав положение вещей в рассмотренный им период «Старой Европой»[207]. В идее Герхарда легко распознать сходство с упомянутой ранее концепцией долгой эпохи позднеимперского Китая.

Классический европоцентризм, характерный для концепции «раннего Нового времени», уже подвергается критике и в самой Европе. Неожиданным образом, однако, он нашел поддержку со стороны исследователей, изучающих историю неевропейских цивилизаций. Они начали по собственной инициативе экспериментировать с этой категорией. Лишь немногих из них можно было бы заподозрить в том, что они хотят насильственно навязать истории Азии, Африки и Америки чуждые категории. Напротив, большинство из них находится в поиске возможных путей интеграции этих частей мира во всеобщую историю модерности. Их усилия направлены на то, чтобы особый исторический опыт каждого из этих регионов перевести на язык, понятный для тех, кто привык смотреть на мир из Европы. Одно из самых недогматических решений предложил Фернан Бродель. В написанной им истории капитализма и материальной жизни XV–XVIII веков он действительно охватил весь мир, словно подобная глобальная история являет собой нечто само собой разумеющееся[208]. Бродель действовал при этом достаточно осторожно и не стал вступать в дебаты по вопросам периодизации всеобщей истории. Его в меньшей степени интересовали процессы трансформации в области технологий, торговли или представлений о мире. В центре его внимания было существование обществ и механизмы их взаимосвязей в рамках выбранного им отрезка времени.

Удивительно, что панорамный взгляд на историю, продемонстрированный Броделем, послужил примером лишь небольшому числу последователей. Напротив, новейшие дискуссии о применении понятия «раннее Новое время» возникли по отношению к истории отдельно взятых регионов. При этом поднимались вопросы о сходствах и различиях форм политической и социальной организации в России, Китае, Японии, Османской империи, Индии, Иране, Юго-Восточной Азии и, разумеется, в колониальной Южной и Северной Америке по сравнению с европейскими явлениями этого же времени. Существуют многочисленные возможности для сравнения Англии и Японии, а также примечательные параллели между процессами, которые были описаны Фернаном Броделем в его исследовании Средиземноморья в эпоху Филиппа II и Энтони Ридом, обратившимся к не менее мультикультурному миру Юго-Восточной Азии этого же периода. Речь идет о таких явлениях, как расцвет торговли, внедрение новой военной техники, государственная централизация и религиозные беспорядки, хотя последние были привнесены в Юго-Восточную Азию христианством и исламом извне[209]. Поскольку в рамках этих дискуссий речь шла и об определении хронологического порядка, то в результате было достигнуто определенное единодушие в оценке периода 1450–1600 годов, который предстает для большей части Евразии и Америки как эпоха «великих перемен» (big changes)[210]. Многое, таким образом, говорит в пользу приблизительно синхронного перехода на раннее Новое время, имевшего место в многочисленных регионах земного шара. Этот переход в большинстве случаев осуществлялся лишь в незначительной степени под влиянием европейской экспансии. Исключения здесь составляют Мексика, Перу и некоторые Карибские острова. Европейское влияние дало знать о себе во всем мире, а не только в атлантическом пространстве, и в полной мере во время «долгого» XVIII века, начало которого приходится на 1680‑е годы. Тогда даже пока еще изолированный Китай, стойко сопротивлявшийся попыткам колонизации, был вовлечен в процессы всемирной торговли шелком, чаем и серебром[211].

Подобные размышления об определении конечного пункта некой универсальной эпохи раннего Нового времени еще не были представлены научной общественности. Для ряда региональных случаев ситуация кажется вполне однозначной. Такой финальной отметкой в истории испанской Америки становятся 1820‑е годы, когда отдельные регионы испанской колониальной империи постепенно завоевали независимость. Вторжение Наполеона в Египет в 1798 году не только повлекло за собой свержение власти мамлюков, господствовавших в стране со Средневековья, но и подорвало политическую систему Османской империи, основанную на политической культуре сюзеренитета. Произведенный французскими военными действиями шок побудил султана Махмуда II (1808–1839) к первым реформам. На этом основании было выдвинуто предложение определить внешние границы османского «долгого» XIX века 1798 и 1922 годами. В качестве альтернативного предложения существует представление о «реформенном столетии» 1808–1908 годов[212]. Иначе обстоит дело с Японией. Там 1600–1850 годы отличались значительной социальной динамикой, однако они несопоставимы с драматическими последствиями после «открытия» Японии в середине XIX века. Период раннемодерной Японии (early modern Japan), если использовать это выражение осмысленно, должен был продлиться вплоть до 1850‑х годов[213]. Почти во всех остальных частях Азии и Африки эпохальные переломы произошли как результат начавшейся колонизации, затронувшей эти территории в разное время. Хотя сложно установить, в какой момент европейское присутствие стало действительно ощутимым, очевидно, что до 1890 года оно таковым не было. Завоевание Индии Великобританией происходило отдельными этапами и продолжалось с 1757 по 1848 год. Подчинение Индокитая Францией растянулось на период 1858–1895 годов. Эти примеры демонстрируют несостоятельность периодизации, ориентированной на военно-политические действия. По отношению к Африке ведущие специалисты предлагают продлить эпоху Средневековья приблизительно до 1800 года и отказаться полностью от понятия «раннее Новое время», которое можно было бы применить к первым трем четвертям XIX века[214]. Десятилетия, предшествовавшие вторжению европейцев, остаются, таким образом, безымянными.

4. «Эпоха водораздела» – викторианство – fin de siècle

С точки зрения глобальной истории оказывается намного сложнее определить не просто формальный календарный порог XIX века, а содержательное начало нового столетия. Многое говорит в пользу того, чтобы наделить эпохальным характером период пересечения «долгого» XVIII века, заходящего в будущее, и «долгого» XIX века, начало которого отступает в прошлое. Именно этот период немецкий историк Райнхарт Козеллек назвал «эпохой водораздела» (Sattelzeit)[215]. Это яркое понятие, возникшее у Козеллека как бы между делом и в несколько ином контексте, укоренилось с тех пор в исторической науке[216]. Эта эпоха водораздела продлилась с 1770 по 1830 год. Она послужила переходом к промежуточному периоду, в котором, по крайней мере в Европе, сконцентрировались все те явления культуры, которые стали впоследствии отличительными признаками XIX века как эпохи. После него, в 1880‑х и 1890‑х годах, весь мир ощутил настолько мощный толчок, что следует выделить его в подпериод, подчеркнув его специфику. Его можно было бы обозначить «концом века», используя собственное выражение того времени «fin de siècle», отметившее не просто рубеж веков, а конец именно этого, XIX столетия. Обычно его финал связывают с Первой мировой войной, но, как уже было сказано в начале этой главы, эпохальной отметкой здесь служит не 1914 год, а 1918–1919 годы, поскольку война раскрыла то, что потенциально было заложено в довоенном времени. Однако есть основание и для более широкого понимания рубежа веков, которое было предложено в 1989 году одной группой немецких историков. Стремясь писать историю действительно всемирную, они выдвинули концепт «долгого» рубежа, продлившегося с 1880 по 1930 год. Эти временные рамки они тут же заполнили богатым наглядным материалом, отведя при этом важную роль наукам и искусствам[217]. Является ли 1930 год осмысленной датой для завершения подобного продленного рубежа веков – пусть решат исследователи Новейшего времени. Ведь можно отодвинуть эту границу и до 1945 года и определить весь период с 1880‑х годов до конца Второй мировой войны как «эпоху империй и империализма», поскольку и Первая, и Вторая мировые войны были по своей сути не чем иным, как столкновением империй.

Рискуя показаться сторонником неуместного англоцентризма, я бы предложил обозначить безымянные пока десятилетия между Sattelzeit и fin de siècle, то есть «собственно» XIX век, как «викторианство». Выбор такого, скорее декоративного, названия позволяет избежать более узких, хотя и однозначных по содержанию обозначений: «эпоха первой капиталистической глобализации», «время расцвета капитализма» или «эра национализма и реформ». Почему именно «викторианство»?[218] Это название отражает необычайное экономическое, военное и отчасти также культурное доминирование Великобритании в мире на протяжении этих десятилетий. Такого доминирующего положения Великобритания не достигала ни ранее, ни в последующее время. «Викторианство» представляет собой, кроме того, относительно хорошо зарекомендовавшую себя категорию для обозначения эпохи, не вполне совпадающей с годами правления королевы Виктории. Свою знаменитую книгу-портрет викторианской Англии, увидевшую свет в 1936 году, Джордж Малькольм Янг начинает 1832 годом и заканчивает моментом, когда на Альбион «опустилась мрачная тень восьмидесятых годов»[219]. Многие последовали примеру Янга и стали трактовать время с 1880‑х годов до Первой мировой войны как период sui generis, когда «высокое викторианство» переродилось в нечто новое[220].

Глобальная «эпоха водораздела»?

Чем обосновывается когерентность (почти) глобальной «эпохи водораздела», если использовать это понятие в более расширенном значении по сравнению с тем, которое вложил в него в свое время Козеллек? Рудольф Фирхаус предложил ослабить традиционно тесную связь XVIII века с предшествующим ему «классическим» ранним Новым временем, раскрыв это столетие в сторону будущего – как «ступень в модерный мир»[221]. Какие отличительные черты можно выявить во всемирной истории, которые позволили бы показать особый характер этих пяти или шести десятилетий?[222]

Во-первых, как наглядно продемонстрировал Кристофер А. Бейли, в этот период значительно изменилось соотношение сил в мире. XVI и XVII века были эпохой сосуществования и конкуренции нескольких империй. В это время ни одной из них не удалось достичь однозначного превосходства. Даже самым успешным имперским формациям европейского происхождения, таким как Испания с ее колониями или голландские и английские компании-монополисты с их межконтинентальными торговыми связями, противостояли Китай и «пороховые империи» (gunpowder empires) исламского мира, включавшего Османскую империю, империю Великих Моголов в Индии и империю иранских шахов династии Сефевидов. Только благодаря нововведениям в области военных и фискальных структур, изменивших внутреннюю организацию ряда (не всех) европейских государств, Европа приобрела новую ударную силу. Первой страной, доведшей эту модель государства-завоевателя, рационально использующего свои ресурсы, почти до совершенства, стала Англия. В разных обличьях эта модель была реализована в Великобритании, в России при Екатерине II и двух ее преемниках и в революционно-наполеоновской Франции. Последовавшая экспансия всех трех вышеназванных империй происходила в таком масштабе, что период между 1760–1770 и 1830 годами можно с уверенностью назвать «первой эпохой глобального империализма»[223]. Уже Семилетняя война 1756–1763 годов стала борьбой за гегемонию, охватившей оба полушария. В англо-французском противостоянии важную роль сыграли как североамериканские индейские племена, так и князья Индии, ставшие союзниками той или иной из воюющих сторон[224]. Не ограничился европейским континентом и масштабный конфликт империй в 1793–1815 годах. Военные действия велись на четырех континентах, они разрослись в настоящую мировую войну. Ее последствия напрямую затронули территории Юго-Восточной Азии, косвенным образом они дали о себе знать даже в Китае, когда в 1793 году Великобритания через посольство лорда Маккартни протянула свои щупальца к императорскому двору в Пекине.

К многочисленным составляющим, характерным для глобальной панорамы Семилетней войны, после 1780 года добавились два новых фактора. Одним из них стала борьба за независимость колонистов-«креолов», охватившая сначала британскую часть Северной Америки, а позже испанскую часть Южной и Центральной Америки, и такая же борьба чернокожих рабов на острове Гаити. Второй фактор проявился в ослаблении азиатских империй, впервые сдавших свои сильные военные и политические позиции перед Европой. Причины этого ослабления были, в том числе, и внутренние, специфические для каждой из этих стран и не всегда связанные между собой.

В результате взаимного влияния этих процессов изменилась политическая география мира. Испания, Португалия и Франция ушли с американского континента. Окончательно прекратилась экспансия азиатских империй. Великобритания укрепила свое господство в Индии, ставшей плацдармом для агрессивного расширения британского влияния в будущем. Кроме того, Британская империя заняла прочную позицию в Австралии и окружила земной шар сетью военно-морских баз.

Раньше историки уже предлагали говорить об эпохе «атлантической» революции, охватившей пространство между Женевой и Лимой. При этом они стремились откорректировать слишком жесткую фиксацию на европейской «двойной революции» – политической во Франции и индустриальной в Англии[225]. Можно пойти еще дальше и рассматривать европейскую «революционную эру» просто как часть всеобщего кризиса и сдвига сфер влияния, что ощутили и американские колонии-поселения, и исламский мир от Балкан до Индии[226]. Всеобщий кризис на рубеже XVIII и XIX веков одновременно затронул монархию Бурбонов, британское, испанское и французское колониальные господства в Новом Свете, а также могущественные в свое время азиатские государства, как Османская и Китайская империи, Крымское ханство и преемники империи Моголов в Южной Азии. Новое соотношение сил, возникшее в «эпоху водораздела», наглядно демонстрируют вторжение Франции в «пиратское гнездо» Алжир (являвшийся де-юре частью Османской империи) в 1830 году и поражение Китая в Первой опиумной войне в 1842 году, ставшее первым военным провалом династии Цин за двести лет.

Во-вторых, около 1830 года завершилась политическая эмансипация обществ, которые были созданы переселенцами, прибывшими в Западное полушарие в раннее Новое время (за исключением Канады, оставшейся в Британской империи). Вместе с заселением Австралии британскими колонистами эта эмансипация укрепила позиции «белого» населения по всему миру[227]. В экономическом и культурном плане американские республики сохранили ориентацию на Европу и взяли на себя функциональную роль в мировой экономической системе. При этом в сравнении с колониальным периодом значительно увеличилась степень их агрессивности по отношению к небелым обществам охотников и скотоводов, жившим на их территориях. В США в 1820‑х годах представители аборигенного населения (native Americans) окончательно были лишены статуса стороны, с которой можно и нужно договариваться. Их начали рассматривать только как объект военного и административного давления[228]. В общую картину захвата земель и вытеснения коренного населения новыми поселенцами вписываются и процессы, имевшие место в Австралии, Новой Зеландии, Сибири и в определенной степени в Южной Африке[229].

В-третьих, одним из самых важных нововведений «эпохи водораздела» стало распространение новой, инклюзивной формы солидарности на основе идеала гражданского равенства. Эта форма «национализма» стабилизировала коллектив, определяемый как «мы», и отделяла его от соседей и далеких «варваров». Национализм на раннем этапе своего развития вплоть до 1830‑х годов имел особый успех в ситуациях, когда он выступал в роли идеологии, усиливающей процессы интеграции в рамках уже существующего территориального государства. Положительно сказывалось и наличие чувства культурного превосходства, сопровождавшегося готовностью к миссионерской деятельности. Примерами служат Франция, Великобритания и США (вскоре после победоносной войны с Мексикой 1846–1849 годов). Поначалу в других странах мира национализм представлял собой реакцию, но его характер со временем изменился. Первые признаки его трансформации проявили себя в немецком и испанском движениях против Наполеона и в освободительных движениях Испанской Америки. После 1830 года они дали знать о себе уже повсеместно.

В-четвертых, провозглашенному идеалу гражданского равенства соответствовали во всем мире только США. Здесь возможность активного участия в принятии политических решений и контроле правительства предоставлялась широким кругам населения, за исключением, однако, женщин, индейцев и рабов. После первых импульсов демократизации при президенте Томасе Джефферсоне в 1801–1809 годах и с приходом к власти президента Эндрю Джексона в 1829 году в США установилась та форма антиолигархической демократии, которая позже стала отличительным признаком американской цивилизации. В других странах до 1830 года дела с демократической модерностью обстояли хуже. Конечно, Французская революция не была настолько безобидной, консервативной и даже избыточной, как утверждает «ревизионистская» историография, настойчиво подчеркивающая континуитет в противоположность революционным новациям. Однако эта революция не привела к всеобщей демократизации Европы и тем более не переросла в мировую революцию. Наполеон, ее исполнитель, правил не менее деспотично, чем Людовик XV, а реставрация монархии Бурбонов (1815–1830) обернулась смешным подобием прежних времен. Бесспорное правление аристократических магнатов в Великобритании продлилось вплоть до 1832 года. В большинстве стран Южной и Центральной Европы, как и в России, царствовал реакционный абсолютизм. Постепенное изменение тенденций развития в сторону конституционной государственности обозначилось лишь около 1830 года, не затронув при этом «цветное» население колоний европейских держав. С политической точки зрения в «эпоху водораздела» ни в Европе, ни в Азии окончательный прорыв демократии не состоялся. Это был скорее последний отголосок дворянской власти и самодержавия. Лишь после этого наступил политический XIX век.

В-пятых, периодизацию легче выстроить с позиций политической, а не социальной истории. В общественной ситуации Франции, Нидерландов или Пруссии несложно распознать признаки перехода от сословного порядка к классовому обществу, ориентированному на рыночные процессы. Аналогичная ситуация просматривается и относительно Японии несколькими десятилетиями позже. Однако в британском обществе позднего XVIII века распознать «сословия» кажется более сложной задачей. В США и британских доминионах они существовали только в рудиментарной форме. Еще слабее сословия были представлены в Индии, Африке и Китае. Большее значение, чем трансформация сословного общества, для многих стран и даже континентов приобрели прекращение атлантической работорговли и вступившее в силу в 1834 году освобождение рабов Британской империи. В ходе последовавших пяти десятилетий западная цивилизация и ее заокеанские территории постепенно избавились от рабства. Если взглянуть на этот вопрос с другой стороны, то следует констатировать, что рабство, как пережиток власти высших слоев общества раннего Нового времени, сохраняло свое влияние вплоть до середины 1830‑х годов. С точки зрения социальной истории отличительным признаком «эпохи водораздела» стали процессы, нацеленные на оспаривание и подрыв унаследованного порядка общественных иерархий.

Историкам еще предстоит выяснить, были ли десятилетия на рубеже XVIII–XIX веков эпохой трансформации аграрного строя за пределами Западной и Центральной Европы – трансформации, сопровождавшейся усилением крестьянских волнений. Многое говорит в пользу такого тезиса[230]. В целом события этого периода пошатнули устои социального традиционализма, но не привели, вопреки революциям во Франции или на Гаити, к их окончательному свержению. «Подъем буржуазии» и возникновение совершенно новых социальных сил наблюдаются только в последующий период и характерны лишь для небольшого числа стран. Ярко выраженные «буржуазные общества» оставались повсеместно в меньшинстве в течение всего XIX века. Тенденция к образованию социальных классов постепенно усиливалась на фоне как сословных, так и других факторов. Она проявила себя непосредственно в результате всемирного распространения индустриально-капиталистического способа производства, которое началось не ранее 1830 года и достигло самой прогрессивной азиатской страны, Японии, только после 1870-го.

В-шестых, исследователи экономической истории должны найти ответ на вопрос, когда динамика английской «индустриальной революции» вылилась в экономический рост не только в Англии, но и за ее пределами. Ангус Мэддисон – на сегодня самый влиятельный из исследователей всемирной статистики – предложил свой прямой ответ на этот вопрос. Он считает, что переломным моментом стали 1820‑е годы, когда на смену всемирной стагнации пришло более динамичное и в экономическом смысле «интенсивное» развитие[231]. Имеющиеся у нас немногочисленные более или менее надежные данные о реальных доходах подтверждают тезис о том, что их существенное повышение произошло лишь после 1820 года даже в Англии, где индустриализация началась раньше всех. 1770–1820 годы представляют собой сопровождавшийся множеством кризисов период перехода от медленного роста доходов на душу населения в первой половине XVIII века к его более быстрому росту после 1820 года[232]. Вне пределов Северо-Западной Европы лишь в очень редких случаях индустриальному способу производства удалось укорениться до 1830 года. Историки техники и окружающей среды подтверждают этот тезис, указывая на то, что с 1820 года начинается «эра ископаемого топлива». С этого момента обретает заметную общеэкономическую роль технически имевшаяся уже и раньше возможность использовать в производственных процессах энергию ископаемых источников, прежде всего угля, вместо человеческой и животной мускульной силы, дров и торфа[233]. Уголь привел в движение паровые машины, вращавшие веретена и насосы, а также передвигавшие корабли и поезда. Начавшаяся в третьем десятилетии XIX века эра ископаемого топлива повлекла за собой не только неслыханное увеличение товарного производства, но и новую эпоху скорости, транспортных и коммуникативных сетей, национальной интеграции и облегчения имперского контроля. До 1820‑х годов – с энергетической точки зрения – господствовал Старый порядок (Ancien Régime).

В-седьмых, в наименьшей степени о глобальной единовременности можно говорить применительно к культуре. Многочисленные соприкосновения отдельных цивилизаций и их взаимообмен еще не были настолько интенсивными, чтобы привести к возникновению «мировой культуры», следующей единому ритму. Нам известно очень немного об изменениях, имевших место на рубеже XVIII–XIX веков в жизненном опыте незападных обществ, сознававших себя меньшинствами, а ведь именно такие изменения и лежат в основе концепции «эпохи водораздела», сформулированной Козеллеком. Проследить развитие таких феноменов, как темпорализация категорий, использовавшихся для истолкования мира, или опыт всеобщего ускорения темпа жизни, вне границ Европы (и ее поселенческих колоний) по сей день очень сложно. Там они обнаруживаются в характерной большой концентрации, вероятно, только во второй половине XIX века. Сугубо европейскими были, вероятно, и такие явления, как открытие глубины и органической причинности в европейской естественно-научной и экономической мысли, описанные Мишелем Фуко на рубеже XVIII–XIX веков[234].

И все же 1830 год стал одним из наиболее заметных переломных моментов в общеевропейской истории философии и искусств. В это время завершился период расцвета философского идеализма (в 1831 году Гегель стал жертвой глобализировавшейся холеры) и ортодоксального утилитаризма (Иеремия Бентам скончался в 1832‑м). На это время приходится конец и «времени Гёте», и «художественного периода» (Kunstperiode). Одновременно ослабевает напор романтических течений в немецкой, английской и французской литературе. Конец классического стиля в музыке связан со смертью Людвига ван Бетховена в 1827 году и Франца Шуберта в 1828‑м, когда яркие формы стало приобретать «поколение романтиков» (Шуман, Шопен, Берлиоз, Лист)[235]. В западноевропейской живописи в этот момент произошел переход от реализма к историзму.

Итак, имеется достаточно оснований, чтобы рассматривать подлинный, или «викторианский», XIX век как укороченную, но вобравшую в себя в сжатом виде все важнейшие характеристики эпоху, как – если воспользоваться формулировкой, относящейся к германской истории, – «относительно короткий, но, несомненно, весьма динамичный переходный период между 1830‑ми и 1890‑ми годами»[236].

Пороговое десятилетие: 1880‑е

Восьмидесятые годы стали переломной фазой – шарниром, скрепившим «викторианство» с fin de siècle. Разумеется, и календарный рубеж XIX–XX веков для большей части мира оказался периодом серьезных потрясений с точки зрения военно-политической событийной истории. Если для большинства национальных историй в Европе 1900 год не имеет явных признаков слома двух эпох, то для Китая последние годы XIX века оказались временем сильных политических изменений в результате неожиданного поражения в войне с Японией в 1895 году. Победа недооцененного врага привела к утрате суверенных прав китайского государства, повлекла за собой борьбу имперских держав за китайские территории и вызвала глубокий кризис национального самосознания, вылившийся в катастрофическое Ихэтуаньское восстание 1900 года. Аналогичная реакция наступила в Испании после ее поражения в 1898 году в конфликте с США. В национальной истории Испании потеря колоний в ходе Испано-американской войны до сих пор воспринимается как низшая точка. В обоих случаях победители, Япония и США, видели в исходе военных событий подтверждение правильности собственной империалистической политики. В состоянии турбулентности находилась вся Африка с момента оккупации Египта Великобританией в 1882 году. Захват британцами Судана в 1898 году и война в Южной Африке 1899–1902 годов завершили «раздел Африки». За ним последовал менее бурный и менее травматичный период систематической эксплуатации континента. В первое десятилетие ХX века по миру прокатилась волна революций: в 1905 году в России, в 1905–1906 годах в Иране, в 1908‑м – в Османской империи, в 1910‑м – в Португалии и Мексике (эта революция оказалась самой кровавой и продлилась до 1920 года), в 1911‑м – в Китае. Накануне убийства Франца Фердинанда в Сараеве во всех этих странах дал о себе знать импульс политической модернизации, к которому даже Первая мировая война уже не добавила ничего принципиально нового. По ее окончании европейские монархии к востоку от Рейна были свергнуты. Но к тому времени в других частях мира, казавшихся европейцам «отсталыми», монархическая власть либо исчезла совсем, либо очень ослабла.

В сумме все эти процессы характеризуют кризисность той самой эпохи, которую я называю fin de siècle, а другие историки – высоким модерном (Hochmoderne). Эта эпоха наступила 1880‑е годы, и в ней можно выделить ряд признаков:

Во-первых, как и в 1820‑е годы, в конце XIX столетия был преодолен очередной рубеж в глобальной экологической истории. Около 1890 года, по оценкам, объем используемых во всем мире минеральных энергоносителей (угля и нефти) впервые превысил объем потребляемой биомассы, несмотря на то что минеральные ресурсы напрямую использовала лишь небольшая часть населения планеты. Эра ископаемого топлива началась в 1820‑х годах в том смысле, что использование энергоносителей, добытых из недр земли, стало наиболее инновационной тенденцией в производстве энергии. Около 1890 года эта тенденция в количественном отношении одержала верх в мировом масштабе[237].

Во-вторых, индустриализация как глобальный феномен вступила в новую фазу развития. Существенно расширились ее географические рамки. Промышленность Японии и России перешла в стадию так называемого взлета (take off), для которой характерен самоподдерживающийся экономический рост. В Индии и Южной Африке, где в 1886 году были обнаружены крупные залежи золота, индустриализация еще не была столь же масштабной, однако и в этих странах стали развиваться капиталистические центры промышленности и горнодобывающей индустрии, ставшие первыми за пределами западного мира и Японии[238]. Одновременно изменился характер экономического устройства тех стран, которые раньше остальных вошли в стадию промышленного развития. «Высшая фаза индустриализации» технически была тесно связана со «второй промышленной революцией», когда паровой двигатель перестал играть решающую роль. Можно спорить о том, какое из изобретений в сфере техники было наиболее важным, то есть имело самые большие последствия. Без сомнений, в этом ряду окажутся лампа накаливания (1876), пулемет («Максим» – 1884), автомобиль (1885–1886), а также кинематограф, радио и рентгенодиагностика (1895). С точки зрения экономической истории самое большое значение обрело внедрение в промышленное производство изобретений в области электричества (динамо-машина, электродвигатель, электростанция) и химии. 1880‑е годы стали временем решающих инноваций в обеих областях. Одно только серийное производство электродвигателей произвело переворот в целых отраслях промышленности и тех ремеслах, которые ранее не могли извлечь выгоду из применения паровых машин[239]. В это же время произошло сближение промышленности с наукой в неведомой прежде степени. Наступила эра крупных промышленных исследований. На этом фоне и в связи с этим в США и в некоторых европейских странах происходил переход капитализма в фазу концентрации компаний в крупные объединения («монополистический капитализм», по выражению критически настроенных современников). Начали проявлять себя процессы анонимизации предприятий, так называемого корпоративного капитализма (corporate capitalism), поставившие фигуру наемного управляющего в один ряд с личностью руководителя семейного предприятия. Одновременно появилась новая бюрократия частных фирм и усложнилась иерархия увеличивавшегося штата служащих[240].

В-третьих, описанная выше реорганизация в эпоху развитого капитализма имела глобальные последствия, поскольку все больше и больше крупных европейских и североамериканских компаний выходило на новые рынки сбыта за рубежом. Наступила эра мультинациональных концернов. Пароходы окончательно утвердились в качестве основного средства передвижения по океанам, а телеграфный кабель связал между собой все континенты, что привело к очередному скачку в развитии мировой экономики. Только теперь начался экспорт капитала в крупном масштабе через Атлантику, из Западной Европы в Восточную, а также в колониальные страны, Южную Африку и Индию, в формально независимые страны, такие как Китай и Османская империя. Обеспечивали это движение капитала крупные европейские банки, работавшие во всем мире; на рубеже веков к ним присоединились и североамериканские кредитно-финансовые институты[241]. Также в 1880‑х годах стремительно увеличилось число европейских мигрантов, переселившихся в Новый Свет[242]. В рамках новообразованных межконтинентальных систем подрядного труда стала экспортироваться рабочая сила из Азии в Северную и Южную Америку. Начиная с 1880‑х годов fin de siècle стал самым интенсивным периодом миграционных движений в истории Новейшего времени. В общей сложности это десятилетие дало очередной толчок процессу глобализации, в ходе которого впервые возникли экономические и коммуникативные взаимосвязи и системы, охватившие все континенты[243]. В это время начался этап обширной экспансии международной торговли, продлившийся вплоть до 1914 года, а в некоторых регионах, как, например, в Латинской Америке, даже до 1930‑х годов.

В-четвертых, после захвата Египта Великобританией в 1882 году стала ощутимой новая атмосфера усилившейся имперской экспансии. В то время как постоянно усовершенствовались механизмы финансового контроля и завязывалось все более тесное сотрудничество между правительствами европейских стран и частным капиталом, на первый план выступила явно выраженная цель добиться прав на территориальное обладание заокеанскими регионами и установить над ними эффективное господство. В этом состояла сущность нового империализма (new imperialism). С тех пор непрямого управления колониями и доступа к опорным пунктам и анклавам на побережьях стало недостаточно. Африканский континент был поделен на бумаге, а вскоре и в реальности. Юго-Восточная Азия за исключением Сиама (Таиланда) также была присоединена к европейским колониальным империям.

В-пятых, в 1880‑х годах после периода продолжительных волнений в ряде крупных стран мира был восстановлен политический порядок. Сущность и причины этих процессов были весьма разнообразными. В Германии и Японии, например, предварительно завершилось внутреннее формирование наций. В некоторых странах были свернуты начатые ранее реформы: в США завершение периода Реконструкции (Reconstruction) в 1877 году, в России при Александре III после 1881 года и в Османской империи при султане Абдул-Хамиде II после 1876 года – возврат к жесткой форме самодержавия. Имел место и переход к авторитаризму, нацеленному на реформы: в Мексике при Порфирио Диасе, в Сиаме при короле Чулалонгкорне Раме V, в Китае в ходе «реставрации Тунчжи», в Египте при генеральном консуле лорде Кромере. Новый фундамент для парламентерских демократий был создан во Франции после внутреннего умиротворения Третьей республики около 1880 года, а в Великобритании после избирательной реформы 1884 года. Результаты всех этих событий оказались на удивление схожими. Во всем мире была достигнута более прочная, нежели в предшествующие десятилетия, стабильность порядков власти, просуществовавшая вплоть до вспышки новых революционных волнений около 1905 года. Эту ситуацию можно оценить негативно – как усиление государственного аппарата, но также и позитивно – как восстановление дееспособности государства и сохранение внутреннего мира в стране. В это же время проявились первые зачатки системного (а не только антикризисного) социального обеспечения под эгидой государства: тогда были заложены основы социального государства в Германии, Великобритании и даже в США, где еще боролись с долгосрочными гуманитарными последствиями Гражданской войны.

В-шестых, цезуры в истории идей и эстетики в позднем XIX веке в большой степени связаны с особенностями отдельных культур. Выдающееся значение 1880‑х годов как времени художественного обновления в Европе не подвергается сомнению. Переход к «классическому модерну», однако, был не общеевропейским процессом, а скорее западноевропейским и даже французским явлением. В живописи «классический модерн» дал о себе знать в поздний период творчества Винсента ван Гога и Поля Сезанна, в литературе он впервые проявился в лирике Стефана Малларме, а в музыке немного позже – с появлением «Послеполуденного отдыха фавна» Клода Дебюсси (Prélude à l’après-midi d’un faune, 1892–1894)[244]. Новые принципы философии, в одинаковой степени влиятельные, хотя и принципиально разные, были представлены в основных произведениях Фридриха Ницше 1880‑х годов и в сочинениях Готлоба Фреге, заложившего основы современной математической логики в своей работе «Исчисление понятий» (1879). В 1880‑х годах всемирное внимание привлекли принципы экономической теории, сформулированные австрийцем Карлом Менгером и англичанином Уильямом Стэнли Джевонсом в 1871 году и, прежде всего, швейцарцем Леоном Вальрасом в 1874 году; в XX веке они стали основополагающими. Вне границ западного мира в это время не проявили себя эстетические и философские нововведения, которые имели бы аналогичный радикальный характер. Вместе с тем можно говорить о прогрессе глобальной культурной унификации – ей способствовало развитие периодической печати, очередной скачок которого можно отметить в два последних десятилетия XIX века как в Европе, так и в Северной Америке, Австралии, Японии, Китае, Египте и ряде других стран.

В-седьмых, в 1880‑х годах впервые проявило себя критическое самосознание, незнакомое до того за пределами западного мира. В этом явлении можно опознать признаки раннего антиколониализма или начало полемики с Западом, которая велась с использованием его собственных средств. Эта новая позиция отличалась от стихийных бунтов, направленных против иностранцев, в неменьшей степени, чем от некритической позиции неевропейских реформаторских элит Викторианской эпохи, воспринимавших расширение сферы европейского влияния подчас с наивным восторгом. Примером нового рефлексирующего самосознания, которое в ситуации конца века не следует обобщать как просто проявление национализма, служит в первую очередь Индия. В 1885 году там был образован Индийский национальный конгресс (впоследствии Партия конгресса). Будучи лояльным британским властям, он тем не менее разоблачал их недостатки. Его деятельность в некоторой степени схожа с итальянским Рисорджименто[245]. Во Вьетнаме 1885 год также считается до сих пор началом сплоченного национального сопротивления французскому господству[246]. В мусульманском мире отдельные ученые и общественные деятели, например Джамал ад-Дин (Ал-Афгани), отстаивали идею обновленного, отвечающего требованиям времени ислама как источника самоутверждения по отношению к Европе[247]. В Китае, начиная с 1888 года, молодой писатель по имени Кан Ювэй разрабатывал реформаторское конфуцианство космополитического характера, вовсе не отгораживавшееся от Запада. Его идеи спустя десять лет приобрели политическое значение в рамках честолюбивых императорских планов преобразования страны, получивших название «сто дней реформ»[248]. Подобные выражения антиколониальных настроений следует рассматривать параллельно с новыми формами протеста нижних слоев трудящегося и женского населения, проявивших себя с новой интенсивностью во многих частях мира в это же время. Было поставлено под вопрос подчинение авторитетам, названы новые основания и цели протеста, найдены новые, более эффективные формы его организации. Это относится и к крупной волне забастовок в США 1880–1890 годов, и к движению за свободу и всеобщие права в Японии этого же времени[249]. Изменениям подверглись и формы протеста в сельской местности. В ряде крестьянских сообществ, например на всей территории Ближнего Востока, в это время произошел переход от домодерных взрывных стихийных бунтов (подобных Жакерии) к формированию крестьянских объединений, чаще выдвигавших экономические аргументы в защиту своих интересов, или к движениям организованного отказа от платы за аренду земли.

Микропроцессы

Было бы, впрочем, слишком односторонним и наивным стремление найти именно поворотные эпохи и исторические сдвиги. Само собой разумеется, что поделить ход мировой истории на временные отрезки с продолжительностью, определяемой с точностью до года, было бы еще сложнее, чем осуществить такую периодизацию для национальных или континентальных исторических процессов. Границы эпох невозможно распознать путем более глубокого постижения их «смысла»: обнаружить эти границы помогут лишь многочисленные тонкие линии временны́х сеток, наложенных друг на друга. Рубежи обнаружатся там, где при этом наложении совпадет множество таких тонких разграничительных линий или, если посмотреть по-другому, где больше всего будет наблюдаться изменений. Поэтому не менее любопытными, чем крупные деления на эпохи, становятся микропериодизации, которые приходится разрабатывать заново для каждой отдельной пространственной единицы, для каждого общества, каждой сферы существования человека – от истории окружающей среды до истории искусств. Выстраивание всех этих структур дает лишь вспомогательные средства – помощь в ориентации для непрофессионального исторического сознания и одновременно аналитические инструменты для историков.

В рамках своей теории исторических времен Фернан Бродель предложил различать разные временные пласты, каждый из которых обладает собственным внутренним темпом, – от описания битвы или переворота с точностью до часа, как это принято в событийной истории, до медленных, как движение ледника, перемен в истории климата или сельского хозяйства[250]. Оценка быстроты или медленности того или иного процесса зависит от перспективы и исследовательских задач наблюдателя. Историческая социология и близкая ей по форме мышления всемирная история обычно со временем не мелочатся. Типичным примером подобного мышления может служить фраза социолога Джека Голдстоуна, который пишет, что за «очень короткое время» – между 1750 и 1850 годами – большинство стран Западной Европы в экономическом отношении достигли состояния модерности[251]. Однако наряду с такими широкими мазками исследователю всемирной истории не следует пренебрегать и дробной (пусть и кажущейся, возможно, педантизмом) хронологией, датируя анализируемые явления с точностью до года и месяца. Всемирная история должна быть гибкой в своих хронологических параметрах и прежде всего отдавать себе отчет в скорости и направлении анализируемых изменений. Исторические процессы не просто происходят в пределах различных временных рамок и не просто делятся (возьмем самое общее деление) на кратко-, средне- и долгосрочные. Они различаются также по тому, протекают ли они непрерывно или с перебоями, переходят ли в них количественные изменения в качественные, являются ли они обратимыми или необратимыми, свойствен ли им постоянный или изменчивый темп. Существуют повторяющиеся процессы (Райнхарт Козеллек назвал их «повторяющимися структурами»)[252] и процессы с неповторимым, преобразующим характером. Среди подобных преобразующих процессов особенно интересны те, при которых причины и следствия лежат в разных – на взгляд большинства историков – категориальных полях: например, влияние окружающей среды на социальные структуры или влияние менталитета на экономическое поведение[253]. Процессы, протекающие параллельно, порой отличаются друг от друга «неодновременностью»: хронологические рамки у них одни и те же, но по критериям нехронологических стадиальных моделей их относят к разным стадиям и по-разному оценивают[254]. Деление истории на столетия предстает лишь неизбежным злом по сравнению с теми проблемами, которые возникают при описании подобных, более дробных хронологических структур.

5. Часы и ускорение времени

Циклический и линейный ход истории

Хронологические структуры, которые историки формулируют для удобства своей работы, никогда полностью не основываются на восприятии времени историческими субъектами (насколько оно вообще поддается реконструкции). В противном случае не существовало бы ни одной общепризнанной системы времяисчисления, а господствовал бы беспорядок многочисленных самодостаточных представлений о времени. Только в рамках времяисчисления, опирающегося, с одной стороны, на астрономически-математическую структуру времени, а с другой – на линейную последовательность рассказывания историй и истории, реконструируемое восприятие времени способно помочь нам отделять одни события и явления от других. Такой исторический опыт, как ощущение ускорения, может быть артикулирован только на фоне опыта равномерного течения времени.

При этом следует учитывать, что, наблюдая за событиями всемирной истории, мы нередко имеем дело с необычайно долгой вереницей причин и последствий. Длительность процессов индустриализации, к примеру, в отдельных европейских странах измеряется несколькими десятилетиями. Индустриализация как глобальный процесс, однако, не достигла своего завершения и по сей день. Несмотря на наличие факторов, оказавших определяющее воздействие на процессы индустриализации в экономиках тех или иных стран, эффект от импульсов английской промышленной революции до сих пор ощущается в ряде азиатских государств – например, в Китае, где воспроизводятся даже некоторые из побочных явлений, сопровождавших раннюю индустриализацию в Европе, в частности варварское отношение к окружающей среде и ничем не ограниченная эксплуатация рабочей силы.

От идеи, что история движется не линейно и прогрессивно, а циклически, тоже не следует отказываться, отбрасывая ее как проявление домодерного образа мысли. В качестве аналитического инструмента она не бесполезна. Экономическая история применяет модели производственных и конъюнктурных циклов разной длительности. Открытие этих циклов стало важным результатом теоретических поисков экономической науки в XIX веке[255]. Представление о «длинных волнах» (long waves) имперского контроля и гегемониального господства оказалось полезным инструментом, позволившим по-новому поставить вопрос о распределении военных сил в мире[256]. Западному миру знакомы как линейные, так и циклические модели исторического движения. Начиная с XVIII века, однако, он отдает предпочтение идее направленного в будущее движения времени – «прогрессу», ход которого то и дело застопоривается, а иногда возвращается к пройденному этапу[257]. Другие цивилизации переняли позже эту европейскую идею прогресса. Некоторые из них, например мусульмане, не отказались при этом от собственных дискретных представлений о линейности, в соответствии с которыми история мыслится не как постепенное развитие, а как прерывистая череда отдельных моментов[258]. Заслуживает внимания и хотя бы проверки вопрос о том, могут ли подобные представления об истории и времени, свойственные тем или иным культурам, найти применение в современной исторической науке в качестве адекватного описания реконструируемой действительности.

Вот лишь один пример: Майкл Онг-Твин предполагает, что развитие социальной истории Юго-Восточной Азии вплоть до второй трети XIX века совершало движение по спирали. Онг-Твин выдвинул эту гипотезу (на большее он не претендует) на основе противоположных представлений, которые он наблюдал у историков и антропологов: первые не сомневаются в наличии эволюции, прогресса и причинно-следственных связей, вторые исходят из структур, аналогий, сходств и взаимодействий. Историки, по его мнению, подчас приходят к ошибочному заключению, принимая наблюдаемые ими изменения, имеющие место в рамках определенного отрезка времени, за непрерывный процесс трансформации. Онг-Твин предложил собственную интерпретацию истории Юго-Восточной Азии, согласно которой она как бы колеблется (он использует выражение «осцилляция») между двумя циклами: «аграрно-демографическим» циклом развития государств, ориентированных внутрь континента, и «коммерческим» циклом, характерным для городов и политических единиц, обращенных лицом к морю. В частности, бирманское общество после многочисленных изменений вернулось в середине XVIII века в состояние, обладавшее большим сходством со временем прославленной династии Паган XIII века. Это стало возможно благодаря силе бирманских государственных учреждений, пишет Онг-Твин[259]. В ходе британской колонизации, постепенно, в течение 1824–1886 годов подчинившей себе Бирму, влияние этих сил было подорвано. Но только после революции 1948 года, принесшей независимость стране, было впервые прервано движение по старой траектории.

Нет необходимости в выработке собственного суждения относительно такого взгляда на Бирму и Юго-Восточную Азию в целом. Еще один аналогичный пример можно привести для наглядности. Он касается более общего довода. В европейской философии истории примерно с 1760 года укрепилась идея о том, что динамичным обществам Западной Европы противостоит находящаяся в состоянии «застоя» и даже «неподвижности» Азия[260]. Когда Гегель в 1820‑х годах высказывал эту точку зрения, он еще проводил некоторые различия между разными азиатскими обществами. Немногим позже эта идея приняла форму широко распространенного мнения, что существуют народы «без истории». К таковым наиболее склонные к огульным суждениям авторы относили не только «дикарей», не обладающих письменностью и государственностью, но и высокоразвитые азиатские культуры и славянские народы. Когда народам отказывают в одновременности, в присутствии в едином общечеловеческом пространстве-времени, это, как совершенно обоснованно отмечали критики, вопиющий пример так называемого «бинарного упрощения»[261]. Было бы неверно видеть в прошлом – особенно в прошлом Азии – только вечное возвращение к пройденному и поверхностные изменения в ходе войн и смен династий. Однако было бы также неверно впасть в другую крайность и рассматривать всю историю – или даже один только период Нового времени – в ослепительном унифицирующем свете европейской идеи прогресса. Именно это было свойственно теории модернизации 1960‑х годов, идеи которой обсуждаются до сих пор; она представляет исторический процесс в форме состязания: мощный североатлантический регион лидирует, а за ним тянутся все остальные – догоняющие и отстающие в развитии. Если историк по меньшей мере допускает возможность нелинейного движения истории, это освобождает его от дурного выбора между бинарным упрощением и европоцентристской убежденностью в однородности мира.

Реформа времени

Как только мы ставим вопрос о специфическом опыте времени, характеризующем XIX век, мы оказываемся в области истории ментальностей. При этом представления о времени являются не чем иным, как культурной конструкцией. Они входят в число тех критериев, которые антропологи и философы культуры используют для распознавания цивилизаций[262]. Пожалуй, не существует другой столь же сложной и плодотворной категории, позволяющей осуществить сравнительный анализ культур[263]. При этом представления о времени обладают различными свойствами в бытовых контекстах, с одной стороны, и в рамках философских и религиозных дискурсов – с другой. Возможно ли тем не менее некое обобщающее высказывание по поводу представлений о времени в рамках XIX века?

Ни в одну другую эпоху не осуществлялось такой унификации измерения времени, как в XIX веке. На начало столетия существовало несметное количество различных времен и способов их измерений, локальных культур времени, характерных для отдельных местностей и социальных сред. В конце столетия это многообразие не исчезло, но сократилось, и над ним восторжествовал порядок единого всемирного времени. На рубеже XVIII и XIX веков синхронизация сигналов времени нигде не выходила за рамки одного города. Каждый населенный пункт или по крайней мере каждый регион сверял свои часы по положению солнца в наивысшей точке. Около 1890 года измерение времени, причем не только в технически развитых странах, уже было унифицировано на национальном уровне. Такое развитие было невозможно без введения соответствующих технологических новшеств. Технический вопрос, как выставить все часы в стране одинаково, занимал не только императора Карла V в XVI веке, но и позднейшие поколения инженеров и теоретиков, включая молодого Эйнштейна. Решить эту проблему в принципе позволило только изобретение и внедрение телеграфа, передающего электрические импульсы[264].

Делегаты из двадцати пяти стран, собравшиеся в Вашингтоне в 1884 году на Международной меридианной конференции, договорились о едином всемирном времени, так называемом стандартном (standard time), которое мы используем по сей день. Для этого земной шар разделили на 24 часовых пояса шириной по 15 градусов долготы. Главным инициатором этого эпохального соглашения было частное лицо – сэр Сэндфорд Флеминг, инженер-железнодорожник, эмигрировавший из Шотландии в Канаду; его можно с полным правом назвать одним из самых влиятельных деятелей процесса глобализации в XIX веке[265]. Сторонники реформы времени уже в начале века разрабатывали аналогичные планы, но правящие круги тогда проявили к ним мало интереса. Внутренняя логика железнодорожных сообщений и расписаний сделала необходимой координацию времяисчисления, однако реализовать это было не так просто и заняло много времени. Еще в 1874 году железнодорожное время в Германии рассчитывалось путем сложных вычислений, учитывавших различное местное время крупных городов, где оно точно измерялось и контролировалось властями[266]. Пассажиры были вынуждены самостоятельно вычислять, куда и в какое время они прибудут. В США в 1870 году существовало более 400 железнодорожных компаний, использовавших в общей сложности более 75 различных стандартов железнодорожного времени (railroad times). По какому из них будет проходить путешествие, пассажир обязан был узнать в билетной кассе. Первым шагом к унификации стало использование электрически синхронизированных часов, введенное в целях внутренней стандартизации измерения времени в рамках одной железнодорожной компании[267]. Но на основе чего устанавливать стандарт? Начиная с XVIII века в мореплавании было принято использовать поясное время, отсчет которого производился от нулевого меридиана, проходящего через Королевскую обсерваторию в Гринвиче. Около 98 процентов всех часов в публичных местах уже в 1855 году в Великобритании шли в соответствии со средним временем по Гринвичу (GMT), хотя официально обязательный характер этот стандарт приобрел только в 1880‑м[268]. Первой страной, принявшей время по Гринвичу как официальную норму, стала Новая Зеландия в 1868 году. В США проблема координации имела совсем другие масштабы. Единое национальное время было введено здесь впервые в 1883 году, также на основе гринвичского времени. Географическое пространство страны было при этом разделено на четыре временных пояса. Этот же принцип годом позже был применен к земному шару, учитывая необходимые модификации в соответствии с государственными границами[269].

Процесс унификации происходил, таким образом, на двух уровнях: внутри национальных государств и между ними. Нередко международная координация опережала национальные процессы. Относительно небольшая территория Германской империи не нуждалась в делении на часовые пояса, и тем не менее здесь единое время было введено только в 1893 году. Особую заинтересованность в этом проявили военные; например, престарелый генерал-фельдмаршал фон Мольтке за пять недель до своей смерти выступил в Рейхстаге с проникновенной речью в поддержку «единого времени». Во Франции время по Гринвичу было принято только в 1911 году. Эта задержка весьма показательна. Каковы были ее причины?

Международная стандартизация затрагивала не только время, но и единицы измерения, веса, денежную систему, почтовую и телеграфную связь, ширину железнодорожной колеи и многое другое. Примечателен тот парадоксальный факт, что внедрение международных стандартов шло параллельно с усилением национализма и развитием национальных государств. На фоне национальных тенденций унификационные планы Сэндфорда Флеминга вызвали особо сильное сопротивление со стороны Франции. Вместо главной обсерватории Британской империи, находившейся в Гринвиче на Темзе и получившей статус нулевого меридиана на Вашингтонской конференции 1884 года, французы предпочитали свой собственный, «старый» меридиан XVII века Парижской обсерватории. На конференции были выдвинуты и всевозможные другие предложения для места размещения точки отсчета, в частности Иерусалим и Таити. Выбор Гринвичского меридиана уходил корнями не только в традицию мореплавания. Американские железные дороги также ориентировались на Гринвич при составлении собственных временных поясов, что стало отражением британского господства, признанного в данном случае добровольно. Возражения с французской стороны не имели шансов быть услышанными уже на основании подобных практических доводов.

В 1884 году отношения между Францией и Великобританией не были при этом особенно плохими. Конфликт заключался только в том, что каждая из этих стран предъявляла претензии на ведущую роль, отстаивая свое право представлять западную цивилизацию в состоянии высшей формы ее развития. Соответственно, было немаловажно, на какой национальной основе будет выбран глобальный стандарт – на британской или на французской. Франция даже предложила компромисс и выразила готовность согласиться с тем, что нулевой меридиан будет проходить через лондонский пригород, если британцы, в свою очередь, примут метрическую систему мер. Как известно, этому не суждено было случиться. В свое время попытка Французской революции ввести десятичную систему измерения времени тоже не увенчались успехом[270]. Конечно, никто не мог вынудить Францию принять универсальный порядок всемирного времени. В середине 1880‑х годов каждый французский город измерял свое время по местным солнечным часам. Движение поездов по железной дороге происходило по парижскому времени, опережавшему гринвичское на 9 минут и 20 секунд. Принятый в пику гринвичскому времени в 1891 году закон придал парижскому времени статус обязательного (heure légale) по всей Франции. Всемирный стандарт времени был принят во Франции только в 1911 году, завершив таким образом эпоху временнóй анархии в Европе. На французском примере становится наглядным, что процессы национальной унификации могли и не предшествовать глобальной стандартизации, и в то же время некие правила, принятые во всем мире, не отменяли национальных решений. Параллельно с тенденцией универсализации времени оно национализировалось. Однако в данном случае стремление к всемирной унификации в конечном итоге одержало победу.

Измерение времени (хронометризация)

Все эти процессы происходили в обществах, в которых уже глубоко укоренилась необходимость измерения времени. Азиатские и африканские путешественники подмечали вездесущность часов, механическому диктату которых послушно подчинялись их владельцы в таких странах, как Великобритания и США. Унификация стандартов времени могла быть осуществлена только в обществах, которые знали, как измерять время, и делали это в привычном порядке, то есть в так называемых «часовых обществах». Установить точный момент, в который ориентация на техническую измеренность времени – хронометризация – охватила все общество той или иной страны, а не только круги ученых, священников и правителей, довольно сложно. Вероятно, порог мог быть достигнут, когда стало возможным промышленное, массовое производство часовых аппаратов для гостиных, ночных столиков и жилетных карманов, что привело к распространению часов в широких кругах. Это произошло только во второй половине XIX века. «Демократизация карманных часов» (по выражению Дэвида Ландеса) как следствие машинного производства дешевой массовой продукции возвела пунктуальность в число добродетелей, которым мог следовать каждый. Ежегодное всемирное производство карманных часов, в конце XVIII века составлявшее 350–400 тысяч штук, в 1875 году превысило 2,5 миллиона, хотя дешевые часы были изобретены лишь несколькими годами ранее[271]. Изготовлялись эти часы прежде всего в Швейцарии, Франции, Великобритании и США. Какое количество из них оказалось в карманах «незападного» населения планеты, неизвестно. Как руководство всемирным временем, так и аппараты для его точного измерения находились в руках белого мужского населения. Мир разделился на людей при часах и людей без часов. Благодаря миссионерам и колонизаторам новые ресурсы времени становились доступными, однако монополия на господство над временем сохранялась в этих же кругах. Наблюдение, сделанное Льюисом Мамфордом, что не паровая машина, а часы являлись самым важным аппаратом эпохи промышленной революции, соответствует положению дел по меньшей мере в незападной части мира[272]. Часы получили более широкое распространение, чем паровая машина. Использование часов имело более глубокие последствия, регулируя и дисциплинируя общества в той степени, которая была невозможна для простой технологии производства. Часы достигли таких отдаленных регионов мира, в которых еще никто не видел ни паровую машину, работающую от угля, ни локомотива. Однако зачастую перед владельцами престижного механизма вставала трудноразрешимая проблема: по каким часам выставлять и сверять свои часы, чтобы они показывали точное время?

Часы стали символом западной цивилизации и даже воспринимались как ее двигатель. Император Мэйдзи награждал лучших студентов года карманными часами, первоначально американского производства. В Японии их поначалу носили на шее или на поясе из‑за отсутствия карманов[273]. В 1880‑х годах в Латинской Америке карманные часы, наряду с цилиндром, корсетом на шнуровке и вставными зубами, стали статусными вещами в высших слоях общества, в среде, которая ориентировалась на западные модели потребительской культуры. В Османской империи едва ли не самым наглядным проявлением воли государства и элиты к модернизации по западным образцам в последней четверти XIX столетия стали уличные часы, которые султан Абдул-Хамид II приказал установить во всех крупных городах[274]. Британцы предприняли нечто подобное в своей империи, в частности по случаю шестидесятилетия пребывания на троне королевы Виктории в 1897 году. Подобные часы, устанавливавшиеся на столбах на городских улицах, как бы продолжали традицию часов на церковных башнях, развивая ее на светский и нейтральный в культурном плане манер. Находясь в публичном пространстве, они позволяли увидеть и зачастую услышать ход времени. В Китае, где вплоть до XX века о времени сигнализировали барабаны с башен, акустическое восприятие еще долго оставалось основным.

Распространение механического отсчета времени способствовало – наряду с другими факторами – квантификации и стабилизации трудовых процессов. В доиндустриальную эпоху, как утверждал английский социальный историк Эдвард П. Томпсон в своей знаменитой статье, работа протекала неравномерно и нерегулярно. С расширением специализации, разделения труда и упорядочивания производства на все более крупных и капиталоемких производствах в течение XIX века предприниматели и управляющие вводили все более строгий режим использования времени и удлиняли рабочий день. Приходя на новые фабрики, как правило, из сельской местности и после занятия мелким ремеслом, работники были вынуждены подчиняться незнакомым им ранее правилам абстрактного времени, поскольку их рабочий день теперь контролировался при помощи часов, колокольных сигналов и штрафов[275]. Это наблюдение звучит правдоподобно и обладает особой привлекательностью, поскольку английские фабричные рабочие описываются в ситуации, принципиально схожей с положением рабочих в тех странах, где индустриализация распространялась позже, и с положением подданных в колониях: все они подвергались социальному дисциплинированию и испытывали культурное отчуждение. Таким образом, возникает впечатление, что тезис критика модернизации Томпсона может быть применим ко всему миру. Всюду часы стали оружием модернизации. Правда, произошло это, вероятно, позднее, чем полагал Томпсон. Даже в Великобритании часовые механизмы, показывающие точное время, и прочие часы, установленные по ним, стали нормой повседневности только в конце XIX века[276].

Следует различать качественную и количественную стороны вышеприведенного наблюдения. Уже Карл Маркс утверждал, что рабочий день удлинялся на глазах. По многочисленным свидетельствам других современников, ранний период фабричного производства часто или даже почти всегда был связан с увеличением длительности времени, затрачивавшегося каждым рабочим. В начале развития хлопкопрядильной промышленности продолжительность рабочего дня до 16 часов, видимо, была обычным явлением. Однако у исторической науки, заинтересованной в точных и измеряемых данных, довольно мало возможностей для проверки этой информации. Тем не менее детальное изучение, в частности, английской истории раннего периода индустриализации и мануфактурного производства до 1830‑х годов отчетливо констатирует увеличение фактического рабочего дня[277]. Постепенное удлинение рабочего времени в течение примерно восьми десятилетий сопровождалось увеличением числа обладателей собственных часов среди рабочих и, вследствие этого, получением возможности более точной количественной оценки ими своего труда и осознанием собственной фактической нагрузки[278]. Необходимым условием для борьбы за сокращение рабочего времени было развитое представление среди самих рабочих об объеме их фактической деятельности. Часы в руках рабочего помогали, таким образом, контролировать требования капиталистов.

В качественном отношении можно поспорить о том, были ли часы чем-то большим, нежели просто инструментом принуждения на службе предпринимателей. И если рассматривать технологический прогресс не как независимую переменную, можно задать вопрос: привело ли изобретение механических часов к возникновению потребности точного измерения времени или, может быть, было бы вернее предположить, что эта потребность уже имела место и часы возникли в качестве ее технического решения?[279]

Несомненно, где бы в мире ни появились часы, способные с точностью до минуты измерять время, они становились важным инструментом механизации в целом. В высшей форме развития часы обеспечивали хронометризацию производственных процессов и играли роль «метронома» для многих других жизненных областей. Часы были символом упорядочивания времени, которое своим универсальным единообразием отличалось от ощущения времени, характерного для близкого к природе сельского образа жизни[280]. В XIX веке крестьяне и кочевники повсюду столкнулись с новым для них явлением – регламентированием времени, исходящим из городской культуры.

Кто на собственном опыте сталкивался с существующим разнообразием временны́х порядков и представлений о пунктуальности в Европе, да и в других уголках мира, знает, что нельзя недооценивать возможности резистентности по отношению к ним. Человек более чем успешно способен существовать одновременно в рамках нескольких режимов времени, таких как конкретное жизненное переживание текущего момента и абстрактный порядок циферблата и календаря[281]. Антропологи нашли массу примеров того, что общества, живущие без часов или даже без астрономического времени, способны к дифференцированному определению «временных точек», осуществлению стабильных процессов и точной временной координации своей активности[282]. Но нам кажется, что тезис, высказанный Томпсоном относительно конфликта культур, исходящего из разного восприятия времени и наблюдаемого в период ранней индустриализации в Англии, может быть лишь ограниченно перенесен на другие страны и эпохи. В том, что касается Японии, исследователи этот тезис отвергают. Для японских фермеров в поздний период эпохи Токугава (продлившейся до 1868 года) были характерны мелкие предприятия, соперничавшие между собой на рыночных условиях. Занимаясь интенсивным сельским хозяйством и ремесленным производством, они жили далеко не в гармонии с ритмами природы, а старались наиболее разумным способом использовать такой ценный ресурс, как время. Непроизводительные потери времени означали конец семье. Когда в 1880 году началась индустриализация Японии, рабочая сила уже была готова к непрерывной, не зависящей от условий сезона работе. Переход к дисциплине времени, господствовавшей на фабриках, которая, впрочем, была в Японии довольно слабой, не представлял никаких трудностей. Условия работы из‑за ужесточившейся эксплуатации не вызвали среди японских рабочих такой острой реакции, как у коллег в Европе и США, где сокращение рабочего дня стало их основным требованием. Для японцев большее значение имело моральное признание рабочих менеджментом, в соответствии с партнерским характером производственной иерархии[283].

Совершенно иной была ситуация на хлопковых плантациях американского Юга перед Гражданской войной. Работы на полях, выполняемые группами рабов (gangs) под надзором надсмотрщиков, были и без того уже долгое время организованы ритмично и дисциплинировались с максимальным применением насилия. Механические часы, которые быстро распространились в среде рабовладельцев, легко вошли в состав инструментов, позволяющих контролировать время труда. В отличие от фабричных рабочих что в Англии, что в Японии, что на американском Севере, свободном от рабства, рабы южных штатов были, конечно, не в состоянии дискутировать о рабочем времени со своими хозяевами. Соответственно, часы сохранили здесь отчетливее, чем в сфере капиталистической индустрии, характер инструмента принуждения, применение которого, тем не менее, изменило жизнь рабов: и господин, и работник вынуждены были жить в новом мире безжалостно тикающих часов и бегущих стрелок. Одновременно с этим часы послужили совсем другой цели: посредством обладания часами сельская олигархия Юга пыталась символически объединиться с более развитым Севером США. Здесь, как и во всем мире, часы, находящиеся в частных руках, стали одним из важных символов модерности[284].

При более подробном рассмотрении феномена часов следует учитывать многообразие измеряемого ими времени: различно время селян и горожан, мужчин и женщин, пожилых и молодых людей, военных и гражданских лиц, музыкантов и архитекторов. Между точным временем хронометра и субъективно воспринимаемым временем находится социальное время, организующее «типичные» жизненные циклы в семейной и рабочей среде. Представления о социальном времени, в свою очередь, формируются в зависимости от соотношения между культурными нормами, экономическими задачами и эмоциональными потребностями. Полезно при этом спросить себя: воспринималось ли социальное время коллективно как некий цикл одного поколения и может ли оно быть реконструировано в этом качестве историками? Одна из задач исторической антропологии и социологии – внести ясность в это многообразии времен.

Ускорение

Не является ли именно ускорение тем характерным ощущением новой эпохи, которое объединяло большинство людей на рубеже XVIII–XIX веков?[285] Вследствие изобретения паровой машины и комбинации ее с колесом, гребным винтом и прочими механизмами XIX век стал эпохой революционных изменений в области постоянно возрастающих скоростей. Даже если скорость перевозок действительно драматически увеличилась только в XX веке благодаря воздушному сообщению и совершенствованию дорожного движения, то поезда и телеграф означали все-таки первый решительный прорыв в истории. Они были намного быстрее самых быстрых дилижансов и самых быстрых почтовых лошадей. Транспортировка пассажиров, товаров и новостей освободилась, таким образом, от пут «биомоторики». В основу этого развития легла новая техника. Железнодорожное сообщение имело в принципе одинаковое воздействие во всех странах мира, несмотря на очень разные реакции на появление поездов и на различия в методах применения железнодорожной техники[286]. Опыт физического ускорения был прямым следствием новых технических возможностей. Тот факт, что железнодорожное сообщение было изобретено в Европе, потерял свое значение на фоне глобальных процессов, в ходе которых все континенты оказались связаны транспортными артериями. В плане возможности применения железнодорожная техника как таковая обладала нейтральным характером. Использование же этой техники было вопросом культурной специфики. К техническим устройствам можно было относиться по-разному. Например, утверждается, что российская публика долгое время без особого восторга воспринимала быстрые темпы железнодорожных поездок, несмотря на то что поезда в России были даже несколько медленнее западноевропейских. Причины этого специфического отношения видятся в наличии культурной традиции неторопливости, которая потеряла свою силу только тогда, когда взгляд общества обнаружил отсталость собственной страны[287]. Железная дорога была при этом не только быстрее, но и удобнее старых способов передвижения. Еще в 1847 году Гектор Берлиоз испытал «немыслимые страдания», когда ехал из Тауроггена в Санкт-Петербург в крытых санях, где было ужасно холодно. Во время этого путешествия он провел четыре дня и четыре ночи, по его собственным словам, в «герметично закрытом металлическом ящике». Уже несколькими десятилетиями позже он смог бы преодолеть этот путь на поезде без каких-либо травм или признаков «снежной болезни»[288]. С другой стороны, появились новые бедствия в виде железнодорожных катастроф: например, в Англии, где Чарльз Диккенс едва выжил в несчастном случае на железной дороге во время поездки с побережья в Лондон в 1865 году; в России, где царь Александр III пережил крушение поезда в 1888 году, а также на железных дорогах в Индии и Канаде. Ускорение, ставшее возможным благодаря применению новой техники, и потеря естественного ощущения времени действительно представляли собой специфический опыт XIX столетия, который стал принципиально (хоть и не всегда фактически) доступен большинству населения Земли самое позднее к 1910‑м годам[289].

С меньшей уверенностью можно говорить о повсеместной темпорализации категорий мировосприятия, которую Райнхарт Козеллек подметил на рубеже XVIII–XIX веков, в «эпоху водораздела» в Западной Европе. Осознание ускорения хода истории находится лишь в слабой зависимости от физического опыта ускорения процессов коммуникации и передвижения в пространстве. В отличие от последних оно не универсально. Об ограниченности непосредственного влияния событий Французской революции речь уже шла выше. Сомнительно также, что историко-философский образец – «взрыв» существующего временного континуума в результате насильственного присутствия революции в настоящем[290], который, с точки зрения Козеллека, стал ядром эпохальных перемен в Европе около 1800 года, – можно найти где-нибудь в другом месте мира. Когда и где имелись аналогичные примеры в тех частях света, которые не испытали шок от французского 1789 года? Продолжали ли они дремать в домодерном состоянии? Или, может быть, они пережили иной опыт «взрыва» времени? Даже Англия, которая обезглавила своего короля уже в 1649 году, хоть и пришла от событий в Париже в возбуждение, в конвульсии не впала. А США в 1789 году уже поставили свою революцию на надежные институциональные рельсы и кодифицировали ее требования в форме конституции.

Где еще можно найти примеры, когда нечто совершенно новое в XIX веке воспринималось бы как окончательный провал в традиционном укладе жизни, изменяющий даже привычные представления о будущем? Движения и проповедники, предсказывавшие апокалипсис, питались подобным эффектом восприятия. Они существовали в различных частях света: как в Китае, так и в Северной Америке (причем и среди индейцев, и среди белого населения, в частности у мормонов) или в Африке. Конец рабства, например, как показывают многие свидетельства, ощущался освобожденными рабами как внезапный прорыв в новое время, несмотря на то что фактически «смерть рабства» оказывалась утомительным, трудоемким и разочаровывающим процессом[291]. Идее о новом общественном порядке часто сопутствовало желание ввести и новый порядок времени, будь то воля французских революционеров или участников Тайпинского восстания в Китае 1850‑х годов. Новый календарь, ломавший все традиции, оказывался прямо-таки обязательным элементом в арсенале каждой революции. Не следует при этом подразумевать только мессианские побуждения революционеров или необходимость восстания против «логоцентризма» предшествовавшей гегемонной культуры. Более характерным для позднего отрезка Нового времени является стремление рационализировать и привести в современное состояние организацию времени в целом. Так это было в революционной Франции (1792), в Японии эпохи Реставрации Мэйдзи (1868), в России после Октябрьской революции, когда в феврале 1918 года одним из первых мероприятий большевистского режима стало введение григорианского календаря, а также в китайском альтернативном государстве, которое пытались выстроить тайпины. Их календарь имел, помимо символического завершения старого времени, и вполне практическое назначение. «Новое небо и новая земля», как это значилось в документах тайпинских революционеров, должны были устранить суеверия и заблуждения прошлого и позволить крестьянам рационально организовывать их рабочее время[292]. В новые времена календарь должен был быть простым, ясным и позволять разумно использовать ресурс времени.

III. Пространство: где место XIX века?

1. Пространство и время

Как хронологическая последовательность, как пережитое и рассказанное «сначала… потом…» и как комплекс событий, связанных причинно-следственными связями, бытие происходит во времени. А то, что оно всегда происходит и в каком-то месте, при этом кажется само собой разумеющимся. Историография традиционно мало обращала внимания на этот факт. В особенности такие классические области исторической науки, как история идей и политическая история, в течение долгого времени существовали «без мест»: повествование было полностью оторвано от конкретных мест событий. Все, что могло выглядеть как попытка связать «нравственное поведение» с естественными факторами, казалось историкам подозрительным и уже в XIX веке, в период историзма, было объявлено «вне закона». Географический или тем более геополитический детерминизм с тех пор считается одним из наиболее тяжких грехов, в которых может быть уличен историк. Только во французской научной традиции не опасались говорить о пространстве. В Германии же конкретная локализация, «приземленность» истории допускалась лишь в таких специфических областях науки, как военная, аграрная или региональная история. Положение дел изменилось только тогда, когда заявили о себе экологическая история и историческая география. Историки, изучающие вопросы транспорта, миграции и колониальной экспансии, уже и до того не могли игнорировать пространственные аспекты прошлого. О необходимости внимания к пространству убедительно заявил Карл Шлёгель, призывая историков не к абстракциям постмодернистской географии, а к изучению наблюдаемого и переживаемого пространства «во всей его чудовищности»[293].

Соотношение времени и пространства является одной из важных тем в философии. Историки могут относиться к нему проще. Им, пожалуй, будет достаточно тезиса, высказанного Райнхартом Козеллеком: «Каждое историческое пространство формируется посредством времени, за которое оно может быть пройдено и таким образом подчинено политическому или экономическому господству. Вопросы времени и пространства существуют в постоянной взаимозависимости друг с другом, несмотря на то что метафорическая сила всех картин времени берет свое начало из пространственных представлений»[294]. С другой позиции к проблеме времени и пространства подошел географ Дэвид Харви. Он ввел в научный оборот идею об уплотнении времени и пространства (time-space compression)[295]. В свете этой идеи разделение времени и пространства представляется в определенном смысле искусственным. Труднопереводимое немецкое слово Zeitraum («временной промежуток»), которое подразумевает широту и плоскостность временного пространства, также подтверждает этот факт.

Несмотря на многообразие форм взаимозависимости пространства и времени, существуют три важных отличия, которые нельзя не отметить, если смотреть с исторической точки зрения:

• Чувственное восприятие пространства имеет более непосредственный характер, чем ощущение времени. Пространство можно воспринимать всеми органами чувств. В форме «природы» оно представляет собой материальную основу человеческого существования, включая землю, воду, атмосферу, растительный и животный мир. Время ограничивает жизнь людей посредством естественного износа организма, тогда как пространство может стать конкретным препятствием, мощным враждебным элементом, несущим смерть. Поэтому человеческие сообщества населяют совершенно конкретные пространства – природную среду обитания, – а не те или иные временные отрезки. Если оставить в стороне астрономические циклы – смену дня и ночи и времен года, а также морские приливы и отливы, – то время является конструкцией, созданной культурой. Пространство же, напротив, является естественной предпосылкой для жизни человека, тем, что он прежде всего встречает в мире, а лишь потом подвергает некой интерпретации в рамках культуры.

• Кроме математиков – то есть немногочисленных специалистов, – мы практически не можем абстрактно помыслить пространство. Ему недостает схематической регулярности, которой обладает хронологически организованное и размеченное цифрами время. Существует ли вообще некое абсолютное пространство – или все-таки только относительное, то, которое населяют живые существа? Не становится ли пространство вообще темой для историков только тогда, когда человек начинает его обустраивать, наполнять мифами, придавать ему ценность? Может ли быть пространство чем-то иным, нежели композицией, состоящей их неких мест?

• Время можно – в границах астрономических закономерностей – определять и упорядочивать произвольно, однако время не может быть подвергнуто материальным изменениям так, чтобы последующие поколения могли физически ощутить их последствия. А вот в земном пространстве труд материализуется. В отличие от времени пространство может быть физически преобразовано. Пространство – это результат его «производства» (Анри Лефевр). Пространство легче «победить», покорить, разрушить: посредством завоевания, материального опустошения, а также раздробления на мириады частных земельных участков. Пространство является предпосылкой для образования государств. Государства извлекают ресурсы из пространств. Однако пространствам не всегда придается одинаковая значимость в разные исторические эпохи. В качестве «территории» оно приобрело политическую ценность лишь с наступлением европейского Нового времени.

Так где же находится XIX столетие? По своей сущности эпоха есть нечто такое, что определяется хронологически. Тем не менее мы можем очертить и ее пространственные контуры. Основу специфической конфигурации пространства XIX века составляют отношения между центрами и перифериями. Центры – это те места внутри крупных образований, где концентрируются люди и власть, творчество и символический капитал. Центры имеют излучающие и притягивающие силы. Периферия же, напротив, является более слабым полюсом в асимметричных отношениях с центром. Периферии представляют собой скорее приемники, нежели передатчики импульсов. С другой стороны, периферии – это те места, где время от времени возникает нечто новое. На перифериях основывались великие державы, на перифериях зарождались религии, писались выдающиеся хроники. Такие динамические периферии при определенных обстоятельствах сами могли становиться центрами. Равновесие сил между центром и периферией постоянно меняется, что приводит к малым, а иногда и большим изменениям. Зачастую мы имеем дело с несколькими центрами одновременно, которые сотрудничают или соперничают друг с другом. Карта мира также меняет свой облик в зависимости от угла зрения, под которым мы ее рассматриваем: политическая география не совпадает с экономической, а расположение центров культуры на глобусе представляет собой иную картину, нежели распределение мест концентрации военной силы.

2. Метагеография: названия пространств

С точки зрения развития географических знаний XIX век является переходным в двух смыслах[296]. Во-первых, это была эпоха, когда европейская географическая наука однозначно заняла доминирующую позицию среди всех представлений об устройстве Земли, существовавших в других мировых цивилизациях. К 1900 году европейская география окончательно сформировалась как самостоятельная наука с собственными методологией и систематикой, научным языком, профессиональными требованиями, академическими учреждениями, учебниками и периодическими изданиями. Профессиональные ученые-географы причисляли себя, с одной стороны, к специалистам в области естествознания, тесно связанного с такими точными дисциплинами, как геология, геофизика, гидрология. С другой стороны, как представители антропогеографии, они видели свою науку уже не в роли прислужницы историографии – науки традиционно более престижной. Каждым университетским и школьным учебником, каждой картой, особенно если на них стояли грифы министерств, географы осуществляли «власть наименования»[297]. Они стали пользоваться спросом как консультанты и советники правительств, стремившихся обзавестись новыми колониями или в соответствии с научными принципами увеличить экономическую «отдачу» уже имевшихся, то есть эксплуатировать их. Эта модель географической науки, возникнув во Франции и в Германии, вскоре нашла своих сторонников и подражателей в других странах Европы и за океаном. Ее популярности способствовали различные географические общества и союзы, собиравшие воедино любителей географии и представителей групп интересов. Всюду, где география укоренялась как «дисциплина», это была именно научная география европейского типа, причем не было никакого различия, являлась ли страна, импортирующая эту модель, независимым государством или одной из колоний Европы. В начале 1920‑х годов география этого толка приняла форму единообразного дискурса, господствующего во всем мире, хотя в ряде стран со своей собственной географической традицией, таких как Китай, возникали и гибридные формы географического знания[298].

XIX век был тем временем, когда выдающиеся индивидуальные достижения отдельных географов зачастую трансформировались в одну научную дисциплину, приняв таким образом форму коллективного предприятия, обладающего институциональной базой.

Последняя эпоха европейских открытий

Вторая особенность переходного характера XIX века состоит в том, что, став первой фазой становления географии как науки, он в то же время оказался последней эпохой географических открытий. Еще существовали героические путешественники-одиночки, которые проникали в такие местности, где прежде никогда не ступала нога европейца, или, по крайней мере, об этом не имелось сообщений. Еще оставались белые пятна на карте Земли, и путешествия в эти области оказывались экстремальными и порой смертельно опасными даже для крупных экспедиций. Так, в поисках знаменитого Северо-Западного прохода в 1847 году исчез сэр Джон Франклин вместе с рядом лучших офицеров британского Королевского военно-морского флота и лучшими измерительными приборами того времени. Экспедиция насчитывала 133 участника. Только в 1857–1859 годах поисковым партиям удалось обнаружить скелеты погибших и предметы, принадлежавшие этой экспедиции[299]. Последняя эпоха географических открытий лежит во временных границах «долгого» XIX века. Взяв свое начало в 1768 году, когда Джеймс Кук отправился в первое кругосветное путешествие, побывав на Таити, в Новой Зеландии и Австралии, эта эпоха открытий, в ходе которых наиболее активно действовал по всему миру Британский королевский военно-морской флот, пришла к своему предварительному концу после фиаско экспедиции Франклина и достигла окончательного завершения в декабре 1911 года, когда норвежский полярный путешественник Руаль Амундсен достиг Южного полюса. Позже были, конечно, возможны героические деяния в высокогорьях, пустынях и морских глубинах, но для географических открытий места уже не оставалось.

В течение XIX века были впервые исследованы и описаны многие части мира:

• области Африки, расположенные к югу от Сахары, далеко за пределами известной с давних времен узкой полоски вдоль побережья африканского континента, исследовали такие путешественники, как южноафриканский врач Эндрю Смит, немецкий географ Генрих Барт, действующий по поручению британских заказчиков, и шотландский миссионер Дэвид Ливингстон;

• вся западная часть североамериканского континента целиком была изучена знаменитой экспедицией Мериуэзера Льюиса и Вильяма Кларка, посланной на Запад президентом Томасом Джефферсоном в 1804–1806 годах. Детально картографирована эта часть континента была, однако, только к концу XIX столетия;

• внутренние районы Австралии, при пересечении которых в 1848 году бесследно пропал бранденбуржец Людвиг Лейхардт, долгое время не были картографированы;

• большая часть Центральной Азии, которая начиная с XVIII века была лучше знакома китайским географам, нежели европейским, стала примерно с 1860 года предметом интенсивного изучения русских, британских и французских исследователей, к числу которых в конце столетия присоединились и немецкие путешественники.

О географии других частей света Европа была достаточно хорошо информирована начиная уже с раннего Нового времени. Это касается Мексики, бывшей центром испанской экспансии; Индии, о которой подробно писали еще в доколониальное время; и ряда других стран, не входивших в число европейских колоний, таких как Сиам, Иран и турецкие территории Малой Азии. Европейские познания об Азии были настолько обширными, что берлинскому географу Карлу Риттеру, который наряду с Александром Гумбольдтом считается основателем географии как науки, потребовалось подготовить 21-томную публикацию, чтобы их обобщить и прокомментировать. В фундаментальном, объемом в 17 тысяч страниц, труде «Землеведение в отношении к природе и истории человечества» (Die Erkunde im Verhältniß zur Natur und zur Geschichte des Menschen), издававшемся с 1817 года, Риттер аккумулировал и критически разобрал собранную за века европейскими путешественниками информацию об Азии[300].

Многое из этой информации к тому времени уже устарело, но этот вовсе не легковерный исследователь приложил значительные усилия, чтобы проверить и выбрать данные, с которыми могла бы еще работать наука. Так, например, почти все европейские знания о внутренних провинциях Китая даже в 1830‑е годы основывались на сообщениях иезуитов, восходивших к XVII–XVIII векам. А по отношению к Японии, отгородившейся от внешнего мира, основным источником информации все еще оставалось сочинение вестфальского врача Энгельберта Кемпфера, описавшего свое пребывание там в 1690‑е годы[301]. Во всех подобных случаях требовался свежий взгляд. Для этого были предприняты новые экспедиции, многие из которых инициировали такие выдающиеся личности, как Риттер и Гумбольдт (Германия) или сэр Джозеф Бэнкс и Джон Барроу (Великобритания). Позже к поддержке экспедиций постепенно подключились такие организации, как Африканская ассоциация или Королевское географическое общество, основанное в 1830 году[302]. Образцом для этих экспедиций послужило путешествие Александра Гумбольдта по Центральной и Южной Америке, предпринятое им с июня 1799 года по август 1804-го. По результатам этого путешествия в течение четверти века появлялись многочисленные публикации Гумбольдта, в центре тематических разветвлений которых находились его путевые заметки[303]. К концу XIX века, к 1900‑м годам, были опубликованы фундаментальные труды, содержащие географические описания многих областей Земли, повсеместно признанные и соответствующие научным стандартам того времени.

Освоение географического пространства Европы происходило параллельно и, по сути, не предшествовало крупным заокеанским экспедициям. Всего через несколько месяцев после того, как Александр фон Гумбольдт ступил на борт корабля, отчалившего в направлении Гаваны, в сентябре 1799 года его брат Вильгельм отправился в путешествие в Испанию. Там он оказался на такой же неизвестной – и в научном, и в туристическом плане – территории, как и его брат, путешествующий по Новому Свету. Для наблюдателя из Берлина или Парижа баскские провинции Испании выглядели не менее экзотично, чем Америка[304]. Это было справедливо и по отношению ко многим другим областям на перифериях Европы. Индивидуальные экспедиции отдельных путешественников, движимых как авантюризмом, так и научным любопытством, предпринимались в течение всего столетия. В их числе были и знаменитые путешественницы, например англичанка Изабелла Берд, бывшая если не исследователем, то, пожалуй, одним из лучших наблюдателей чужих обычаев и нравов[305]. Все большее значение приобретали два особых типа «путешественника»: империалистический первооткрыватель, задачей которого было овладение территориями по поручению правительства его родины, и следующий за ним по пятам колониальный географ, который присматривался к полезным ископаемым и возможностям развития сельского хозяйства и транспорта.

Представления географов охватывали различные по своей широте горизонты. Перед глазами путешественников и землемеров находилось их непосредственное окружение. Общая картина пространства, объединяющая множество описаний, наблюдений и измерений, рождалась в тиши далеких от этих мест кабинетов. Французские картографы-новаторы, составившие карты Азии в XVIII веке, как позже Карл Риттер, сами никогда не ступали на этот континент, образ которого они столь точно зафиксировали как в общем, так и в деталях. XIX век исходил, само собой разумеется, из шарообразной формы Земли, очевидность которой укрепилась благодаря морским кругосветным путешествиям. Следует помнить, однако, что до проведения первых аэрофотосъемок взгляд на земной шар сохранял «наземный» характер, соответствующий ракурсу сухопутных или морских путешествий того времени. Перспектива с птичьего полета или даже из космических далей была тогда возможна только в воображении. Приблизиться к этой фиктивной перспективе можно было в определенной степени при помощи воздушного шара. Перед лицом таких уникальных географических явлений, как, например, Большой каньон в Колорадо, традиционная техника графического отображения ландшафта, без проблем применявшаяся по отношению к альпийским долинам, оказалась малопригодной. Невозможно было найти такое положение, из которого бездонные пропасти Каньона представали бы во всей своей драматической эффектности. В ответ на такую природную преграду рисовальщик первой научной экспедиции к реке Колорадо 1857–1858 годов создал воображаемую картину, которая могла бы открыться при взгляде на это пространство с высоты в одну милю над земной поверхностью[306].

Названия континентов

Географам и картографам всегда принадлежало авторство в области топографических наименований[307]. Независимо от происхождения того или иного названия места или территории их имена становились общественным достоянием, как только они появлялись на глобусе или на карте, хорошо составленной и наделенной научным или политическим авторитетом. Когда речь шла о наименованиях отдельных топографических объектов, таких как горы, реки и города, местные названия имели шанс быть перенятыми их европейскими открывателями. При картографировании Британской Индии в XIX веке, например, действовало правило, согласно которому официальные названия новых мест наносились на карту только после согласования с местными знатоками и должны были по возможности соответствовать уже принятым названиям. Знаменитым исключением из этого правила стал Пик XV в Гималаях, названный в 1856 году в честь бывшего главного геодезиста Индии Джорджа Эвереста. Это название было дано вопреки возражениям самого Эвереста, отмечавшего, что оно будет труднопроизносимым для местных жителей[308]. В других частях света имена монархов, государственных деятелей и первооткрывателей рассеивались по картам и пространствам с бесцеремонной щедростью: озеро Виктория, Альбервиль, Мельбурн, Веллингтон, Родезия, Браззавиль, архипелаг Бисмарка, полоса Каприви – все это лишь немногие примеры из длинной череды таких случаев.

Но все-таки подобные названия отдельных географических объектов или населенных пунктов были менее произвольными и менее идеологизированными, нежели наименования обширных пространств или территорий. В связи с последними принято говорить о «метагеографии». Под этим выражением подразумеваются некие схематические представления о мировом пространственном порядке, которые каждый из нас держит в голове, обычно даже не отдавая себе в этом отчета[309]. Входя в число многообразных «ментальных карт» (mental maps), эти метагеографические схемы организуют порядок расположения континентов и других «регионов мира» на воображаемом глобусе. С тех пор как в начале XVI века один космограф присвоил собственное название, образованное от имени Америго, целой части света, авторитет профессиональных географов и картографов при наречении имен был непререкаем. В XIX веке наименования для целого ряда крупных географических единиц еще не устоялись. Об этом следует помнить, используя привычные сегодня названия, многие из которых возникли значительно позже и поэтому с точки зрения XIX века являются анахронизмами. Даже «Латинская Америка» не представляет собой однозначного исторического названия, хотя сегодня авторитет этого термина ставят под вопрос, пожалуй, только те, кто хотел бы подчеркнуть границу между испанским и португальским языковыми пространствами внутри этой территории. До сего дня не существует единого мнения о том, следует ли причислять к Латинской Америке Карибские острова (называемые также Вест-Индия), где говорят еще и на английском и французском (или креольском) языках. Ни Александр фон Гумбольдт, ни следовавшие по его стопам путешественники не были знакомы с этим выражением. «Америка» Гумбольдта лежала в так называемой полуночной, или тропической, части испанских территорий Нового Света. Соответственно, и остров Куба тоже принадлежал к ним. Современники Симона Боливара вели речь о «Южной Америке». Название «Латинская Америка» предложили впервые в 1861 году в ответ на «панлатинизм» сенсимонистов во Франции. Вскоре оно было подхвачено политиками. Как раз в это время Наполеон III предпринял попытку основания Французской империи в Южной Америке. Эта интервенция, как известно, не увенчалась успехом и позорно завершилась в 1867 году, когда Франция была вынуждена вывести свои войска из Мексики, а австрийский эрцгерцог Максимилиан, французский наместник на троне в Мехико, был расстрелян. С точки зрения французского императора, обозначение «латинская» для этой территории обладало особой привлекательностью, поскольку выражало стратегически значимую «родственную» связь между народами Франции и Америки, говорящими на романских языках[310].

При сравнении с «регионами мира», получившими свои названия сравнительно недавно, «Латинская Америка» оказывается все-таки относительно старой региональной концепцией. Собирательное понятие «Юго-Восточная Азия» возникло в Японии во время Первой мировой войны. Широкое распространение оно нашло позже, когда в разгар Второй мировой войны, в 1943 году появилась необходимость дать название зоне оперативных действий британского главнокомандующего в рамках Тихоокеанского театра военных действий. В результате лорд Маунтбеттен получил в командование Юго-Восточную Азию[311]. До тех пор на Западе не существовало собирательного названия для этого региона, по своему характеру исключительно гетерогенного как в топографическом, так и в культурном плане. Европейцы не вели речь обобщенно об «Ост-Индии». Они различали лишь континентальные территории Индокитая (которые сегодня занимают Бирма, Таиланд, Вьетнам, Камбоджа и Лаос) и так называемый Малазийский архипелаг. Всего несколько десятилетий назад среди населения Юго-Восточной Азии не существовало очевидных признаков общей идентичности. Первая всеобщая история этого региона появилась на свет не ранее 1955 года[312].

Похожая ситуация наблюдалась и дальше к северу: на картах раннего Нового времени центральные районы азиатского континента было принято называть «Тартария» (la Tartarie). Географические границы этой территории обозначались очень нечетко. Они охватывали регионы, которые сегодня принято называть Внутренней Азией или Центральной Азией, хотя эти термины до сих пор так и не обрели необходимой концептуальной четкости. Российские авторы предпочитали обозначать таким образом территории бывшего российского Туркестана, где преобладало мусульманское население. В то же время более широкая трактовка этого понятия может включать в себя Монголию, Тибет и современные монгольские области Китайской Народной Республики, то есть Внутреннюю Монголию. Показательно, что Тибет при этом нередко исключается из списка и в конечном итоге не входит в страны ни Центральной, ни Юго-Восточной Азии. Южная Сибирь и Маньчжурия, на которые в XVIII веке распространялось название «Тартария», бесследно исчезли из современного понятия «Центральная Азия». Спорными остаются попытки определения границ Центральной Азии по отношению к Восточной Азии и к Среднему Востоку. В качестве разрешения этой проблемы некоторые авторы предлагают альтернативные новые названия, как, например, «Центральная Евразия»[313].

Названия «Тартария» или «Центральная Азия» несут в себе представление о некоем мистическом и малодоступном для простых путешественников пространстве, находящемся в самом центре мира. Эта идея отразилась в концепции географической универсальной истории Хэлфорда Маккиндера. В своем знаменитом докладе «Географическая ось истории», опубликованном в 1904 году, Маккиндер отдал должное стратегическому значению Центрально-Азиатских территорий, назвав их сердцем (heart-land) евразийской геополитики великих держав[314]. Гораздо слабее были развиты географические отсылки в понятии «Восток» (Orient), его пространственные границы определялись на основе присутствовавших там культур. Речь шла о странах с арабскими, турецкими и иранскими мусульманами – о территориях, на которые на протяжении веков наслаивались многочисленные представления, фантазии и комментарии европейских авторов. Балканские области Османской империи тоже были частью этого «Востока». Относились ли к нему более далекие мусульманские местности, такие как империя Великих Моголов, Малайя или Ява, остается до сих пор неясным. Во второй половине XIX столетия к «народам Востока» нередко причисляли индусов и китайцев. Название «Восток» долгое время оставалось единственным собирательным понятием, которое было в распоряжении западных наблюдателей. Немецкое выражение «Ближний Восток» (Naher Osten) вошло в употребление в дипломатических кругах только в конце XIX века (в английском ему соответствовало выражение Near East, в русском – «Ближний Восток», во французском – Proche-Orient, но только после Первой мировой войны). Под «Ближним Востоком» при этом подразумевались территории Османской империи, включая и те области в Северной Африке (такие, например, как Египет и Алжир), которые к тому времени фактически ей уже не принадлежали. Выражение «Плодородный (или Благодатный) полумесяц», возникшее в 1916 году, стало излюбленным среди археологов и ассоциировалось с доисламским величием этого региона. «Средний Восток», в свою очередь, был изобретением американского адмирала и военного теоретика Альфреда Тайера Магана. Это название, вошедшее в оборот в 1902 году, не имело никаких культурных или исторических коннотаций. Для Магана «Средний Восток» обозначал зону севернее Персидского залива, которая в тот момент представляла собой главную сцену, на которой разыгрывался политический конфликт между Великобританией и Российской империей. Другие авторы, писавшие о геополитике, относили туда Афганистан, Непал и Тибет (который, как уже упоминалось, также принято причислять к регионам Центральной Азии). Взгляд из Британии при этом фокусировался прежде всего на уязвимости пограничных регионов Индии[315]. Таким образом, географические названия, с которыми профессионалы и дилетанты работают без надлежащей критики и которые также перенимались местными элитами, во многом являются продуктами геополитизации описаний земли в эпоху развитого империализма.

Дальний Восток – Восточная Азия

Метаморфозы метагеографической семантики можно особенно наглядно продемонстрировать на примере региона мира, который сегодня известен как Восточная Азия. Это название используется прежде всего в географии и социальном регионоведении (area studies) и редко встречается в филологии, изучающей Азию. С лингвистической точки зрения нет очевидных оснований связывать Китай, Японию и Корею. Все три языка этих стран устроены по-разному. Синология, японология и кореистика являются самостоятельными дисциплинами, порой ревностно отстаивающими собственную значимость. С момента возникновения этих дисциплин в начале XIX века не предпринималось никаких усилий для разработки некоего общего понятия о Восточной Азии. Нечто подобное связывалось, начиная с конца XVIII века, с французским выражением «Восточная Азия» (l’Asie orientale). Но это понятие существовало в очень неопределенной форме и использовалось главным образом в топографическом значении. Термин «Восточная Азия» стал широко применяться начиная с 1930‑х годов, когда вследствие возросшего влияния США в Азиатско-Тихоокеанском регионе дальнейшее использование европоцентристского названия «Дальний Восток» оказалось в определенной степени абсурдным. Логичным оставалось бы использовать только вариант «русский Дальний Восток» в отношении Сибири. С тех пор предпринимаются попытки поиска альтернативных обобщающих понятий, причем инициатива проявляется скорее участниками дискуссии за пределами региона, нежели его местными обитателями. Одним из предложенных вариантов является «синийское культурное пространство», объединенное на основе конфуцианства, – не беспроблемная конструкция с точки зрения исторических, религиозных и социологических подходов.

Все еще употребляемый термин «Дальний Восток», в свою очередь, происходит из словаря эпохи империализма, в словарный запас которого входят также выражения «Ближний Восток» и «Средний Восток». Этот термин возник в результате метагеографической реорганизации картины мира, принятой в соответствии с геополитическими стратегиями периода развитого империализма, которые пользовались большой популярностью как среди географов, так и среди политиков в эпоху fin-de-siècle. Некоторые государственные деятели, такие как вице-король Индии, а позже министр иностранных дел Великобритании лорд Керзон, видели себя в роли географов-любителей и охотно пускались во всевозможные спекуляции относительно подъема и падения целых регионов мира. Когда в конце XIX века утвердилось понятие «Дальний Восток», оно объединяло два ключевых момента. Во-первых, сфера стереотипных представлений о «Востоке», сформировавшихся в ходе изучения мусульманских стран, расширялась географически в восточном направлении. Китай, Япония и Корея воспринимались, соответственно, как дополнительные образования со специфическим населением «желтой расы» на общей «ментальной карте» Востока, по своей сути диаметрально противоположного Западному миру. Во-вторых, и это наиболее важно, понятие «Дальний Восток» играло концептуальную роль в новой геополитической стратегии. Оно пришло на смену традиционной картине мира, в центре которой находился Китай. С европейской точки зрения, концепция Дальнего Востока представляла собой своеобразную подсистему мировой политики значительного европейского влияния, гарантии которого, в отличие от колониального влияния в Индии или Африке, не были в достаточной мере защищены. Культурные особенности отдельных стран не играли в рамках этой концепции существенной роли. Страны Дальнего Востока рассматривались прежде всего как арена действий для ведущих мировых держав. Геостратегический центр тяжести изначально лежал в Желтом море и постепенно переместился на территорию Маньчжурии. Он распространился, таким образом, на регионы, которые в соперничестве мировых держав воспринимались как «ключевые точки» (pivots), если использовать выражение Маккиндера. Политическим ядром «дальневосточного вопроса» было будущее Китая как единого государства. В отличие от аналогичной ситуации на Ближнем Востоке, так называемого «восточного вопроса», который касался судьбы другого многонационального государства, Османской империи, на Дальнем Востоке неожиданно дал о себе знать региональный фактор. Япония заявила о себе в качестве независимой, стремительно возрастающей военной силы.

Особая японская позиция осложнила метагеографическую ситуацию в регионе. С точки зрения политического влияния Япония однозначно входила в число центральных действующих лиц на дальневосточной геополитической сцене, наряду с Великобританией и Россией. В то же время отношение Японии к другим частям Восточной Азии оставалось противоречивым. Корея, будучи вассалом Китая, исторически поддерживала с ним тесные отношения и редко вступала в контакт с Японией, так и не накопив положительного опыта в этой связи. В эпоху Мэйдзи Япония видела в Корее, однако, зону потенциального влияния и аннексировала ее территорию при первой благоприятной возможности в 1910 году. Уже в последней трети XIX века, а окончательно после 1890 года Япония духовно отделилась от азиатского континента. Она стала воспринимать себя, как писал Фукудзава Юкити в своем эссе «Расставание с Азией» (Datsu-a) 1885 года, только как географическую часть Азии. В культурном отношении, так же как в отношении политических и материальных ориентиров, Япония видела себя на стороне Запада и с высоты его успехов уже смотрела на Китай – на своего прежнего наставника – с растущим пренебрежением[316]. Этому противоречила возникшая на рубеже веков другая тенденция: встать в авангард «паназиатской» солидарности в целях обновления Азии и борьбы против возрастающей мощи Запада. Амбивалентность такой позиции была основным противоречием, содержащимся во всех японских представлениях о «Восточной Азии» (Tōa): желание мирно сосуществовать с другими и одновременно доминировать и «цивилизовать». Тот факт, что эти представления изначально были сформулированы военными в контексте описания потенциальной зоны боевых действий японской армии, придал внутреннему конфликту особую остроту[317].

Метагеографические альтернативы

Во времена Риттера и Гумбольдта география работала с более тонкими региональными сетками, чем это стало принято позже, когда в обиход вошла глобальная карта «регионов мира». Уже в первом десятилетии XIX века география порвала с традицией государственных статистических наук, в XVIII веке собиравших и систематизирующих географические знания, и стала искать новые подходы к расширению географического знания. Карл Риттер был в ходе этих поисков ведущим мыслителем. Он отказался от фиксации географии на государствах как основополагающих порядковых единицах, оспаривал правоту дедуктивной таксономии как основного принципа классификации и систематизации и негативно оценивал отсутствие взаимной связи между многочисленными данными, накопленными в старых справочниках[318]. Риттер спроектировал новое членение земной поверхности на основе физических признаков. Физиономические образы «стран» и «ландшафтов» заняли место статистически классифицированных королевств. То, что Риттер декларировал примат физических принципов, не мешало ему изучать материальное проявление образа жизни и действий человеческого сообщества на Земле как исторической сцене. Он считал одной из задач географии исследование развития народов, которые для него являлись особо значимыми «индивидуальностями», в их связи с «родной страной» и с «родной природой». При этом Риттер избегал упрощения взаимосвязи природных условий с развитием общественной жизни и «движения истории», не сводя их к одному фактору, например климату. Он не был геодетерминистом. Риттер рассматривал природу как «воспитательный дом для человеческой породы», как источник формирования коллективной идентичности и особенностей социальных типов[319]. Риттер использовал богатую традицию географических описаний, которая сложилась в течение в XVII–XVIII веков[320], и дополнил ее «динамическими» образами развития и деятельности. На основе собственной концепции всеобъемлющего и всеохватывающего страноведения он пытался выстроить систему отношений между природными формами земной поверхности (изучая главным образом горные цепи и «водные системы») и местами исторических событий. Риттер снова и снова работал над решением проблемы «членения земных частей»[321]. Одно то, что он вообще назвал это серьезной проблемой, возвышает его над всеми предшествующими и многими последующими географами. Рассуждая подобным образом, он пришел, например, не к «плоскому» геополитическому, а «рельефозависимому» понятию «Высокая Азия», которое отражало особенности как природы, так и укладов жизни ее обитателей[322]. Вместо того чтобы использовать обобщенное понятие «Восток» (Orient) или более поздние обозначения «Ближний и Средний Восток», Риттер делал различия между Западной Азией (включающей иранский мир), Аравией и междуречьем Тигра и Евфрата.

Эта номенклатура названий не вошла в употребление. Но все же богатство терминологии Риттера нашло свое продолжение в работах двух знаменитых географов последней трети XIX столетия. Они имели мало общего между собой, но оба противостояли тенденции к метагеографическому упрощению. И французский анархист и вольнодумец Жак Элизе Реклю, работавший в эмиграции (сначала в Швейцарии, затем в Бельгии), и политически консервативный, но ломающий традиционные понятия географ и этнограф Фридрих Ратцель из Лейпцига обращали постоянное внимание на языковые нюансы при описании мира. В книгах «Антропогеография» (1882–1891) и «Политическая география» (1897) Ратцель пренебрег появившимися в его время мегакатегориями и предложил вместо этого дробный казуистический анализ взаимосвязи ландшафтных форм и пространственных «положений» по отношению к политическим структурам, в частности на примере островов[323]. Реклю, в свою очередь, в своем последнем труде, опубликованном частично после его смерти, анализировал состояние мира на рубеже XIX–XX веков в географической перспективе. Здесь он работал с необычным макропорядком членения Земли, в котором не принимал во внимание ни традиционные части света, ни геополитические неологизмы. Реклю, сравнимый, пожалуй, только с Риттером знаток географической и политической литературы, отказался от обобщенного понятия «Европа». Он разделил ее с точки зрения властно-политического и экономического притяжения на три зоны, открытые в соответствии с их внешней ориентацией по направлению к разным внеевропейским мирам: 1) латиняне и германцы, включая побережье Средиземного моря и Османскую империю; все они, с точки зрения Реклю, «полностью зависимы от капиталистов»[324]; 2) русские и азиаты, то есть Евразия от Польши до Японии; 3) Великобритания и ее «свита» (cortège), включая всю империю с азиатской частью во главе с Индией, население которой, как ожидал Реклю, в скором будущем окончательно будет вестернизировано[325]. Наконец, с его точки зрения, обе Америки и Азиатско-Тихоокеанский регион (за исключением британских территорий) образуют новую географическую единицу. Реклю был, в современном смысле, исследователь отношений, а не мыслитель, склонный реифицировать регионы. Поэтому не в последнюю очередь именно его работы, а не труды склонного к схематическому теоретизированию Ратцеля следует рассматривать как итог географических усилий XIX столетия, хотя они в целом и показательны для европейской географии этого века.

Ратцель и тем более Реклю стояли в стороне от теории культурных кругов, которая, возникнув в Германии и Австрии, вошла в моду на рубеже столетий. Реклю был к тому же далек, уже по причине его левого политического темперамента, от употребления каких-либо геополитических понятий о крупных пространственных единицах. Представители учения о культурных кругах использовали обильно появляющиеся в то время этнографические материалы для того, чтобы в русле схоластического научного понимания сконструировать на их основе представление о цивилизациях, простирающихся на огромные пространства. Такого рода конструкции отнюдь не рассматривались просто как вспомогательное методическое средство. «Культурный круг» стал центральной постлиберальной концепцией и занял место «индивидуума» в идеалистической географии и во взгляде на историю среди современников Карла Риттера[326]. Эти воззрения позже оказали больше влияния на общественное мнение, чем на ученых, благодаря австрийской школе этнологии, а затем трудам Лео Фробениуса и Освальда Шпенглера. Они являются одним из типичных феноменов эпохи fin de siècle, выражением огрубленного понимания мира, особым образом отразившимся на пространственной номенклатуре геополитики.

3. «Ментальные карты»: относительность пространственных концепций

Для того чтобы реконструировать видение пространства с позиций XIX века, необходимо постоянно перепроверять сегодняшние, казалось бы, само собой разумеющиеся взгляды. Следует подвергать сомнению даже самые привычные понятия. Одно из них – «Запад». В общем понимании, как сообщество на основе христианских ценностей, оно стало популярным не ранее 1890‑х годов. Сначала как «Абендланд» (Abendland) оно противопоставлялось мусульманскому «Ориенту» (Orient), после 1945 года – атеистическому коммунизму советского образца, а затем вновь «исламу»[327]. Противостояние «Запада» (Abendland, Occident) и «Востока» (Morgenland, Orient) восходит к античной космологии и отражает исторический опыт персидских войн. Но категория «Запад» все-таки впервые развилась из идеи всеобъемлющей трансатлантической цивилизационной модели. Она подразумевала культурное и геополитическое равноправие между Европой и Северной Америкой. В глазах европейцев такие симметрические отношения не были очевидным положением вещей вплоть до конца XIX века. Связка «иудео-христианская цивилизация» – распространенный сегодня синоним понятия «Запад» – является еще более молодой концепцией, не имевшей общественного значения до 1950‑х годов[328].

Идея «Запада» изначально была слабее связана с территориальными представлениями, нежели идея «Востока». Следует ли причислять к «Западу» новые европейские колонии-поселения Британской империи в Канаде, Австралии и Новой Зеландии? Можно ли отказать в этом статусе латиноамериканским странам с большой долей населения, имеющего европейские корни, таким как Аргентина или Уругвай? В целом в течение «долгого» XIX века намного чаще речь шла не о «Западе», а о «цивилизованном мире». И это была в высшей степени гибкая возможность самоописания, не привязанная к конкретному месту. Ее убедительность зависела от того, насколько успешно те, кто считали себя «цивилизованными», могли заставить других в это поверить. Во второй половине столетия местные элиты во всем мире принимали максимальные усилия, чтобы удовлетворить требованиям цивилизованной Европы. В Японии приобретение статуса цивилизованной страны стало даже целью национальной политики. Вестернизация означала, таким образом, не просто выборочное усвоение элементов европейской и североамериканской культур, но, в особо честолюбивых случаях, намного больше: признание в качестве части «цивилизованного мира». Это стремление в принципе нельзя было изобразить ни в пространстве, ни на картах мира. «Цивилизованный мир» и весьма близкое ему по смыслу понятие «Запад» были в меньшей мере пространственными категориями, нежели метками на шкале международной иерархии[329].

Европа

Даже категория «Европа» имела в XIX столетии менее четкие очертания, чем это можно было бы предположить сегодня. Конечно, существовало представление о Европе как некоей исторической единице, как в принципе единого, но притом неоднородного жизненного пространства. Общие признаки «европейского самосознания», выходящие за рамки идеи самоидентификации христианского сообщества, впервые дали о себе знать в самосознании элит в эпоху Просвещения и утвердились в более широком общеевропейском масштабе на рубеже XVIII–XIX веков, при Наполеоне[330]. В первой половине XIX столетия возник целый ряд отчасти противоречащих друг другу проектов «Европы», каждый из которых исходил из своего собственного видения Европейского пространства[331]:

• Европа наполеоновского империализма, занимающая территорию от Тура до Мюнхена, от Амстердама до Милана; за границами этого ядра находились «промежуточные зоны», или так называемое внешнее кольцо империи[332];

• Различные проекты Европы христианской (Europa christiana) антиреволюционного романтизма у Шатобриана или Новалиса;

• Венская система отношений между европейскими государствами на основе принципа политического баланса, закрепленная Венским конгрессом; принцип баланса сил обходился без подспудной западнической идеологии и был нацелен на поддержку стабилизирующей системы безопасности в мире посредством единых нормативных представлений[333];

• Европа Священного союза – малозначащая для практической политики фантазия 1815 года, союз России, Пруссии и Австрии; объединяя римский католицизм, протестантизм и православие в романтической риторике высокого полета, Священный союз связывал особые ожидания с обновляющей и возрождающей силой славянских православных элементов;

• Европа западноевропейских либералов, из которых наиболее влиятельным автором был историк и государственный деятель Франсуа Гизо; в противоположность Священному союзу они стремились разграничить Западную Европу и Восточную, отдавая явное предпочтение североатлантическим связям; в этом представлении о Европе стратегическая ось Франция – Британия имела большее значение, чем связи в евразийском направлении;

• Европа демократов, которые открыли для себя народ как субъект истории, о чем наиболее ярко писал французский историк Жюль Мишле, в частности в эссе «Народ» (1846) и в книге «История Французской революции» (1847–1853); представители этой концепции придавали большое значение национальной идее, уделяли внимание модели федерации европейских наций, охотно подхватывая при этом греческий идеал свободы; этот проект Европы нашел радикальное воплощение в форме идеи международной солидарности рабочих, которая сначала была в основе европейской.

Британцы имели свои собственные представления о Европе. Меньшинство среди политической элиты считало себя международниками и даже открытыми франкофилами; к ним относились такие личности, как Ричард Кобден, неуемный адвокат свободной торговли и либеральный философ, и экономист Джон Стюарт Милль. Для большинства же британские острова были образованием независимым от континента, который в их глазах ни в коем случае не мог служить образцом культуры. Эта часть британских элит предпочитала не участвовать в политике поддержания баланса сил на континенте, преследуя собственные цели, направленные на сохранение абсолютной свободы действий на международной арене. Дискуссия о расовых доктринах, охватившая Европу с 1880‑х годов, обрела в Великобритании особую форму «англосаксонства» – учения о превосходстве «англосаксонской расы», которая достигла господства и создала культурные ценности повсюду в мире, но только не на европейском континенте[334].

Когда Бисмарк в 1876 году выразил мнение, что Европа является не чем иным, как географическим понятием, он озвучил всеобщее недовольство Европой той эпохи[335]. В это время былые идеи солидарности – революционной, либеральной и даже консервативной окраски – рассеялись, и европейцы снова стали вести войны друг против друга. Под высказыванием Бисмарка скрывался не просто диагноз политической ситуации, но специфический взгляд «сильных мира сего» на пространство с точки зрения принципа дарвинизма. Мощные державы конкурировали друг с другом и не испытывали особого уважения к малым европейским государствам, в которых они нередко видели потенциальный источник беспорядков. Такие страны, как Испания, Бельгия или Швеция, мало интересовали образованных британцев, французов или немцев и не принимались особенно всерьез. Ирландия, Норвегия, Польша или Чехия в то время еще даже не были самостоятельными государствами. Идея европейского плюрализма независимо от величины государств, которая лежала в основе миротворческих моделей эпохи Просвещения и стала начиная с 1957 года фундаментом процесса европейского объединения, в конце XIX века была просто немыслимой. Следует добавить: в так называемую эпоху национальных государств самыми важными и крупными акторами были империи, поэтому не только британские внешнеполитические интересы лежали в стороне от Европы. Франция, например, поддерживала более тесные связи с алжирским побережьем, нежели с Испанией; Средиземное море воспринималось как более легкий для преодоления рубеж, в отличие от труднопроходимых Пиренеев. Испания и Португалия крепко держались за остатки своих заокеанских владений. А Нидерланды почти все столетие сохраняли за собой колонию в Юго-Восточной Азии (расположенную на территории сегодняшней Индонезии), которая во многих отношениях была наиболее значительной европейской колонией после Британской Индии. Современники мыслили национальные государства Европы XIX века в более широких, империалистических рамках.

В их взглядах не только отсутствовала четко выраженная идея о внутреннем единстве Европы, но и представления о ее внешних границах были весьма размыты. Восточная граница континента вдоль Урала была (и остается) произвольной, академической конструкцией с незначительным политическим и культурным весом[336]. В XIX веке она фактически скрывалась в середине Российской империи. Это влияло на решение вопроса, является ли Россия частью Европы или нет; он и сегодня не потерял своего значения для самосознания Западной Европы. Официальная российская идеология пыталась уменьшить вес противопоставления Европы и Азии. Однако то, каким образом Россия определяла границы «Азии», всегда зависело от ее отношений с западной частью европейского континента. За «неопетровским» прорывом на Запад при Александре I во время Наполеоновских войн, после 1825 года, с приходом Николая I, в России последовало ментальное отступление назад – к традиционным славянским землям. В предыдущий период, с Петра Великого до Венского конгресса, Западная Европа достаточно высоко ценила «цивилизованность» Российской империи. После подавления умеренно-конституционного движения декабристов в 1825 году и разгрома Ноябрьского восстания в Польше 1830 года, за которым последовала волна «большой эмиграции» преследуемых народных героев, отношение к Российской империи изменилось кардинальным образом. России суждено было стать пугалом западноевропейского либерализма. Деспотия Николая I нанесла удар по авторитету страны в Западной Европе, от которого Россия долгое время не могла оправиться, а может быть, не оправилась и по сей день. Западноевропейская общественность видела в России особую самобытную цивилизацию, расположенную на окраине Европы. Некоторые россияне разделяли эту оценку.

Проигранная Крымская война и недружелюбное отношение к великодержавным запросам России на Берлинском конгрессе 1878 года усилили ее стремление на Восток. Сибирь вновь обрела почетное место в национальной пропаганде и имперском воображении; для ее научного освоения были приложены значительные усилия. Россия ментально двигалась в восточном направлении, где, как казалось, она полностью развернет свой мощный потенциал в деле решения великих национальных задач. На смену убеждениям первой половины XIX столетия, когда российское стремление на Восток подавалось как миссия западного колонизатора, который несет свою культуру в Азию[337], пришли настроения с антизападнической направленностью. Панслависты и евразийцы были заинтересованы в поиске национальной и имперской идентичности, сформировавшейся на краю Европы. Духовное преимущество России они видели в ее маргинальном положении и географической ситуации «моста» между Европой и Азией[338]. Панслависты, в отличие от их предшественников, мягких и погруженных в себя романтических славянофилов, не чурались агрессивной внешней политики, угрожающей испортить отношения с европейскими державами. Это была одна из тенденций времени. Другая, противоположная ей, была нацелена на укрепление позиций западничества после поражения в Крымской войне. В 1860‑х годах представители этой тенденции небезуспешно пытались сделать Россию «нормальной» и процветающей, по масштабам эпохи, страной. Так, реформы, проведенные в период царствования Александра II, казалось бы, снова связали Россию тесными узами с «универсальной» цивилизацией[339]. Но амбивалентность российских тенденций – стремление к Европе и бегство от Европы – так и не была преодолена. Поиск и определение собственного места в Европе обрело в России иные формы, чем в Великобритании – другой мировой державе и серьезном сопернике России на политической арене XIX века. Россия не была уверена, принадлежит ли она к Европе и хочет ли принадлежать к ней. Оба гиганта являлись трансконтинентальными, стремившимися к расширению внешних границ империями, которые не обладали стабильной национально-государственной внутриевропейской идентичностью.

La Turquie en Europe – «Европейская Турция»

На территориальное расширение в северо-восточном направлении за счет пересечения кажущихся бесконечными просторов Сибири, населенных «первобытными народами», христианская Европа смотрела как на открытый рубеж, реальный и воображаемый. В то же время на своих юго-восточных окраинах она продолжала держать фронт. Процесс упадка Османской империи, широко обсуждавшегося и драматизируемого европейскими историками, а также его последствия для мировой политики нельзя было игнорировать самое позднее после поражения османов в войне против Российской империи и заключения в 1774 году Кючук-Кайнарджийского мирного договора[340]. Тем не менее монархия Габсбургов по-прежнему видела необходимость в поддержании так называемой «военной границы», обширной буферной зоны вдоль пограничных территорий ее южного соседа. Эта зона военной колонизации простиралась от побережья Адриатики до Трансильвании и просуществовала вплоть до 1881 года. Со временем изначальная оборонительная политика, защищавшая от нападений со стороны Османской империи, изменилась и приняла форму постепенного присоединения регионов и их населения, захватываемых у Турции. К моменту отмены особого статуса этой пограничной зоны она представляла собой автономное военное государство площадью в 35 тысяч квадратных километров, что, для сравнения, сегодня соответствует размеру германской федеральной земли Баден-Вюртемберг[341]. В XIX веке Габсбурги уже не имели экспансионистских намерений и не стремились покинуть границы Европы. Тем не менее их монархия оставалась «фронтовым государством» по отношению к Османской империи. В то же время Вена в течение всего столетия более чем осторожно относилась к поддержке антитурецких национальных движений, которые очень быстро могли принять пророссийскую и антиавстрийскую окраску. Необходимо иметь в виду, что господство Османской империи еще в 1815 году простиралось до Молдавии. Города Белград, Бухарест и София находились на османской территории. Но после Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Османская империя потеряла около половины своих территорий на Балканах. Тем не менее вплоть до Второй Балканской войны 1913 года внутри географических границ Европы присутствовала отдельная политическая сила – «европейская Турция» (La Turquie en Europe), и так же она обозначалась на большинстве карт[342]. Столетиями европейские державы состояли в дипломатических отношениях с Высокой Портой, заключали с ней договоры. В 1856 году Османская империя была официально включена в европейский концерт, который, однако, к тому времени уже перестал быть эффективным механизмом миротворческой политики и представлял собой круг постоянных участников международных конференций[343], подобный сегодняшним саммитам Большой восьмерки[344].

Если в рамках трудов по общей истории Европы XIX века историки продолжают рассматривать Турцию как чуждое восточное государство, представления о котором по большей части все еще находятся во власти экзотических клише и догм культурных кругов[345], то современники оценивали положение вещей несколько иначе. Даже приверженцы традиционной европейской неприязни к туркам или сторонники агрессивного грекофильства, возникшего в 1820‑х годах и осуждавшего Османскую империю как оккупационный режим, не могли не признавать ее фактического суверенитета над большей частью территорий Балканского полуострова. До того времени, когда там образовались независимые национальные государства, в распоряжении современников не было адекватной терминологии для описания политической географии юго-восточной части Европы. В 1830‑е годы названия «Румыния» и «Болгария» входили в лексикон небольшого числа активистов и интеллектуалов. Британская общественность открыла для себя южных славян в 1867 году, благодаря запискам путешественников[346]. На севере Европы мало кто тогда слышал об «Албании» или «Македонии». Даже Греция, которая по милости великих держав в 1832 году обрела статус королевства, правившего нищими крестьянами и занимавшего менее половины территории сегодняшнего греческого государства, долгое время не играла особой роли в географическом воображении «цивилизованной» Европы; после прогреческих инициатив 1820‑х годов она вскоре снова была предана забвению.

Все категории, призванные обозначать пространства, необходимо рассматривать в их историческом развитии. В качестве подтверждения относительности географических названий могут служить установки новой социальной географии, наглядно демонстрирующей, в том числе и историкам, насколько иллюзорно было бы верить, что в основе «пространств», «ландшафтов» или «регионов» лежит некая «внутренняя сущность»[347]. Исторический взгляд, нацеленный на «деконструкцию» феноменов, должен принимать во внимание научные труды и школьные учебники, комментирующую мировые события публицистику, исторический и современный картографический материал и учитывать, по каким принципам отдельные карты сводятся в атласы. Карты являются особенно эффективным средством распространения географической терминологии и инструментом, формирующим пространственные представления. За потребностью в точных картах могли скрываться различные намерения. К их потенциальному списку наряду с такими прагматическими целями, как транспорт, ведение войны или управление колониями, в XIX столетии прибавилось желание придать «зримость» собственной стране, визуализировать нацию. Эта тесная связь между национальным самосознанием и картографической репрезентацией уже была исследована на значительном количестве исторических примеров[348]. В большей степени, чем компактные национальные государства, в визуальной актуализации посредством карт были заинтересованы империи, распространившиеся по всему миру. Есть основания полагать, что именно благодаря подробным картам Британской империи, на которых с 1830‑х годов было принято окрашивать ее территории одним, а именно красным цветом, стало формироваться имперское самосознание британской общественности.

Пространственные горизонты Китая

Ментальные карты входят в когнитивный багаж каждого индивидуума. Личные и коллективные представления о мире находятся в сложном взаимодействии друг с другом[349]. Восприятие пространства не следует интерпретировать только как некую статическую картину мира или заранее установленный код; не существует и определенного китайского или японского взгляда на пространство. Пространственная картина мира остается открытой для всего нового, она буквально готова вбирать в себя все неизвестное. Этноисторик Даниэль К. Рихтер пытался вообразить, каким образом аборигены Северной Америки впервые узнали о прибытии европейцев на восток их земли: сначала до них доходили слухи, возможно противоречащие друг другу; потом, вероятно, они слышали драматические новости; затем до обитателей индейских деревень сложным путями стали доходить отдельные «странные» предметы. Только после этого они в первый раз увидели «белых» людей[350]. Вот так, со временем создавалась совсем новая индейская космология. Многие народы мира прошли через подобное.

Ни одна из неевропейских картин мира не могла в XIX веке конкурировать с глобальной космологией европейцев. Нигде больше не возникло альтернативной метагеографии, которая методологически различала бы континенты и крупные регионы мира. Три центральных признака современной, возникшей в Европе географии отличали ее от всех ранее существовавших пространственных воззрений: во-первых, идея природной, а не культурной или политической (!) равноценности пространств; во-вторых, опора на точные измерения; в-третьих, принцип соотнесенности географических объектов с более крупными единицами, частью которых они считаются, и, в пределе, с миром как целым. Иначе говоря, была сформулирована генеральная гипотеза структурированного сферического образа Земли. К этому списку следует добавить еще один результат развития географической мысли: в-четвертых, автономность географического дискурса и его кристаллизация в научную дисциплину. Древние карты, к примеру, часто были лишь иллюстрацией рассказов из других областей знания: религиозной истории искупительного подвига Христа, описания путешествий или военных баталий. Современный географический дискурс, как текстовый, так и визуальный, – явление самодостаточное.

Относительно много известно о систематизации пространственных представлений в Китае, пример которого рассмотрим подробнее. Ученые на службе династии Цин, они же управляющие и носители культуры Поднебесной, высоко ценили сбор информации со всей империи. Они использовали методы картографирования для совершенствования внутренней территориальной организации империи и проявляли большой интерес к внутренним границам, разделявшим провинции и районы. Для территориально организованных сфер административных, судебных и военных действий географические знания представляли собой эффективный инструмент централизованного контроля[351]. Поддерживая топографические измерения и картографирование, китайские императоры XVIII века преследовали те же внешнеполитические цели, что и европейские монархи того времени, – стремились четко зафиксировать границы собственных владений и территориальные претензии по отношению к соседним государствам, прежде всего к Российской империи. При этом в эпоху расцвета империи Цин в Китае полностью отсутствовал интерес к образу пространства по другую сторону внешних границ. Вплоть до 1842 года, когда завершилась Первая опиумная война, Китай не посылал официальных делегаций в другие страны[352], не поощрял частные путешествия и все меньше использовал служивших при дворе иезуитов как источник информации о Европе. Первое китайское описание заокеанского путешествия появилось только после открытия границ Китая. Его автором был Линь Цянь, который, будучи торговым переводчиком, покинул Сямынь и в 1847 году отправился в Нью-Йорк. В 1848‑м, после полуторагодового пребывания за границей он вернулся на родину и написал небольшую книгу под названием «Наброски о путешествии в Западные моря» (Xihai jiyou cao). Таким образом, не Европа, а Америка предоставила Китаю первые впечатления о Западе, который в данном случае уже был назван таковым. Судя по всему, это небольшое произведение является самым ранним опубликованным сообщением китайского путешественника о западной стране: короткое по сравнению с объемными описаниями путешествий европейских авторов, но при этом удивительно открытое по отношению к американской материальной культуре и к технике, перенос которой в Китай автор приветствовал[353]. Не соответствуя по форме краеведческой литературе, путевые заметки Лин Кьяна содержат весьма близкие к действительности наблюдения, в которых нет места непониманию «чуждой» культуры или отклонению от ее реалий. Однако Лин Кьян был «маленьким человеком» с точки зрения конфуцианской иерархии учености. Его работа не была показательной для китайского видения мира, не получила широкого распространения и исчезла из поля зрения, не оказав в свое время никакого влияния.

Намного весомее был «Иллюстрированный трактат о заморских странах» (Haiguo tuzhi), опубликованный в 1844 году по инициативе ученого и имперского чиновника Вэй Юаня. В целом многосторонне увлеченный Вэй Юань только во время опустошительной Опиумной войны 1842 года стал интересоваться заокеанской ситуацией. Им двигали мотивы оборонной политики. Несмотря на то что его усилиями было собрано много информации о Европе и об Америке, главный интерес Вэй Юаня заключался в запущенных к тому времени отношениях Китая с морскими соседями в Юго-Восточной Азии. Вэй Юань преследовал консервативные в политическом плане цели, которые соответствовали оборонительной тактике правительства, направленной против европейской колониальной мощи: воссоздание и укрепление китайского превосходства в Южно-Китайском море за счет иерархически организованной системы контрибуций[354]. Ни Вэй Юань, ни его последователь в деле изучения зарубежных стран имперский чиновник Сюй Цзиюй не основали научную традицию географии мира. Труд Сюй Цзиюя «Короткое сообщение о морских областях» (Yinghuan zhilue) 1848 года был первым обширным обзором политического положения в мире, выполненным в духе конфуцианского реализма. Сюй Цзиюй, однако, не владел иностранными языками и при поиске материалов был вынужден довольствоваться тем малым, что уже было переведено на китайский язык[355]. Публикация этого труда повлекла за собой проблемы для ее автора, так что его усилия получили признание у широкой публики и среди китайских элит только после 1866 года. К этому времени Китай пережил уже вторую войну с Великобританией, которая выступала на сей раз в союзе с Францией, и крайне нуждался в дополнительных знаниях о Западе. В XIX столетии китайцы не открыли для себя глобального пространства даже в интеллектуальном смысле, однако попытались найти собственные ориентиры в общей картине, особенно после того, как с середины 1890‑х годов это стало неизбежным[356].

В отличие от Китая, в Японии интерес к процессам, происходящим во внешнем мире, возник раньше, обострив внимание и к территориальным аспектам. В середине XVII столетия, уже после того, как Япония закрыла свои границы для европейцев, сёгунат Токугава создал своего рода службу внешней разведки, которая собирала информацию о наиболее значительных событиях на континенте, прежде всего о завоевании Китая маньчжурской династией Цин, которое шло в 1640–1680‑е годы[357]. В Японии опасались, что «варвары»-маньчжуры захотят повторить попытку вторжения на их территорию, предпринятую монголами в XIII веке. В XVIII веке была создана такая научная дисциплина, как «голландские исследования» (rangaku). Служащие голландской Ост-Индской компании стали единственными европейцами, которым разрешалось находиться в Японии, следуя точно предписанным правилам и находясь под строгим наблюдением японских властей. В портовом городе Нагасаки, где им была предоставлена фактория, целая армия переводчиков трудилась над литературой на голландском языке (позже также на английском и русском) в целях выборки данных для их дальнейшего использования в политике и науке. Таким образом, в Японии на рубеже XVIII–XIX веков знали о Западе и его деятельности в азиатских колониях намного больше, чем в Китае. Но собственно «открытие» Запада японцами произошло позже, когда, в 1850‑х годах, Япония открыла свои двери для иностранцев. После этого впервые началось систематическое изучение внешнего мира, как с помощью интенсивного заимствования результатов западной географии, так и благодаря планомерным поискам и сбору информации и опыта за границей. В 1871 году сорок девять высокопоставленных японских сановников и служащих, среди них более половины представителей высшего руководства страны, отправились в ознакомительное путешествие по США и Европе на полтора года. О состоянии дел в зарубежье они были неплохо осведомлены по книгам и на основе опыта общения с западными дипломатами, длившегося к тому времени уже почти два десятилетия. Но все-таки многое, включая забавные соприкосновения с чужим образом жизни, вызвало удивление участников этой экспедиции, названной по имени ее руководителя – «миссия Ивакуры». Среди неожиданных результатов миссии были: осознание масштаба отсталости Японии во многих областях; очевидность разницы между Европой и США; неоднородность уровня цивилизованности в Европе, снижающегося по мере удаления от Парижа и Лондона; и прежде всего тот факт, что Европа достигла всех своих впечатляющих успехов лишь недавно, в течение последних десятилетий[358].

Во второй половине XIX века в географической науке параллельно друг другу протекали два процесса, связанные между собой в различных аспектах. Во-первых, европейские профессиональные географы и любители работали над реализацией программы географических открытий в высшей степени систематически, причем между ними постепенно нарастала конкуренция по национальному принципу. До тех пор не описанные и не измеренные «белые пятна» на карте мира постепенно заполнялись, а географы и путешественники все больше увеличивали объем знаний для непосредственного использования в практике колониального или имперского господства. В то же время увеличивалась степень точности локальной картографии. В начале 1780‑х годов возник первый план Парижа, учитывающий организацию города с точностью до отдельного здания. Созданный отнюдь не в целях туризма, он служил инструментом для решения вопросов собственности[359]. В целом в результате этого процесса возникла картина мира, претендующая на объективность и верность геодезических деталей. Она представляла собой уже не ментальное представление о мире, но независимое от точки зрения, научное отображение земной поверхности. То, что этот процесс был успешно завершен еще до начала Первой мировой войны, способствовало повышению мирового престижа евро-американской географической науки. Военное руководство было благодарно за все эти материалы, в том числе и японское, которое использовало точные карты в ходе войны с Китаем 1894–1895 годов и с Россией 1904–1905 годов.

Во-вторых, процесс повышения объективности картографического материала сопровождался ростом числа новых субъективных пространственных представлений. Горизонты расширились. Бывшие центры сместились. Многие стали замечать, что их собственный мир не находится более в воображаемом центре, и осознавали, что его место переместилось на периферию новых пространственных моделей, таких как образовавшаяся система мировых держав, возникшие международные торговые и финансовые сети и так далее. Появились новые центры и точки притяжения. Япония, например, после 1868 года перестала ориентироваться на близкий Китай и сместила свое внимание на далекий, но в военном и экономическом отношении постепенно приближающийся к ней Запад, прежде чем, тридцатью годами позже, заново открыть для себя азиатский континент, на этот раз как потенциальное пространство для собственной империалистической экспансии. Общества, традиционно ориентированные на материковое расширение, осознавали, какие опасности могут грозить им со стороны моря, но они также понимали, что морское пространство обещает новые возможности. Перед старыми империями открывались новые перспективы, например, в Османской империи, шаг за шагом вытесняемой с Балканского полуострова, руководство начало понимать потенциальную пользу арабского мира.

4. Пространства взаимодействий: суша и море

Историческая география работает с различными понятиями пространства. Все они могут быть использованы при изучении всемирной истории. Особое значение имеют при этом следующие пять концепций[360].

a) Пространство как расположение мест – истории локализаций.

Какое место занимают отдельные феномены в пространстве в разное время и какие закономерности можно выявить при изучении некой серии таких расположений? Такая постановка вопроса возможна, например, в рамках изучения истории поселений. В связи с XIX веком этот вопрос можно задать по отношению к распространению специфических пространственных форм в процессе урбанизации. Он возникает в области аграрной истории, когда речь идет о распространении определенных типов производства и землепользования. Тот же вопрос имеет значение для изучения истории индустриализации, концентрирующейся на небольших пространствах, в частности мест, богатых полезными ископаемыми[361]. Такой подход полезен не в последнюю очередь потому, что позволяет проследить распространение и рассеяние институтов, техники и практик в пространстве вне национальных государственных границ, как это происходило, например, в случае с печатным станком, паровым двигателем или земельной кооперацией. Он же может использоваться для анализа распространения эпидемий или языков и мест их использования. Все эти истории определения местоположений могут быть отображены на картах в форме специфических временных сечений.

b) Пространство как окружающая среда – истории формирующей и формируемой природы.

В чем состоит взаимодействие между человеческими сообществами и окружающей средой? Если пространства истории локализаций предстают в образе скорее пустых и формально обозначенных плоскостей, на которых выделяются лишь отношения соразмерности или иерархии, то под пространством истории окружающей среды понимается пространство действий. Общественная жизнь покоится на естественных природных предпосылках: климате, качестве почвы, доступе к водным и ископаемым ресурсам. Близость к морю или его удаленность также являются важными переменными, имеющими влияние на политику и вооруженные силы. Нельзя, например, полностью отбросить тот факт, что Великобритания и Япония расположены на архипелагах[362]. Основные принципы применения экологического подхода в рамках всемирной истории сформулировал Фелипе Фернандес-Арместо. В поиске соответствия между условиями окружающей среды и формами цивилизаций он разработал классификацию типов окружающей среды, формирующих общество. Причем каждый из предложенных им типов представляет собой комбинацию различных критериев. В типологию Фернандеса-Арместо входят: пустыня, невозделанное пастбище, континентальная орошаемая земля, аллювий с нормальным или полусухим климатом, высокогорье, горы, побережье и малые острова (seaboard civilizations) и мореходные цивилизации[363]. Ранний XIX век был последним периодом в мировой истории, когда естественная среда еще неизбежно влияла на образ жизни общества во многих частях света. В индустриальную эпоху, которая для большинства стран мира наступила не ранее середины XIX века, воздействие на природу стало более значительным, чем в прежние времена. Индустриализация означала постоянный рост возможностей общества в преобразовании природы. Изменение окружающей среды посредством внедрения все более мощных технических средств в сферах транспорта, горного дела и освоения земель стало ярким признаком времени. Это воздействие имело в основном механический характер. Двадцатому веку суждено было стать веком химии и химического воздействия на природу (повышение урожайности путем применения химических удобрений, переработка нефти и каучука, производство синтетических материалов).

c) Пространство как ландшафт – истории восприятия природы[364].

Понятие ландшафта прокладывает путь в область культурной специфики: общества, а точнее, отдельные части обществ отличаются между собой тем, существует ли в них осознанное восприятие окружающей природы или нет, и если существует, то в какой мере оно развито. Поль Сезанн в свое время подметил, что крестьяне «никогда не видели» горной гряды Сент-Виктуар под Экс-ан-Провансом, к которым художник в своем творчестве обращался бесчисленное множество раз[365]. В обобщенном виде это наблюдение сводится к тезису о том, что аграрные общества «наивно» воспринимали окружающую природную среду и работали с ней, но не наслаждались созерцанием ландшафта. Разумеется, было бы антиисторично приписывать тем или иным народам некие имманентные культурные характеристики. Например, не следует утверждать, что существует «типичное» китайское отношение к окружающей среде. Все потенциальные варианты, от безоглядной эксплуатации и разрушения природы до заботливого отношения к природным ресурсам, тонкой ландшафтной поэзии и пейзажной живописи были возможны и реально существовали в Китае в определенные времена и в определенных социальных контекстах[366]. В связи с исследованием пространства как ландшафта с наднациональной точки зрения интересны, прежде всего, процессы трансфера, подобные таким, как восприятие азиатской садовой эстетики в Европе или экспорт определенных ландшафтных идеалов европейскими переселенцами при освоении колониальных территорий[367]. Практика «прочтения» ландшафтов имеет в такой же степени свою историю, как и мнение о том, что именно представляет опасность для природы и что следует считать разрушением природной среды.

d) Пространство как регион – истории локальных идентичностей.

По отношению к каждому пространству центральным становится вопрос о факторах, которые формируют это пространство как целое и позволяют судить о его связях с другими пространственными единицами. С точки зрения глобальной истории регионы являются пространствами взаимодействия и формируются на основе таких факторов, как движение транспорта, миграция, коммуникация, торговля, в зависимости от степени их плотности. Но такое глобальное видение должно учитывать и представление о регионах как о малых, субнациональных единицах. Все-таки в исторической действительности процессы взаимодействия даже на больших расстояниях, как правило, реализовывались в виде контактов между отдельными областями, а не между целыми национальными государствами. Сети связей протягиваются между регионами. Один регион высылает мигрантов, другой их принимает; в одном регионе добывают природные ископаемые, а другой регион, где-то на далеком континенте, является местом их потребления или переработки. Экономическим центром Британской империи была не «Великобритания», а конкретно Лондон с Южной Англией[368]. Исторические сравнения также более целесообразны и, как правило, убедительны, только когда они проводятся между конкретными регионами. Совершенно разные результаты даст прямое сравнение всей Великобритании с Китаем в целом – и противопоставление областей Средней и Южной Англии с регионами Шанхая и Нанкина, где в XIX веке экономическая динамика уже имела многовековую историю[369]. Не всегда, однако, легко и просто установить, в чем состоит специфика региона и на чем строится его единство. Пример – Галиция на востоке Центральной Европы. В XIX веке этот самобытный, по общему признанию, регион объединял на относительно небольшой территории представителей многочисленных наций, языков и вероисповеданий. При этом как раз не единство, а контрасты в структуре населения служили формирующим фактором регионального пространства, которое выполняло связующие функции между издревле глубоко разобщенными группами[370]. Существует множество примеров подобных промежуточных зон, регионов, отличающихся высокой степенью неоднозначности и нестабильности.

e) Пространство как сфера контактов – истории взаимодействий.

Пространства взаимодействий суть сферы, в которых многочисленные и различные по типу цивилизации соприкасаются друг с другом в течение длительного времени и где в результате их взаимоотношений, даже невзирая на возможную напряженность или противоречивость этих контактов, снова и снова возникают новообразования гибридного свойства. До технического подъема в области авиасообщений усилению процессов взаимодействий и мультикультурного разнообразия способствовало мореплавание. Соответственно, моря стали излюбленным пространством исследователей глобальной истории[371]. В большинстве случаев они обращаются к изучению эпохи раннего Нового времени. Картина взаимодействий XIX века предстает до сих пор менее отчетливо.

Средиземное море и Индийский океан

Прототипом истории взаимодействий на морском пространстве являются Средиземное море и «средиземноморский мир». В этом заслуга французского историка Фернана Броделя и его ставшей теперь классикой труда «Средиземноморье и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II», впервые опубликованного в 1949 году[372]. Средиземноморское пространство примечательно тем, что многие столетия подряд в нем уживалась ситуация «мелкой дефрагментации со стремлением к контролю над путями сообщений»[373] – несмотря на постоянную смену доминирующих сил: за римским господством последовало арабское, затем итало-христианское и османское. В XIX столетии в Средиземноморье наблюдаются противоречивые пути развития. С одной стороны, в эту эпоху оно переживало беспримерное морское присутствие Севера, представленного Францией с ее средиземноморским побережьем и колониальными интересами в северной Африке, Россией с восстановленным после Крымской войны Черноморским флотом и прежде всего Великобританией, которая оккупировала важнейшие стратегические пункты от Гибралтара до Мальты, Египта и Кипра. В то же самое время из поля зрения исчезло долгое время бывшее влиятельным османское морское владычество, а также алжирское пиратство. С другой стороны, весь Средиземноморский регион, включающий Балканы и французский, британский и итальянский колониальный юг, деградировал до экономической отсталости, усугубляющейся по сравнению с индустриальным развитием стран по другую сторону Альп. В целом античные связи с Черноморьем, налаженные еще в средневековые времена генуэзскими торговцами, укрепились; Одесса превратилась в портовый город с широким спектром влияния; Суэцкий канал, открытый в 1869 году, превратил Средиземное море в важнейшую морскую транспортную артерию мира[374]. Можно ли говорить о наличии единой средиземноморской культуры, в частности культуры «чести», основанной на некой фундаментальной культурной близости удаленных друг от друга местностей и существующей вопреки противостоянию между исламом и христианством, представленным как латинской, так и греко-православной церковью? Исторические антропологи в течение долгого времени ведут споры об этом[375]. Но тот факт, что данный вопрос как минимум имеет обоснованное право быть поставленным, подтверждает относительно высокую степень интеграции Средиземноморского региона.

Концентрируясь на океанах, исследователи долгое время не обращали внимания на то, что имеется большое количество внутренних морей, аналогичных Средиземному. Речь идет о водных пространствах, преодолевать которые при помощи парусного флота было проще, чем неспокойные океанские воды, и относительная обозримость которых, соответственно, повышала частоту контактов. Такими примерами внутренних морей, соседствующих с океаном, являются Балтийское и Северное моря, а также Гвинейский залив, Персидский залив, Бенгальский залив, Южно-Китайское море и даже североамериканские Великие Озера, вокруг которых образовались многие индейские цивилизации.

Концептуальный подход Броделя, включающий в себя и изучение морского «хинтерланда», внутренних территорий, прилегающих к портовым городам и к побережью, был применен к исследованию пространства Индийского океана. Значительная заслуга в этом принадлежит Кирти Нараяну Чоудхури, который, начав с изучения традиционной истории взаимодействий вокруг международной торговли, постепенно перешел к созданию грандиозного обзора четырех прибрежных цивилизаций[376]. В отличие от «средиземноморского мира» Броделя, в котором христиане и мусульмане XVI столетия имели хотя бы смутное представление об объединяющей их судьбе, под «сводом» Индийского океана, охватывающего пространство от Восточной Африки до Явы, а в более позднем видении Чоудхури даже достигающего территории Китая, отсутствовало сознание общности исторических субъектов, обладающих хотя бы минимальной общей идентичностью[377]. Утвердившаяся уже на раннем этапе торговых отношений сильная позиция географически и культурно «чуждых» акторов стала отличительной чертой этого пространства взаимодействий. Несостоятельность старых взглядов на торговлю в Индийском океане и в соседних с ним морях, настаивавших на доминирующей роли европейских Ост-Индских торговых компаний до наступления XIX века, сегодня уже не поддается сомнению. Однако и противоположная точка зрения на эпоху раннего Нового времени, отказывающая европейским торговым отношениям с Азией в какой-либо релевантности и сводящая их к приобретению предметов роскоши, испытала корректировку и уточнение благодаря новым подробным квантитативным исследованиям[378].

В XIX столетии британское господство в Южной Азии было решающим политическим фактором, определяющим состояние дел в регионе. Индия была центром военно-политического, а также экономического силового поля с обширным влиянием. Она служила военной базой, позволявшей контролировать весь Восток. Уже в 1801 году в Египте впервые были введены в бой войска индийских солдат – сипаев. Правительство Индии имело влияние на все, что имело отношение к безопасности морских путей, и чувствовало себя ответственным за присутствие Великобритании восточнее Калькутты. Торговля и миграция, оба процесса, подкрепленные введением парового флота и открытием Суэцкого канала, были важнейшими интеграционными факторами. Особенностью Индийского океана, по сравнению с другими морскими пространствами, было отсутствие новых европейских колоний-поселений, за исключением, пожалуй, Южной Африки, которая служила промежуточным пунктом в морских путешествиях из Европы и в Европу, но не развила при этом собственных экономических структур, базирующихся на ее приморском положении. Несмотря на постоянное, с 1880‑х годов, имперское присутствие и контроль над важнейшими островами и побережьем (в том числе в Персидском заливе, находившемся под европейским господством благодаря британскому протекторату Эмиратов), «мир» Индийского океана с демографической точки зрения оставался афро-азиатским водным пространством, которое непрерывно пересекали многочисленные путешественники, паломники и рабочие-мигранты. На рубеже XIX и XX веков именно они сформировали своеобразную транснациональную общность, которую во многих отношениях можно сопоставить с атлантической[379].

Тихий и Атлантический океаны

В Тихом океане, наиболее обширном и самом богатом островами среди всех океанов, ситуация была иной. Девятнадцатый век принес в тихоокеанские просторы более существенные изменения, чем в мир Индийского океана. Тихий океан с давних времен являлся жизненным пространством подлинных морских цивилизаций, превосходно владеющих техникой мореплавания. В этом он подобен классическому Эгейскому морю, только растянувшемуся до исполинской величины. Почти половину тысячелетия, вплоть до середины XVII века, длился затяжной миграционный период, когда в ходе передвижений от острова к острову возникла широкая сеть контактов[380]. Тихий океан приобрел существенное значение для мировой торговли уже в 1571 году, когда испанцами был основан город Манила, который к середине XVII столетия уже насчитывал 50 тысяч жителей, сравнявшись по величине с Веной. Одним из сильнейших «двигателей» в процессе роста значения региона стала потребность Китая в серебре, добываемого в горных рудниках Анд и в Японии. В XVIII веке в воображении европейцев не существовало дальнего острова более очаровательного, чем Таити и подобные ему примеры «земного рая» в тропическом островном мире Тихого океана[381]. В то же время в Японии, которая сегодня играет огромную роль в тихоокеанском пространстве, полностью отсутствовал интерес к морю: оно не использовалось ни для путешествий, ни для торговли и даже в восприятии самых образованных японцев существовало только в качестве побережья собственной страны[382]. XIX век стал веком революционных изменений в Тихоокеанском регионе, затронув все прибрежные государства. Примеры тому: освоение европейскими эмигрантами Австралии и Новой Зеландии; заселение Калифорнии и постепенно всего западного побережья США; вступление Китая и Японии, которые в предыдущие эпохи игнорировали море, в заокеанские торговые отношения и интеллектуальные связи, подтолкнувшие, в свою очередь, новые процессы миграции; и, наконец, присоединение к международным сетям коммуникаций многих до тех пор изолированных островов, нередко с фатальными последствиями для их жителей, не обладавших достаточными биологическими и культурными силами для сопротивления[383].

При рассмотрении процессов в Тихоокеанском регионе историки до сих пор уделяли меньше внимания вопросам взаимодействия, чем вопросам «зеркальности» экономического развития прибрежных районов. Одна из причин лежит в отсутствии интенсивных транстихоокеанских передвижений, за исключением миграции рабочей силы из Китая в США. Даже частные поездки европейцев были редкостью. Особое внимание к экономическому развитию связано, кроме того, с историческим опытом второй половины XX века, когда Калифорния, Австралия и Япония в равной степени стали двигателями роста мировой экономики, хотя и не в результате тихоокеанского разделения труда[384].

Тихоокеанский регион поднялся в статусе и стал частью первого мира, в то время как Индийский океан, будучи ранее привилегированным пространством торговли пряностями, чаем и шелком, снизился до статуса региона третьего мира. Наступление «Тихоокеанской эпохи» еще в 1890 году прогнозировал японский экономист Мандзиро Инагаки[385]. Индийскому океану такое же цветущее будущее, увы, не предсказывали.

В культурном отношении прибрежные страны Тихоокеанского региона имели еще меньше общего, чем прибрежные страны Индийского океана, где почти везде, даже в южно-китайских прибрежных анклавах, был распространен ислам. Соответственно, всюду, за исключением Южной Индии, Цейлона и буддистских стран Индокитая, он потенциально мог служить цементирующим элементом. В тихоокеанском же пространстве в лице Китая и западного побережья США предельные крайности соседствовали: самая древняя и самая молодая из крупных цивилизаций, две силы, каждая из которых претендовала на первенство в собственном регионе мира, – претензия, от которой Китай не отказывался даже в десятилетия своего глубочайшего упадка. В Тихоокеанском пространстве XIX века никогда не существовало одностороннего политического господства, как это было в случае с Индийским океаном, который на определенное время, по сути, представлял собой британские воды. Австралия рано превратилась в непокорную часть Британской империи и ни в коем случае не была исполнительницей воли Лондона. В целом вплоть до 1941 года ни одна иностранная держава не смогла занять главенствующего положения – такого, которое было бы сравнимо с позицией США, достигнутой ими в Тихом океане после Второй мировой войны[386].

Ни об одном морском пространстве взаимодействий, за исключением Средиземноморья, историки не знают больше, чем об Атлантике. Объемные тома были написаны об истории Атлантического пространства до Колумба и целые библиотеки – о последующих временах. Начало новой эпохи обозначил 1492 год, и с тех пор никто не сомневался в наличии тесного взаимодействия между Старым и Новым Светом. Но достаточно рано предметом споров стали движущие силы этих взаимных влияний, действий и противодействий, а также следствия возникающих взаимосвязей. Уже само европейское слово «открытие» по отношению к Америке вызвало острые споры. В XVIII веке креольские патриоты оспаривали евроцентристскую позицию, распространенную в историографии[387]. В 1893 году Фредерик Джексон Тёрнер предложил собственную интерпретацию североамериканской истории как постепенного продвижения фронтира, поселенческой и цивилизационной границы, то есть того самого рубежа, на котором, с его точки зрения, сформировались специфические «американские» политические и социальные ценности. С тех пор Атлантическое побережье не является уже единственным порогом, у которого лежит предыстория и начинается история США. Еще одна точка зрения появилась благодаря книге «Черные якобинцы» историка и знатока игры в крикет Сирила Лайонела Роберта Джеймса. Уроженец Тринидада, Джеймс обратил внимание широкой общественности на революцию темнокожих рабов на Гаити (1791–1804). После выхода его книги в 1938 году дискурс о жертвах, безраздельно доминировавший в историографии работорговли и рабства в Атлантике, обогатился новыми темами. На сцену выступил живой, пульсирующий мир «черной Атлантики»[388].

Что касается Атлантики, то и ее история как пространства взаимодействий интенсивно изучалась только по отношению к ситуации эпохи раннего Нового времени, так что картина атлантического пространства XIX и XX веков до сих пор вырисовывается не очень отчетливо[389]. В прямоугольнике между обеими Америками, Европой и Африкой проступили уже очертания таких явлений и процессов, как торговля людьми и товарами, насилие и идея свободы, связи революционных событий между собой и с образованием новых колониальных идентичностей. Некоторые национальные истории, например ирландская, обрели новый смысл после погружения в контекст атлантического и имперского пространства: так, история самодостаточного островного народа превратилась в историю пионеров глобализации, хоть и не всегда добровольных[390]. Интеграция разных Атлантик – британской, иберийской и африканской – в одну общую историографию остается непростой задачей. В чем выражаются специфические особенности этих отдельных подсистем Атлантического пространства? Каким образом строятся их взаимодействия друг с другом и как они образуют единое целое?[391] Какова суть этого единства, если Атлантика, как и другие мировые океаны, не в состоянии служить единой природной площадкой, «сценой» истории, по выражению Карла Риттера, – в отличие от относительно однообразного экологического пространства Средиземноморского побережья? Этот и другие вопросы встают снова и снова. Как далеко простирается Атлантическое пространство внутрь континента? Доходит ли оно до Миссисипи, где сразу же начинается область влияния Тихого океана? На примере Семилетней войны, которая в Британской империи получила для американского театра военных действий название Франко-индейской, было показано, насколько тесно связаны между собой события, происходящие в центре Европы и далеко в Северной Америке.

Если исходить из широкого понимания прибрежной полосы, можно оперировать категориями «морское» и «континентальное» пространства. В чем состоит принципиальное различие между «морской», обращенной вовне, и «континентальной», ориентированной вовнутрь, Францией (Нант в сравнении с Лионом) или Испанией (Кадис или Барселона в сравнении с Мадридом)? Можно ли провести различие между открытой миру Новой Англией и ментально замкнутым Средним Западом? Не находится ли Сицилия в свете миграционной истории ближе к Северной Америке, чем к Африке? Не следует ли рассматривать Италию, по крайней мере в период с 1876 по 1914 год, когда 14 миллионов итальянцев переселились в Северную Америку, Аргентину и Бразилию, как часть Атлантического пространства миграции и образования обществ?[392]

В XIX столетии тенденции, охватившие Атлантику, существенно отличались от путей развития Тихоокеанского пространства. Все области Тихого океана переживали интеграционные подвижки; в то же время обе стороны Атлантики двигались в противоположном друг другу направлении, как в реальности, так и в ментальном представлении. Трансатлантическая работорговля, важнейшая форма взаимодействия в Атлантике раннего Нового времени, достигла пика в 1780‑х годах, после чего постепенно пошла на спад, значительно сократившись около 1840 года. После 1810 года потоки рабов двигались большей частью в направлении Бразилии и Кубы; США и британские острова в Карибском море вышли из работорговли[393]. Американский историк Айра Берлин выдвинул тезис о том, что жизненный мир североамериканских рабов существенно сузился уже в середине XVIII века. Прикрепленные к расширявшимся плантациям, они все реже могли поддерживать связи с большим атлантическим миром, который Берлин называет «космополитическим»[394]. Вторым разделяющим фактором стало освобождение от уз европейского господства в Южной Америке: испанская Америка стала независимой от Испании в 1826 году, а Бразилия освободилась от Португалии в 1823‑м (хотя и под патронажем сына португальского короля). В результате былые имперские связи были прерваны. В то же время в доктрине американского президента Джеймса Монро в декабре 1823 года была провозглашена незаинтересованность США в близких отношениях с Европой. Возникнув в конкретных условиях внешнеполитической проблемной ситуации, «Доктрина Монро» стала символом американского разрыва с Атлантикой и новой ориентации США на западную часть континента. Если проследить дальнейшее развитие американо-европейских отношений вплоть до 1890‑х годов, то создается впечатление, что после серьезных расхождений, которые максимально обострились в 1860‑х годах, во время Гражданской войны в США и французской интервенции в Мексику, американцы и европейцы лишь постепенно начали искать пути сближения. Общему впечатлению о том, что в XIX веке пространство Атлантики по сравнению с тесными взаимосвязями революционной эпохи Sattelzeit не особенно сузилось, противоречат разве что колоссальный наплыв эмигрантов после 1870 года и технические инновации средств сообщений.

Континентальные пространства

Крупные континентальные пространства подходят для установления быстрых и интенсивных контактов в меньшей мере, чем моря. В условиях доиндустриальных возможностей транспортной техники преодолевать большие расстояния водным путем было быстрее и удобнее, хотя и не безопаснее, чем сидя верхом на коне или верблюде, в карете или санях, передвигаясь пешком – собственными ногами или на ногах носильщиков паланкина. Европа являлась исключением. Благодаря изрезанной, богатой естественными гаванями форме побережья и многочисленным судоходным рекам, прибрежный и речной флот играл здесь намного большую роль, чем где бы то ни было. Преимущества сухопутного и водного транспорта могли сочетаться в Европе таким редким образом, как это было бы возможно, пожалуй, только в Японии с ее побережьем протяженностью в 28 тысяч километров[395]. Неисчерпаемый и легко поддающийся идеологизации вопрос, на основе каких единых и специфических черт Европа сформировалась как самобытная и фундаментально отличная от других цивилизация, должен интересовать историков меньше, чем вопрос о внутреннем членении континента на несколько крупных пространственных единиц, границы которых редко совпадают с государственными. Один старый мотив европейского самоописания гласит: как ни одна другая часть света, Европа несет в себе единство многообразия. Но какому порядку следует это многообразие и как выделить составляющие его элементы? Гердеру и раннему XIX веку принадлежит триада «романское – германское – славянское», легшая в основу романтической истории европейских народов. Она оставалась востребованной вплоть до Первой мировой войны, использовалась в ее пропаганде, а затем была возрождена, на этот раз в крайней форме, немецкими национал-социалистами.

И наоборот: порядок объединения национальных государств в группы, образованные по региональному признаку, казалось бы, не создает никаких трудностей. Но даже относительно такого просто звучащего понятия, как «Скандинавия», которое упоминается уже в «Естественной истории» Плиния Старшего, возникают сомнения: насколько оно действительно может служить в качестве обозначения единого региона в ситуации XIX века. Принципиальное разграничение между Северной и Восточной Европой произошло только в XIX веке. С «Севера» Европы место России сдвинулось в сторону «полуазиатского» Востока. Еще Леопольд фон Ранке называл в своих исторических трудах «героями Севера» и шведского короля Карла XII, и Петра Великого. Предпосылки для развития скандинавской идентичности образовались после того, как Швеция была вынуждена окончательно отказаться от претензий на крупномасштабное господство в результате ликвидации Речи Посполитой в 1795 году и потери Финляндского княжества, которое в 1809‑м отошло к Российской империи. Возникшее около 1848 года движение скандинавизма, распространенное в узких кругах политиков и интеллектуалов, было не в состоянии перекрыть развивающиеся «национализмы» шведов, датчан и норвежцев. В Датско-прусской войне 1864 года шведы не проявили никаких признаков скандинавской солидарности. Норвегия, которую шведы в 1814‑м отобрали у Дании, стремилась к образованию собственного государства и к независимости, которой и достигла наконец в 1905 году. Финляндия, в языковом отношении обособленная, но привыкшая к шведскому как второму языку, существует в качестве независимого государства только с 1917 года. Представление о самих себе как о «скандинавах» в широких кругах возникло лишь после Второй мировой войны. Сегодня все четыре страны сами называют себя «северными», в то время как со стороны Финляндию также принято относить и к «скандинавским» странам[396].

Если уже при обозначении такого однородного по природным условиям региона, как Скандинавия, встречаются подобные трудности, то как же обстоят дела с концептуальной точностью и стабильностью других привычных названий? «Западная Европа» – понятие, включающее западную часть Германии, – возникло после 1945 года, в период холодной войны. В значении «Европа, лежащая западнее Германии» это выражение было бессмысленным до образования Германской империи в 1871 году и ужесточения противостояния между немецким и французским национализмом. Понятие «Западная Европа» предполагает наличие англо-французской солидарности, которой не существовало до начала Первой мировой войны. Внешнеполитическое сближение Франции и Великобритании началось только в 1904 году. Об общности конституционалистских демократических ценностей тоже не всегда можно было говорить: так, британский политический класс с большим недоверием относился к Франции времен правления Наполеона III, оценивая его власть не иначе как «деспотию». Отсюда следует, что по отношению к истории XIX века «Западная Европа» – понятие проблематичное. Другое выражение – «Центральная Европа» – изначально было политически безобидным плодом географических умов, призванным скорее выражать федеративный характер этого экономического пространства, чем обозначать Германскую империю. Однако позже оно было узурпировано великогерманской идеологией, претендовавшей на гегемонию, и интенсивно использовалось во время Первой мировой войны в военных целях[397]. Только после окончания холодной войны этот термин снова вошел в обиход в качестве обозначения Польши, Венгрии, Чехии и Словакии. В более широком смысле в список стран Центральной Европы с недавнего времени предлагается включать и Германию с Австрией, не поддаваясь при этом великогерманским искушениям[398]. На практике утвердилось скорее использование понятия «Центрально-Восточная Европа», имеющего выраженный антироссийский оттенок.

Венгерский экономический историк Иван Т. Беренд, в глазах которого XIX век был отмечен передовой ролью Запада и освещен его ореолом, считает, что следует говорить о «Центральной и Восточной Европе» (Central and Eastern Europe) в широком смысле. Вводя этот термин, он имел в виду обширный регион, простирающийся от Балтийского моря до северных границ Османской империи, который включал в себя и Дунайскую монархию, и европейскую часть России. В основе обзорного исследования Беренда, посвященного истории этого региона в 1789–1914 годы, лежит предпосылка, что именно в эту эпоху сформировалась характерная региональная идентичность и развился ряд других признаков, благодаря которым Центральная и Восточная Европа отличается от Западной Европы и остальных частей света[399]. Кайзеровской Германии на этой ментальной карте Беренд отводит место в западной части Европы.

Дихотомия «Восток – Запад», представленная в труде Беренда, идет наперекор другой тенденции историографии, выразившейся ранее в попытке включить восточную часть Европы в проект общеевропейской истории, преодолевая западно-восточный антагонизм. Так, начиная с 1920‑х годов польский историк Оскар Галецки работал над изучением внутренней организации и культурно-географической специфики европейского пространства, занимающего пограничные территории вдоль оси Запад – Восток[400]. В начале 1980‑х годов венгерский историк Средневековья Ене Сюч придал новый импульс вновь развернувшейся тогда дискуссии о «Центральной Европе», введя в научный оборот концепцию трех «исторических регионов» Европы[401]. На примере Центрально-Восточной Европы были представлены новые размышления об «истории регионов»[402]. Последовательно продуманная историческая география Европы XIX века, построенная на основе региональной пространственной организации, еще не создана.

Евразия

Наконец, существуют такие обозначения территорий, которые являются не чем иным, как чистыми конструкциями. К ним принадлежит термин «Евразия». «Азия» сама по себе есть европейское изобретение, и не менее выдуманным предстает название двойного континента Европа-Азия. В России термин «Евразия» является и являлся – начиная с 1920‑х годов и даже ранее – отчетливо идеологизированным понятием. Его идеологический потенциал связан отчасти с надеждой, что Россия всегда сможет разыгрывать «азиатскую карту» против козырей Запада, а также отчасти и с опасением отрицательных последствий промежуточного положения России между Западной Европой и Китаем[403]. Но все-таки это понятие небесполезно уже по двум причинам. Во-первых, в XIX веке существовали группы людей, жизненный мир которых строился на связи этих двух континентов, они были ее воплощением и имели «евразийскую» биографию. К их числу в Азии принадлежали метисы (в Индии известные под названием «евразийское сообщество»). Прежде всего, это были потомки смешанных португальско-азиатских, а позднее британо-азиатских связей. В начале XIX века большинство евразийцев в Индии были детьми британских солдат, которые по причине скромного жалования и низкой репутации почти не имели шансов найти невесту европейского происхождения. В эпоху раннего Нового времени и даже вплоть до 1830‑х годов евразийцы пользовались признанием и азиатов, и европейцев. Обладая знанием двух культур и имея посреднические способности, они были незаменимой частью мировой колониальной системы. Социальный статус евразийцев-христиан был похож на статус армян и евреев. Во второй трети XIX века евразийцы оказались в критическом положении. Никто уже не мог сделать такой стремительной карьеры, как Джеймс Скиннер (1778–1841), полковник конной гвардии и рыцарь Командорского креста ордена Бани. К «гибридности» представителей этой группы стали относиться отрицательно, а их социальное существование в пространстве меж двух культур теперь оценивалось негативно. Шансы карьерного роста по колониальной служебной лестнице у евразийцев в то время стали ниже, чем у индусов, и постепенно ухудшались в течение столетия. Из-за бедности, как прямого следствия ограниченных карьерных шансов, они были исключены из господствующих слоев общества и находились в худшем социальном положении, чем представители обедневшего белого населения (poor whites). В свете европейских расовых представлений они стали считаться неполноценными. В то же время их сущность стал отвергать и зарождающийся азиатский национализм[404]. Евроазиатскими были также судьбы европейских колониальных семей. Биографии целых династий переселенцев и служащих были связаны с Азией, прежде всего в голландской Ост-Индии и Британской Индии[405].

Сказанное выше касалось социальных и этнических аспектов понятия «Евразия». В качестве обозначения пространства взаимодействия название Евразия стало применяться недавно, в первую очередь при изучении истории позднего Средневековья и раннего Нового времени[406]. Европейцы чувствовали себя теснее связанными с Азией в те эпохи, чем в XIX веке. Жесткое и иерархическое по сути разделение, свойственное дихотомии «Запад – Восток», стало формироваться только после 1830 года[407]. Объединение евразийского мира, хотя и временное, от Китая до Венгрии под эгидой Монгольской империи и ее государств-наследников уже вошло в стандартный набор тем мировой истории. После этого «Средневековья» в недрах азиатского континента на протяжении столетий продолжал существовать собственный мир, объединявший множество стран. Особенно важным связующим элементом оставался ислам, носителями которого в течение долгого времени были преимущественно тюркские народы[408]. Во Внутреннюю Азию, бывший центр «евразийской экспансии», в целях колонизации шаг за шагом продвигались три империалистические силы: Российская империя, Китайско-маньчжурская империя династии Цин и Великобритания. Военная мощь монголов, которая пережила распад империи, начавшийся в середине XVI века, была раз и навсегда разрушена в 1750‑х годах цинскими войсками. К 1860‑м годам исламские ханства были заняты частично Китайской, а частично Российской империями. В XIX веке Евразия становилась все более и более разнородным пространством. Причины этого лежат в имперских завоеваниях и вмешательствах, в реорганизации территорий, в зарождающемся национализме, а также в процессах модернизации Западной Европы и Японии, которые обогнали переживавшие относительный застой азиатские территории между Москвой и Пекином. По мере усиления этой разнородности о каком-либо взаимодействии в промежуточных пространствах между империями уже не могло быть и речи. Мало что могли изменить в этом плане и такие исторические эпизоды, как японская оккупация части азиатского континента в 1931–1945 годах (которая коснулась в первую очередь района Внутренней Монголии и, по большому счету, не затронула Центральную Азию) или основание коммунистического блока, некоторое время, в 1950–1963 годах, простиравшегося от Эльбы до Желтого моря. «Евразийская эпоха», если позволить себе применить такую помпезную формулировку, началась во времена Чингисхана и завершилась когда-то в конце XVIII века. Для XIX века «Евразия» уже не являлась пространственной категорией первостепенной важности.

5. Организация территории: власть и пространство

Организация территориального порядка является давней государственной задачей. Но не любые государства действительно упорядочивают пространства. Так, государство не может делать этого в странах с феодальным и патримониальным строем, где интересы землевладельцев на местах, благодаря их знатному происхождению и той власти, которой они обладают на локальном уровне, защищены от регулирующего вмешательства центральных властей. Только в условиях деспотии или правового государства возможно воплощение в жизнь планов центрального правительства в масштабах всей страны. Землеустройство требует исходящей от центра политической воли к рационализации и наличия соответствующих инструментов для ее осуществления. Эти условия преимущественно характерны для эпохи модерна, но не только для нее. Диапазон вариантов, встречающихся в XIX столетии, может быть проиллюстрирован тремя примерами: Китая, США и России.

В случае Китая внимание привлекает по сей день не имеющая аналогов в мире устойчивость схем территориальной организации. Деление империи на провинции произошло еще в XIII веке. Число провинций – пятнадцать – не изменилось со времен династии Мин (1368–1644), а границы их если и передвигались с тех пор, то лишь незначительно[409]. Поскольку общая площадь Китая примерно соответствует площади Западной Европы, то для сравнения можно попытаться представить себе, что территориальная структура 1500 года сохранилась бы в Европе до сих пор. Китайские провинции не представляют собой исторически сложившиеся «регионы», какие знакомы нам по европейской конституционной истории: это чисто административные конструкции. Необычайная нормативная сила территориального порядка Китая, действующая в течение многих поколений, наложила отпечаток на образ жизни населения. До сего дня среди жителей отдельных провинций существуют устойчивые образы самовосприятия и специфические стереотипы во взглядах на жителей других провинций, подобно национальным стереотипам внутри Европы. Устойчивость старого порядка отчетливо проявляется в том, что наряду с современными названиями провинций до сих пор используются и их «классические» названия (например, Лу для Шаньдун). В ряде случаев, но не всегда, провинции могут служить в качестве аналитических единиц в рамках экономической и социальной географии. В историко-географических исследованиях принято группировать провинции Китая на основе физико-географических принципов на восемь или девять «макрорегионов» (например, Северо-Запад, Нижняя Янцзы, Верхняя Янцзы), по величине соответствующих площадям крупных европейских национальных государств[410]. Правда, наряду с порядком «классических» провинций в Китае существовали и примеры «надпровинциальной» организации пространств: например, во времена Цинской династии ведомство одного генерал-губернатора управляло двумя или тремя провинциями.

Стабильность имперской организации территорий Китая представляет собой скорее историческое исключение, чем типичный случай. Сопоставить его можно, пожалуй, только с разделением территории США на штаты, границы которых мало изменились со времени их образования, во всяком случае, по сравнению с многочисленными латиноамериканскими и европейскими национальными государствами. Если китайский территориальный порядок оставался неизменным в течение XIX века, несмотря на то что империя потеряла контроль над приграничными областями, то территория США в это время, наоборот, непрерывно росла. К моменту основания США в 1783 году они уже являлись одними из наиболее обширных политических образований в мире. К середине XIX века их территория выросла в три раза, и конца этому росту тогда еще не было видно[411]. Новые области присоединялись к государственной территории различным образом: как следствие покупки (Луизиана была куплена у Франции, Нью-Мексико и Южная Аризона – у Мексики, а Аляска – у России); на основе договоров с индейскими племенами; в форме занятия земель поселенцами-колонистами или захвата в результате выигранной войны (в случае Техаса). В любом случае прием новой территории в союз был проблемой и сопровождался специфическими политическими трудностями. До Гражданской войны небывалой взрывной силой обладал вопрос, будет ли разрешено рабство на территории нового штата или нет. Вокруг этой проблемы в конце концов разгорелась конституционная дискуссия, которая и привела к Гражданской войне.

Каким бы бесплановым и стихийным ни выглядело на первый взгляд продвижение белых колонистов на запад, США были первой страной в мире, применившей для организации своей территории единый и простой порядок: в Америке это произошло еще до всеобъемлющей территориальной реорганизации Франции и составления ее полного земельного кадастра при Наполеоне. По сей день американский ландшафт структурируется прямоугольной сеткой, линиям которой следуют и границы штатов, проведенные зачастую на карте по линейке, и планировка населенных пунктов, и планы частных земельных участков. Нередко можно слышать сетования на то, что границы в Африке были проведены колониальными властями «искусственно», однако нужно помнить, что с такой же преднамеренной искусственностью создавалась и внутренняя политическая карта США. Эта сетка (grid), охватывающая приблизительно две трети страны, обязана своим происхождением земельным ордонансам – законам, разработанным в 1784, 1787 и 1796 годах комиссиями американского Конгресса и последовательно им утвержденным. Прообразом этой сетки послужила геометрическая проекция Герхарда Меркатора, картографа и географа XVI века, разработанная им для навигационной картографии. На обширную, «как океан», и нетронутую, «дикую» территорию в Северной Америке была в буквальном смысле наложена сетка, которая изначально служила лишь условностью для астрономического ориентирования на море. Картографическая организация США на основе прямоугольной координатной сетки выразительно контрастировала с крайне запутанными территориальными отношениями на карте Англии и служила рационализации административного управления и обеспечению юридической однозначности. По идее Томаса Джефферсона и других авторов этой системы, для того чтобы с самого начала предупредить анархическое присвоение земель, следовало их сначала измерить, размежевать и лишь затем продавать частным лицам.

В ходе экспансии на запад сетка служила «механизмом, который трансформировал претензии на суверенитет в вопросы собственности, а интересы территориального господства в экономические интересы, тем самым связывая между собой государственный и частный интересы при колонизации земель»[412]. Благодаря этому механизму планированию поддавались как большая политика в процессе образования нации, так и индивидуальные решения колонистов, влияющие на их будущую жизнь. Кроме того, сопровождавшая земельные законы сетка приносила дополнительные доходы государству, которое передавало наделы в собственность частным лицам. Эту же схему получения доходов использовало правительство Китая в 1902 году в Маньчжурии, начав продажу государственных земель переселенцам, чтобы залатать дыры в бюджете[413].

Действуя с практическими политическими намерениями, власти США выходили за рамки простой топографической съемки. Принципиальным условием топографических и землемерных работ в XIX веке было представление о любом крупном пространстве как о единой геометрической плоскости, физическая поверхность которой должна была быть измерена, описана и учтена полностью и окончательно. Так же было и в Индии, где точная кадастровая съемка на всех уровнях, проведенная после 1814 года, должна была обрести окончательный характер и навсегда прекратить картографическую анархию, а приобретенная информация – довести географическое знание до совершенства. Другой образец для этого, реализованный чуть раньше или примерно в это же время, мы видим в Европе, где в Великобритании по государственной инициативе была проведена топографическая съемка всей Ирландии, далеко превосходившая по качеству замеров съемки в самой Англии[414]. В США максимально точная фиксация актуального территориального устройства также не была единственной целью топографических и землемерных работ: сетка являлась планом-проекцией для будущего.

Третий тип централизованной организации пространства представлен в России, а именно: основание городов по инициативе государства. Подобных проектов мы почти не найдем в новой истории Китая или раннем периоде истории США. Для их осуществления требовались автократическая сила воли, которая отсутствовала в американской демократии (основание столицы Вашингтона представляло здесь исключение), и способность к ее реализации, которой китайское автократическое государство после 1800 года уже не обладало. В период между 1775 и 1785 годами при Екатерине II на территории Российской империи были образованы 42 наместничества, ставшие в последующем губерниями, которые, в свою очередь, делились на 481 уезд. Каждое из них группировалось вокруг одного города. На место исторически сложившихся наместничеств и областей пришли статистически обусловленные единицы административно-территориального деления, включавшие в себя от 300 тысяч до 400 тысяч жителей. Поскольку для реализации функции центрального управления существовавших городов было недостаточно, многие сельские населенные пункты были «с высочайшего дозволения» приравнены к городам. С особой тщательностью государство подходило к основанию городов в приграничных областях на востоке и юго-востоке империи. Далеко не все города, появившиеся в ходе областной реформы Екатерины II, смогли утвердиться в своем новом статусе и сохранить его на долгое время, а практику переименования деревень в города в XIX веке вообще перестали применять[415]. Несмотря на то что екатерининская реорганизация пространства Российской империи, в отличие от сетки территориального деления США, осталась в целом незавершенным проектом, эта административно-территориальная реформа наложила глубокий отпечаток на историческую географию Российской империи.

В результате мер по организации территорий в Китае эпохи Мин, Северной Америке и России позднего XVIII века возникли названия пространств, ставшие ключевыми для XIX столетия. Названия таких административно-территориальных единиц, как провинция, федеральный штат, губерния, не оставляют никаких сомнений в их географическом местонахождении. Ситуация с другими местностями мира более сложная. Обычно существует большое количество местных и внесенных извне названий регионов, которые могут лишь незначительно соотноситься друг с другом. Если оставить в стороне попытки некритической проекции политического атласа современного мира на пространство XIX века, то историку придется приложить немалые усилия, чтобы восстановить историческую номенклатуру географических названий. В особенности это касается Индии, Африки и западноазиатских территорий. Нередко сегодняшние названия стран не соответствуют тем, которые были приняты в XIX веке. Выражение «Западный Судан», сегодня практически исчезнувшее, в то время обозначало огромную территорию саванны, которая начиналась южнее Сахары и простиралась от атлантического побережья до Дарфура, лежащего сегодня на территории государства Судан. «Сирией» до 1920 года назывался географический регион, который охватывал территории таких современных государств, как Сирия, Ливан, Израиль и Иордания. По отношению к Индии необходимо принимать в расчет четыре системы наименований, не совпадающих друг с другом: a) политическая география, существовавшая до британской колонизации и сохранившаяся в отдельных государствах-княжествах; b) система британских губернаторств (Калькутта, Бомбей, Мадрас) и провинций, действовавшая в колониальное время; c) деление сегодняшней Республики Индии на федеральные штаты; d) географические названия природных пространств. Особые проблемы связаны с названием «исламский мир». Понятие, сформированное на основе религиозной принадлежности, никогда не имело точного территориального соответствия. К «исламскому миру» Нового времени следовало бы причислять части Южной Азии, Афганистан и многочисленные острова Малазийского архипелага. Это, однако, противоречило бы принятым правилам. В недавнее время представители культурной географии предложили несколько вариантов, подходящих для обозначения внутреннего деления «исламского мира» и позволяющих сузить и уточнить это понятие. Одним из них является «тюркско-иранский мир», пространственные границы которого не совпадают с языковыми границами. Другой вариант – «арабский мир», включающий в себя три региона: Ближний Восток, Северную Африку и Сахару[416]. В целом ситуация на Ближнем и Среднем Востоке XIX века отличается от ситуации в регионах Восточной Азии или Восточной Европы и Северной Азии еще и тем, что на их пространствах не существовало господства одной империи – несмотря на то, что следы былого административного влияния Османской империи полностью не исчезли.

Организация пространства действует на разных уровнях – от политического преобразования крупных территориальных единиц, по примеру результатов Парижской мирной конференции в 1919 году или регионального проектирования сетки железных дорог, и вплоть до упорядочивания вопросов собственности в сельском хозяйстве на местном уровне. Ликвидация и приватизация земельных угодий, находящихся в общинном пользовании (альменда), происходила порой хаотично и без какого-либо государственного регулирования, а в иных случаях могла иметь планомерный характер и осуществляться под строгим руководством администрации. Повсюду, где государство собирало земельный налог не с общины, а с отдельных собственников или землевладельцев, возникала необходимость точно знать – кто и сколько должен уплатить в казну. Во всем мире это было мощной движущей силой для расширения деятельности государства на местном уровне. К этой потребности прибавилось стремление распутать клубок землевладельческих отношений в сельской местности и рационализировать обработку земель путем их слияния и образования новых земельных участков. Едва ли хоть одна аграрная реформа обошлась в XIX и XX веках без связанных с этим стремлением мер[417]. Упорядочивание земельных отношений является базовой операцией эпохи модерна. В XX веке она с наибольшей ясностью проявилась в ходе грандиозных мероприятий по коллективизации земель в Советском Союзе, Восточной Германии и Китае. Как правило, процессы установления земельных порядков скрыты от глаз историков. В любом случае в силе остается правило: без кадастра и наличия свободной земельной собственности ни одно государство не может выглядеть «модерным».

6. Территориальность, диаспора, граница

Территориальность

Все рассуждения в этой части книги до сих пор строились на основе представления о непрерывном плоском пространстве. Фактически пространства XIX века были, в основной своей массе, единообразными и цельными. Такими они стали в результате государственной деятельности. Меры, предпринятые государствами, – земельные ордонансы в США, точное картографирование и кадастровый учет земельной собственности во многих странах (от Голландии до Индии), внедрение колониальной администрации в прежде слабо управляемые области – повсюду способствовали развитию однородности в этой сфере. После 1860 года росло убеждение в том, что государственная власть не может – во все большей степени, чем это было раньше, – ограничиваться управлением стратегическими центрами, что она должна осуществляться в виде постоянной деятельности всех ее территориальных органов. Этот принцип можно назвать поступательным «освоением территории» или производством «территориальности». Он связан с процессами, которые уходят корнями в эпоху раннего Нового времени, причем не только в Европе[418]. Такое «освоение территорий» равным образом сопровождало как создание национальных государств, так и преобразование империй и консолидацию колониального господства, с которыми впервые было связано представление о контроле над пространством всей страны, а не только над ее опорными пунктами. В русле такой переоценки организации приспособленных для жизни территорий лежало также и драматическое снижение числа самостоятельных политических единиц на Земле. В Европе их количество сократилось с пятисот в 1500 году до двадцати пяти в 1900‑м[419]. Заключительное постановление Имперской депутации 1803 года, основание Германской империи в 1871 году, отмена княжеств в Японии в том же 1871‑м, колонизация Индии и Африки – все эти процессы означали уничтожение многочисленных полуавтономных сфер политической власти. За пределами Европы этот процесс не был исключительно следствием европейской экспансии. Еще до начала колонизации число независимых политических единиц Индокитая XVIII века сократилось с двадцати двух до трех: Бирма, Таиланд и Вьетнам[420]. Династии объединяли рассеянную по разным территориям земельную собственность. Образовывались огромные государства, гигантские территориальные единицы, такие как США, Канада, ставшая в 1867 году федеральным государством, и Российская империя, которая впервые по-настоящему овладела Сибирью и одновременно расширила свою экспансию на южную часть Средней Азии. Когда здравомыслящий географ и этнолог Фридрих Ратцель выводил свой «закон пространственного роста государств», он следовал не только фантазиям социал-дарвинистского и империалистического толка[421].

Территориальность была не только отличительной чертой современных государств, но и, в ослабленном виде, разновидностью монархической политики. Например, в Иране XIX века, одной из тех стран, которых западное влияние тогда еще почти не коснулось, территориальность была важнейшим критерием власти. Успех правителя зависел от того, удалось ли ему завоевать новые земли или по меньшей мере успешно защитить собственные территориальные границы. Неудачи на территориальном поприще могли послужить сигналом для принцев, всегда готовых вступить в наследство с оружием в руках. Контроль над страной был основой королевской власти (mulk), на место которой позже пришла власть нации (millat)[422]. Ситуация у шаха была незавидная, если учесть слабую позицию Ирана по отношению к окружавшим страну империалистическим соседям.

Дискретные социальные пространства

Не каждое пространство нам следует представлять как цельное. Так, общественная жизнь в XIX столетии не всегда разыгрывалась непрерывно на одной и той же территории. Главной формой прерывистого социального пространства является диаспора. Под диаспорой понимается вид сообщества, которое проживает за пределами своего действительного или воображаемого места происхождения, продолжая испытывать при этом лояльность и эмоциональную близость по отношению к своей «родине». Образование диаспоры может быть связано с вынужденным «рассеянием»; с принудительным переселением из «родной» местности в «чужие» места; с добровольным выездом из первоначального места жительства в поисках работы; с торговой или колониальной деятельностью. Идеализированный миф о древней родине, иногда только предполагаемой, лелеется поколениями и порой порождает планы об обновлении родных мест или об их создании. Индивидуальные решения о возвращении на родину встречают коллективное одобрение. Отношения с обществом, принявшим репатриантов, редко остаются безоблачными. К неполному признанию порой добавляется опасение новых несчастий, которые могут прийти вслед за переселенцами. Характерными чертами диаспоры являются также сопереживание и солидарность с членами своей этнической группы, проживающими в других (третьих) странах[423].

Диаспоры различаются между собой в зависимости от условий возникновения и специфики исторического опыта. Принято разграничивать следующие типы: диаспора жертв (африканцы в Америке, армяне, евреи); трудовая диаспора (индийцы, китайцы); торговая диаспора (китайцы, ливанцы); имперская диаспора (европейцы в колониях); культурная диаспора[424]. Если одна диаспора имела древнее происхождение, она еще могла продолжать существовать и в XIX веке. Большинство же диаспор как раз возникло в этот период, как, например, армянская, которая образовалась не после Первой мировой войны, а еще раньше, в результате антиармянских эксцессов 1895 года. Диаспоры различаются еще и по типу отношений между центром и периферией. При этом выделяются следующие ситуации: отсутствие территориального центра (евреи до переселения из Европы в Палестину); сильный и даже оказывающий защиту диаспоре центр (Китай); наличие колонизированного центра (Ирландия); центр, находящийся под влиянием чужого господства, что делает диаспору сообществом политических изгнанников (Польша в XIX веке, Тибет в XX–XXI веках). Диаспоры отличаются и по степени аккультурации в обществах по месту проживания. При этом ограниченная культурная ассимиляция может иметь свои преимущества. Так, возникшие в XIX веке в США и во многих других странах чайна-тауны оказались выгодной для всех участников формой частичной интеграции.

Вследствие массовой миграции в XIX столетии образование диаспор стало повсеместным феноменом, почти нормой. Только французы оставались в своем отечестве. Даже Китай, символ самодостаточной и замкнутой в себе цивилизации, покидать которую даже запрещалось, в XIX веке стал источником формирования заморских общин. Тогда, впервые после первой эмиграционной фазы эпохи Мин, возникли необходимые предпосылки для создания «Великого Китая». Даже японцы, еще меньше китайцев склонные к путешествиям и никогда не покидавшие свои острова, начали запрашивать у своего правительства разрешения на выезд в Северную Америку, желая начать там новую жизнь. Между 1885 и 1924 годами на Гавайи переселились 200 тысяч японцев, а на Североамериканский континент из Японии прибыло 180 тысяч человек[425]. Как много японцев проживает в США, американская общественность осознала только в тот момент, когда в результате нападения Японии на Перл-Харбор в декабре 1941 года американское правительство решило их интернировать. Среди целей образования национальных государств в XIX веке было объединение на одной территории всех тех, кто испытывал чувство этнического и культурного единства. Парадоксальным образом в то же самое время повысилась степень готовности признавать диаспоры как часть собственной нации, вопреки пространственной рассеянности этих сообществ. Причем такое отношение существовало даже в тех случаях, когда историческая ситуация общин не давала никаких поводов для присоединения покинутых территорий или воссоединения с ними.

Образование диаспор привело к возникновению прерывистых социальных пространств. В одних случаях это было переходной стадией на пути к интеграции групп иммигрантов в принявшее их общество. Например, в некоторых крупных городах США, таких как Нью-Йорк, немцы изначально образовывали достаточно компактные общины, которые в дальнейшей перспективе не стали «плацдармом сопротивления» их ассимиляции в Новом Свете[426]. В других случаях существование диаспор выходило за рамки ностальгии и сохранения ее фольклорных традиций. Прямые связи между принимающим социумом и первоначальным обществом диаспоры становились порой незаменимой опорой для страны происхождения. Части Южного Китая и Индии, Сицилия, Ирландия или Греция (в начале XX века) прямым образом зависели от денежных поступлений от эмигрировавших соотечественников. Прерывистое социальное пространство диаспоры приобрело в XIX веке небывалое до тех пор значение. Это обстоятельство подчеркивает относительность процесса производства «территориальности». Формирование наций-государств в Европе усложняло положение национальных меньшинств. Их готовность к эмиграции повысилась как раз в тот момент, когда за океаном стали открываться новые рынки труда. В то же время улучшились возможности средств сообщения, что позволяло эмигрантам с большей легкостью поддерживать контакты со старой родиной. Консолидация национальных пространств, когда и политический контроль, и эмоциональная привязанность были прикреплены к одной и той же территории, шла рука об руку с возникновением транснациональных пространств, обладавших более слабым, но все-таки существовавшим территориальным закреплением[427].

Границы [428]

Пространства имеют границы. Есть разные виды границ: военные, экономические, юридические, географические[429]. Они редко совпадают между собой. Дополнительные концепции границ возникли и нашли своих поборников в XIX веке. Языковым границам, например, не принято было придавать особого значения в эпоху раннего Нового времени. После Французской революции, однако, во Франции стали вести статистику распространения языков, которая вскоре нашла свое отражение в картах. В Германии такие языковые карты появились после 1840 года[430]. Военное значение границы приобрели рано, и в XIX веке оно оставалось первостепенным. В результате захвата территорий проводилась их демаркация, установленные границы становились поводом для войн. Границы являются воплощением истории отношений одного государства с его соседями. Границы государственного суверенитета обычно имеют свои символы: пограничный столб, наблюдательная вышка, пограничные сооружения. Поэтому политические границы всегда вполне конкретны; они – физическое воплощение государства и места символической и материальной концентрации власти. Концентрация власти выражается в том, что вмешательство государства всегда ощутимо в повседневной жизни границы[431]. С другой стороны, существуют почти невидимые символические границы, более стабильные и жесткие, чем государственные.

Понятие политической границы происходит из «эгоцентрической концепции государства», согласно которой действует «право сильного»[432]. Границы, установленные по договоренности, появились позже. Это скорее мирное юридическое понятие. В 1830 году, создавая Бельгию как независимое государство, великие державы восстановили границы провинции по состоянию на 1790 год[433]. Франко-германская граница была установлена страной-победителем в 1871 году, продиктовавшей побежденной стороне свои условия. Политическая карта Балканского полуострова была разработана на Берлинском конгрессе 1878 года без участия представителей Балканских стран. В Африке европейские колониальные власти устанавливали границы на основе многочисленных протоколов и договоров, заключенных ими между собой. Уполномоченные европейских властей знакомились с местностью и ставили метки на ровном месте. Когда в 1884 году в Берлине под председательством Бисмарка состоялась конференция высокопоставленных представителей государств, активных в регионах Западной Африки (Великобритании, Франции, Германии, Португалии и Либерии), все территориальные вопросы были разрешены тут же, на месте. Изначально речь шла о таможенных границах. Только в 1890‑х годах они закрепились как территориальные границы между отдельными колониями (и Либерией). На Берлинской конференции, кроме того, были утверждены границы, проходящие через африканские местности, куда еще вообще не ступала нога европейца, например на территории Республики Конго, подвластной бельгийскому королю Леопольду II[434]. В противоположность подобному подходу, границы между республиками Латинской Америки определялись без какого бы то ни было внешнего участия[435].

Традиционное утверждение, что для Нового времени в целом и для XIX столетия в особенности были характерны укрепление государственных границ и трансформация пограничных зон в пограничные линии, в своем обобщающем характере не совсем верно. Границы суверенных территорий существовали уже во времена персональной юрисдикции. Также и «линейность» государственных границ ни в коем случае не была европейским изобретением, которое позже империализм внедрил в страны неевропейского мира. Уже в 1689 и 1727 годах Россия и Китайская империя Цин заключили в условиях относительного равновесия сил в регионе обоюдные договоры о точной демаркации границы их территорий в северной части Центральной Азии. Прямолинейность демаркационных линий не была основным правилом. Оно широко применялось по отношению к Африке, где почти три четверти всех границ (включая границы через Сахару) действительно представляют собой прямые линии. Однако совсем иначе обстоят дела в Азии[436]. Там европейцы следовали своей собственной идеологии «естественных» границ, одной из догм Французской революции, и старались придерживаться «внутренней логики» территорий при определении маршрута границ[437].

Неоднократно прилагались усилия и для того, чтобы реалистично отразить фактическое распределение политических сил на местах. В 1843–1847 годах работала комиссия из иранских, османских, российских и британских представителей, задачей которой было определение границы между юрисдикцией османских и иранских властей с учетом интересов всех сторон. В основе этих переговоров лежала договоренность, что собственниками земли могли признаваться только государства, а не племена кочующих народов. С обеих сторон была предъявлена обширная документация, свидетельствующая об историческом праве землевладения. Правда, на практике иранское государство не было в состоянии действительно подчинить своей воле все приграничные племена[438]. Новые измерительные инструменты и геодезические методы позволяли определять положение пограничной линии с недосягаемой ранее точностью. Комиссии по демаркации границ не всегда могли решить все поставленные перед ними задачи, и в ирано-турецком случае в 1850‑х годах была создана еще одна комиссия, которой удалось – хотя бы в большей мере, чем когда-либо раньше, – обратить внимание контрагентов на ценность территории. Таким образом, невзирая на различные «национализмы», ускорялся процесс образования национальных территорий. В него нередко включалась третья сторона – посредник. Часто это были представители британской гегемонии, например при демаркации границы между Ираном и Афганистаном.

В Азии и Африке концепция прозрачных и гибких границ господствовала в то время, когда колониальные власти реализовывали там свое представление о линейных и жестких границах, в которых они, разумеется, видели преимущества цивилизации. Эти гибкие границы должны были не очерчивать сферы суверенитета, а разделять различные языковые группы и этнические сообщества. Альтернативные концепции определения границ вступали в конфликт друг с другом чаще непосредственно на местности, чем за столом переговоров. Побеждала, как правило, та сторона, которая имела бóльшую власть в регионе. Когда в 1862 году российско-китайская граница снова подверглась демаркации, Российская империя настояла на собственном топографическом решении, хотя оно разделило территории местных народов, в частности киргизов. Российские эксперты отклонили китайские контраргументы с высокомерным обоснованием, что они не могут принимать всерьез представителей народа, который не обладает даже начальными знаниями картографии[439]. В случаях, когда европейские представления о границах сталкивались с любыми иными, преимущества всегда оказывались на стороне европейцев, причем не только по причине неравенства политических сил. Сиамское государство, с которым британцы в XIX веке многократно вели переговоры о границе с колониальной Бирмой, было уважаемым партнером, а не тем, которого можно было бы запросто обманывать. Но сиамская концепция границы строилась на фактическом радиусе движения пограничного караула от одного поста к другому. Сиамцы долго не понимали значения настойчивости британцев, требующих определить, где именно будет проходить пограничная линия. В результате Сиам потерял больше территории, чем было необходимо, чтобы провести границу[440]. С другой стороны, в Сиаме, как и во многих иных местах, европейцы были вынуждены искать новые критерии, подходящие для определения пограничной линии. На сцену демаркации территорий империалистические державы редко вступали с готовыми картами, точно передающими положение границ. Создание границ часто было импровизационной и прагматической деятельностью, хоть и, безусловно, с последствиями, которые сложно было ревизовать.

Словно проведенные острием ножа границы, с которыми дебютировал XIX век, в экстремальных случаях могли оказывать разрушительное действие. В местностях с кочевым населением, таких как Сахара, трагические последствия вызывала линия границы, которая внезапно перекрывала доступ к пастбищам, водопоям или религиозным святыням. В большинстве случаев вдоль границы, по обе стороны пограничного занавеса, возникали и развивались самобытные социальные формации. Интересные примеры тому существуют в Африке южнее Сахары и в Юго-Восточной Азии. Эти новые сообщества продуктивно использовали пограничную ситуацию для улучшения собственных жизненных обстоятельств. Так, близость к границе могла служить инструментом защиты от преследований. Например, тунисские племена искали убежища у франко-алжирской колониальной армии. Население Дагомеи избегало французских налоговых сборов, уходя в соседнюю британскую Нигерию. Преследуемые индейцы племени сиу во главе со своим вождем Сидящим Быком отступали на территорию Канады. Фактическая динамика границы, которую, по существу, определяли местные торговцы, контрабандисты и сезонные рабочие, лишь примерно совпадала с ситуацией, зафиксированной на карте. Локальное движение через границу создавало возможности для новых видов заработка[441]. С точки зрения большой империалистической политики границы приобретали еще один смысл: при необходимости «нарушение» границы могло служить желаемым поводом для военной интервенции.

Государственная граница, однозначно размеченная, украшенная символами суверенитета, защищенная полицейскими, солдатами и таможенниками, возникла и распространилась в XIX веке. По выражению Фридриха Ратцеля, в этой форме граница являлась «периферийным органом» суверенного государства. Она была побочным продуктом и одновременно приметой процесса территориализации власти: контроль над землей стал более важным, чем контроль над населением. Личность властителя, носителя верховной власти, перестала быть сувереном, – таковым стало государство. Его территория должна была быть сплошным и единым пространством. Рассеянные по миру земли, анклавы, города-государства (типа Женевы, которая 1813 году стала кантоном Швейцарии) и политические «лоскутные одеяла», стали считаться анахронизмом. То, что регион Невшатель (Нойенбург) на западе Швейцарии подчинялся королю Пруссии, в 1780‑х годах никому не казалось странным. В преддверии его присоединения к Швейцарии в 1857 году это уже казалось курьезом. Европа, Северная Америка и Южная Америка стали первыми континентами, где были введены территориальный принцип и государственные границы. Внутри старых и новых империй отношения были менее ясными. Внутренние имперские границы являлись отчасти административными единицами без глубоких территориальных корней, отчасти же служили подтверждением областей доколониального господства. Пограничные линии между империями в действительности довольно редко имели сплошную разметку на местности. Имперские границы не могли охраняться так же плотно, как государственные границы европейских стран. Каждая империя имела свои открытые фланги: Франция – в алжирской Сахаре, Великобритания – на северо-западной границе Индии, Российская империя – на Кавказе. Поэтому государственная граница как феномен пережила свой «исторический момент» лишь после 1945 года, в эпоху деколонизации и образования многочисленных новых суверенных государств. В это же время на долю Европы и Кореи выпал «железный занавес» – граница с беспримерной степенью милитаризации, непроницаемость которой гарантировала не только колючая проволока, но и атомные ракеты. Концепция границы, возникшая в XIX веке, достигла, таким образом, своего полного расцвета только в 1960‑х годах.

Панорамы (часть 1)

IV. Оседлость и мобильность

1. Порядки величин и тенденции

Между 1890 и 1920 годами треть сельского населения Ливана эмигрировала из страны – преимущественно в США и Египет. Причины заключались в том, что ситуация в стране была близка к гражданской войне, а также в экономической стагнации, не соответствующей высокому уровню образования в Ливане, в подавлении свободы слова при султане Абдул-Хамиде II и в привлекательности стран, куда они ехали[442]. Но другие две трети даже в этих экстремальных условиях остались в стране. Мобильность населения поверх национальных границ редко оказывалась в поле зрения прежней национальной истории. Современные исследователи глобальной истории, напротив, подчас обращают внимание только на мобильность, космополитизм и сети трансграничных связей. Но наш интерес в равной степени должны вызывать обе вышеупомянутые группы населения: мигранты, составляющие меньшинство во всех обществах XIX века, и оседлое большинство.

Для обсуждения этой темы необходимы точные цифры. Еще в XIX веке, как правило, не было точных сведений о численности населения. Так, население Таити – земного рая, вызывавшего в конце XVIII века особый «философский» интерес, – оценивалось путешественниками в диапазоне от 15 до 204 тысяч человек. Новые подсчеты, полученные на основе всех имеющихся данных, позволяют утверждать, что численность населения составляла чуть более 70 тысяч человек[443]. Когда в Корее в 1890‑е годы возникло националистическое движение, его первые активисты возмущались тем, что никто ранее не потрудился провести подсчет подданных королевства. Согласно различным оценкам, вызывавшим мало доверия, население Кореи насчитывало от 5 до 20 миллионов человек. Впервые его численность определили только японские колониальные власти, зафиксировав 15 миллионов жителей в 1913 году[444]. В Китае вследствие постепенного ослабления центральной власти снизилось и качество статистики. В связи с этим сегодня скорее можно полагаться на цифры, полученные в 1750 году (215 миллионов жителей) и в 1850 году (320 миллионов), чем на общепринятые статистические данные 1900 года, оценивающие численность населения Китая в диапазоне от 437 до 450 миллионов[445].

Таблица 1. Доля азиатского континента в мировом населении (в процентах)

Источник: Расчет выполнен по данным из книги: Livi-Bacci, 1997^2, 31 (Таб. 1.3).

Доли континентов в населении мира

Доля населения азиатского континента всегда оставалась наиболее весомой среди всех других частей света, хотя ее количественное преимущество в населении менялось со временем (см. таблицу 1). В XVII и XVIII веках относительный демографический вес Азии постепенно увеличивался. Это отразилось в высказываниях европейских путешественников, которых поражали «кишащие» массы на улицах Индии и Китая. В те времена многочисленность населения считалась признаком благосостояния страны. Те же путешественники полагали, что азиатским монархам особо посчастливилось: ведь у них столько подданных. В XIX столетии азиатская доля в численности мирового населения резко уменьшилась. Догадывались ли об этом европейцы, которые стали говорить о «стагнации» Азии? Во всяком случае, Азия лишилась былой демографической динамики. К своему пиковому относительному уровню, достигнутому в 1800 году, демографическая доля Азии в населении земного шара так и не смогла вернуться до настоящего времени. Кто же оспаривал ведущую позицию Азии в этом вопросе? (См. таблицу 2.)

Таблица 2. Народонаселение континентов (в процентах)

Источник: Расчет выполнен по данным из книги: Livi-Bacci, 1997^2, 31 (Таб. 1.3).

Оценки численности мирового населения показывают, что значимые потери относительного веса Азии были связаны с ростом относительного веса Европы и западного полушария в целом[446]. Африка, население которой с 600 по 1700 год с большой долей вероятности значительно превышало численность населения Европы, потом быстро потеряла свое преимущество. Численность ее населения стагнировала, тогда как в Европе она стремительно росла. Население Европы (без России) увеличилось в период с 1700 по 1900 год с 95 до 295 миллионов человек, в то время как в Африке оно выросло только со 107 до 138 миллионов[447]. По меньшей мере с точки зрения демографического развития «подъем Запада» (а к нему следует отнести и такие страны иммиграции, как Аргентина, Уругвай и Бразилия) в XIX столетии является неоспоримым фактом. Демографический рост населения в мире шел разными путями и был в целом менее динамичным, чем тот, к которому мы привыкли в конце XX века. С 1800 по 1850 год население Земли увеличивалось ежегодно в среднем на 0,43 процента. Во второй половине XIX века рост ускорился лишь до 0,51 процента в год, что намного меньше по сравнению с 1,94 процента, достигнутыми в 70‑е годы XX века[448].

Крупные страны

Еще в XIX столетии существовали страны с очень небольшим населением. В 1832 году, когда Греция стала самостоятельным государством, в ней насчитывалось менее 800 тысяч жителей, что на тот момент соответствовало половине населения британской столицы. Вся Швейцария в 1900 году с 3,33 миллиона граждан была вполовину меньше, чем агломерация, получившая название Большого Лондона (6,58 миллиона жителей). Огромная по своей территории Канада имела к началу XIX века 332 тысячи жителей европейского происхождения и перешагнула миллионный рубеж только в 1830 году. Австралия получила значительный импульс роста только в середине столетия благодаря золотой лихорадке и достигла миллионного населения в 1858 году[449].

А кто находился на другом конце спектра среди самых густонаселенных стран? Наиболее полные данные имеются за 1913 год. По отношению к миру, в котором господствовали империи, было бы анахронизмом ориентироваться на структуру национального государства современного типа. Освещая демографический вопрос в XIX веке, следует учитывать состояние более крупных государственно-политических образований (таблица 3).

Что бросается в глаза при взгляде на вышеприведенные статистические выкладки? Все крупные государства представляли собой империи. Большинство из них так и назывались. Единственным крупным государством, не называвшим себя официально империей, были США, хотя по структуре их тоже следует отнести к этой категории: Филиппины, потерявшие суверенитет в 1898 году, перейдя под контроль США, по численности населения входили в число самых крупных колоний мира. Хотя они и не могли конкурировать с двумя другими огромными колониальными территориями – Британской Индией и Нидерландской Ост-Индией (Индонезией), все же на Филиппинах проживали 8,5 миллиона человек. То есть численность населения там была немногим меньше, чем в Египте, и превышала эти показатели в Австралии, Алжире или Германской Восточной Африке. Среди суверенных стран, не обладавших ни заморскими колониями, ни многонациональным населением, государством с самым большим числом жителей являлась Мексика. С ее 15 миллионами жителей она была сравнима с такими крупными колониями, как Нигерия или Вьетнам. Но и Мексика, в 1913 году уже разорванная на части революцией и гражданской войной, не могла служить образцом компактного и стабильного национального государства. В Европе к странам, не входившим в число империй и имевшим наибольшее население, относилась Швеция (около 6 миллионов жителей).

Таблица 3. Наиболее населенные государственно-политические образования на Земле в 1913 году (в миллионах жителей)

a) По переписи населения 1897 года, точнее: 44 процента великороссов, 18 процентов малороссов, 5 процентов белорусов.

b) Данные от 1910 года.

c) Без территории Египта, до Балканских войн 1912–1913 годов.

Источники: Maddison, 2007, 376 (Таб. A.1); Etemad, 2000, 231 (Таб. 21), 236 (Таб. 22), 241 (Таб. 23), 311 (Приложение 4); Bardet, Dupaquier, 1998, 493; Bérenger, 1995, 691; Karpat, 1985, 169 (Таб. I.16. B); Meyers Großes Konversations-Lexikon, Leipzig, 1907, Bd. 17, 295.

Демографическая величина государства сама по себе не приводила к его большей значимости в мировой политике. В эпоху промышленно изготавливаемого вооружения абсолютная численность населения впервые в истории перестала быть гарантией политического веса. Китай, который в 1750 году был наиболее мощной военной силой Евразии, в 1913 году уже был почти недееспособен во внешней политике и в военном отношении уступал даже относительно небольшой Японии, население которой составляло лишь 12 процентов от численности Китая. Британская империя, занимавшая благодаря густонаселенной Индии первое место по численности населения в мире, в реальности в конце XIX века не являлась глобально доминирующей сверхдержавой. И все же эта империя обладала гигантскими человеческими и экономическими ресурсами и при необходимости умела их мобилизовывать – особенно наглядно это проявилось во время Первой мировой войны. Приведенная выше таблица не очень точно отражает демографическую иерархию стран, но в целом показывает общее соотношение сил в мире того времени. В 1913 году единственными великими державами – то есть государствами, у которых были и ресурсы, и воля, чтобы вмешиваться в дела всего мира, а не исключительно ближнего круга соседних стран, – считались только Великобритания, Россия, США, Франция, Германия, Япония и в определенной степени Австро-Венгрия.

Нельзя не отметить некоторые особые случаи. Нидерланды были очень маленькой европейской страной, обладавшей чрезвычайно большой колонией: в Индонезии было 50 миллионов жителей – это больше, чем на Британских островах, и лишь ненамного меньше, чем во всей Габсбургской империи. В демографическом плане Индонезия превосходила собственную метрополию в восемь раз. В то же время Османская империя по численности населения находилась на удивительно низком уровне, что объяснялось двумя факторами: постоянными территориальными потерями и низкой скоростью естественного воспроизводства населения. Потерю балканских территорий Османской империей не следует переоценивать по причине малой плотности населения в этом регионе. Если пренебречь населением Египта – который, хотя номинально и принадлежал Османской империи на протяжении всего XIX века (до 1914 года, когда он был объявлен британским протекторатом), в действительности никогда из Стамбула не управлялся, – то в канун заключения Берлинского трактата 1878 года, по которому Порта потеряла большие территории, общая численность населения империи составляла всего 29 миллионов человек[450]. В эпоху империализма уже хотя бы по причине своей демографической слабости она не могла играть роль сверхдержавы в регионе Средиземноморья и Западной Азии, какой была в раннее Новое время.

Пути роста

За высокими абсолютными цифрами народонаселения Азии скрывалась, как уже упоминалось ранее, относительная демографическая слабость. В XIX веке ни в одной из азиатских стран не были достигнуты такие высокие темпы роста, которые соответствовали бы нашему представлению о быстром развитии стран третьего мира в XX веке (таблица 4).

Самым удивительным в этой статистике может показаться отрицательный прирост населения Китая в Викторианскую эпоху, которому предшествовало существенное – даже по сравнению с Европой и другими регионами Азии – увеличение численности китайского населения. Убыль населения в Китае объясняется не аномальным репродуктивным поведением китайцев, а гигантским разгулом насилия в этой стране: масштаб потерь вследствие беспорядков в разных частях Китая для XIX века был беспрецедентным. В период между 1850 и 1873 годами в Китае бушевали Тайпинское восстание, восстание няньцзюней против цинского правительства, носившее характер партизанской войны, а также мусульманские восстания на северо-западе Китая и в юго-западной провинции Юньнань. В пяти провинциях в восточном и центральном Китае (Аньхой, Чжэцзян, Хубэй, Цзянси, Цзянсу), наиболее пострадавших во время революции тайпинов, население за 1819–1893 годы сократилось со 154 миллионов до 102 миллионов человек. По итогам большой переписи 1953 года оно восстановилось всего до 145 миллионов. В трех северо-западных провинциях, где происходили основные мусульманские волнения (Ганьсу, Шаньси, Шэньси), численность населения упала с 41 миллиона в 1819 году до 27 миллионов в 1893‑м[451]. Обобщающие данные о числе жертв Тайпинского восстания и его крайне жестокого подавления правительством надо рассматривать с большой осторожностью, в том числе и потому, что сложно различать жертвы непосредственно насильственных действий и жертвы последующего голода, вызванного революционными событиями и гражданской войной. По мнению весьма авторитетных специалистов, потери составили до 30 миллионов погибших[452].

Таблица 4. Прирост народонаселения в крупнейших регионах мира (среднегодовой показатель за указанный период, в процентах)

а) в границах СССР (без Польши и др.)

Источник: в упрощенном виде по книге: Maddison, 2007, 377 (Таб. A.2).

Сравнительно низкие темпы роста населения в Азии удивляют не только при сравнении с тем, к чему мы привыкли во второй половине XX века, но и на фоне глубоко укоренившихся европейских стереотипов об Азии. Великий теоретик демографии Томас Роберт Мальтус, чьи исследования движения населения Западной Европы и особенно Англии до начала XIX века в главных своих пунктах выдержали проверку критиков, утверждал, что азиатские народы, в особенности китайцы, в отличие от европейцев не могут сознательно управлять своей репродуктивной способностью («превентивный контроль») и таким образом предотвращать перенаселение и вызываемый им голод. Волны неконтролируемого прироста населения, утверждал Мальтус, с определенной регулярностью упирались в потолок неизменного уровня аграрного производства. В результате восстанавливал равновесие не превентивный, а фактический контроль в виде смерти от голода. По мнению Мальтуса, китайцы были не в состоянии рационально регулировать свое репродуктивное поведение – например, за счет более позднего вступления в брак, – чтобы разорвать этот порочный круг. За этой интерпретацией скрывается антропологическая презумпция недостаточной разумности «азиатского человека», которому не удался переход от «природы» к «цивилизации» и из «царства необходимости» в «царство свободы». На протяжении двухсот лет после того, как этот тезис Мальтуса был впервые, в 1798 году, опубликован, его повторяли без какой-либо проверки. Даже китайские ученые продолжали воспроизводить образ Китая как страны, в которой все так устроено, что бедность и голод попросту неизбежны[453].

Но сегодня взгляды изменились. Факт аномально низкого прироста населения в Китае XIX века не вызывает сомнений, но его традиционное обоснование ставится под вопрос. Китайцы вовсе не размножались, слепо следуя инстинктам, чтобы вновь и вновь быть децимированными безжалостной природой. Новые исследования продемонстрировали, что население Китая было вполне в состоянии принимать сознательные решения по поводу воспроизводства. Главным методом регуляции было детоубийство, как сразу после рождения, так и посредством небрежного обхождения с младенцами. Очевидно, что китайские крестьяне не считали подобную практику «убийством». Человеческая «жизнь» детей начиналась, в их представлении, не ранее пятимесячного возраста[454]. Детоубийство, невысокий процент женатых мужчин, низкая рождаемость в браке, а также популярность усыновления и удочерения детей были характерными чертами демографической ситуации в XIX веке, с помощью которых китайцы реагировали на стесненные условия жизни. Низкие «нормальные» темпы роста населения, в результате бедствий третьей четверти XIX века превратившиеся в отрицательные, были, таким образом, не чем иным, как сознательной адаптацией к нараставшему дефициту ресурсов. В свете новых исследований традиционное противопоставление рациональной и предусмотрительной Европы и иррационального инстинктивного Китая, движущегося навстречу собственной гибели, не выдерживает критики.

Касательно Японии были выдвинуты схожие соображения. После полутора веков роста населения в благоприятных условиях внутреннего мира в первой половине XVIII века численность населения Страны восходящего солнца пошла на спад. Замедление роста объясняется не столько голодом и стихийными бедствиями, сколько желанием сохранить или даже улучшить достигнутый уровень жизни и, следовательно, собственный статус в селении[455]. Как и в Китае, детоубийство служило в Японии одним из средств управления численностью населения, однако здесь это было в большей степени связано с оптимистическими планами на будущее, нежели с приспособлением к существующим условиям нехватки жизненно важных ресурсов. Около 1870 года, незадолго до начала индустриализации, Япония преодолела уровень демографической стабильности, который она выдерживала в течение своего «длинного» раннего Нового времени. Вплоть до 1990‑х годов (с небольшим перерывом в конце Второй мировой войны, в 1943–1945 годах) наблюдался практически непрерывный рост населения. На начальном этапе он основывался на более высоком уровне рождаемости, снижении детской смертности и увеличении продолжительности жизни. Предпосылками этого развития были улучшение питания за счет увеличения собственного производства риса и импорта зерновых, а также прогресс в области санитарии и медицины. Демографическая стабильность в Японии в конце эпохи сёгунов Токугава была не выражением мальтузианской необходимости, а результатом усилий по поддержанию небольшого, хотя по мировым стандартам вполне приличного, уровня благосостояния. Рост населения после 1870 года оказался явлением, сопутствующим модернизации[456].

Самым удивительным образом в Европе развивалось британское общество, где был отмечен демографический рывок. Еще в 1750 году Англия (без Шотландии) была самой демографически слабой среди политически наиболее влиятельных стран Европы. Ее население составляло 5,9 миллиона человек. Франция в правление Людовика XV насчитывала 25 миллионов, то есть в четыре раза больше, и даже Испания с ее 8,4 миллиона жителей была значительно богаче населением, чем Англия. В последующие сто лет Англия быстро опередила Испанию и сократила отставание от Франции, которая в 1850 году превосходила ее по количеству жителей меньше чем в два раза (35,8 миллиона по сравнению с 20,8 миллиона в Англии, Уэльсе и Шотландии). В 1900 году Великобритания (37 миллионов) практически сравнялась с Францией (39 миллионов)[457]. На протяжении всего XIX века она демонстрировала наиболее высокие темпы роста (1,23 процента в год) среди наиболее крупных европейских государств. Даже с находящимися на втором месте Нидерландами (0,84 процента) разница была огромной[458].

Население США неуклонно росло – это была самая захватывающая с точки зрения демографии история в XIX веке. Если в 1870 году Германия еще слегка превосходила Соединенные Штаты по численности населения, то уже к 1890 году США оставили все европейские страны, за исключением России, далеко позади. С 1861 по 1914 год население Российской империи выросло более чем вдвое – как в Англии в тот же период. Аналогичная тенденция развития была характерна для России в целом: ее колониальная экспансия в Центральной и Восточной Азии играла в этом, однако, незначительную роль, так как присоединенные территории были малонаселенными. Россия примерно в одно время с Японией вступила в фазу быстрого роста населения, особенно в сельской местности. Русское крестьянство в течение последних пятидесяти лет «старого порядка» принадлежало к одной из наиболее быстро растущих социальных групп в мире. Россия представляла собой редкий для той эпохи случай, когда сельское население росло быстрее, чем городское[459].

Если попытаться систематизировать количественные показатели отдельных стран и дать на этой основе качественную оценку общих контуров столетия приблизительно в рамках 1820–1913 годов, то получаются три типа демографического развития, имевшие место на всех континентах[460].

Взрывной рост имел место в тех областях мира с умеренным климатом, где могли быть освоены значительные территории в пограничных зонах (фронтиры). Взрывным образом население США увеличилось в десять раз; аналогичное развитие наблюдалось в «новых Европах»: Австралии, Канаде и Аргентине («ответвления Запада», ранее часто называемые «белыми колониями»). Но надо иметь в виду, что этот прирост начинался от очень низких значений, поэтому такие высокие статистические показатели обманчивы.

Другая крайность – граничащий со стагнацией медленный рост населения – наблюдалась не только в Северной и Центральной Индии и Китае (а также в Японии примерно до 1870 года), но и в Европе: самым ярким примером этого типа развития являлась Франция. Около 1750 года Франция занимала первое место в Европе по численности населения. А около 1900 года ее почти догнала даже Италия. Это замедление роста не было вызвано никакими внешними драматическими факторами. Хотя в период Франко-прусской войны 1870–1871 годов Франция испытала острый демографический кризис, не сравнимый ни с одним из кризисов, которые переживали другие крупные страны Европы на протяжении всего XIX века. Боевые действия, гражданская война и эпидемии привели к тому, что умерло на полмиллиона больше людей, чем родилось. Даже в военные 1939–1944 годы демографический дефицит был лишь немногим больше[461]. И все же это был лишь случайный, нетипичный перебой, а не следствие затянувшегося кризиса. Основной причиной низкого прироста населения Франции было труднообъяснимое снижение числа детей на семью, которое дало о себе знать значительно раньше. Спад детности, который почти без исключений сопровождает рост благосостояния, наблюдался во Франции еще до наступления XIX века, а в Великобритании и Германии – после 1870 года. Вопрос о «депопуляции» стал во Франции темой общественных дискуссий, и актуальность этой темы все возрастала, особенно после поражения в 1871 году во Франко-прусской войне[462]. В Испании, Португалии и Италии население росло также необычайно медленно. Эти три страны, однако, не принадлежали к авангарду социальной модернизации. Снижение темпов демографического роста, таким образом, не является особенно надежным индикатором модерности.

Очень высокий рост населения имел место в Европе (Великобритания, европейская часть Российской империи после 1860 года) и в Южной Америке (Бразилия). Он также проявил себя, в основном после 1870 года, в некоторых частях Африки (в особенности в Алжире) и Азии (Ява, Филиппины, Япония после 1870 года). Довольно высокий рост, хотя и не такой, как в Англии, наблюдался в Германии и Нидерландах. Наш главный вывод: демографическая судьба человечества в XIX веке и пути развития населения не следовали ни простому противопоставлению «Восток – Запад», ни макрогеографии континентов. Можно ли говорить о динамичной Европе, противостоящей стагнирующей «остальной части» мира? По крайней мере в отношении истории мирового населения положение вещей оказывается не столь простым.

2. Демографические катастрофы и демографический переход

Демографические катастрофы XIX века тоже не ограничивались одной частью света, хотя и пощадили Европу больше других континентов. В европейском пространстве основная катастрофа разразилась в Ирландии, в результате чего эта страна стала единственным примером отрицательного прироста населения в Европе XIX века. Великий ирландский голод 1846–1852 годов, разразившийся после полувекового периода исключительно быстрого роста населения начиная с 1780 года, нарушил старую схему демографического развития. Массовый голод, вызванный грибковым заболеванием картофеля, стал причиной смерти не менее одного миллиона человек, то есть каждого восьмого жителя Ирландии[463]. Волна уже ранее начавшейся эмиграции из страны теперь превратилась в мощный поток. С 1847 по 1854 год остров ежегодно покидали по 200 тысяч жителей. В течение последующих десятилетий население Ирландии уменьшилось с 8,2 миллиона в 1841 году до 4,5 миллиона в 1901‑м. Этому способствовало также повышение брачного возраста, поддерживавшееся духовенством и землевладельцами. Во второй половине века ирландская экономика постепенно восстановилась, причем не в последнюю очередь благодаря эмиграции. Во-первых, выросла реальная заработная плата сельскохозяйственных рабочих, во-вторых, в Ирландию стали приходить деньги, посылаемые домой эмигрантами, как это было и в случае с Италией и южным Китаем[464]. Поэтому последствия демографической трагедии в некоторых отношениях были спустя несколько десятилетий преодолены.

После окончания Наполеоновских войн военные действия и гражданские войны в Европе перестали быть таким важным источником потерь населения, каким они были в XVIII веке, а затем снова стали в веке XX. Крупные акты насилия, затронувшие большое количество людей, теперь совершались за пределами Европы:

• революционные войны, в частности в Китае в 1850–1876 годах и в Мексике в 1910–1920 годах;

• гражданские и сепаратистские войны, такие как война в Соединенных Штатах в 1861–1865 годах, унесшая жизни 620 тысяч солдат, или в Южной Африке на рубеже веков[465];

• колониальные захватнические войны, например на острове Ява в 1825–1830 годах (вероятно, более 200 тысяч погибших)[466], после 1830 года в Алжире, а позднее – во многих других частях Африки; кроме того, на протяжении всего века в Америке в ходе вытеснения и истребления коренного населения белыми поселенцами и органами власти;

• наконец, крупный военный конфликт между двумя великими державами за пределами Европы – имевшая большие последствия Русско-японская война 1904–1905 годов.

В Европе между тем царил мир. С 1815 года до начала Крымской войны в 1853‑м на европейском континенте вообще не велось войн. Да и сама Крымская война, и войны за объединение Германии 1860–1870‑х годов существенно уступали по уровню насилия и числу потерь многим военным операциям за пределами Европы и тем более европейским войнам раннего Нового времени, не говоря уже о войнах в XX веке. Из десяти самых кровопролитных войн между великими державами с 1500 года не было ни одной, которая бы пришлась на период с 1815 по 1914 год. Европейские войны XIX века по числу потерь несравнимы с Войной за испанское наследство 1701–1714 годов, в которой на многочисленных полях сражений погибло около 1,2 миллиона человек, и особенно – с военными конфликтами 1792–1815 годов (только военные жертвы этих противостояний составили предположительно 2,5 миллиона человек)[467]. В целом XVIII век семикратно превосходит последующий XIX по количеству погибших в отношении к общей численности населения Европы[468].

«Микробный шок» и массовое насилие

За пределами Европы в XIX веке все еще случалось, что целые популяции оказывались на грани вымирания в результате «микробного шока», то есть встречи с новыми инфекциями. Из-за ряда завозных эпидемий население Таити в 1881 году сократилось до 6 тысяч, что по сравнению с 1760‑ми годами составляло меньше десятой части населения, проживавшего на острове во время знаменитых визитов Бугенвиля и Кука. По тем же причинам численность канаков во французской Новой Каледонии снизилась во второй половине XIX века на 70 процентов. На Фиджи, как утверждается, только в 1875 году вследствие эпидемии гриппа скончалось более четверти населения, составлявшего 200–250 тысяч человек[469]. Многие индейские племена Северной Америки унесли оспа, холера и туберкулез. Большинство глобальных пандемий XIX века также дотянулись до коренных жителей Нового Света. Не столько от болезней, сколько из‑за полного разрушения традиционного уклада их жизни вследствие «золотой лихорадки» резко уменьшилась численность калифорнийских индейцев: если в 1848 году их насчитывалось от 100 до 250 тысяч человек, то к 1860‑му осталось приблизительно 25–35 тысяч. За этими цифрами скрываются террор, массовые убийства и геноцид[470]. С 1803 по 1876 год население Тасмании уменьшилось с 2 тысяч человек до нуля. Лишь в 1850 году творившиеся беззакония постепенно пошли на убыль, а до этого времени в Австралии велась настоящая охота на аборигенов. Убийства этих людей оставались безнаказанными. Нередко аборигены защищались, так что в стычках и набегах погибали и белые. По-видимому, каждая десятая «внеочередная» смерть среди аборигенов была результатом прямого насилия. Уже в 1789 году, спустя лишь несколько месяцев после прибытия первых европейцев, в Австралии была обнаружена оспа; наряду с этим вирусным заболеванием на резкое сокращение числа туземцев повлияли ухудшение материальных условий жизни и культурный стресс[471]. До 1788 года во всей Австралии проживало предположительно около 1,1 миллиона аборигенов, в 1860‑м – только 340 тысяч[472].

Человеческие потери, вызванные имперской экспансией европейцев, едва ли можно точно подсчитать[473]. Тем не менее нужно постараться приблизиться к пониманию, что за колонизацию было заплачено человеческими жизнями. В ходе нее понес потери и Запад; прежде всего гибли в боях и умирали от болезней представители военного пролетариата – солдаты, отправленные в тропики. Женевский историк Буда Этемад пришел к выводу, что в 1750–1913 годах в заморских колониальных войнах, вероятно, погибли от 280 до 300 тысяч европейских и североамериканских (на Филиппинах) солдат, как в бою, так и от болезней. Индия и Алжир были самыми опасными местами для европейских солдат[474]. К этому числу необходимо добавить потери со стороны туземных войск на службе колониальных держав, составляющие приблизительно 120 тысяч погибших. Согласно оценкам Этемада, количество африканских и азиатских воинов, погибших в оборонительных боях против белых, колеблется от 800 тысяч до 1 миллиона. Все остальные жертвы среди неевропейцев вряд ли могут быть подсчитаны. Этемад также причисляет необычайно высокую смертность в Индии с 1860 по 1921 год к последствиям колониального шока (choc colonial). Он придерживается мнения, что число смертей, непосредственно вызванных такими внешними факторами, как массовый голод или новые заболевания, составило около 28 миллионов человек. Причины высокой смертности в Индии не могут быть сведены к массовым убийствам и другим преступлениям британцев. По мнению Этемада, даже необычайно тяжелый голод в период с 1860 по 1890 год стал причиной лишь пяти процентов всех смертей. В гораздо большей степени в этих потерях виновата модернизация (строительство железных дорог, сооружение крупных ирригационных систем, повышение мобильности, урбанизация в плохих гигиенических условиях), из‑за которой с новой силой стали распространяться не привнесенные, а местные заболевания, такие как малярия. Только учитывая высокую смертность в Индии и принимая во внимание многочисленные косвенные последствия колонизации, можно понять, насколько обоснованно мнение Этемада, что общее число неевропейских «жертв колониального завоевания» составляет 50–60 миллионов человек. Факты, приведенные Этемадом, вызывают соблазн говорить о «колониальном Холокосте», хоть сам он таких слов предусмотрительно не произносил[475].

В отличие от того, что происходило в Америке после 1492 года, на острове Цейлон в эпоху раннего Нового времени, а также в уже упомянутых Океании и Австралии, инфекции, которые в XIX веке завезли в Африку и Азию европейцы в ходе колониальных завоеваний, не сыграли существенной роли. Наоборот, от заболеваний страдали скорее сами европейцы, поскольку они не всегда были защищены от местных болезней. Впрочем, к политической, социальной и биологической дестабилизации колониальные завоевания приводили везде. И завоевательные войны, и последующая «миротворческая» деятельность, то есть акты угнетения и подавления сопротивления, зачастую сопровождались большими потерями. Они нарушали установившийся порядок производства, вынуждали население покидать обжитые места и создавали благодатные условия для распространения болезней. Европейское вторжение, бесспорно, повлияло на сокращение населения, в особенности в Тропической Африке, где были сконцентрированы действия колонизаторов в период с 1882 по 1896 год. Во вторую фазу колонизации, начавшуюся на рубеже столетий, на смену завершившимся крупным военным конфликтам пришла новая колониальная медицинская политика. На фоне относительного мира она стала благоприятной предпосылкой для роста населения.

Масштабы кризиса в результате колониальных вторжений в разных областях были различны. В Свободном государстве Конго, переданном бельгийскому королю Леопольду II на Берлинской конференции 1884–1885 годов в качестве «личной колонии», ситуация была самая плачевная. Чрезвычайно жестокий колониальный режим, нисколько не заботившийся о местном населении, был направлен исключительно на эксплуатацию. В результате в период с 1876 по 1920 год население Конго сократилось, по всей вероятности, почти вдвое. По сей день, говоря об истреблении населения Конго, в международных СМИ называют цифру 10 миллионов. Однако и эти данные ненадежны[476]. В Алжире насильственное замирение затянулось на три десятилетия, в результате чего местное население в период с 1830 по 1856 год ежегодно сокращалось на 0,8 процента. После этого с 1866 по 1870 год измученный Алжир был вынужден бороться с последствиями засухи, эпидемий и нашествий саранчи. Продолжительный демографический рост начался только после 1870 года[477]. Жестокие вооруженные конфликты, кроме того, возникали в Судане, на Берегу Слоновой Кости и в Восточной Африке. Там, где местное население продолжало сопротивляться, борьба длилась годами. Так, с 1893 по 1899 год в Уганде в кровопролитных военных действиях участвовало до 20 тысяч британских солдат. Несмотря на использование пулеметов, эта война не стала для британцев легким триумфальным походом. Они применяли метод «выжженной земли», чтобы уничтожить основы существования мирного населения, прежде всего скотоводческое хозяйство[478]. В Германской Юго-Западной Африке в 1904–1907 годах колониальная армия и прибывшие в подкрепление военно-морские войска из Германии боролись с народами нама и гереро особенно жестокими методами. Сломив военное сопротивление племен, германские силы продолжили истребительную политику по отношению к военнопленным и мирному населению, не принимавшему участия в войне: африканцев изгоняли в бесплодную пустыню и заставляли работать в нечеловеческих условиях. Точное количество погибших неизвестно, но оно исчисляется десятками тысяч. Произошедшее там в полной мере заслуживает названия «геноцид». Война на уничтожение в Юго-Западной Африке – беспрецедентный случай как по степени жестокости действий немецких военных, так и по масштабу последствий от этих действий. Это отнюдь не типичный эпизод колониальной завоевательной политики: уничтожение собственных подданных не соответствовало «логике колониализма», поскольку колонизаторы нуждались в рабочей силе местного населения[479].

Демографический переход

Следовало ли демографическое развитие мира единому образцу, пусть даже это развитие проходило неравномерно? Демографы предлагают использовать концепцию «демографического перехода»[480]. Она описывает процесс преобразования домодерного, традиционного порядка замещения поколений в модерный. Исходное положение характеризуется одинаково высоким уровнем рождаемости и смертности, то есть рождается большое количество людей, но они рано умирают. Конечное положение после завершения процесса трансформации понимается как состояние равновесия, когда коэффициенты рождаемости и смертности также близки друг к другу, но находятся на более низком уровне; при этом средняя продолжительность жизни – высокая. Концепция демографического перехода постулирует поэтапное развитие от исходного до конечного состояния. Уровни рождаемости и смертности расходятся между собой как ножницы – все шире и шире. На начальном этапе снижается смертность, но уровень рождаемости не сразу следует этой же тенденции. Рождается больше людей, чем раньше, и живут они дольше. В такой ситуации быстро происходит прирост населения. Это не просто умозрительная модель. Она была разработана на основе наблюдения за демографическим развитием в Англии, Австралии и скандинавских странах и позже проверена на материале других стран. С точки зрения истории это означает, что целый ряд разных национальных общностей пережили в разное время похожую ситуацию, когда детская смертность сокращалась, семьи становились все больше, а с увеличением продолжительности жизни смещался и временной горизонт жизненных планов. Исторический опыт, таким образом, в разных странах был в принципе сходным, хотя клубок причин подобного развития в каждом отдельном случае оказывался связанным особым способом. Репродуктивные способности и уровень смертности не были взаимосвязаны механически, а подчинялись разным детерминантам, не во всем зависящим друг от друга.

Процесс трансформации, в начале которого стоит снижение уровня смертности, прежде всего, мог иметь разную продолжительность: 200 лет на него ушло в Англии (1740–1940), 160 лет в Дании (1780–1940), 90 лет в Нидерландах (1850–1940), 70 лет в Германии (1870–1940) и 40 лет в Японии (1920–1960)[481]. Лишь в некоторых странах Европы и в заокеанской Новой Европе процесс перехода начался ранее 1900 года. В США первые признаки трансформации дают о себе знать уже в 1790‑х годах, а сам процесс продолжается до конца демографически «долгого» XIX века. Особенностью США было то, что там на протяжении всей этой эпохи рождаемость постепенно сокращалась еще до снижения уровня смертности. Пример США схож с европейским особым случаем – Францией[482]. По всему миру викторианский XIX век находился либо еще на стадии домодерного демографического порядка, либо в процессе демографического перехода. Если искать переломный момент, когда уровень рождаемости начал следовать снижению уровня смертности, то удивительным образом находится аргумент в подтверждение эпохального рубежа «конца столетия» (fin de siècle), по крайне мере по отношению к Европе. Повсеместно, за исключением Франции, этот переломный момент можно зафиксировать на основе статистики начиная с 1870‑х годов[483]. Накануне Первой мировой войны большинство европейских обществ стали ориентироваться на индивидуальное планирование размера семьи. Причины этого сложны, и до сих пор о них идут споры. Достаточно констатировать, что речь идет об историческом опыте фундаментального процесса «перехода от беспорядка к порядку, от расточительства к экономии»[484].

3. Наследие миграционных процессов раннего Нового времени: креолы и рабы

В нашем представлении «население» и тем более «общество» существуют как явления, для которых характерна связь с местом, некая оседлость в рамках пространственных границ, которые, в свою очередь, можно отобразить на картах. На первый взгляд это представление полностью соответствует ситуации XIX века, когда государственная власть все больше превращалась из власти над людьми во власть над территориями, а люди укоренялись на земле благодаря новым техническим средствам. Они прокладывали железные дороги, рыли каналы и сооружали шахты неслыханной прежде глубины. Однако в то же время это была эпоха возросшей мобильности. Характерной чертой этого периода была дальняя миграция: долгосрочное перемещение жизненных центров на большие расстояния и через границы между различными общественными укладами. Дальнюю миграцию следует отличать от приграничной миграции, когда на отвоеванные у дикой природы территории фронтиров вслед за пионерами продвигались переселенцы[485]. В XIX веке дальняя миграция охватила бóльшую часть Европы и различные страны Азии. Повсеместно она была определяющим общественным фактором. Двигателем миграции стала необходимость в рабочей силе, вызванная расширяющейся капиталистической мировой экономикой. Миграция затрагивала представителей разнообразных профессий, людей из разных слоев населения, мужчин и женщин. В ее основе сочетались материальные и нематериальные мотивы. Под воздействием миграции менялись страны, откуда уезжали, и страны, куда въезжали.

В XIX веке национальная история повсюду искала мотивы основания нации как итога мобильности. В этот период был словно подхвачен мотив из мифа об Энее, где повествовалось о том, как этот троянский герой после долгих скитаний поселился в Италии. Подобно ему, другие народные массы, пережившие период перемещений, – германские племена эпохи Великого переселения народов, дорийцы в Греции, а в более позднее время норманны в Англии после 1066 года – заняли важное место в национальной историографии. Азиатские народы также размышляли о своем происхождении и развивали представления о миграции своих предков – в основном с севера; например, в случае с предками вьетов – из Китая. Оседлые общества XIX века обеспечивали себя «мобильным» прошлым, а новые общества, такие как австралийское, в то же самое время возникали в результате реальных и продолжавшихся передвижений людей. «Общество иммигрантов» – одно из великих социальных новшеств XIX столетия. Для этих обществ Нового времени миграция стала фундаментальным процессом. Миграция имела три тесно связанных между собой аспекта: выезд и основание новой общины (примером служили пилигримы, отправившиеся в Новый Свет на борту корабля «Мэйфлауэр»), обеспечение ее выживания благодаря дальнейшей иммиграции и, наконец, экспансивное освоение новых пространств. Миграционные процессы XIX века являются выражением трех разных временных пластов. Во-первых, они могли быть последствиями уже завершенных процессов миграции раннего Нового времени. Во-вторых, они могли представлять собой движение, начавшееся ранее и продолжающееся в XIX веке, как, например, принудительное перемещение рабов. В-третьих, обнаруживаются потоки миграции, обусловленные новыми силами XIX столетия, а именно революцией средств передвижения и капиталистическим производством, создававшим новые возможности для заработка. Эти потоки не всегда следовали за политической хронологией: многие из них резко сократились в 1914 году и еще больше – в эпоху мирового экономического кризиса с 1929 года.

Основы европейской эмиграции, заложенные в раннее Новое время

Отличительной чертой европейского раннего Нового времени стала миграция за океан. В то время как правительства Китая и Японии фактически запретили своим гражданам покидать свои страны, европейцы рассеивались по всему миру. Особенно ярко это проявлялось в Англии и Нидерландах – значительная часть населения этих европейских государств отправилась в заморские земли. Англичане в основном ехали в Новый Свет, а жители Нидерландов – в Азию. Третье место, с некоторым отрывом, занимала Испания, тогда как Франция – самая густонаселенная среди стран, расположенных западнее царской России, – практически не оказывала влияния на поток миграции. Многие эмигранты возвращались, и их опыт обогащал общественную и культурную жизнь родной страны. Из 973 тысяч человек, состоявших с 1602 по 1795 год на службе в Ост-Индской компании и отправившихся в Азию (из них около половины немцы и скандинавы), приблизительно треть вернулась обратно[486]. Не каждому, кто остался на чужбине, удалось выжить и завести семью.

В тропических регионах практически не было европейских поселений, способных на самовоспроизводство. Из 750 тысяч испанцев, оставшихся в Новом Свете, большинство селилось в высокогорье, где их здоровье не подвергалось серьезным угрозам. Испанские мигранты сформировали испанское общество, которое успешно развивалось за счет естественного прироста населения в результате смешанных браков с туземными женщинами, притом что число переселенцев с родины сокращалось.

Португальский опыт был совершенно иным. Португалия была гораздо менее крупным государством. До 1800 года численность португальского населения не достигла и трех миллионов. При этом поток португальских эмигрантов с 1500 по 1760 год составлял до 1,5 миллиона человек, что вдвое превосходило число испанских переселенцев. В эпоху своего золотого века, каковым стало XVI столетие, Португалия владела многочисленными опорными пунктами в Азии, Африке и на бразильском побережье; правда, природные условия там были значительно менее благоприятными по сравнению с высокогорьями Мексики и Перу. Кроме того, среди португальских эмигрантов было куда больше неквалифицированных работников, чем среди испанских, в этом Португалия походила на Нидерланды. На такой основе креольское общество развиться не смогло.

Нидерландцы, в свою очередь, использовали иную стратегию, посылая в самые нездоровые тропические районы прежде всего иноземцев. Вообще, такая «третья» группа населения присутствовала повсюду в колониальной истории наряду с колонизируемыми народами и подданными государства-колонизатора. Так, например, в конце XIX века в некоторых департаментах Алжира проживало больше испанцев, чем французов[487].

Английская эмиграция XVIII века была также избирательной. Нездоровый климат тропических островов привлекал лишь небольшое количество плантаторов. В результате, как и на юге североамериканских колоний, там приходилось трудиться африканским рабам. При освоении североамериканских фронтиров первопроходцами выступали по большей части шотландцы и ирландцы. Типичный же англичанин-иммигрант в Америке в период с 1660 по 1800 год имел достаточно высокую квалификацию и стремился поселиться в центральных районах старых поселений и в городах. На территории Индии британская потребность в рабочей силе не была такой высокой, как в нидерландской Индонезии. В то время как голландцы вербовали колониальных солдат в Северной Германии и Саксонии, британцы рано начали брать на службу сипаев – солдат индийского происхождения. В целом изначально только испанская эмиграция была полностью успешной, и таковой ее считала вся Европа. Для других готовых к переселению западных европейцев – англичан, ирландцев, шотландцев, немцев – Северная Америка стала привлекательной целью лишь около середины XVIII века[488]. А значит, почти повсеместно находились пути для того, чтобы возложить самую тяжелую работу на плечи неевропейцев.

Впрочем, бывали и исключительные случаи, когда непрерывный миграционный поток из Европы не являлся главным источником роста населения колоний. Так, численность южноафриканских буров после иммиграции из Нидерландов в Южную Африку около середины XVII века росла не за счет вновь прибывающих, а благодаря местному воспроизводству. Франко-канадцы XIX века (в 1881 году их насчитывалось 1,36 миллиона) происходили по большей части от французских иммигрантов, переселившихся в Канаду еще до окончания французского владычества в Северной Америке в 1763 году.

Для социальной истории XIX века непосредственно предшествовавшая этой эпохе миграция является одной из предпосылок, и это надо учитывать. Основы многих обществ закладывались не столько во времена Великого переселения народов, сколько в XVII–XVIII веках. Поэтому в начале XIX века они представляли собой молодые общества, чем существенно отличались от таких древних социальных образований, как средиземноморское или китайское общество. Ни в одном другом регионе мира не проживает столько этносов, сложившихся в результате миграции, как в Латинской Америке и на Карибах[489]. Латиноамериканские общества формировались на основе трех составляющих: туземцы, оставшиеся в живых после завоеваний и эпидемий, европейские иммигранты-колонисты и привезенные из Африки рабы. Различное соотношение этих социальных групп объясняет, почему в рамках общего процесса атлантической работорговли на протяжении раннего Нового времени и вплоть до XIX века в западном полушарии образовались четыре разных типа социальных формаций.

Работорговля и социальные формации Нового света

Первый тип возник в Бразилии. Там сформировалось португало-бразильское общество, состоящее из потомков завоевателей и иммигрантов, а также порабощенного населения, половина которого была африканцами, а половина – индейцами. Между этими большими группами существовали многочисленные градации. Лишенному четких границ спектру оттенков кожи у метисов и мулатов соответствовало сравнительно нечеткое разграничение между классами юридически свободного населения. Несмотря на не прекращающееся на протяжении всего XVIII века порабощение индейского населения незаконными и едва контролируемыми государством формированиями бандейрантов, бразильские плантации и горнодобывающая промышленность продолжали зависеть от поступления новых рабов из Африки. Непропорциональное распределение представителей мужского и женского полов среди рабов, большинство из которых происходило из Анголы, как и высокая смертность, вызванная крайне тяжелыми условиями рабского труда, приводили к тому, что африканское порабощенное население не могло самовоспроизводиться. С 1701 по 1810 год из Африки в Бразилию было перевезено около 1,9 миллиона рабов. Высшей точки в количественном отношении работорговля достигла в 1820‑е годы, когда в Бразилию ежегодно прибывало до 40 тысяч африканских рабов[490]. Ввоз рабов в Бразилию продолжался до 1851 года, когда работорговля в других странах Латинской Америки уже прекратилась. В Бразилии освободиться из рабства было проще, чем в других рабовладельческих обществах Нового Света, – сделать это можно было путем выкупа. Среди всех групп населения свободные чернокожие и мулаты демонстрировали самый большой прирост[491]. Рабство в Бразилии вплоть до его отмены в 1888 году играло огромную роль; оно стало результатом насильственной миграции раннего Нового времени.

После прекращения работорговли рабство все еще продолжало существовать во всех регионах. В США оно было признано незаконным лишь в 1865 году. Однако ввоз рабов в Соединенные Штаты закончился уже в 1808‑м. До этого он достиг рекордного уровня, когда за предшествующие семь лет было ввезено в целом 156 тысяч человек[492]. Отличительной чертой США в сравнении с другими рабовладельческими обществами было то, что здесь увеличение числа подневольного населения уже до окончания международной работорговли происходило за счет естественного самовоспроизводства. Это привело к образованию другой типичной формации. После 1808 года в США существовала самодостаточная в плане самовоспроизводства популяция рабов, среди которых коренные африканцы вскоре стали составлять меньшинство[493]. Во ввозе рабов ради удовлетворения потребности в подневольной рабочей силе уже не было необходимости. Тем интенсивнее в США стала развиваться внутренняя работорговля, за счет которой обогащались частные фирмы «спекулянтов» и «продавцов душ». Велась активная ловля свободных чернокожих, которых затем продавали в рабство, без оглядки разлучая существующие семьи рабов. Плантаторы с так называемого Глубокого Юга, хлопковой империи, предпринимали поездки в Вирджинию и Мэриленд с целью покупки подневольной рабочей силы. С 1790 по 1860 год около одного миллиона чернокожих были принудительно перевезены из одного штата в другой[494]. Эта внутренняя торговля была самой заметной и одновременно самой позорной и уязвимой стороной рабства. Схожим образом и почти в это же время прекращение трансатлантической работорговли привело к росту внутриконтинентальной циркуляции рабов в Африке.

Еще один пример взаимосвязи между миграцией и формированием общества дала Мексика. Новая Испания (Мексика) – административный центр испанской империи – безусловно, как и весь Новый Свет, была знакома с работорговлей. Однако там никогда не было рабовладельческого общества, в котором рабство, как в Бразилии и на юге США, влияло бы на все сферы жизни. Конечно, никакого отвращения к тому, чтоб одни люди порабощали других, испанцы не испытывали: испанская Куба вплоть до 1870‑х годов существовала как полноценная рабовладельческая колония. В Мексике, главным образом из‑за экологического фактора, не смогла укрепиться форма экономического хозяйства, основанного на крупных плантациях. В отличие от Бразилии и США она перестала быть страной иммиграции уже на рубеже XVIII–XIX веков. В целом с начала XVIII века и вплоть до отмены работорговли в Мексику предположительно было ввезено не более 20 тысяч африканцев[495]. Численность индейского населения стала постепенно восстанавливаться во второй половине XVIII века, а до этого страна пережила несколько демографических кризисов. Согласно переписи населения 1793 года, чернокожее население составляло максимум 0,2 процента. Вторую, чуть большую группу образовывали 70 тысяч рожденных в Европе испанцев (так называемых peninsulares). Они составляли около 1,5 процента от всего населения Мексики. Подавляющим большинством мексиканского населения были автохтонные индейцы (52 процента), за ними следовали креолы – люди, которые родились в Мексике, но имели испанское происхождение[496]. На рубеже XVIII–XIX веков Мексика представляла собой общество, независимое от межконтинентальных миграционных потоков, чье население было способно поддерживать рост благодаря собственным биологическим ресурсам.

Пример четвертого типа развития дали английские и французские Карибские острова. Коренное население большинства Антильских островов было истреблено во время первой волны европейского нашествия. В XVII веке становление общества здесь надо было начинать с чистого листа; импульсом для этого стало активное производство в эпоху раннего капитализма для формирующегося мирового рынка. В итоге здесь образовался новый тип общества, состоявшего исключительно из чужестранцев, которые не имели никакой связи с местной традицией. Подобное общество могло добиваться своих целей, например производить сахар на плантациях, только благодаря непрерывному притоку африканских рабов. Но перехода к естественному сохранению и росту порабощенного населения, как в южных штатах Северной Америки, здесь не произошло. Без ввоза новых рабов было невозможно обеспечивать потребности плантаций в рабочей силе. Европейская доля населения находилась в состоянии стагнации, последовавшей за волной английской, французской и нидерландской иммиграции начала XVII столетия. Это положение сохранялось, несмотря на то что на протяжении всего XVIII века из Европы продолжали прибывать квалифицированные рабочие и служащие для карибских плантаций. Белое население, однако, оставалось в меньшинстве. В XVIII веке население «сахарных островов» – французского Сан-Доминго и британских владений на Ямайке и Барбадосе – на 70–90 процентов состояло из чернокожих рабов[497].

Выкупиться на волю или получить освобождение из рабства на Карибских островах было гораздо сложнее, чем, например, в Бразилии. Поэтому прослойка так называемого свободного цветного населения (free persons of colour) вплоть до отмены рабства оставалась здесь сравнительно тонкой. В Бразилии около 1800 года две трети населения юридически были свободны. В США свободное население тоже всегда было в большинстве. Это совсем иная ситуация, чем на карибских «сахарных островах». (Только в Бразилии среди свободного населения преобладали чернокожие и метисы, а в США – белые.) Еще один признак отчетливо указывает на особый путь развития общественных структур Карибских островов. Рабовладельческая система была здесь разрушена раньше, чем в Бразилии и США: частично в результате революции рабов (Гаити в 1791–1804 годах), частично благодаря законодательным мерам, принятым в метрополиях (в Великобритании – в 1833 году, во Франции – в 1848‑м, в Нидерландах – в 1863‑м.). После освобождения народы Карибских островов вступали в свой собственный XIX век, который начинался для них как новая эпоха лишь после уничтожения рабства. Свободная иммиграция после прекращения работорговли играла здесь крайне незначительную роль. Во время революционных восстаний и борьбы за освобождение большое количество белых бежало из региона. Только Куба сохранила притягательную силу для тех, кто надеялся обогатиться за счет конъюнктуры на сахар; с 1830 по 1880 год сюда переселилось около 300 тысяч человек, преимущественно испанцев. Во всех остальных случаях белое население было либо нежелательным, как, например, на Гаити, либо не имело особых перспектив из‑за застоя островной экономики. В связи с этим общая численность населения островов Карибского бассейна росла в XIX веке медленнее, чем в XVIII.

Трансатлантическая работорговля перекочевала из раннего Нового времени в XIX столетие. В количественном отношении она достигла своего пика в «эпоху водораздела», питая тем самым институт рабства, который после отмены работорговли просуществовал еще несколько десятилетий. Формирование обществ иммигрантов в Западном полушарии вступило во второй трети XIX века в новую фазу, в которой подневольная миграция через Атлантику стала играть значительно меньшую роль, чем прежде. И все же любому, кто приезжал на Антильские острова, в Бразилию или США, быстро становилось очевидно, что Америка XIX века была в каком-то смысле частью Африки.

4. Исправительная колония, ссылка, изгнание

Сибирь – Австралия – Новая Каледония

Какими новыми в истории миграций явлениями отмечен XIX век? До поры до времени мы не станем затрагивать феномен фронтирной миграции, которая еще будет рассмотрена подробнее в другой главе, равно как не станем учитывать и процессы внутренней миграции на территориях отдельных национальных государств, обобщить которые в принципе едва ли возможно.

Итак, в первую очередь бросаются в глаза особые формы миграции. К ним относятся приобретшие популярность исправительные колонии, куда отправлялись осужденные уголовники и политические оппозиционеры; там они терпели лишения, страдали от неблагоприятного климата и одиночества. Сибирь использовалась в качестве такой колонии с 1648 года, а при Петре I – еще и для содержания военнопленных. В Российской империи росло количество преступлений, караемых ссылкой. В Сибирь ссылали мятежных крепостных (вплоть до 1857 года), проституток, неудобных маргиналов, которых не хотела более терпеть их деревенская община, бродяг (в XIX веке в некоторых областях бродяги составляли большинство ссыльных), а начиная с 1800 года еще и тех евреев, которые уклонялись от уплаты налогов в течение трех лет. В XVIII веке выросло значение подневольного труда – каторги – для реализации государственных строительных проектов. Лишь после безуспешного восстания декабристов 1825 года Северная Азия стала в значительных масштабах использоваться в качестве места политической ссылки. Сначала это почти не отразилось на статистике. Деспотический царь Николай I запугал своих подданных до такой степени, что они больше не решались бросать вызов государственной власти. В Сибирь радикалы, выступавшие против царя, прибывали волнами. Около 1880 года здесь еще жило много ссыльных участников Польского восстания 1863‑го и уже начали появляться первые марксисты и анархисты. Немногие из них устраивались в Сибири так хорошо, как сосланный Михаил Бакунин, который был родственником губернатора и получил разрешение принимать участие в социальной жизни высшего слоя местного общества. Остальным ссыльным зачастую приходилось работать на каторге в угольных шахтах или на золотых рудниках. Как правило, они не содержались за решеткой и каким-либо образом участвовали в местной общественной жизни. У некоторых были семьи.

В последние три десятилетия XIX века российские суды приговаривали к ссылке ежегодно в среднем от 3300 до 3500 человек. В январе 1898 года, согласно официальной статистике, в Сибири насчитывалось 298 600 ссыльных. Учитывая членов их семей, можно считать, что в ссылке жили по меньшей мере 400 тысяч человек, что составляло почти семь процентов от общего населения Сибири. Незадолго до рубежа веков число ссылаемых в Сибирь постепенно стало уменьшаться, однако снова возросло после революции 1905 года[498]. В Западной Европе часто осуждали ссылку в Сибирь как свидетельство «варварства» Российской империи. Но если рассматривать другой общеприменимый индикатор – смертную казнь, – то статистика показывает, что в конце XIX века смертная казнь в Российской империи применялась, в расчете на всю численность населения, реже, чем в США (там число смертных приговоров было выше в 10 раз!), Пруссии, Англии и Франции[499]. Уровень смертности среди сибирских ссыльных также был ниже, чем среди сосланных в тропические исправительные колонии Французской республики. В XIX веке система ссылки в Сибирь позволяла не только иметь «тюрьму под открытым небом», чтобы дисциплинировать оппозиционные и маргинальные элементы; ссылка использовалась еще и как инструмент эксплуатации рабочей силы для реализации колоссального государственного проекта колонизации и «цивилизирования» этого региона. Такое колониальное освоение территории схоже в большей степени с применением принудительных работ в колониях (corvée), чем с освоением Запада в США, которое осуществлялось преимущественно на рыночной основе и за счет добровольного труда пионеров.

К революции 1905 года в России ссылка и каторга уже давно воспринимались западноевропейской общественностью как анахронизм и как форма наказания, требующая исключительных причин для своего оправдания. В Китае они тоже были уже не так экономически выгодны государству и не так легитимны, как прежде. Применение подобных практик в Китайской империи достигло апогея в XVIII веке. В 1759 году китайский император Цяньлун завершил завоевание крупных областей в Центральной Азии, после чего сразу начался поиск возможностей для использования этих негостеприимных пограничных краев в качестве места ссылки. В течение последующих десятилетий десятки тысяч людей были высланы в районы современной провинции Синьцзян. Они оказались винтиками в системе, которую, подобно российской, можно охарактеризовать как систему ссылки: и в Китае, и в России ссылка была не только мерой наказания, но и инструментом для колонизации приграничных районов империи. Приблизительно до 1820 года государство экспериментировало с этой системой, затем она просуществовала вплоть до падения династии Цин в 1911 году, постепенно теряя свое государственное значение перед лицом более неотложных проблем и общего усложнения условий колонизации. Китайская ссыльная система отличалась большим количеством чиновников и офицеров, отправленных в ссылку для прохождения там службы, и тем, что ссыльных, как правило, сопровождали их семьи. Большое значение придавалось также моральному обновлению человека во время отбывания ссылки. Не были редкостью случаи, когда после трех-десяти лет, проведенных на Дальнем Западе страны, чиновники продолжали свою карьеру в центральных районах государства. Императорский Китай применял смертную казнь более сдержанно, чем многие европейские государства при Старом порядке. Ссылка была обычной формой замены смертного приговора. Транспортировка осужденных и сосланных в Синьцзян была педантично организована и относится к крупным логистическим успехам империи Цин. Однако количество ссыльных остается неизвестным[500].

Франция депортировала политически неугодных подданных после волнений 1848 и 1851 годов. После разгрома Парижской Коммуны в 1871 году 19 караванов кораблей переправили более 3800 участников восстания на тихоокеанский архипелаг Новая Каледония. Высылка коммунаров в эту подвластную Франции с 1853 года колонию замышлялась и осуществлялась как предпосылка для параллельно осуществляемого «цивилизирования» и местного населения, так называемых канаков, и принудительно переселенных туда революционеров[501]. Предпринятая ранее попытка добровольного переселения свободных французов на эти острова потерпела неудачу из‑за климатических условий. Вплоть до 1898 года в Новую Каледонию прибывало ежегодно в среднем 300–400 арестантов[502]. Другим регионом, куда отправляли в ссылку из Франции, была Французская Гвиана на северо-востоке Южной Америки со столицей в Кайенне, с еще более тяжелыми климатическими условиями. Этот регион, один из самых тяжелых для жизни человека, привлек внимание мировой общественности в 1895 году, когда осужденный за государственную измену капитан Альфред Дрейфус (как выяснилось впоследствии, жертва заговора) был доставлен в железной клетке на расположенный у гвианских берегов Чертов остров. К началу XX века во Французской Гвиане существовала тюремно-каторжная система, в которой жила примерно пятая часть всего населения колонии (не считая индейцев и золотоискателей). Ссылка осужденных на «Перечные острова» была прекращена только в 1936 году[503].

Австралия с наибольшим из всех стран размахом использовалась для поселения осужденных. Своим колониальным существованием она целиком и полностью обязана отправке «первого флота», который состоял из одиннадцати кораблей с 759 осужденными на борту, которые 18 января 1788 года прибыли в Ботанический залив, близ будущего Сиднея. Утрата североамериканских колоний создала для британского государства определенные трудности, связанные с необходимостью поиска нового места для ссылки осужденных. После того как многие экстремальные варианты, такие как остров на реке Гамбия в Западной Африке, были отвергнуты по гуманитарным соображениям, в Британии вспомнили о Ботаническом заливе, открытом Джеймсом Куком еще в 1770 году. Стимулом для освоения этих мест могло послужить и морское соперничество с Францией, но все же его одного было бы недостаточно, и без крайне острой необходимости найти место для осужденных, назревшей в середине 1780‑х годов, такая масштабная операция, вероятно, не состоялось бы. Во всяком случае, в первые четыре десятилетия своей колониальной истории Австралия представляла собой, по сути, огромную исправительную колонию. Первые колонисты здесь были мигрантами поневоле, отправленными в далекую заокеанскую землю постановлением суда.

Последних заключенных транспортировали в Австралию в 1868 году, всего же в качестве ссыльных сюда прибыло 162 тысячи человек. По большей части они были представителями криминальной субкультуры, разраставшейся в британских городах в период ранней индустриализации: среди них были взломщики, карманные воры, мошенники и так далее. Лишь малую часть ссыльных составляли политические. Добровольная иммиграция стала поощряться государством только с конца 1820‑х годов. Одновременно с этим ссылка заключенных отнюдь не сократилась. Напротив, 88 процентов осужденных прибыли в Австралию после 1815 года. Самые высокие показатели пришлись на 1830‑е годы. Только с 1831 по 1835 год в Австралию, после по меньшей мере четырехмесячного плавания, прибыли 133 корабля; в среднем на борту каждого корабля было по 209 заключенных[504]. Необходимо отметить, что подавляющее большинство из них обладало хотя бы элементарными правами британского гражданина. С самого начала ссыльные имели право защищать собственные интересы в суде и обладали определенной свободой в выборе рода трудовой деятельности. Это было важной предпосылкой того, что в Австралии без драматичных потрясений произошло постепенное формирование гражданского общества.

Благодаря рассказу Франца Кафки «В исправительной колонии» (написанном в 1914‑м, опубликованном в 1919 году) была увековечена память о разбросанных по всему миру поселениях осужденных – характерном явлении империалистического XIX века, не полностью исчезнувшем, впрочем, и по сей день. В потоке эмигрантов из Европы существенную часть составляли те, кто покидал континент вынужденно. Тут можно приводить еще множество примеров. Испания отправляла осужденных преступников на Кубу и в Северную Африку, Португалия – в Бразилию, на Гоа и прежде всего в Анголу. Британских подданных отправляли на Бермуды или в Гибралтар. Коренное население колоний также могло оказаться в числе осужденных к ссылке: индийцев, например, переселяли в Бирму, в Аден, на Маврикий, в Бенкулен, на Андаманские острова или в малайское поселение Стрейтс-Сетлментс. Цели, преследуемые этой мерой, бывали различны и не всегда достигались в равной мере. Эффект устрашения так же сомнителен, как и достижение «цивилизирования» ссыльных. Принудительный труд каторжан в целом, вероятно, способствовал экономическому развитию регионов. Однако колониальная администрация, например в Бирме и на Маврикии, была заинтересована только в молодой и сильной рабочей силе, а не в таких людях, которые в среднем составляли население индийских тюрем[505]. Труд заключенных и ссыльных был целесообразным только в тех случаях, когда других источников рабочей силы в наличии не имелось.

Политическая эмиграция и удаление в изгнание

Вынужденный отъезд из страны по политическим мотивам как удел отдельных личностей или небольших групп населения не был в XIX веке новым явлением. Во все времена существовали и беженцы, вынужденные искать за рубежами своей родины спасения от войн, болезней и голода. В Новое время, в особенности в Европе, этот список дополнили религиозные причины эмиграции: мусульмане и иудеи бежали из Испании, протестанты-гугеноты из Франции, неортодоксальные «нонконформисты» – из ортодоксально протестантской Англии. Цифры здесь привести особенно сложно. Ясно, что миграционные процессы в XIX веке по количеству мигрантов сильно уступали неслыханным масштабам эмиграции после начала Первой мировой войны, в результате чего проблема беженцев встала крайне остро. Коллективное бегство за границу еще не было доминирующей формой миграции. Тем не менее именно в XIX столетии роль этого феномена существенно выросла. Для этого было несколько причин: 1) более решительное преследование политических противников в идеологической атмосфере нерелигиозной гражданской войны, как это впервые произошло во время Французской революции; 2) разный уровень либеральности режимов, из‑за чего некоторые страны оказывались желанными островами свободы, готовыми принимать страждущих, хотя и не без ограничений; 3) относительно богатые общества теперь имели больше материальных возможностей, чтобы хотя бы на время приютить чужестранцев и помочь им выжить.

По сравнению с последующей эпохой для XIX века, во всяком случае вплоть до 1860‑х годов, характерным явлением был эмигрант-индивидуум, нередко происходивший из состоятельных и образованных кругов, а не беженец как часть анонимной массы переселенцев. Многие эмигранты в XVIII–XIX веках принимали решение о переезде из‑за революционных событий. В 1776 году около 60 тысяч верных королю роялистов бежали из отпавших североамериканских экс-колоний в Канаду и на Карибские острова (некоторые из второй группы беженцев вынуждены были вновь искать другое безопасное место после революции на Сан-Доминго / Гаити в 1791 году). После начала революции во Франции в 1789 году в роли изгнанников (émigrés) выступали сторонники династии Бурбонов, в 1848–1849 годах ими стали жертвы репрессий после разгрома восстаний в разных странах Европы. В результате событий 1848 года Швейцария приняла около 15 тысяч эмигрантов, в основном немцев и итальянцев. Около 4 тысяч немцев бежали в США[506]. Вслед за Карлсбадскими указами 1819 года и исключительным законом против социалистов 1878‑го последовали более мелкие волны немецкой эмиграции. С точки зрения истории права переломным моментом стала Июльская революция 1830 года, которая привела к закреплению нормы политического убежища – то есть защиты от выдачи на родину для людей, которым там грозило наказание за правонарушение политического характера, – в правовых системах западноевропейских государств, в особенности Франции, Бельгии и Швейцарии. Во время европейских революций 1848–1849 годов этот правовой принцип прошел проверку на практике. С ним была связана и финансовая поддержка политэмигрантам, выделявшаяся из средств казны: она в то же время давала государству возможность оказывать косвенным образом влияние на их деятельность[507].

Взаимосвязь между такой вынужденной эмиграцией и революцией имеет сложный характер. В 1830 году именно революция во Франции пробудила во многих других народах надежду на победу свободы и воодушевила их на сопротивление. В то же время она создала политические условия, превратившие саму Францию в желанное убежище для революционеров-изгнанников. После поражения Ноябрьской революции 1830 года в подвластном Российской империи Царстве Польском немалая часть политической элиты, около 9 тысяч человек, две трети из которых принадлежали к весьма многочисленному польскому дворянству, в 1831 году с триумфом проследовали через германские земли во Францию. В ходе этой Великой эмиграции (Wielka Emigracja) многие культурные и политические польские деятели обосновались за границей, главным образом в Париже, и уже здесь продолжали работать. В Великой эмиграции усматривали «метафизическую миссию» – жертву, которую поляки принесли за все угнетенные народы Европы[508]. Чтобы обеспечить самых беспокойных из революционных беженцев каким-то занятием, французское правительство в 1831 году основало Иностранный легион. Никогда прежде политическая деятельность не велась настолько активно из эмиграции, как в XIX веке. Из Парижа руководил агитацией в общеевропейском масштабе против императора Николая I и его политики князь Адам Чарторыйский, «некоронованный король Польши», которого также называли «человек-держава». Он пытался помирить своих рассорившихся соотечественников и объединить их общей стратегией и целями[509]. Александр Герцен, Джузеппе Мадзини и Джузеппе Гарибальди – горячая голова, вынужденный не раз покидать свою родину, – вели активную деятельность, находясь в эмиграции. Греческое восстание против османского владычества готовилось за рубежом. Но Османская империя и сама не только была оплотом деспотизма, но и служила пристанищем побежденным борцам за свободу. После того как интервенцией российских войск было подавлено венгерское движение за независимость, Лайош Кошут и тысячи его сторонников нашли в 1849 году пристанище во владениях султана. Британские и французские дипломаты убеждали Высокую Порту не удовлетворять требования российской стороны о выдаче венгерских повстанцев и при этом ссылались на то, что в «цивилизованном мире» принято защищать политических беженцев; в этом случае в порядке исключения европейские политики были готовы причислить к цивилизованному миру и Османскую империю[510].

В более поздние годы XIX столетия эмигранты из азиатских империй также пытались из‑за границы подорвать власть у себя на родине. До тех пор это было крайней редкостью: оставшиеся в Китае XVII века сторонники династии Мин не додумались создать себе оперативную базу за пределами империи, и после восстания тайпинов 1850–1864 годов никто из повстанцев также не оказался за границей. Османская империя в XIX веке часто подвергалась критике, в том числе и со стороны находившихся за ее пределами турок, но какое-то время речь шла только об отдельных эмигрантах-диссидентах. Еще до начала самодержавного правления авторитарного султана Абдул-Хамида II в 1878 году критически настроенные интеллектуалы, такие как поэт и публицист Намык Кемаль, были отправлены в изгнание внутри империи (например, на Кипр) или за границу. В начале 1890‑х годов в Париже сформировалось оппозиционное движение против Абдул-Хамида – так называемые младотурки (Jeunes Turcs). Там, во Франции, во взаимодействии с конспиративными группами среди османских военных и готовилась Младотурецкая революция 1908 года[511]. Революционно настроенные националистические организации армян функционировали с 1880‑х годов в Женеве и Тифлисе[512]. В Китае ориентированные на Запад противники династии Цин имели возможность готовить свои революционные выступления по другую сторону государственной границы, но в непосредственной близости от нее: будущий вождь революции Сунь Ятсен и его сторонники занимались подобной деятельностью с 1895 года в британской колонии Гонконг, позже – среди китайцев, проживающих в США и прежде всего в Японии[513]. Находившееся под международным (читай: западным) контролем «международное поселение» в Шанхае также служило базой для организации и проведения действий против правящего китайского режима. Когда в 1898 году попытка конституционной реформы (так называемые «Сто дней реформ»), поддержанная молодым и политически слабым императором Гуансюем, потерпела крах в результате контрудара со стороны его консервативной тетки, вдовствующей императрицы Цыси, основные участники движения смогли бежать за границу, под защиту британцев. Главный из них, Кан Ювэй, написал в индийском Дарджилинге «Книгу о Великом единении» (Datongshu), занявшую важнейшее место в ряду утопий мировой литературы[514]. Некоторые эмигранты, которые успешно боролись против режимов, казавшихся устойчивыми, действовали на территории Америки. Так, свержение диктатора Порфирио Диаса, правившего Мексикой с 1876 года, было подготовлено в Сан-Антонио в Техасе, где в 1910 году его самый главный противник Франсиско Мадеро собрал вокруг себя политических сторонников[515]. Для всех вышеприведенных примеров характерно, что их действующие лица извлекали выгоду из разницы в уровнях либеральности в стране пребывания и в своем отечестве, но не становились при этом напрямую орудием в руках великих держав.

Эмиграция предоставляла некоторую (хотя и не полную) защищенность от преследований режима и возможность для формирования кружков интеллектуалов, способных к выражению мнений и умеющих использовать преимущества современных средств информации в своих целях. В стране, где находились эмигранты, они могли найти среди местных жителей как сочувствующих частных лиц, так и спонсоров. Во всех этих смыслах политическая деятельность в изгнании носила «модерный» характер, ведь она предполагала наличие прогрессивных средств коммуникации и формирующейся мировой общественности. Существовало не так много мест, где политические эмигранты, не желавшие ограничиться ролью маргиналов, могли развивать активную деятельность. Французские роялисты, покинувшие родину после революции 1789 года, сперва собрались в Кобленце, а позднее, в XIX веке, важнейшими опорными пунктами политических активистов в изгнании стали Лондон, Париж, Цюрих, Женева и Брюссель. Если посмотреть в прошлое из настоящего, покажется удивительным, какой степенью свободы обладали политики в эмиграции, несмотря на возраставшее внимание со стороны государственных учреждений, в частности, во Франции. В Великобритании на протяжении всего XIX века ни одному континентальному политическому беженцу не запретили въезд и ни одного не выдворили впоследствии из страны[516]. Никому даже не приходило в голову заставить молчать Карла Маркса в Лондоне или Генриха Гейне в Париже. Соглашений об оказании правовой помощи между правительствами не существовало. На просьбы других стран преследовать их противников в Лондоне Великобритания регулярно отвечала отказом, а порой просто их игнорировала. Даже если чужеземцы начинали критиковать собственно британский империализм, никаких юридических препятствий этому не чинилось. В целом политически активные иммигранты не считались ни помехой внешней политике принимающей страны, ни угрозой для ее «внутренней безопасности».

Не только революционеры или участники антиколониального сопротивления (как Абд аль-Кадир из Алжира или Шамиль с Кавказа), но и свергнутые правители порой оказывались в недобровольной эмиграции. Остров Святой Елены, дотоле никому не ведомый, вошел в историю лишь благодаря принудительному содержанию на нем изгнанника Наполеона. Встреча Шатобриана с Карлом X состоялась в Праге в 1833 году, когда этот король из династии Бурбонов, свергнутый тремя годами ранее, бродил со своими внуками по пустынным Градчанам. Его преемник Луи-Филипп закончил свои дни в поместье в графстве Сюррей в 1850 году. Также в Англии, в Саутгемптоне, скончался в 1877 году, спустя четверть века после своего свержения, аргентинский диктатор Хуан Мануэль де Росас. Самый курьезный случай монаршей эмиграции в XIX веке произошел в ноябре 1807 года. Под натиском наполеоновской армии, вторгшейся в Португалию, принц-регент Дом Жуан, весь его двор и большая часть чиновников государственного аппарата, в общей сложности около 15 тысяч человек, сели на корабли – для этого понадобился флот из 36 судов – и отплыли в Бразилию. В последующие тринадцать лет столица вице-королевства Рио-де-Жанейро служила центром португальского мира. Этот случай был беспрецедентным по двум причинам: дело не только в том, что впервые целый государственный режим переехал за океан, но и в том, что это был первый в истории европейской заокеанской экспансии визит правящего монарха в свою колонию. Во времена революций двор, сформированный эпохой позднего абсолютизма, рискнул переместиться в совершенно иной политический контекст, хотя и преследуя очевидную собственную выгоду, но и руководствуясь глубоким чувством патриотизма. Удаление португальского двора в изгнание, освещенное нимбом трагичности и легитимности, подпитывало идею об обновлении и омоложении монархии и об образовании великой державы, центром которой станет богатая Бразилия. В действительности попытка объединения земель в единую, плотно интегрированную португальско-бразильскую империю была предпринята в 1815 году. Однако она не увенчалась успехом[517].

5. Массовое бегство населения и этнические чистки

Кавказ, Балканы и другие места изгнаний

Политическая эмиграция и ее кульминационная форма – жизнь в качестве национального героя в изгнании – были характерным явлением XIX века, прежде всего в Европе, а позже и в других местах. Представление же о нелегкой участи множества людей, вынужденных бежать и выживать за границей, связывается у нас скорее с эпохой «тотальной войны» и ультранационализма, с его тенденциями к гомогенизации и расизму. Тем не менее и XIX столетию были знакомы потоки беженцев, вынужденных переселяться за границу из‑за государственной политики. За некоторыми важнейшими акциями государств той эпохи скрывалась весьма печальная реальность. Так, греческую борьбу за независимость скорее можно считать предвестницей последовавших вскоре этнических чисток, нежели героической борьбой вдохновенных филэллинов с севера Европы, среди которых лорд Байрон был самой большой знаменитостью, и храбрых греческих потомков героев греко-персидских войн. Население Греции сократилось с 939 тысяч в 1821 году до 753 тысяч в 1828‑м. Причиной этого было главным образом бегство и изгнание турок из региона[518]. В свою очередь, турки сами свирепствовали на острове Хиос в Эгейском море в 1822 году: часть христианского населения была вырезана, другая – продана в рабство, тысячи были изгнаны. В Лондоне, Триесте и Марселе сформировались колонии хиосцев.

С конца XVIII века крымские татары вынуждены были покидать обжитые места на полуострове Крым и переселяться в Османскую империю. Причинами тому были пренебрежительное отношение российских властей к татарскому образу жизни, потеря земель, перешедших в руки русских поселенцев, и антиисламизм, набиравший силу в Российской империи. Отток начался еще в ходе Русско-турецкой войны 1768–1774 годов и усилился после присоединения Крымского ханства к Российской империи в 1783 году. По меньшей мере 100 тысяч крымских татар, в том числе почти вся знать, переселились в течение последующего десятилетия в Анатолию. Они образовали ядро того, что сами татары называют своим «первым изгнанием» (sürgün). Крымская война 1853–1856 годов стала для оставшихся на полуострове крымских татар роковой. Теперь русские смотрели на них не иначе как на «пятую колонну» ненавистных османов. Ближе к концу военных действий около 20 тысяч крымских татар были эвакуированы с территории Российской империи кораблями союзников, предоставивших им убежище. Приблизительно такое же число покинуло Крым другими путями. Считается, что в начале 1860‑х годов около 200 тысяч татар были вынуждены бежать с полуострова в самых тяжелых условиях[519]. Однако в конце XIX века царское правительство, наоборот, уже скорее старалось удержать татар и прочее мусульманское население на своих землях, так что российские власти нельзя уличить в политике систематического выдавливания[520].

Еще масштабнее был исход мусульманских народов Кавказа после того, как российская армия подавила сопротивление воинственных горцев во главе с Шамилем в 1859 году. Во время завоевания горного Кавказа и последующего «замирения» местного населения были использованы все известные методы этнической чистки. В период между 1859 и 1864 годами по меньшей мере 450 тысяч, а возможно, даже до миллиона представителей мусульманских народов Кавказа были изгнаны из родных мест. По пути в Османскую империю десятки тысяч погибли от голода, болезней и несчастных случаев. В 1860 году 40 тысяч чеченцев вынуждены были бежать, а в Грузии осталась лишь малая часть мусульман[521]. Татарам в их несчастье все-таки посчастливилось найти защиту в соседнем государстве-покровителе, которое постепенно стало восприниматься ими как религиозная родина. Помимо действий российских властей дополнительным импульсом к переселению служила для них привлекательность священной «страны халифа»; мессианское движение внутри диаспоры даже объявило это бегство возвращением на родину.

Подобного пристанища не было у других этнических групп, подвергавшихся гонениям. В начале мая 1877 года после многих лет оборонительных боев, отступлений и лишь одной победы над войсками США (годом ранее, при Литтл-Бигхорне) оставшиеся в живых индейцы лакота-сиу под предводительством Сидящего Быка пересекли границу и оказались на территории Канады. Земли «Великой Белой матери» – королевы Виктории – казались им безопасным пристанищем. Ее власть производила гораздо более милосердное впечатление, чем правление «Великого Отца» в Вашингтоне, и в ее империи действовали равные для всех законы. В Канаде вождь впервые встретил белых, которые отнеслись к нему с уважением и которым, как он полагал, можно было доверять. Однако дипломатия опрокинула расчеты вождя. США, которые считали, что находятся в состоянии войны с ослабленным к тому времени племенем лакота, потребовали от Канады интернировать индейцев. Голод и постоянное давление со стороны американцев вынудили членов немногочисленной общины, в которой теплился лишь слабый отголосок прежней силы сиу, вернуться в США, где с ними стали обращаться как с пленниками правительства[522].

Потоки беженцев внутри все более националистически настроенной Европы возникали в результате переноса границ в силу военных или политических причин. В начале Франко-прусской войны французы выслали 80 тысяч немцев. Когда провинции Эльзас и Лотарингия отошли к Германии в соответствии с Франкфуртским мирным договором 1871 года, территорию этих бывших французских провинций покинули 130 тысяч человек, не желавших жить под властью немцев[523]. На восточных границах Германии и без того напряженные польско-немецкие отношения переросли в обширный конфликт из‑за проводимой Бисмарком «борьбы за культуру» (Kulturkampf), направленной против католицизма. Когда культуркампф сошел на нет, стал еще более очевиден шовинистический характер противостояния, принявшего теперь форму «борьбы за язык и землю». В ходе политики германизации, которую немецкие власти представляли как защиту от якобы грозящей «полонизации» восточных земель Германской империи, правительство не побоялось применить такую меру, как высылка из страны. В 1885–1886 годах из восточных провинций Пруссии были высланы 22 тысячи поляков и 10 тысяч евреев, имевших российское или австрийское подданство. Многие из них были отправлены в принадлежавшее России Царство Польское, где они остались без каких-либо средств к существованию[524]. Одновременно с этим этнические немцы покидали территорию Российской империи, идентичность которой все активнее перестраивалась на русской национальной основе. С 1900 по 1914 год около 50 тысяч поволжских немцев покинули свое место жительства. Где бы в последние десятилетия перед Первой мировой войной ни формировались новые национальные государства и как бы ни осуществлялась «национальная политика» внутри старых многонациональных империй, повсюду возникала опасность того, что лорд Керзон назвал «сепарацией народов» (unmixing of peoples).

На протяжении всего XIX века самым нестабильным регионом в этнополитическом плане были Балканы. В ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 годов российские войска остановились лишь в 15 км от Стамбула. Эту войну в апреле 1877 года царское правительство начало на волне антитурецких настроений, после того как в Герцеговине, Боснии и Болгарии были жестоко подавлены антитурецкие восстания. «Болгарские ужасы» привлекли внимание главы британской оппозиции Уильяма Гладстона, став темой его блестящих речей о морали[525]. Во время наступления российские солдаты и болгарские отряды уничтожили от 200 до 300 тысяч мусульман, еще большее число выгнали из родных мест[526]. Около полумиллиона мусульманских беженцев были переселены на территорию Османской империи по окончании войны[527]. В 1878 году Берлинский конгресс попытался внести порядок в политическую карту Юго-Восточной Европы. Однако именно этот порядок имел тяжкие последствия для этнических и религиозных меньшинств региона. Массы беженцев двинулись в путь, чтобы избежать мести завоевателей, исповедовавших другую религию или имевших иную национальность, и чтобы не жить под властью неверных. Христиане искали убежища в новых автономных государственных образованиях или – границы здесь были расплывчатые – в государственных образованиях, находившихся под российским или австрийским покровительством. Мусульмане спасались внутри постепенно сужавшихся границ Османской империи. При этом сложно установить различие между открытым насильственным изгнанием и почти вынужденным бегством. До середины 1890‑х годов территорию Македонии, оставшейся под османским владычеством, покинуло около 100 тысяч жителей, говоривших по-болгарски: все они отправились в Болгарию. Мусульманские же поселенцы, турецкие должностные лица, а также православные крестьяне уходили из Боснии, которая, в соответствии с решением Берлинского конгресса, была передана под власть Габсбургов и, таким образом, стала зоной католической оккупации[528]. Общее число населения, покинувшего родные края в результате Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, составило, вероятно, около 800 тысяч человек.

Потоки беженцев в Юго-Восточной Европе достигли максимума в ходе Балканских войн 1912–1913 годов. Резня и этнические чистки этих лет предвосхитили события Югославской войны 1990‑х. Такого массивного перемещения населения на сравнимом пространстве в Европе не было уже на протяжении многих столетий. Со всех территорий, захваченных балканскими государствами у Османской империи, бежали мусульмане всех национальностей (турки, представители других тюркских народов, албанцы, исламизированные болгары и так далее). Греки покидали земли, вошедшие в состав Сербии и Болгарии, расширивших свои государственные границы; они покидали Фракию и даже Малую Азию, причем многие из них владели только турецким языком. В результате обеих Балканских войн Салоники, с XV века входившие в состав Османской империи и долгое время бывшие местом мирного сосуществования многочисленных народов, стали греческим городом. Теперь жившие в нем турки, евреи и болгары были обязаны признавать главенство греческих завоевателей. К 1925 году мусульманское население Салоников полностью покинуло родной город Кемаля Ататюрка[529]. Согласно оценке британских органов власти того времени, в период с 1912 года до начала Первой мировой войны только на территории, включавшей в себя Македонию, Западную Фракию, Восточную Фракию и Турцию, от своих корней оказались оторваны около 740 тысяч гражданских лиц[530].

После Первой мировой и Греко-турецкой войны 1919–1922 годов процесс «сепарации» этнических групп в Восточном Средиземноморье продолжился. Одновременно с этим обострились проблемы, которые всегда возникают при интеграции изгнанников в принимающее общество. Небольшим шагом на пути решения этих проблем стала деятельность Лиги Наций, которая начиная с 1919 года пыталась внести хотя бы минимальный порядок в хаотичную ситуацию с переселенцами, в первую очередь посредством работы Комиссии по делам беженцев.

Источником реального насилия или ощущения его угрозы, ставших причиной массового бегства, не являлось простое религиозное противостояние христиан и мусульман. Границы между враждующими лагерями имели более сложные очертания; так, например, в ходе Второй Балканской войны одни христианские государства воевали против других. Мусульмане тоже не всегда и не ко всем христианам относились одинаково. До того как отношения между турками и греками окончательно ухудшились, мусульманское население могло ожидать от греков чуть менее жестокого обращения, чем, например, со стороны крестьян-славян, из которых комплектовались болгарские и сербские войска. Новые представления о «государственной нации», зачастую сформулированные на ходу, использовались в качестве критериев для включения в социум или исключения из него. В целом государственные учреждения мирились с потоками беженцев, а иногда даже способствовали их возникновению. В то время как одни жители из страны уезжали, другие, соответствующие пожеланиям властей, в нее приезжали. Тем не менее большинство правительств опасалось откровенно подстегивать приток иммигрантов из других стран, ведь охваченные ирредентистскими настроениями этнические меньшинства, остающиеся в других странах, могли в будущем поддержать территориальные притязания в их адрес и, таким образом, послужить инструментом националистической внешней политики.

Бегство еврейского населения и эмиграция

Крайне важным обстоятельством, вызвавшим массовые перемещения через государственные границы по политическим мотивам, стал новый антисемитизм, разгоревшийся в Российской империи и других странах Восточной Европы[531]. В период с начала 1880‑х годов и до 1914‑го около 2,5 миллиона евреев переехали из Восточной Европы на Запад. Этот исход – вероятно, самый массовый в постбиблейской еврейской истории – не следует огульно сводить только к политической эмиграции. Евреи влились в поток мигрантов, надеявшихся улучшить условия жизни благодаря переселению в экономически более развитые западные страны. Но и нарастающая враждебность к представителям еврейского народа со стороны властей также сыграла свою роль. В 1870‑е годы к востоку от границ Германской империи проживало около 5,6 миллиона евреев. Из них около 4 миллионов проживали на российских территориях в пределах черты оседлости, 750 тысяч – на габсбургских землях в Галиции и Буковине, почти 700 тысяч – в Венгрии и 200 тысяч – в Румынии. В Российской империи после восшествия на престол царя Александра II в 1855 году появились надежды на административную поддержку интеграции евреев в российское общество. Едва наметившись, это тенденция сменилась на противоположную после подавления Польского восстания 1863 года; были отменены лишь некоторые дискриминационные нормы права. Последние годы правления этого императора, скончавшегося в результате покушения в марте 1881 года, были ознаменованы новым усилением автократии. На этом фоне расширилось поле действий консервативного русского национализма, который считал евреев своим главным врагом. Кроме того, в 1870‑х годах широкие круги скорее либерально настроенной общественности в России постепенно отказались от своей первоначальной поддержки эмансипации евреев. Тем не менее еврейская эмиграция в то время еще не достигла впечатляющих масштабов.

Эта ситуация кардинально изменилась после первой серии насильственных акций – погромов, начавшихся в том же 1881 году[532]. Участие террористки еврейского происхождения в покушении на царя[533] послужило предлогом для массовых погромов, направленных против евреев, сначала на Украине, а потом и в Варшаве. В какой степени эти массовые беспорядки были инспирированы властями и в какой мере были «стихийными» вспышками насилия со стороны городских низов, до сих пор остается спорным. В любом случае к ужасающей бедности большинства еврейского населения, к тяжелому бремени многодетных семей без шансов на трудоустройство, к растущей опасности подвергнуться насилию на улице прибавилась новая государственная политика, которая изолировала евреев и лишала их места в национальной жизни России. В 1890‑е годы почти все московские ремесленники и торговцы еврейского происхождения были насильственным образом изгнаны в западные области, входившие в черту оседлости. В то же время российское государство устанавливало значительные препятствия на пути всех желающих покинуть страну, в том числе еврейских эмигрантов. Отъезд из России для многих превращался в нечто вроде бегства, рискованного и нелегального, которое сталкивало их с продажными чиновниками, пограничниками и придирчивыми полицейскими. Статистические данные о еврейской эмиграции можно реконструировать только по данным принимающих стран. В 1880‑х годах главным пунктом назначения для еврейских эмигрантов были США – ежегодно из царской России сюда прибывало в среднем около 20 тысяч человек. А в период между 1906 и 1910 годами количество еврейских иммигрантов в Америку выросло до 82 тысяч в год. Это увеличение происходило как за счет желания многих воссоединиться с семьей (вслед за первой волной эмиграции последовали родственники уехавших), так и благодаря существенному снижению цен на трансатлантические перевозки из‑за жесткой конкуренции между судоходными компаниями в конце столетия. О том, что еврейская эмиграция не была вызвана исключительно гонениями, говорит значительное число вернувшихся на родину. Процент реэмигрантов, в 1880–1890–х годах приехавших обратно в Восточную Европу, составлял, вероятно, от 15 до 20 процентов[534].

Еврейская эмиграция из габсбургской Галиции этого же времени была вызвана главным образом исключительной бедностью. После обретения юридической свободы в 1867 году евреи Галиции пользовались всеми гражданскими правами и достигли определенных успехов в социальной интеграции. Однако отсутствие необходимых социально-экономических возможностей препятствовало дальнейшему развитию. В 1890‑х годах антиеврейские настроения стали распространяться и в Галиции, в то же время австро-венгерские власти никогда официально не выступали против евреев. В свою очередь, в Румынии, признанной на Берлинском конгрессе 1878 года независимым государством, положение евреев характеризовалось и крайней бедностью, и высоким уровнем антисемитизма, с давних пор существовавшего в этой стране. Государство полагало еврейское меньшинство врагом нации, создавало максимально тяжелые условия для его экономической деятельности и не защищало от проявлений «стихийного» насилия. Попытки западных великих держав оказать давление на власти в Бухаресте и настоять на соблюдении Берлинского договора, предусматривавшего гражданские права для евреев, были безуспешны. Неудивительно, что ни в одном другом регионе Восточной Европе процент еврейских эмигрантов относительно числа всего еврейского населения не был так высок, как в Румынии: в период между 1871 и 1914 годами ее территорию покинула треть всего еврейского населения[535].

Восточноевропейские евреи стали первыми представителями нового типа беженцев, с которым познакомились страны Западной Европы. Большинство из них говорили на идише, носили традиционную еврейскую одежду и производили впечатление необычайного убожества. Их можно было видеть на портовых набережных, железнодорожных вокзалах и в центральных районах крупных городов. Местные евреи относились к восточным со смешанными чувствами, воспринимая их как «братьев и чужаков» одновременно. С одной стороны, приезжие нуждались в поддержке и заслуживали ее, с другой – они подвергали риску и без того шаткие достижения местных евреев в социальной интеграции. Для большинства восточноевропейских мигрантов-евреев Западная Европа была лишь перевалочным пунктом на пути в Новый Свет; если кто-то тут и задерживался, то в основном это были ремесленники. Но остаться было нелегко. В Германской империи общественное мнение, равно как и власти, к ним не благоволило (хотя эта враждебность не заходила так далеко, чтобы отрицательно повлиять на доходы немецких судоходных компаний). Тем не менее к 1910 году по меньшей мере десятая часть германских евреев имела восточноевропейские корни[536].

6. Внутренняя миграция и трансформация работорговли

Хотя XIX век еще не стал «веком беженцев», он был эпохой межконтинентальной трудовой миграции невиданного дотоле масштаба. Работорговля еще не исчезла, да и свободные люди не всегда меняли место жительства вполне добровольно, но все же чаще переезд был свободным выбором каждого человека, и делался он без внешнего принуждения. Активная трудовая миграция стала возможна благодаря росту населения, развитию транспорта, формированию новых возможностей для трудоустройства в результате индустриализации и расширения распаханных территорий в зоне фронтира. Положительное влияние оказала и постмеркантилистская политика, предполагавшая право на свободу передвижения; подобную политику проводили как страны выезда, так и принимающие страны.

Транснациональная топография миграций: Европа и Восточная Азия

На каждом континенте сформировалась своя новая «транснациональная топография миграций»[537]. На основе проделанных историками исследований мы имеем достаточно точную картину миграций через государственные границы Европы. Применительно к другим частям света наши представления не настолько точны. В Центральной Европе Североморскую систему, единственную еще действовавшую на рубеже XVIII–XIX веков миграционную систему эпохи раннего Нового времени, в середине столетия вытеснила новая, так называемая Рурская система[538]. На смену нидерландской торговой и колониальной деятельности, притягивавшей до того рабочих-мигрантов, пришла промышленная разработка месторождений угля и руд. Высокая степень территориальной мобильности, характерная для раннего Нового времени, стала еще выше в эпоху индустриализации и начала снижаться лишь в течение XX века. Если внимательнее присмотреться к отдельным странам Европы, окажется, что мобильность, обусловленная развитием промышленности, характерна прежде всего для Великобритании и Германии, а в некоторых странах она не играла почти никакой роли. В новой транснациональной топографии миграции экспортирующими регионами были Южная, Юго-Восточная и Восточная Европа. Особенно важными источниками рабочей силы были Италия, центральная Польша в составе Российской империи, габсбургская Галиция, в некоторой степени Бельгия, Нидерланды и Швеция. Самыми привлекательными странами для трудовых иммигрантов были Германия, Франция, Дания и Швейцария. Главные потоки этого миграционного поля проходили из Польши в Рурскую область Германии и из Италии во Францию – оба они приобрели серьезный масштаб с начала 1870‑х годов. Побочные потоки двигались в разных направлениях, в том числе между уже упомянутыми центральными регионами трудовой миграции. Так, в Париже сформировались группы трудовых иммигрантов из Германии, принадлежавших разным слоям населения: от мелкопролетарского до мелкобуржуазного. Около 1850 года в Париже проживало около 100 тысяч немцев, некоторые из них – в самых плачевных условиях. Эта немецкая «колония», как ее с недоверием называли французы, прекратила существование только после Франко-прусской войны, а после экономического кризиса 1880‑х годов от нее не осталось и следа[539].

В отношении Азии и Африки следует различать новые миграционные процессы XIX века и хаотичные передвижения в кризисные времена и традиционные формы сезонной трудовой миграции. Европейцы долгое время распространяли миф об оседлом азиатском крестьянине, привязанном к своему земельному наделу, и не замечали фактов вынужденной мобильности, вызванной войнами или стихийными бедствиями. Во время Яванской войны 1825–1830 годов четверть населения, являвшего собой классический пример стабильного азиатского крестьянства, осталась без крова[540]. В ряде провинций Китая после тайпинских потрясений доля тех, кто все потерял, была не меньше. Крестьяне остаются «укорененными» только до тех пор, пока урожай обеспечивает их выживание. Если же этого не происходит, они ищут иные возможности пропитания. Кроме того, по мере увеличения крестьянской общины молодых людей, в которых не было необходимости на собственных полях, стали отправлять в дальние края на заработки. В XIX веке так происходило в регионах, где применялись трудоемкие способы разработки сельскохозяйственных угодий и горнодобывающей промышленности, связанных с постоянно растущим спросом на рабочую силу.

В Китае продолжилось развитие тенденции, наметившейся еще в XVIII веке. Она заключалась в активном освоении горных территорий, прилегающих к плотно заселенным долинам. Государство Цин оказывало поддержку этому движению, внедряя плановые инициативы, вводя налоговые льготы и защищая переселенцев от враждебных нападений местных племен. При этом на вновь освоенных землях не использовалось традиционное для долинного земледелия возделывание риса и зерновых, а внедрялись новые сельскохозяйственные культуры, пришедшие в Китай из Америки при династии Мин, прежде всего картофель и кукуруза. Они были неприхотливы, позволяли использовать подсечно-огневое земледелие, не требовали интенсивной обработки почвы, дополнительных удобрений и орошения[541]. Кроме того, в XIX веке открылись совершенно новые миграционные возможности. Цинское правительство позволило народности хань заниматься торговлей и занимать земли на территории Монголии. В 1858 году китайцам было разрешено пересекать китайско-российскую границу как для сезонных работ, так и для переселения в Россию на постоянное жительство. К концу столетия этой возможностью воспользовались около 200 тысяч китайцев. Когда после отмены крепостного права русские переселенцы стали постепенно продвигаться в дальневосточные регионы севернее Амура, они натолкнулись на поселения китайских крестьян. Во второй половине века они выращивали на своих полях рожь, пшеницу и мак. Китайские торговцы пользовались преимуществами свободной торговой зоны по обе стороны границы и открывали в городах предприятия различного толка. Начиная с 1886 года русское правительство, которое испытывало все возрастающий страх перед «желтой угрозой», приняло ряд мер, притесняющих права китайцев и корейцев, этой менее многочисленной и более склонной к ассимиляции, чем китайцы, этнической группы Восточной Сибири. Притеснения, однако, не оказали значительного влияния на уменьшение веса «восточной» диаспоры в регионе, а когда в 1914 году началась Первая мировая война, именно китайцы оказались незаменимой рабочей силой на российском Дальнем Востоке[542]. Так что сегодняшнее экономическое господство китайцев на российской территории к северу от Амура имеет долгую историю.

Самое крупное передвижение ханьцев внутри континента не было «транснациональным» процессом в формальном смысле слова, впрочем, его нельзя считать и примером типичной внутренней миграции. Представители народности хань перемещались в Маньчжурию, прародину династии Цин, долгое время недоступную для них. Хотя в ограниченном виде переселение в Маньчжурию было разрешено уже в 1878 году, все же собственно массовая миграция возникла только на фоне продолжающейся и растущей нужды на севере Китая в сочетании с экономическим потенциалом обширных территорий севернее Великой китайской стены, где можно было возделывать сою на экспорт, развивать железнодорожное строительство, горнодобывающее и лесное хозяйство. Логистическую базу для этой миграции обеспечили низкие тарифы железных дорог и пароходных компаний. В период между 1891 и 1895 годами внутренний северокитайский рубеж пересекали ежегодно порядка 40 тысяч человек. Самого высокого показателя миграция достигла в конце 1920‑х годов – в этот период ежегодно в Маньчжурию переселялось до миллиона человек. С 1890‑х по 1937 год путешествие на северо-восток страны предприняли около 25 миллионов китайцев. Две трети из них вернулись, а восемь миллионов прочно осели на новом месте. Это было одно из самых массовых перемещений населения в Новой истории, которое по численности уступает только трансатлантической эмиграции европейцев в Америку[543].

Интенсивная миграция крестьянского населения происходила также в Юго-Восточной Азии. В географическом плане передвижение здесь шло в противоположном направлении по сравнению с миграционными процессами Китая. Вместо того чтобы перемещаться с равнин в горные области, обитатели высокогорий, отличавшихся здоровым климатом и потому давно заселенных, стали спускаться в долины, в дельты рек, где господствовал тропический климат. В некоторых случаях такое переселение в XIX веке представляло собой завершающий этап перемещения населения, которое продолжалось уже долгое время. Например, после разрешения возделывать рис в дельте реки в Бирме, вступившего в силу после аннексии Нижней Бирмы Великобританией в 1852 году, в регион возникшего рисового фронтира потянулись сотни тысяч крестьян из Верхней Бирмы, а позже и из Индии. В 1901 году десятая часть четырехмиллионного населения Нижней Бирмы происходила от первого поколения переселенцев из Верхней Бирмы, другие 7 процентов – из Индии[544]. Схожим образом в поселенческом освоении центральных равнин Сиама участвовали многочисленные крестьяне северо-восточных регионов. Во Вьетнаме обширные пространства дельты Меконга были заселены только после 1866 года, во время французской колонизации, благодаря переселенцам с севера. В последующее время крупные инвестиции колониального государства в строительство каналов превратили Кохинхину в один из крупнейших мировых экспортеров риса. В латифундиях, принадлежавших вьетнамским, французским или китайским землевладельцам, на полевых работах трудились в основном иммигранты[545]. В то же время десятки тысяч вьетнамских крестьян двинулись в Лаос и Камбоджу.

Если измерять внутреннюю миграцию тем, какую долю мобильные группы составляли от всего населения, то в Южной Азии она была гораздо менее массовой, чем в Европе. Государство делало все, чтобы ограничить мобильность населения. Как в Европе в эпоху Старого порядка правители постепенно усиливали контроль над странствующими профессиональными группами и бродягами, так и в Индии власти принимали меры против тех, кто вел неоседлый образ жизни. Британское колониальное правительство в своей пропаганде прославляло индийского крестьянина, живущего на одном месте и платящего налоги. Представители же неоседлых групп населения подвергались гонениям как бандиты, нарушители спокойствия, общего порядка и организованного сбора податей, а иногда даже как участники антибританского партизанского движения. Так, в 1826 году, спустя десятилетие после завершения войны с маратхами и в условиях крупных внутренних беспорядков, в Индии началась кампания по искоренению религиозного культа «тхагов». Уничтожение странствующих приверженцев этого культа, демонизированных колониальными властями как практикующих ритуальные убийства, осуществлялось более или менее урегулированно с правовой точки зрения. В 1870‑х годах кочевые народы севера Индии стали подозревать во всевозможных преступлениях, называть их преступными племенами (criminal tribes) и преследовать по закону[546]. Возникший спрос на рабочую силу повлек за собой мощные потоки миграции населения, с которой властям приходилось мириться. Наряду с переселением в такие города-магниты, как Бомбей, Дели, Калькутта и Мадрас, которые уже в XVIII веке сильно выросли за счет пришлого населения, значительный приток рабочей силы наблюдался в поселениях рядом с новыми плантациями, в первую очередь чайными плантациями Ассама. В период между 1860 и 1890 годами прежде доминировавший на мировом рынке китайский чай был вытеснен чаем из Ассама и Цейлона. Местные крестьяне, которым новая сельскохозяйственная форма плантации была чужда, отказывались переходить на наемный труд в Ассаме и Дарджилинге. Поскольку безземельного сельского пролетариата не существовало, владельцы плантаций вербовали наемных рабочих из других регионов и заключали с ними многолетние контракты на небольшую зарплату. Работники вербовались зачастую целыми семьями, причем от них ожидалось, что в спокойное время, когда работа на плантациях не требовалась, они по меньшей мере на два месяца будут разъезжаться по родным местам[547].

В отношении России и всей Северной Азии, которая к 1890‑м годам стала фактически управляться российскими властями, принято говорить о «российско-сибирской миграционной системе». Это понятие, введенное Дирком Хердером, одним из ведущих специалистов по всемирной истории миграции, подчеркивает особенности этой системы в сравнении с двумя другими глобальными системами: атлантической системой и азиатской системой контрактной работы[548]. Если в этих двух случаях миграция шла по морю, то российско-сибирская миграционная система носила континентальный характер – люди перемещались по суше. В качестве первопроходцев здесь выступали свободные крестьяне и беглые крепостные, землевладельцы и преступники, а в период с 1762 по 1830‑е годы – еще и переселенцы из Германии, планомерно вербовавшиеся российскими властями для устройства сельских поселений[549]. В 1801–1850 годах среднегодовое число поселенцев, прибывших в Сибирь (включая ссыльных и преступников), составляло всего 7500 человек. Однако в период с 1851 по 1890 год число вновь прибывших выросло с 19 тысяч до 42 тысяч человек в год. Общее количество переселенцев, осевших в Сибири с 1851 по 1914 год, оценивается в шесть миллионов человек. К этому можно прибавить около четырех миллионов мигрантов, поселившихся в Казахстане и в Закаспийском и Зааральском регионах. К 1911 году многочисленные коренные этносы Сибири, вместе взятые, составляли только десятую часть от всего ее населения. В восточной части Сибири представители коренного населения оказались между молотом и наковальней русской и китайской колонизаций[550].

Номадизм и отходничество

Принципиальное различие существует между миграцией рабочей силы и переселенцев в сельскую местность и миграцией кочевых скотоводов. Подвижное скотоводство представляет собой особую форму номадизма, то есть феномена коллективного неоседлого образа жизни[551]. Номадизм был распространенным явлением в различных частях света, хотя и в разной степени. В Европе кочевничество также существовало. Так, во Франции XVIII века «номады», то есть люди, ведущие кочевой образ жизни, составляли пять процентов населения. Историография, как правило, не уделяла внимания истории кочевников-скотоводов. С точки зрения городского мира, к которому принадлежали и принадлежат историки, кочевники были «варварами», представляющими совершенно «другую» культуру. Эта позиция могла выражаться как в отрицательном, так и в положительном отношении к кочевникам в целом. Ветхозаветные патриархи пользовались высоким авторитетом в культуре иудейского и христианского мира. Кочевники-бедуины были популярны в странах Европы XIX века, романтизирующей «сыновей пустыни». С ними, как и с суровыми, но добродушными индейцами Северной Америки, связывался образ самобытности и близости к природе, утраченной «просвещенными» европейцами. Бедуины казались совершенным воплощением «благородных дикарей», причем это представление о бедуинах существовало в большей степени на Западе, чем в исламском мире, укорененном в городской культуре. Реальное знакомство с кочевым образом жизни было при этом крайне редким явлением. Первые европейские описания внутреннего устройства общества кочевников-бедуинов появились не ранее 1770‑х годов, и лишь современная этнология стала заниматься систематическим поиском внутренней логики кочевого образа жизни.

Кочевое скотоводство существовало на всех континентах. Европа в этом отношении по-своему специфична, поскольку на этом континенте скотоводство являлось частью системы хозяйственной деятельности, построенной на разделении труда. Кроме того, за исключением цыган, здесь не существовало этнической группы, ведущей исключительно кочевой образ жизни. В Европе не было кочевых народов, но были небольшие сообщества пастухов и скотоводов, которые кочевали (иногда в сопровождении семей) со своим скотом. Отгонное животноводство, предполагавшее выпас животных на горных склонах летом и перегон скота в долины на зиму, сохранялось кое-где в Альпах, Пиренеях, Карпатах или Валахии, число таких районов сокращалось на глазах. Длинные вереницы скота, перегоняемого на огромные расстояния, существовали на американском Западе на протяжении всего XIX века, когда в Европе эта форма транспортировки живого мяса уже не практиковалась. Если прежде обширные стада быков могли перемещаться из Венгрии в Центральную Германию или в Эльзас, то теперь во многих местах европейского континента исчезла необходимость в массовом перегоне животных. Произошло это благодаря улучшению местных условий для разведения скота, развитию железнодорожного транспорта, введению индустриальных методов по убою скота и совершенствованию морозильной техники в 1880‑х годах. И лишь в Северной Америке в 1870–1880‑х годах еще перегонялись стада от 150 тысяч до 400 тысяч голов, а в редких случаях их численность достигала 600 тысяч. В течение трех месяцев эти огромные группы животных тянулись из Техаса на север страны, их сопровождало до двух тысяч всадников-ковбоев[552].

Кочевое скотоводство как форма общественной жизни сохранило свое значение более всего в Западной Азии (в регионах между Афганистаном и Средиземноморьем), Монголии и Африке. Полный обзор кочевничества в одной только Азии дать здесь невозможно. В пространстве от Гиндукуша до Анатолийского плоскогорья, от горы Синай до Йемена расстилаются те необъятные пространства, где кочевничество продолжало играть важную роль. Во второй половине XIX века доля номадов-скотоводов в общем объеме населения Ирана сократилась с трети до четверти[553]. Однако разведение скота оставалось одним из важнейших секторов экономики Ирана на протяжении всего столетия. Тот факт, что значительная часть населения вела подвижный образ жизни, создавало проблемы, которые уже давно были забыты в Европе. Сложности начинались с отношений между тремя сторонами – горожанами, оседлыми земледельцами и кочевниками, которые то объединялись, то конфликтовали; кроме того, возникали вопросы, связанные с использованием пастбищ, правом прохода через территории, разрушением окружающей среды, не говоря уже о вражде между различными племенами. Кочевники были мощной силой, с которой вынужден был считаться каждый правитель. И только диктатору Реза-хану (правил в 1925–1941 годах под именем Реза-шаха) чудовищно жестокими методами удалось подчинить племена кочевников; он считал их дикарями, которым нет места в современном национальном государстве[554]. В Османской империи государство уже во второй половине XIX века силой уничтожило влияние кочевых племен или вытеснило номадов в периферийные регионы. Тем самым был повышен уровень безопасности внутри страны и облегчены условия для передвижения оседлого населения. В то же время увеличение площадей возделываемых земель и распространение коммерческой перевозки грузов обернулось для кочевников потерей контроля над их территориями[555]. За пределами тропической зоны и прибрежных районов на африканском континенте кочевое скотоводство было распространено почти повсюду. Номады населяли территории от Атласских гор до высокогорья Южной Африки. Номадизм был распространен, среди прочего, в Судане (в понимании XIX века, он занимал всю зону саванн южнее Сахары и простирался намного дальше границ современной республики Судан), в регионе Эфиопских гор, в Восточной Африке и в Намибии[556]. Как это типично для номадизма, радиус передвижений отдельных групп кочевников при этом был неодинаковый. Он мог ограничиваться одним поселением или простираться на огромные территории, как в случае великих номадов, способных преодолевать пустыни засушливой Северной Африки (le grand nomadisme)[557]. На мысе Доброй Надежды из числа белых поселенцев сформировалось сообщество кочевников-скотоводов, трекбуров, которые перемещались вдоль побережья, постепенно проникая дальше вглубь континента. Занимая новые пастбищные угодья, трекбуры нередко провоцировали конфликты с местным населением, соседями-кочевниками, в частности с племенем коса[558]. На протяжении всего XIX века Африка оставалась континентом постоянного передвижения номадов.

Номадизм и миграция – разные явления. Миграция предполагает, что в движении находятся не все сообщество или целые «народы», а только отдельные его члены, которые пускаются в путь по собственной воле или по принуждению. Мигрант покидает родное сообщество. Иногда он возвращается обратно, например после окончания сезонных работ или после продолжительного отсутствия; возвращение может быть преждевременным из‑за крушения надежд, связанных с новым местом жительства. В Африке миграция такого типа имела два основных источника. Во-первых, это была добровольная миграция крестьян и сельскохозяйственных рабочих в новые центры рыночного производства сельскохозяйственной продукции, такие как районы выращивания арахиса и какао в Сенегамбии и на Золотом Берегу (Гана). Здесь производство полностью находилось в руках африканцев, а иностранцы только регулировали связи с международным рынком[559]. Во-вторых, новые возможности для использования наемного труда мигрантов создавала собственно колониальная экономика, в которой средства производства тоже контролировались иностранцами. Это было связано с развитием горнодобывающих и особо трудоемких сельскохозяйственных отраслей экономики, которые зачастую могли конкурировать с африканским сельским хозяйством только при поддержке колониальной администрации. Изменения, последовавшие в достаточно короткий промежуток времени, позволили говорить о минеральной революции, изменившей экономические структуры Южной и Центральной Африки в период с 1865 по 1900 год и особенно после 1880 года[560]. В каждой из новых отраслей, возникших на территории от южного Конго (Катанга) до южноафриканского Витватерсранда в целях добычи алмазов, золота, угля и меди, европейские предприниматели поначалу использовали квалифицированные кадры из Европы наряду с необученными африканскими рабочими-отходниками. В определенный момент самым экономичным решением вопроса о трудовой силе неизбежно оказывалось использование африканских квалифицированных рабочих; но вплоть до 1920‑х годов такое происходило достаточно редко. А пока чаще всего использовалась модель сезонного отходничества неквалифицированной рабочей силы. На карте традиционных путей передвижения бесчисленных кочевых сообществ пастухов и скотоводов были проложены новые маршруты передвижений рабочих-отходников, следующих в точки капиталистического роста и создающих новую топографию миграции.

Экспорт рабов из Африки

За счет трансатлантической работорговли многие области западного побережья Африки были включены в одну из крупнейших миграционных систем, опосредованное влияние которой простиралось и на внутренние части континента. Кроме того, в Судан стекались потоки невольников, поставляемых с другой стороны пустыни Сахара и из стран Ближнего Востока; эта работорговля до сих пор не описана как единая система. По мере постепенного сокращения объема работорговли, не прекращавшейся на африканском континенте на протяжении всего XIX века, вовлеченность Африки в межконтинентальные миграционные потоки снижалась. К 1900 году в количественном отношении влияние Африки на разветвленную систему мировой миграции в сравнении с тем, что было в XIX веке, уменьшилось, и в данном случае можно говорить об одном из примеров деглобализации. Насколько велик был объем работорговли с участием Африки в XIX веке? Из-за явной нехватки данных и высокой степени политизированности этого вопроса ответ на него вызывает бурные споры. Это приводит к упрекам как в приукрашивании, так и в излишней драматизации положения вещей. Заслуживающие доверия подсчеты продажи рабов из Африки в Америку, имевшей место с XVI века, исходят из общего объема работорговли в количестве от 9,6 до 15,4 миллиона человек. Если верить наиболее тщательно проверенным данным, из Африки было вывезено 11,8 миллиона невольников. Ужасные условия на борту судов, перевозивших рабов по маршруту «среднего пути» через Атлантический океан, приводили к высокой смертности, сокращая число фактически прибывших невольников на десять-двадцать процентов (для сравнения: человеческие потери во время трансатлантических перемещений европейских эмигрантов составляли около пяти процентов[561]).

В странах, куда отправлялись невольники в рамках «восточной» работорговли, они использовались для работы на плантациях, а также в качестве прислуги или в гаремах у состоятельных людей. Мухаммед Али и последующие правители Египта нуждались в рабах для пополнения многочисленного войска невольников, существовавшего с 1820‑х годах и наследовавшего традиции военного рабства. В те годы, когда спрос на таких рабов был самый большой, а было это около 1838 года, в Египет ежегодно завозилось от 10 тысяч до 12 тысяч рабов. К этому времени инициатива по формированию армии невольников перешла от египетских властей, превращавших военных пленников в своих рабов, в руки частных торговцев. «Отлов» рабов для нужд египетской армии стал быстро растущим источником доходов в Судане[562]. Из Эфиопии на арабский север поставлялись прежде всего дети, главным образом девочки, число которых доходило во второй четверти столетия до шести-семи тысяч в год[563]. Европейские работорговцы не участвовали в «восточной» торговле невольниками; последствия для регионов Африки, участвующих в этой торговле, были не менее тяжелыми, чем последствия атлантической работорговли для других регионов. Хотя действительные объемы «восточной» работорговли еще сложнее измерить в цифрах, чем объемы работорговли в Атлантике. Тем не менее можно сказать, что она отнюдь не превышала (как это порой утверждалось) масштабы европейской торговли рабами. Если верить сведениям, согласно которым общее число африканских рабов, пересекших Сахару, Красное море и Индийский океан, составляет 11,5 миллиона, то станет ясно, что в целом эта цифра соответствует числу рабов атлантической торговли с самого ее возникновения, причем даже не учитывая невольнические рынки Египта[564]. Объем «восточной» работорговли оставался относительно стабильным в течение XVIII века, не превышая численности рабов в 15 тысяч в год. В XIX веке их количество значительно возросло, достигнув наивысших показателей к 1830 году – до 40 тысяч человек ежегодно[565]. Это было время усиленной арабской охоты на рабов, охватившей территории Восточного Судана, Африканского Рога и Восточной Африки. Отряды жестоких мусульманских охотников на рабов выступали из Хартума и Дарфура, продвигаясь в области «неверных», неспособных оказать им достаточного сопротивления. Ужасающие караваны плененных тянулись по направлению к побережью Красного моря, преодолевая пешком до тысячи километров.

В XIX веке принудительная торговля людьми, по меньшей мере в Европе, перестала быть рядовым явлением, объем торговли невольниками по сравнению с XVIII веком несколько снизился, но падение не было существенным – оценка зависит от точки зрения оценивающего. Есть все основания усматривать преемственность между старой и новой эпохами. Число проданных после 1800 года рабов со всего африканского континента уменьшилось на 1,6 миллиона по сравнению с общим объемом продаж невольников за весь XVIII век. Однако даже самые осторожные подсчеты африканской работорговли в XIX веке показывают, что в этот период было продано не менее 5,6 миллиона человек[566].

Восточная Африка была единственным регионом, обслуживающим как американский, так и афро-азиатский рынок. В конце XVIII века здесь появились европейские торговцы, которые искали рабов для расширяющихся плантаций на французских островах в Индийском океане, для Маврикия (Иль-де-Франс, с 1810 года – под контролем Великобритании) и Реюньона (до 1793 года регион имел название Бурбон). Позже прибыли бразильские работорговцы, которые не смогли обосноваться в Анголе. За ними последовали испанцы и североамериканцы, организовавшие поставки рабов на Кубу. В число покупателей входило королевство Имерина, расположенное на острове Мадагаскар, которое в то же время теряло собственное население по вине работорговцев. Португалия, будучи метрополией по отношению к Анголе и Мозамбику, в 1836 году под давлением британцев приняла декрет о «полном запрете» работорговли. В действительности же торговля рабами продолжалась. В 1842 году Великобритания приняла дополнительные меры, принудив Португалию к заключению договора, приравнявшего работорговлю к пиратству, в результате чего королевский флот получил право досматривать судна. Отныне британские военные корабли стали патрулировать восточноафриканское побережье. Силы рынка, окрепшего в результате свободной торговли в Великобритании, оказались, однако, мощнее военных. Повышение цен на сахар и кофе в 1840‑е годы увеличило спрос на трудовую силу африканских рабов, а торговцы, в свою очередь, нашли способы его удовлетворения. Контрабанда людей за спиной британских военных и миссионеров не была для налаженной сети работорговцев проблемой. В 1860‑х годах нелегальная торговля рабами в Мозамбике была не менее оживленной, чем легальные продажи до запрета работорговли в 1842 году, когда ежегодно продавалось более 10 тысяч человек[567].

Фактически трансатлантическая торговля африканскими рабами пришла к завершению только после 1860‑х годов, во всяком случае если речь идет о документированных торговых операциях, о которых могут судить историки[568]. Работорговля прекратила существование, опять-таки с оговоркой на состояние де-факто, в разных местах континента в разное время. В первую очередь торговля невольниками прекратилась на западноафриканском побережье, где она раньше всего началась и долгое время имела самые высокие показатели в Африке. Уже в конце 1840‑х годов она оказалось в прошлом[569]. Западноафриканскому региону, огибающему дугой побережье от Сьерра-Леоне до бухты Биафра, первому на континенте удалось оправиться от демографического «кровопускания» вследствие рабства, и произошло это задолго до того, как в 1880‑х годах он оказался в центре колониальных войн. На долю западной части Центральной Африки, в частности Конго и Анголы, пришлась более короткая фаза покоя, продлившаяся только одно поколение. А в восточной части континента, простирающейся от Сомали до Мозамбика, работорговля еще была в полном разгаре, когда в 1880‑х годах сюда пришли колониальные завоеватели. Не следует забывать, что Южная Африка практически не была включена в африканскую работорговлю, хотя и знала институт рабства (так, ко времени запрета рабства в Британской империи четверть населения Капской колонии составляли рабы)[570]. Нигде так четко не проводилась граница между прежней торговлей рабами и новой «легальной» продажей сельскохозяйственных товаров на экспорт, как в некоторых регионах Западной Африки (например, шел активный торг продуктами из пальмового масла). И если посмотреть пристальнее на локальное развитие, то становится очевидным сосуществование двух систем: наряду с рабовладельческой экономикой с ее институционализированными интересами в городах уже действовали свободные африканские торговцы, постепенно завоевывавшие новые рынки[571]. В целом дорожки, проторенные охотниками на рабов, не были ни заброшены, ни забыты, когда европейские колонизаторы принялись за создание новой миграционной карты африканского континента.

Важнейшим наследием работорговли было рабство как таковое. Само по себе оно существовало еще до появления европейских работорговцев в Африке в XVI веке, но именно организованная работорговля привела к учреждению рабства как социального института и повлекла за собой возникновение сообществ, в основе которых лежала насильственная добыча рабов посредством военных действий. В период между 1750 и 1850 годами почти десятая часть всего африканского населения имела статус рабов (что бы это ни значило в отдельных случаях)[572]. И цифра эта становилась все больше. Возникали новые внутренние рынки для торговли рабами. Например, в 1840‑е годы был основан город Банамба (в современном Мали), который в скором времени стал центром разветвленной системы работорговли. Город был опоясан рабовладельческими плантациями, раскинувшимися вокруг него в радиусе 50 километров[573]. Переписи населения, предпринятые колонизаторами, нередко фиксировали высокий процент жителей, имеющих статус рабов. Эти цифры отчасти использовались как довод в пользу отдельных колонизаторских интервенций и в целях принципиального оправдания колониальной власти, претендующей на «цивилизующее» влияние. Многое говорит о том, что рабство не было лишь архаичным пережитком прошлого – производственные процессы, основанные на использовании рабского труда, вполне успешно модернизировались, приспосабливаясь к новым условиям XIX века. В то время как колониальные власти, особенно на ранних этапах, использовали африканские трудовые ресурсы через принудительный труд (corvée), некоторые африканские режимы продолжали использовать рабский труд, который служил основой для экономики. В состоянии рабства находились приобретенные с торга или полученные в дань рабы, военнопленные, должники, жертвы похищений, пленники оракула и так далее. Многие страны Западной Африки, такие как Халифат Сокото, Ашанти и Дагомея, привозили себе рабов издалека и использовали их труд в сельскохозяйственном или ремесленном производстве. Население города Лагос в 1850 году, то есть накануне перехода под британский протекторат (1861), почти полностью, примерно на девять десятых, состояло из рабов[574]. В некоторых частях Африки XIX века применение рабского труда даже оживилось. Происходило это, с одной стороны, благодаря новым экономическим возможностям, а с другой – в результате мусульманских движений обновления. Волны государствообразующих войн (джихад) прокатились по обширному пространству саванны южнее Сахары, разоряя порой целые районы – от современного Мали до берегов озера Чад[575]. Наряду с процессами, связанными с работорговлей на море, на африканском континенте возникли свои внутренние импульсы для интенсивного передвижения населения на большие расстояния, связанного непосредственно с рабовладельческой экономикой. Перемещение на большие расстояние было обусловлено уже тем, что общества неохотно порабощали собственные низы в массовом порядке. Процесс порабощения чужого населения усилился под влиянием так называемой «оружейной революции», то есть поставок в Африку отслуживших ружей из Европы начиная с середины XIX века и обучения африканцев ими пользоваться, что позволило формировать войска нового типа.

Хотя Африка постепенно перестала служить базой для трансконтинентальной миграционной системы, изначально построенной на торговле рабами, и на рубеже XIX и XX веков уже не экспортировала рабочую силу регулярно, долгосрочно и по постоянным маршрутам за границы собственного континента, как это происходило в это же время в Европе, Южной Азии и Китае, африканский континент был местом колониальной иммиграции. Накануне Первой мировой войны отнюдь не Азия с ее старыми и густонаселенными колониями, а Африка являлась той частью Старого Света, где проживало наибольшее количество европейцев[576]. Алжир с 760 тысячами европейских жителей (две трети из них были французы) стал главной колонией переселенцев за пределами Британской империи и значительно опережал Индию, где проживало не более 175 тысяч европейцев (учитывая все категории). Южная Африка насчитывала в это же время около 1,3 миллиона белых жителей. Новый значительный приток европейских иммигрантов начался в 1880‑х годах и стал результатом «революции» в горной промышленности. В Египте, оккупированном и управляемом британцами, проживало более 140 тысяч европейцев – почти все исключительно в крупных городах. Самой многочисленной группой были греки. Бóльшую часть 150-тысячного европейского населения в находящемся под французским протекторатом Тунисе составляли итальянцы. В европейских колониях южнее Сахары около 1913 года насчитывалось приблизительно 120 тысяч постоянно проживающих европейцев. Всего же в Африке этого времени проживало около 2,4 миллиона «белых» или людей европейского происхождения, большинство из которых прибыло не ранее 1880 года. Для сравнения: в колониях Азии в этот же период насчитывалось лишь 379 тысяч жителей европейского происхождения и 11 тысяч американцев из Соединенных Штатов проживали на Филиппинах.

В XIX веке не было миграции африканской рабочей силы на территорию Азии, организованной европейцами. Случай, когда голландцы в XVII веке перевезли африканских рабов из Капской колонии в Батавию, не послужил толчком для планомерного вывоза рабочей силы в крупном масштабе. Движения в обратном направлении, то есть перевоза рабов из Индии и Индонезии в Капскую колонию, тоже не случилось. Специфика этого случая объясняется тем, что нидерландская Ост-Индская компания запрещала порабощение местных жителей в ее владениях. Спустя долгое время в XIX веке вновь усилилась миграция азиатского населения в Африку. С 1860 по 1911 год на сахарные плантации провинции Наталь было перевезено около 153 тысяч наемных рабочих из Индии. Некоторые торговцы приезжали в Африку добровольно. В строительстве кенийской железной дороги Кения – Уганда принимали участие 20 тысяч индийских рабочих. Многие из них остались в стране по истечении срока контракта[577]. На Маврикии также проживало большое число индийцев. На территории современной Танзании еще до начала колонизации существовала небольшая община индийских торговцев. В Германской Восточной Африке насчитывалось 8700 индийцев, незаменимых посредников, играющих важную роль в функционировании колониальной экономики. В то же время они вызывали недоверие у германских властей, поскольку бóльшая их часть сохраняла британское подданство[578]. В целом с 1800 по 1900 год в Африку прибыло приблизительно 200 тысяч азиатов[579]. Находясь на пересечении нескольких крупных миграционных систем, Африка XIX века была континентом с наибольшим диапазоном различных форм миграции населения.

7. Миграция и капитализм

Ни одна эпоха в истории человечества не была временем столь массовой миграции на дальние расстояния, как XIX век. В период с 1815 по 1914 год по меньшей мере 82 миллиона человек добровольно переехали за границу. В пересчете это составляет 660 мигрантов на один миллион мирового населения ежегодно. Для сравнения: в период с 1945 по 1980 год в мире насчитывалось всего 215 мигрантов на один миллион человек[580]. На этом фоне особенно выделяется переезд десятков миллионов европейцев в Америку – как процесс, повлекший особенно серьезные последствия в будущем. Это явление было рассмотрено с разных позиций:

• с точки зрения европейцев, как эмиграция, частично обусловленная динамикой внутриевропейских миграционных процессов;

• с американской точки зрения, как иммиграция и часть процесса векового освоения Америки;

• с точки зрения коренных американцев, как вражеское вторжение;

• в социально-исторической перспективе, как формирование новых и расширение существующих сообществ иммигрантов и диаспор;

• с социологической точки зрения, как совокупность феноменов аккультурации;

• с позиции экономической истории, как освоение новых ресурсов и увеличение мирового уровня производительности;

• в политическом контексте, как бегство от власти монархического репрессивного Старого Света;

• с позиции истории культуры, как эпоха глобального распространения «западного» образа жизни.

В нашем случае мы ограничимся краткой характеристикой демографической картины.

Цель путешествия – Америка

Яркое событие, из тех, что не так уж редко появляются в непрерывном потоке демографической истории, позволяет довольно точно провести периодизацию для XIX столетия. Поворотный момент наступил около 1820 года, когда внезапно полностью исчезла система перевоза иммигрантов через Атлантику по долговому контракту[581]. По этой системе перевоз пассажиров происходил в долг, а мигранты, как мужчины, так и женщины, брали на себя обязательство отработать стоимость проезда по прибытии в Америку. Эта долговое обязательство представляло собой усовершенствованный в правовом и гуманитарном плане вариант прежней формы договорного рабства (indentured service), которая впервые использовалась при перевозках мигрантов на Карибские острова, а позже и в Северную Америку. Человек, подписавший такой договор, неизбежно попадал в кабалу и вынужден был служить частному лицу, пока его долг за проезд не был полностью погашен. Улучшенная система предполагала возможность досрочного выкупа, например с помощью поручителя, однако часто единственным способом погасить долговое обязательство оставался труд самого иммигранта или его детей. Таким образом, в основе системы погашения долга за переезд лежало добровольное вступление в несвободные трудовые отношения[582]. Эта система имела юридическую силу вплоть до начала XX века, однако после 1820 года она фактически не применялась и быстро потеряла былое значение. Эмигранты немецкого происхождения, а до них ирландцы, все реже были согласны работать в условиях подневольного труда, а в американской общественности среди осевших иммигрантов этот вид «белого рабства» все чаще воспринимался как унижающий достоинство. В 1821 году верховный суд Индианы принял решение, направленное против долговой кабалы белых иммигрантов. После чего правовая основа для данной практики значительно ослабла. Разумеется, миллионы европейцев, пересекших в дальнейшем Атлантику, делали это не вполне добровольно – их переезд был вынужденным под воздействием тех или иных обстоятельств, тем не менее юридически они оставались свободными людьми.

В это же время, а именно в 1820‑е годы, по обе стороны Атлантики пришли в движение процессы, которые привели к консолидации прежних разнотипных миграционных моделей и к образованию «интегрированной системы полушарий», по выражению историка миграций Дирка Хёрдера[583]. Она стала частью формирующегося международного рынка труда и охватила огромные пространства – от еврейских селений на западе Российской империи до Чикаго, Нового Орлеана и Буэнос-Айреса. На периферии она соприкасалась с сибирской и азиатской миграционными системами. Мобильность внутри самой системы была результатом дисбаланса между бедными и богатыми регионами; между низко- и высокооплачиваемыми рынками труда; между аграрными регионами и центрами ранней индустриализации, в частности в Западной Европе и Северной Америке; между обществами с вертикальной иерархией и слабыми шансами для подъема по социальной лестнице и обществами, где, как считалось, ситуация была обратной (например, в той же Америке); наконец, между обществами с репрессивными и свободными политическими порядками. Внутренний ритм движения внутри этой системы устанавливался в соответствии с изменениями во всех вышеназванных измерениях. Разные части Европы в разное время направляли в определенное русло избыточное население внутри этой системы. Везде эти миграционные потоки состояли почти исключительно из пролетариата. Типичными мигрантами были простые люди в поисках лучшей жизни, а не джентльмены в поисках приключений.

С момента основания Штатов и до 1820 года в страну приехали 366 тысяч человек[584]. Более половины из них (54 процента) прибыли в Северную Америку из Ирландии, около четверти – из Англии, Шотландии, Уэльса. В начале 1820‑х годов число ежегодно ввозимых в Бразилию рабов в два раза превышало количество добровольно прибывших в США! Причем до 1820 года в качестве иммигрантов в США приезжали лишь единицы. Но с 1820 года этот показатель стремительно пошел вверх. Пиковые значения пришлись на 1840‑е, 1850‑е, 1880‑е и 1900‑е годы[585].

Иммиграция в США росла ежегодно, в 1820‑х каждый год в Америку приезжало около 14 тысяч человек, в 1850‑х – около 260 тысяч, наконец, наивысший показатель был достигнут в 1911 году, когда в страну прибыл миллион иммигрантов. На протяжении всего столетия главной движущей силой иммиграции в США служили американская экономическая активность (при этом кривая конъюнктуры двигалась параллельно с линией, отражающей иммиграцию) и непрерывное снижение транспортных расходов. После 1870 года доля иммигрантов из Северной и Западной Европы снизилась, в то время как количество переселенцев из центрально-восточной, восточной и южной частей континента возросло. Изменения произошли впечатляющие: в период с 1861 по 1870 год мигранты из Центрально-Восточной и Восточной Европы составляли 0,5 процента, а мигранты из Южной Европы – 0,9 процента; в промежутке между 1901 и 1910 годами соотношение обеих групп мигрантов составило 44,5 процента и 26,4 процента соответственно[586]. Изменение этнического состава мигрантов оказало колоссальное воздействием на культурную и в особенности на религиозную структуру общества Соединенных Штатов.

Если рассматривать европейскую сторону вопроса, следует обратить внимание на показатель доли трансатлантических мигрантов на 100 тысяч населения. Ирландия занимала ведущую позицию среди западно- и южноевропейских стран на протяжении последних трех десятилетий XIX века. Далее, почти наравне с ней следовали Великобритания и Норвегия. Третью группу составляли Италия, Португалия, Испания и Швеция. Германия отставала от них довольно существенно. В 1870‑е годы на 100 тысяч жителей из этих стран эмигрировали соответственно: из Германии – 147 человек, из Ирландии – 661, из Великобритании – 504, из Норвегии – 473 и из Португалии – 289[587]. В абсолютных величинах самыми многочисленными группами мигрантов, пересекшими Атлантику, были британцы, итальянцы, немцы и подданные Габсбургской империи. Причем итальянцы долгое время предпочитали перемещаться внутри Европы и лишь начиная с 1880‑х годов стали эмигрировать за океан. Только одно крупное европейское государство не участвовало в трансатлантической миграции – Франция. Безусловно, используя средние величины перемещения из каждой страны, мы видим только всю ситуацию в целом. Внутри отдельно взятых государств эмиграция концентрировалась в определенных регионах. Среди таких очагов эмиграционного движения следует выделить Калабрию, Западную Англию, Западную и Юго-Западную Ирландию, Восточную Швецию и Померанию.

Число эмигрантов, покинувших Европу и пересекших Атлантику добровольно, тоже можно оценить лишь приблизительно. Ученые предполагают, что в период между 1820 и 1920 годами их было около 55 миллионов[588]. Пунктом назначения 33 миллионов (60 процентов) были Соединенные Штаты Америки. Второй по значению принимающей страной была Аргентина, в которую в период с 1857 по 1924 год прибыло 5,5 миллиона (10 процентов). За ней следовали Канада и Бразилия[589]. В эти цифры не включены мигранты, вернувшиеся на родину. Вопреки тому, что европейская эмиграция, как правило, предполагала окончательный переезд на новое место и тем самым принципиально отличалась от китайской и индийской миграции рабочей силы, везде имели место случаи возращения (реэмиграции); кроме того, некоторые эмигранты из первого пункта назначения отправлялись в другие места. Канада, например, располагала обширными незаселенными территориями. Тем не менее ожидания, связанные с тем, что часть миграционного потока в США двинется дальше на север континента, себя не оправдали. Наоборот, в конце века количество людей, выезжающих из Канады в США, превышало количество остававшихся в стране иммигрантов. Случай Канады служит классическим примером миграционного транзита, когда первое место назначения выполняло функцию демографического фильтра[590].

Необычным случаем в истории миграции стала Аргентина. Ни в одной другой стране мира, даже в Соединенных Штатах, иммигранты не составили столь большую часть населения, как в Аргентине. В 1914 году из восьми миллионов человек, живших в стране (в пять раз превосходившей по территории Францию), больше половины, а именно 58 процентов, родились за границей или были детьми иммигрантов в первом поколении. В течение многих десятилетий половина всего населения столицы, Буэнос-Айреса, была рождена за пределами страны. Иммиграция испанцев, не состоявших на государственной или военной службе, в регион Ла-Плата по большому счету началась только в середине столетия. Тот факт, что Аргентина ранее управлялась Испанией, практически не повлиял на это миграционное движение, которое в данном случае не являлось постколониальным феноменом[591]. В 1914 году Буэнос-Айрес был третьим городом мира по числу проживавших в нем испанцев, после Мадрида и Барселоны. Однако самую крупную группу иммигрантов представляли собой итальянцы. Многие из них находились в Аргентине временно. Транспортный путь между Италией и Аргентиной был так хорошо налажен, что делал возможным сезонное перемещение мигрантов через Южную Атлантику. Отсутствие преемственности с практиками предыдущего колониального периода освобождало миграционные процессы от старых традиций, как это было в случае с кабальным положением «контрактных слуг» среди мигрантов Северной Америки. В отличие от Бразилии Аргентина практически не участвовала в торговле африканскими рабами. Поэтому иммиграция в Аргентину имела модерный характер, не отягощенный несвободными трудовыми отношениями. Ввиду отсутствия достаточно большого внутреннего рынка в самой Аргентине экономическая логика миграции рабочей силы с самого начала была ориентирована на производство продукции, пользующейся международным спросом. Сначала основной отраслью экономики служило овцеводство (производство говядины не играло большой роли вплоть до 1900 года). Затем, после 1875 года, произошла сельскохозяйственная революция, которая за несколько лет превратила эту страну из импортера зерновых в одного из крупнейших мировых экспортеров пшеницы. Для сельского хозяйства Аргентины иммигранты были нужны как труженики или арендаторы. Лишь немногим из них удалось стать землевладельцами. Аргентина, в отличие от США, в значительно меньшей степени стала «плавильным котлом» культур. Испано-креольские элиты не участвовали в интеграции новоприбывших. А те, в свою очередь, воздерживались от приобретения аргентинского гражданства. Более 90 процентов мигрантов сохраняли иностранное подданство, чтобы избежать воинской повинности в Аргентине[592]. Итальянское население Буэнос-Айреса было известно своими патриотическими настроениями. Среди них было много приверженцев Мадзини и Гарибальди, а между приверженцами секуляризации и сторонниками церкви происходили бурные конфликты[593].

Использование контрактных рабочих

В XIX веке появились новые миграционные потоки, исходящие не из Европы. Они формировались под давлением спроса на рабочую силу и проходили по большей части, хотя и не исключительно, внутри Британской империи или по меньшей мере на территории стран, управлявшихся из Лондона. Двигателем этих процессов выступала не обрабатывающая промышленность, а три других нововведения капиталистической экономики: сельскохозяйственные плантации, механизированная горнодобывающая индустрия и железнодорожное строительство. В количественном отношении на первом месте находились плантации – тип хозяйства, объединившего достижения аграрной и индустриальной революций. На плантациях использовались принципы промышленной механизации производства и организации труда для выращивания и переработки сельскохозяйственных продуктов. Рабочие, которые мигрировали в целях трудоустройства на плантациях, все без исключения имели темный цвет кожи. Чтобы устроиться на работу, они проделывали еще больший путь, нежели европейцы, в массовом порядке переселявшиеся за океан. Рабочие из Индии добирались до Восточной и Южной Африки, восточного побережья Южной Америки, Карибских остров и острова Фиджи в Тихом океане. Китайцы достигали Юго-Восточной Азии, Южной Африки, Соединенных Штатов Америки и западной части Южной Америки. Насколько широко была распространена по миру миграция рабочей силы, демонстрируют данные в таблице 5, которые соответствуют заниженным показателям, поскольку не учитывают реального объема, включавшего теневую экономику и контрабанду рабочей силы.

Таблица 5. Основные регионы, импортировавшие контрактных рабочих в 1831–1920 годах

Источник: Northrup, 1995, 159–160 (Таб. A.2). Упрощено.

До 1860 года миграционные потоки контрактных рабочих из Азии заполняли бреши, возникшие в результате запрета рабского труда на тростниковых плантациях в районах британского Карибского бассейна и на острове Маврикий, которые в середине XIX века были основными поставщиками британского сахара. Все бывшие рабы без исключения покинули плантации и взялись за возделывание собственных земельных участков. При этом жизнь, которую они влачили, зачастую была не лучше, чем жизнь вчерашних рабов. Параллельно с сокращением местной рабочей силы на тростниковых плантациях продолжился быстрый рост глобального спроса на сахар и одновременно падение цен на него – в результате в том числе еще более быстрого увеличения объема производства свекловичного сахара[594]. Для выращивания сахарного тростинка были необходимы рабочие руки, и они должны были быть максимально дешевыми. На рынке тростникового сахара возникали новые места производства, такие как Тринидад, Перу и Фиджи. В атмосфере жесткой конкуренции требовалась послушная и дешевая рабочая сила[595].

В последующие годы целью миграционных потоков из Азии стали новые сельскохозяйственные плантации в колониях, которые не знали прежде рабского труда. Кроме того, рабочие отправлялись в районы горнодобывающей промышленности и строительства железных дорог. В общих чертах азиатская система контрактной работы сформировалась около 1840 года. Она основывалась на универсальной форме вербовки так называемых контрактных рабочих, обеспечивающей и управляемость, и дешевизну рабочей силы. Вскоре после того, как принудительная контрактная трудовая повинность исчезла из миграционной практики в США, она возродилась вновь в рамках азиатской контрактной системы. Не следует недооценивать ее своеобразие, отличавшее новую систему от более ранних форм принудительного труда. Хотя контрактные рабочие были порой завербованы обманом и даже фактически порабощены, хотя они, подобно труженикам европейских фабрик эпохи ранней индустриализации, подвергались массовому угнетению на рабочих местах, все же они сохраняли личную свободу и, следовательно, были полноправными субъектами общества без социального клейма рабства и без систематического вмешательства хозяина в личную жизнь. Труд контрактных рабочих был органичен во времени, а зависимость от работодателя не распространялась на их детей, в чем состояло еще одно существенное отличие их положения от положения рабов. Однако в странах иммиграции контрактники нередко становились жертвами расизма, тогда как белые «контрактные слуги» в Северной Америке таких преследований не испытывали.

Даже перевозку морем еще нужно было пережить. Тяготы китайских контрактников, кули, возвращающихся на родину на борту судна, описал Джозеф Конрад в повести «Тайфун» (1902). Особенно тяжелыми для мигрантов были условия – на кораблях, направлявшихся в Латинскую Америку и на Карибы. Даже после введения пароходного сообщения из Южного Китая переезд на Кубу длился 170 дней, до Перу —120 дней. Парусные суда продолжили эксплуатироваться на этом маршруте дольше, чем где бы то ни было в мире. Пассажиры ютились на крошечных нарах под палубой, к которым они порой были прикованы. На палубе находились клетки и позорные столбы для нарушителей порядка. И тем не менее даже здесь не было ужасов, типичных для суден работорговцев, которые иной раз были загружены в шесть раз плотнее, чем корабли, перевозившие контрактных рабочих[596].

В ряде отношений контрактники-азиаты находились в лучшем положении, чем европейские «контрактные слуги» раннего Нового времени, которым на время службы не полагалось ничего выходящего за рамки материального содержания. Контрактники получали зарплату, были обычно обеспечены бесплатным жильем и даже минимальным медицинским обслуживанием[597]. Контрактная работа не была, по сути, продолжением рабства, то есть архаизмом. Она представляла собой трансформацию существовавшей ранее добровольной миграции рабочей силы, которая теперь была приспособлена под имперские потребности в условиях капиталистической системы. Поэтому не следует считать ее особой «тропической» формой миграции – ее развитие следует рассматривать в тесной связи с процессами трансатлантической миграции. Как только предлагаемое вознаграждение за труд контрактника становилось настолько низким, что могло заинтересовать только беднейших из бедных, переезд мигрантов неминуемо начинал оплачиваться за счет ссуд или привлечения средств третьих лиц. Кроме того, в действительности не существовало четкого различия между белыми переселенцами и цветными «перелетными птицами». За исключением случаев политической репатриации (как, например, выселение китайцев из Трансвааля), азиатские иммигранты оставались жить в принимающей стране не реже, чем это делали европейские переселенцы. Например, большинство южноазиатских контрактных рабочих остались на Карибских островах. К концу XIX века индийское население обошло по численности африканцев на Маврикии, оказавшись самой крупной этнической группой этого островного государства, что составило 70 процентов от общей численности населения. Доля выходцев из Индии превышала число европейцев среди населения южноафриканской провинции Наталь, а в Тринидаде и Британской Гвиане они составляли третью часть населения. На Гавайях 40 процентов жителей были японского, а 17 процентов – китайского происхождения[598]. Во многих частях мира азиатские меньшинства стали неотъемлемой частью местного общества, а зачастую даже образовывали его средний класс. Азиатская миграция контрактной рабочей силы затронула в первую очередь население Индии и Китая. По статистическим данным, собранным за период с 1831 по 1920 год, из двух миллионов неевропейских контрактных рабочих 66 процентов были выходцами из Индии и 20 процентов – из Китая[599].

Миграция из Индии не прекращалась в течение всего столетия, и этим она выделяется на фоне миграционных потоков из всех других регионов[600]. Она началась в 1820‑х годах, уже в 1850‑х достигла максимальных значений и сохраняла высокий уровень вплоть до 1910‑х – в среднем за десять лет страну покидало от 150 тысяч до 160 тысяч человек. Экспорт рабочей силы был в данном случае следствием переизбытка внутренней массовой миграции и интенсивного переселения в Бирму и другие регионы Юго-Восточной Азии. Уровень миграции не только делает наглядной связь общего числа контрактных рабочих с изменениями спроса на рабочую силу внутри Британской империи, но и отражает хронологию вспышек голода в различных регионах Индии. Репрессии и беспорядки после подавления восстания 1857 года послужили толчком для очередной большой волны миграции. Однако не только отдельные события, но и длительные изменения играли важную роль в формировании миграционных потоков. Тот факт, что Индию в массовом порядке покидали ткачи, был обусловлен упадком текстильного производства в сельских местностях. Причиной отъезда людей далеко не всегда была нищета. Представители высших каст также отправлялись в путь в поисках заработка. На основе данных по эмиграции из Калькутты, отличающихся редкой точностью, можно утверждать, что контингент мигрантов полностью соответствовал профилю сельского населения Северной Индии.

Миграция рабочей силы из Индии регулировалась законами, основы которых были заложены в 1844 году. Соответственно, миграционные процессы имели менее произвольные формы, а в управлении этими потоками было меньше злоупотреблений, чем в Китае. Миграция из Индии была в большей степени добровольной. Мошенничество или насильственная вербовка рабочих встречались значительно реже, чем в Китае[601]. Изначально развитию миграции контрактных рабочих оказывали сопротивление и аболиционисты с гуманистами, и руководство колониального аппарата[602]. Но победу одержали интересы империалистов-аграрников и рассуждения о том, что, согласно принципам либеральной экономики, не следует препятствовать свободному поиску работы. В целях предотвращения локального дефицита рабочей силы заключались дополнительные соглашения между региональными администрациями империи. Например, местное население провинции Наталь отказывалось работать на новых плантациях сахарного тростника. В результате в 1860‑х годах администрация провинции Наталь, ставшей британской колонией после аннексии в 1845‑м, достигло договоренности с индийским правительством о снабжении бывшей Бурской республики контрактными рабочими из Индии. Эта договоренность предусматривала возращение завербованных индийцев на родину по истечении контракта, однако большинство из них осело в Африке и образовало индийскую общину в Натале[603].

Разумеется, критика этой системы никогда не смолкала ни в Великобритании, ни в Индии; она была частью актуального на протяжении всего столетия дискурса о допустимых границах несвободы. Судьба индийцев в чужих землях оставалась постоянно поднимавшейся темой на раннем этапе развития националистической публицистики в Индии. Большое воздействие оказала кампания под эгидой адвоката Махатмы Ганди, направленная против притеснения прав индийского населения в Натале. В 1915 году проблема контрактных рабочих стала главной темой индийской политики. В том же году было принято решение об отмене системы контрактных рабочих, которая должна была начать действовать в 1916 году[604]. В одном отношении система использования контрактных рабочих отличалась от системы трансатлантической миграции. Первая подвергалась политическому контролю в гораздо большей степени, чем вторая. Поэтому миграция контрактных рабочих могла быть прекращена вследствие административных мер. К принятию и исполнению этого решения привела комбинация нескольких факторов. Отмена контрактного труда позволяла, во-первых, лишить критически настроенных оппонентов самого повода для будущих диспутов, во-вторых, защитить интересы «белой» рабочей силы в борьбе с «цветными» конкурентами-мигрантами, поскольку они были свободны от контрактных ограничений уже по окончании срока, на который были завербованы, тем более во втором поколении. Поэтому исчезновение контрактной системы означало победу гуманизма и периферийного национализма. В то же время запрет на этот тип миграции рабочей силы был логическим следствием расистской политики защиты от «коричневой» и «желтой» опасности. Мнения самих мигрантов-контрактников никто не спрашивал. Если рабство было отменено при единогласной поддержке самих рабов, то относительно индийских контрактников этого нельзя утверждать с полной уверенностью. Можно только сказать, что против контрактной системы никто никогда не протестовал, а после ее отмены передвижение рабочей силы из Индии не прекратилось. Решающим фактором, повлекшим продолжение миграции, послужила ущемленная национальная гордость индийского среднего класса, который был возмущен тем, что британские доминионы Канада и Австралия закрыли свои границы для индийских рабочих, чтобы на основе расистских доводов гарантировать высокий уровень оплаты «белым» работникам.

Торговля рабочими-кули

К тому времени, когда контрактная система Индии была отменена, почти завершила свое существование и практика китайской торговли рабочими-кули. Эта торговля началась после окончания Опиумной войны 1842 года и поначалу шла не очень активно, затем достигла расцвета в 1850–1880‑е годы, после чего быстро пошла на спад. Последним всплеском была поставка 62 тысяч рабочих из Северного Китая для золотых копей Трансвааля, где они должны были сбить цену на труд африканских рабочих, что в действительности и произошло. В 1906 году роль китайских наемников была важной политической темой в британском и южноафриканском парламентах и в ходе предвыборных кампаний. В Лондоне новое либеральное правительство выступало против этой практики. Между тем горнодобывающая индустрия Южной Африки разрабатывала стратегии по возвращению местных рабочих сил на рынок труда[605]. Разгар китайской рабочей миграции пришелся на «золотое время» в буквальном смысле этого слова. Движение рабочей силы из Китая началось со вспышки золотой лихорадки в Калифорнии в 1848–1849 годах, продолжилось в ходе наплыва китайских рабочих на золотые россыпи Австралии в 1854–1877 годах и завершилось репатриацией последних китайцев из Южной Африки в 1910 году.

Отправным пунктом китайской рабочей миграции за море служили южные провинции Китая на побережье – Гуандун и Фуцзянь. Здесь местное население стало расти в результате внедрения в начале XVII века новых культур: сладкого картофеля и арахиса. Жители побережья, искавшие контакт с иноземцами, стремились достичь берегов Юго-Восточной Азии, что легко было сделать на китайских парусных судах – джонках. Традиционно китайское население не было настроено на переезды, впрочем, как и индийское. В Индии отправлению в заморские плавания препятствовал религиозный порядок, в Китае – государственный. Свобода передвижения подданных Китайской империи была в целом крайне ограниченной. При этом власти регулярно позволяли себе переселять людей на рубежи империи с целью их колонизации, но никогда не одобряли свободной миграции населения. Правители систематически накладывали запрет на выезд из страны, а если человек уезжал, то возвращение на родину было исключено. На китайское общество влияло конфуцианство, также не поощрявшее отъезд с насиженных мест. Семейный храм и могилы предков находились в родном селении. Долг почитания родителей и предков было невозможно выполнять в полной степени, находясь в чужих землях. В результате только в некоторых регионах Юго-Восточной Азии в период между XV и XVIII веками возникли общины китайских переселенцев. Единичные случаи миграции торговцев из Китая привели к формированию поселений на Филиппинах, Яве и Малайском полуострове, отличительной чертой которых стала специфическая смешенная культура малой китайской диаспоры за границей[606]. Вслед за торговцами, поселившимися в портовых районах и городах Юго-Восточной Азии, потянулись простые работники. С распространением европейской колониальной власти в регионе возросла потребность в рабочей силе для плантаций и рудников, которую местное население не могло удовлетворить в полной мере. В целях защиты собственных интересов китайские мигранты объединялись в землячества и братства по примеру традиционных китайских тайных обществ[607].

«Открытие» границ Китая состоялось в 1842 году, когда на карте глобальной миграции уже обозначились очертания новых путей и маршрутов. В то время территории южного Китая, довольно неспокойные, перенаселенные, бедные местности, сосуществовали в относительном балансе с мирными регионами процветающего и слабозаселенного Сиама[608]. В ходе увеличения производства риса, последовавшего за интеграцией рисового хозяйства этого региона в мировой рынок (этот процесс начался здесь несколько раньше, чем в соседней Бирме), установилось четкое разделение труда по этническому принципу. Тайцы занимались сельским хозяйством, китайцы же отвечали за мукомольное производство, транспорт и торговлю. К середине столетия в Сиаме сформировалась самая крупная в мире община китайцев, проживающих за границей[609]. В Сиам, основную принимающую страну мигрантов из Китая до введения торговли наемными рабочими-кули, китайцы, как правило, переезжали вслед за родственниками или членами клана, которые, в свою очередь, брали на себя расходы следующих за ними мигрантов. А вот переезд мигрантов кули, которые направлялись в Малайзию, Индонезию, Австралию и на Карибы, мог быть оплачен только по модели долгового обязательства завербованных контрактников. Это означало разрыв с существующей традицией миграции из Китая. Второе новшество было связано с транспортной техникой. Традиционное использование джонок для внешней торговли частично заменило, частично дополнило европейское парусное судоходство. Пароходство, распространившееся во второй половине XIX века, увеличило объемы миграционных потоков из Китая в Юго-Восточную Азию и Америку. Связи с родственниками и земляками обычно формировали разветвленную систему посредничества, с помощью которого китайские рабочие переправлялись за границу. Китайские торговцы в Юго-Восточной Азии также организовывали трансфер китайских мигрантов – они посылали посредников для вербовки рабочих среди населения деревень, лежавших вдоль китайского юго-восточного побережья. В торговле завербованными кули участвовали представители разных национальностей. В китайских портовых городах, откуда происходила отправка кули, все чаще оперировали британские, американские, французские, испанские, немецкие, нидерландские, португальские и перуанские продавцы-посредники. Они зачастую полагались на сомнительных китайских партнеров, которым выплачивали премию за каждого поставленного работника. Так, деревенских парней просто заманивали на корабли торговцев рассказами о сказочном богатстве, предлагая им подарки для родителей или обманывая в азартных играх. Некоторых рабочих посредникам продавали местные жители, другие оказывались на корабле из‑за клановой вражды. Самым простым способом поставки пригодной для экспорта рабочей силы было похищение людей[610]. Впрочем, оно было не варварским «азиатским» обычаем, а скорее обычной практикой, которая широко применялась и в Британском королевском флоте в целях пополнения штата матросов в условиях традиционной нехватки добровольцев.

Первоначально вывоз рабочей силы из Китая был запрещен, так же как и опиумная торговля. Неудивительно, что торговля кули на первом этапе вызывала недовольство китайской общественности. Так, в 1852 году в городе Амой (Сямынь) поднялось восстание против насильственного увоза жителей за рубеж. В 1855 году протесты охватили всю территорию южного Китая, а в 1859‑м на фоне растущего числа похищений в районе Шанхая среди местного населения возникла паника, которая привела к нападениям на иностранцев. Правительство тщетно пыталось использовать это движение для отмены торговли кули. В 1859 году, вслед за оккупацией города-порта Кантон (Гуанчжоу) в ходе Второй опиумной войны, британские завоеватели вынудили китайские власти проявлять «кооперативную» терпимость по отношению к торговле кули. Тем не менее эта договоренность не мешала китайской стороне приводить в исполнение приговоры о смертной казни, служившей наказанием за похищение людей[611]. Торговля кули с самого начала была для китайских властей серьезной правовой проблемой, и впоследствии мало что изменилось. После похищения сына одного из генерал-губернаторов китайскому правительству удалось добиться принятия в 1866 году международного соглашения, которое ставило похищение людей вне закона даже в рамках правовой системы западных стран. Последней лазейкой для торговцев кули оставался полуостров Макао, контролируемый португальцами. Там вербовали китайских рабочих для работы в Калифорнии, но отправляли их в Перу, где условия труда были тяжелее, чем на западном побережье северной Америки. Когда в 1870‑е годы Испания и Перу стали добиваться заключения торгового соглашения с Китаем, китайская сторона направила на место следственную комиссию, сделав защиту прав кули условием для дальнейшего ведения переговоров. После 1874 года правительство династии Цин стало проводить еще более жесткую линию: был наложен абсолютный запрет на торговлю кули, а в дипломатические представительства направлены должностные лица для защиты прав эмигрантов; кроме того, власти Китая добились компенсации от правительства Соединенных Штатов, реагируя на убийство двадцати восьми шахтеров-китайцев в Рок-Спрингсе, в штате Вайоминг[612].

Борьба против применения завербованных контрактных рабочих из Индии и Китая отличалась от предшествующей кампании за отмену трансатлантической работорговли уже тем, что политическое давление исходило от стран, экспортирующих рабочую силу. Колониальная администрация Индии никогда безоговорочно не поощряла миграцию контрактных рабочих. По меньшей мере в этом вопросе колонизаторы готовы были пойти навстречу раннему индийскому национализму. Китайское правительство представляло интересы независимого государства, находящегося в слабой позиции по отношению к империалистическим странам. Тем не менее упорное давление китайских дипломатов в защиту прав китайских рабочих оказало свое воздействие. Дипломатические усилия способствовали падению системы, хотя и не были решающим фактором. Большее влияние на прекращение миграции завербованных кули оказали изменившиеся условия на рынке труда принимающих стран, где китайцы больше не были востребованы.

Типичный рабочий-контрактник возделывал плантации – основное место труда индийских мигрантов за морем. Однако многие китайцы эмигрировали не за этим. Даже если они были вынуждены вступать в долговые обязательства, чтобы оплатить переезд, все равно они, как правило, не были обречены на подневольный труд. Другими словами, большинство китайцев, покинувших родину, делали это не в качестве кули. Китайская эмиграция в Северную Америку началась в 1848–1849 годах во времена золотой лихорадки и была добровольной. Потому этот процесс имел больше сходства с происходившей в то же время эмиграцией из Европы, чем с торговлей кули, когда завербованных наемников принуждали к труду. Сходный характер имела по большей части миграция в регион Юго-Восточной Азии и в Австралию. С 1854 по 1880 год, то есть в пик китайской эмиграции, только из порта в Гонконге империю покинуло больше полумиллиона китайцев, свободных от кабалы контрактных отношений[613].

Доля возвращенцев среди мигрантов из Китая была самой большой в сравнении с числом других вернувшихся на родину мигрантов, участвующих в массовых миграционных потоках XIX века. Внутренняя связь китайцев с местом рождения была настолько тесной, что порой проживание за границей даже спустя несколько поколений считалось временным состоянием. Среди мигрантов из Китая переезд за границу редко понимался как повод расстаться со своим прошлым, полная смена жизненной парадигмы и ассимиляция на новом месте, как это было принято у европейцев. Движение китайских переселенцев мыслилось как распространение южнокитайской экономики за ее пространственные пределы. Предположительно около 80 процентов китайцев, покинувших в XIX веке берег Китая, затем вернулись на родину; среди переселенцев из Европы доля возвращенцев составляла около 25 процентов[614]. Высокая степень циркуляции и колебания миграционных движений приводят к низким статистическим показателям абсолютного числа переселенцев. Согласно переписи населения, в 1870 году в Соединенных Штатах Америки насчитывалось чуть более 63 тысяч китайцев, а согласно следующей переписи, проведенной в 1880 году, когда китайская иммиграция в США уже начала снижаться, китайское население насчитывало всего 105 465 человек[615].

Единственным регионом в мире, где обосновалось большое количество китайцев, стала Юго-Восточная Азия. Традиционно это был регион, куда по морю приезжало много китайцев – до Сиама, Вьетнама или Бирмы они доплывали главным образом на кораблях. Здесь европейские колониальные власти в целом поддерживали приток китайского населения, представители которого выступали в роли торговцев, предпринимателей и горнорабочих и заполняли лакуны в системе местной экономики, которые не могли заполнить ни европейцы, ни местные жители. Мигранты из Китая считались надежными налогоплательщиками. В глазах местной администрации, кроме усердия и деловитости у китайцев были и другие преимущества, например высокий уровень самоорганизации. Под руководством старейшин и глав тайных обществ мигранты из Китая вели жизнь в хорошо слаженных сообществах и не доставляли колониальному государству проблем. Несмотря на свою преданность отечеству, китайские меньшинства в Юго-Восточной Азии были лояльными подданными европейских колониальных властей. В долгосрочной перспективе миграция привела к результату, не зависящему от характера передвижений: на побережье Китая, как и в Индии, сформировались определенные районы, полностью ориентированные на эмиграцию и зависящие от нее в экономическом плане. Целые регионы, поселения и отдельные семьи приобретали транснациональный характер. Их членов связывали более тесные узы с родственниками или соседями, проживающими в Перу или Айдахо (где доля китайского населения доходила временами до 30 процентов), чем с земляками из соседней деревни[616].

Миграция для найма на контрактные работы строже контролировалась со стороны правовых и политических инстанций, соответственно, статистика этих передвижений более полная, чем данные о неорганизованной миграции. Поэтому надо понимать, что число мигрантов, покинувших границы своих стран в Южной и Восточной Азии, значительно больше, чем это зафиксировано. Не следует занижать и число эмигрантов, которые уехали с насиженных мест не как рабочие, а как торговцы. По некоторым оценкам, более 29 миллионов индийцев и 19 миллионов китайцев переселились в период с 1846 по 1940 год в страны Индийского океана и в южные Тихоокеанские регионы. В количественном отношении это передвижение населения сравнимо с эмиграцией из Европы в Америку. Только десятая часть подобных переездов определялась устройством на контрактную работу, хотя поддержка частных или государственных кредиторов часто играла не последнюю роль[617]. Первая мировая война не сыграла для миграционных процессов в южной части земли столь весомую роль, каковую она сыграла для трансатлантических миграционных потоков. Только мировой экономический кризис, а затем военные действия в Тихоокеанском регионе во время Второй мировой войны нарушили сложившиеся пути китайской и индийской эмиграции.

8. Причины миграции в глобальной перспективе

В XIX веке на дальние расстояния перемещалось гораздо больше людей, чем когда-либо прежде. Иной раз на дорогу уходило много времени. Буддийский учитель Сюй Юнь отправился в 1882 году в путь к священной горе Утайшань, чтобы посетить святилище, расположенное в районе Синьчжоу. Так как он в дороге каждые три шага припадал к земле, то ему понадобилось два года, чтобы преодолеть расстояние длиной в полторы тысячи километров[618]. Сюй Юнь был паломником. О практике паломничества не стоит забывать, когда идет речь о перемещениях крупных групп людей. В Европе, Азии и Африке желание посетить религиозные центры и в XIX веке поднимало на ноги сотни тысяч людей. Самым крупным движением паломников был хадж в Мекку. Обычно люди добирались до Мекки большими группами в составе каравана или на борту судна, позже, благодаря Суэцкому каналу и построенной в Хиджазе железной дороге, на дорогу стало уходить меньше времени. Общее число паломников (которое сегодня может превышать миллион) колебалось из года в год; на протяжении XIX века оно выросло в три раза и достигло 300 тысяч человек. Типичный паломник, следовавший, например, из Малайи, был пожилым представителем местной элиты, достаточно состоятельным, чтобы предпринять путешествие за свой счет[619]. В XIX веке для паломников были проложены новые маршруты, в основном с Балкан и из царской России. Для недавно образованных в Западной Африке мусульманских государств был характерен «натиск на Восток». Многие пути миграции внутри африканского континента, которыми следовали отдельные группы верующих или даже целые народы, возникали потому, что паломники хотели достичь святых мест. Ожидание конца света связывалось с надеждой на спасительное явление мессии, или Махди, к которому верующие хотели оказаться поближе в момент катастрофы. Натиск колониального вторжения только служил катализатором для передвижения в поисках защиты высших сил[620]. К началу XIX века уже сформировалась разветвленная сеть паломнических маршрутов. Китайские мусульмане путешествовали в Мекку и Каир, в то время как другие исламские паломники, напротив, стремились в Китай – на территории империи их притягивали захоронения суфийских святых.

Новым явлением в XIX веке стали перемещения людей на дальние расстояния, не связанные с работорговлей. Подобные передвижения имели место начиная с 1820 года и стали намного более многочисленными в середине 1870‑х. Увеличение их объема значительно превышало рост мирового населения. Исследователи миграционной истории уже давно престали видеть в этих передвижениях лишь недифференцированный поток «масс», как их порой отображают крупными стрелками на упрощенных в учебных целях картах мира. Сегодня принято говорить о пестрой картине, где уровень эмиграции в разных местах мог существенно отличаться. Материалом для микроисследования в таком случае может послужить история одной деревни или группы ее жителей, переехавших в новые места. При этом в разных культурах конкретные примеры миграций имеют, как правило, много сходства: в таких случаях обязательно есть первопроходцы, организаторы и коллективная солидарность. Решения о миграции чаще принимались семьями, нежели людьми, живущими в одиночестве. В эпоху транспортной революции постепенно расширились возможности передвижения, в то же время быстро развивающиеся капиталистические отношения требовали легкой на подъем рабочей силы. Большинство эмигрантов были представителями низших слоев населения, независимо от того, происходили ли они из Европы, Индии или Китая. Мигранты стремились к тому, чтобы подняться в социальной иерархии и стать частью среднего класса. Это удавалось им чаще, чем бывшим рабам и их потомкам[621]. Соотношение между внутренней мобильностью населения и внешней («транснациональной») миграцией было непостоянным. Утверждения, согласно которым жизнь в эпоху модернизации всегда и везде становилась подвижнее и динамичнее, были бы чересчур легковесными. Более того, исследования, проведенные на материале Германии и Швеции, давно показали, что в мирные годы XX века и горизонтальная мобильность внутри общества, и интенсивность эмиграции, как правило, снижались[622]. Высокий уровень мобильности конца XIX века был для населения Европы исключением.

Вплоть до 1880‑х годов власти практически не чинили препятствий для передвижений на дальние расстояние, впрочем, это не мешало им осуществлять жесткий контроль над отдельными мигрантами. Государственную поддержку эмиграции стали оказывать только в начале XX столетия. Определенная административная открытость с обеих сторон была важной предпосылкой для формирования крупных миграционных систем. Такая открытость не была чем-то само собой разумеющимся. Так, в Японии и Китае пытались жестко контролировать отток и приток населения, так же как и внешнюю торговлю. На рубеже XIX–XX веков японские власти перешли к активной поддержке миграции в Латинскую Америку, даже предоставляли финансовую помощь желавшим уехать. Дал ли XIX век другие примеры политической поддержки мигрантов? Османская империя периодически предпринимала шаги по заселению слабообжитых районов Балканского полуострова. Австралийские колонии также вели активную иммиграционную политику. В их случае это было особенно необходимо, поскольку из‑за высокой стоимости переезда эмиграция в Австралию без посторонней помощи (unassisted emigration) была затруднительна. Австралийский континент остро нуждался в поселенцах и вынужден был привлекать мигрантов, конкурируя с Северной Америкой. Массовая эмиграция в Австралию стала возможной только благодаря программе государственной финансовой помощи, введенной в 1831 году. Почти половина из полутора миллионов британцев, переехавших в Австралию в XIX веке, получила государственную поддержку, покрывавшую издержки на переезд. Это были не кредиты, а невозвратные ссуды, для покрытия которых правительство выставляло на продажу государственные земли. В течение многих десятилетий Комиссия колониальной земли и Комиссия эмиграции в Лондоне были среди самых важных и успешных органов австралийского правительства[623]. Работа этих организаций давала возможность отбора и контроля над мигрантами. В борьбе между интересами британского правительства, которое хотело выселить «чернь», и интересами колонии, желавшей качественного пополнения собственного населения, верх одержала принимающая сторона. Случай Австралии подтверждает экономическое правило, согласно которому правительства демократических государств предпочитают проводить миграционную политику, которая способна сохранить на прежнем уровне или увеличить доходы их избирателей. Следующий вопрос, который здесь возникает, касается условий, на которых государство готово предложить мигрантам гражданство.

Разумеется, причины, побудившие отдельно взятых людей выбрать для миграции ту или иную страну, культурно обусловлены. Жители жарких стран вряд ли отправятся работать в холодные страны, и наоборот. Удобнее переезжать в местность, где уже есть довольные жизнью земляки или родственники, которые к тому же могут снабдить будущего переселенца полезной информацией. В крайних случаях, как это случилось, к примеру, с ирландцами после Великого голода, наличие земляков за морем действовало как магнит, не оставляя другого выбора. Если же перед потенциальным мигрантом открывается относительно большая свобода выбора, в действие вступают рациональные аспекты, мало зависящие от культурного контекста. Центральное место среди них занимает финансовый аспект, выражающийся в сравнении реальной заработной платы. Изначально большая разница заработка в Старом и Новом Свете уменьшилась под влиянием миграции, что, в свою очередь, стало причиной постепенного сокращения миграционного потока[624]. Фактор заработка играл серьезную роль во всех случаях. В последней трети XIX века индийские рабочие предпочитали для эмиграции Бирму, а не колонию Стрейтс-Сетлментс (современная Малайзия), поскольку до начала каучуковой лихорадки в этом регионе заработная плата в Бирме была значительно выше. При выборе страны имели значение и планы, нацеленные на далекое будущее. Мелкие сельскохозяйственные производители зачастую были готовы временно стать наемными рабочими, чтобы избежать разорения в будущем. Прогнозы в таких ситуациях были делом ненадежным. Плохо информированные и доверчивые люди порой пускались на рискованные предприятия – они верили слухам о баснословных богатствах или брачным обещаниям мошенников. Ученых-историков интересует прежде всего вопрос о том, почему из одного региона эмигрировало больше людей, чем из другого, – даже в том случае, если разница эта не очень существенная. Нужно признать, что крупные системы, связанные между собой, жили собственной жизнью. В целом они формировались, сохранялись и преобразовывались только благодаря взаимодействию неисчислимых личных решений, принятых в конкретных жизненных ситуациях, или, иначе говоря, поверялись исключительно практикой.

V. Уровень жизни: гарантии и риски материального существования

1. «Уровень жизни» и «качество жизни»

Качество и стандарты материальной жизни

В книге по истории XIX века нельзя оставить без внимания проблему материального уровня жизни. В этой главе мы даем обзор того, что наука может сказать по данному вопросу в общем плане. Но для начала хотелось бы уточнить различия, существующие между понятиями «уровень жизни» и «качество жизни». «Уровень жизни» – это категория, которая используется в рамках социальной истории, а «качество жизни» – понятие историко-антропологическое[625]. Качество жизни связано с субъективным ощущением уровня благополучия или даже счастья. Состояние счастья могут испытывать отдельно взятые личности или небольшие группы людей, качество не поддается точному измерению, и сложно провести сравнительный анализ его характеристик. Даже в нынешних условиях почти невозможно точно установить, находятся ли члены общества «А» в состоянии большей «удовлетворенности» жизнью, чем представители общества «Б». Каким был уровень подобного самоощущения в обществах прошлого, реконструировать еще сложнее. Кроме того, следует также различать бедность и нищету. Некоторые общества прошлого, хотя и были бедны с точки зрения товарных продуктов, оказывались в состоянии обеспечить условия для успешной жизни своего населения. Помимо экономики рынка такие общества опирались на экономику сообщества и экономику природы. В состоянии нищеты же чаще оказывались не индивидуумы или коллективы, которые не владели собственностью, а те, кто не имел доступа к необходимым ресурсам, например к определенному сообществу, к надежной защите, к земле или к лесу. Понятие «уровень жизни» более осязаемое, чем «качество жизни». Тем не менее даже этот концепт, с одной стороны, сопряжен с «жесткой» экономической величиной («доходом»), а с другой, он соотносится с «мягким» критерием – как индивид или группа могут «использовать» свой доход. Недавно было предложено принять за уровень жизни меру способности к преодолению внезапно возникающих кризисов, таких как неожиданная потеря дохода из‑за безработицы, резкий рост цен или внезапная смерть кормильца семьи. Уровень жизни высокий у того, кто может пережить подобный кризис, не отказываясь при этом от реализации долгосрочных жизненных планов. В конкретных условиях домодерного времени это означает поиск ответа на вопрос о том, какие стратегии использовали индивиды или группы, чтобы избежать преждевременной смерти, и насколько успешно это им удавалось[626].

Экономисты отличаются более жестким подходом к изучению истории уровня жизни, чем исследователи социальной истории. Они пытаются установить примерные размеры доходов в рамках отдельно взятой экономической системы (в позднее Новое время[627] такими системами в основном выступают экономики государств) и делят их на численность населения. Именно таким образом определяется величина, известная как валовой национальный продукт (ВНП) на душу населения. Следующий вопрос, который задают экономисты, касается способности экономики системы накапливать сбережения, то есть откладывать ценности на будущее и инвестировать часть имеющихся сбережений в создание новых ценностей. Однако на сегодня отсутствуют доказательства четкой взаимосвязи между статистически зафиксированным ростом экономики и действительно ощущаемым в жизненном опыте людей уровнем жизни. Экономический рост любого уровня, даже самого высокого, не является неизбежным источником повышения уровня жизни. На примере ряда европейских стран уже было показано, что в раннее Новое время реальная заработная плата снижалась, однако в целом материальное благосостояние общества росло. Это означает, что происходило массивное поляризующее перераспределение благосостояния: богатые становились еще богаче, бедные – еще беднее[628]. Также не существует прямой причинной связи между уровнем дохода и другими аспектами, влияющими на качество жизни. Так, по мере постепенного роста доходов в Японии XIX века все большее число потребителей могло позволить себе употреблять в пищу более дорогой и престижный полированный белый рис. Это, однако, вызвало новую проблему, так как в рацион их питания перестало поступать необходимое для здоровья количество витаминов, содержащихся в рисовой шелухе. От болезни бери-бери, возникающей вследствие дефицита витамина В_1 в организме человека, погибали даже члены императорской семьи. Это один из примеров риска для жизни, связанного с повышением материального благосостояния. Аналогичная взаимосвязь существует между повышенным потреблением сахара и опасностью для здоровья зубов. Исторический опыт не дает достаточных доказательств того, что материальное благосостояние автоматически приводит к росту биологического качества жизни.

География распределения доходов

Несмотря на всю неточность оценки доходов применительно к эпохе, предшествовавшей появлению мировой экономической статистики, при обсуждении этой темы следует опираться на ту из предложенных процедур квантификации, которая представляется наиболее убедительной из всех (см. ниже таблицу 6).

На оценку, предпринятую Мэддисоном, нельзя положиться полностью уже по причине отсутствия надежных статистических данных на исследуемый период времени. Основной упрек обычно вызывают его крайне заниженные экономические показатели Азии. В действительности для их определения у Мэддисона в буквальном смысле не было возможности, даже если он, используя источники качественного типа, и попытался передать приблизительную картину, которая в грубых чертах отражает действительные пропорции. Как бы то ни было, если считать, что Мэддисон правдоподобно отразил хотя бы соотношения величин, и признать относительную информативность анализа оценочных показателей ВНП на душу населения, то можно сделать следующие наблюдения:

Таблица 6. Приблизительный валовой национальный продукт на душу населения в ряде стран, с 1820 по 1913 год (в долларах США по состоянию на 1990 год)

Источник: Maddison, 2001, 185, 195, 215, 224 (соответствующие данные округлены, коэффициент высчитан).

• В период между 1820 и 1913 годами образовался огромный разрыв между материальным уровнем жизни в самых бедных и в самых богатых регионах мира. Около 1820 года разница была троекратной или даже четырехкратной, а около 1913 года по меньшей мере восьмикратной[629]. Даже если не доверять этим данным полностью, невозможно отрицать, что в этот период времени разрыв в доходах и благосостоянии значительно увеличился. Это увеличение, пожалуй, сильнее, чем в любую предыдущую эпоху, и на сей раз разрыв произошел на общем фоне растущего благосостояния во всем мире. Эта тенденция замедлилась только после 1950 года, однако при этом стабилизировалась группа «беднейших» стран, которые не имели возможности извлекать выгоду ни от индустриализации, ни от экспорта сырьевых ресурсов[630].

• Наряду с центральными зонами индустриализации в Северной и Западной Европе наиболее высокого роста доходов достигли страны, которые Мэддисон назвал «отростками Запада», то есть новоевропейские сообщества переселенцев в Северной Америке, Океании и на Рио-де-ла-Плата в Южной Америке.

• Соединенные Штаты Америки и Австралия уже до начала Первой мировой войны опередили европейских лидеров экономического развития. Но разница внутри группы «развитых» государств была значительно меньше, чем стремительно растущая дистанция, отделявшая их от остального мира[631].

• В то же время уже в XIX веке, прежде всего в его последние десятилетия, сформировалась группа стран, нечто вроде статистического «третьего мира», развитие которых едва продвигалось с изначально низкого уровня.

• В Азии, как и в Африке, существовало по одному яркому случаю, выделявшемуся на общем фоне развития: Япония, где в 1880‑х годах началась индустриализация, и Южная Африка, где в то же время были обнаружены самые крупные месторождения золота в мире.

• В отношении многих стран можно примерно установить тот поворотный момент, когда начался ощутимый рост среднего благосостояния и вместе с ним потребительских возможностей. В Великобритании и Франции он наступил во второй четверти XIX века, в Германии, Швеции – в середине столетия, в Японии – в 1880‑х годах, в Бразилии – после 1900 года, в Индии, Китае и (Южной) Корее – где-то после 1950-го[632].

2. Увеличение продолжительности жизни и «человек гигиенический»

Применительно к вопросу об уровне жизни значение оценок дохода на душу населения, приводимых Мэддисоном, становится очевидным по его данным о продолжительности жизни. Согласно им, «бедность» Азии в сравнении с «богатой» Европой не отражается в достаточной степени четко на продолжительности человеческой жизни, которая, в свою очередь, является надежным индикатором уровня здоровья. Так, японки и японцы, самые здоровые представители населения Азии, не отличались меньшей продолжительностью жизни по сравнению с населением Западной Европы, имеющим более высокие доходы на душу населения. Иначе говоря, в эпоху раннего Нового времени основная часть населения мира жила повсюду относительно недолго. До 1800 года продолжительность жизни среди мужского населения мира достигала более 40 лет только в небольших элитных группах, в частности среди английского высшего дворянства или буржуазии Женевы. В Азии жизнь мужчины в среднем была короче, хотя и ненамного. Среди маньчжурской знати династии Цин ожидаемая продолжительность жизни колебалась в диапазоне от 37 лет для мужчин, появившихся на свет около 1800 года, до 32 лет, которых достигали рожденные около 1830 года. Такое ухудшение ситуации достаточно адекватно отражает общий уровень общественного развития в Китае[633]. Около 1820 года вероятная продолжительность жизни при рождении среди населения Западной Европы – а крайние позиции здесь занимали «долгожители» шведы и «короткожители» испанцы – была приблизительно 36 лет, в то время как в Японии она составляла 34 года. Около 1900 года в Западной Европе и США она выросла до 46–48 лет, в Японии – приблизительно до 44 лет, опередив остальную часть Азии[634]. Если учесть, что Япония отставала в то время по своему экономическому развитию от США и прогрессивных западноевропейских стран по меньшей мере на одно поколение, становится очевидным, что в условиях ранней индустриализации ей удалось достичь такого же высокого уровня здоровья, который был характерен для обществ, находящихся в состоянии развитой индустриализации. Независимо от того, какой вес мы придадим оценкам средних доходов, условный средний японец вел на рубеже XVIII–XIX веков более скромную жизнь, чем «типичный» западный европеец, однако при этом продолжительность его жизни не была значительно ниже. Даже спустя столетие, уже после того, как общества в обеих частях мира существенно приумножили свои богатства, эта дистанция сократилась лишь незначительно. Размышляя о причинах, можно предположить, что национальное достояние в Японии распределялось среди всего населения более равномерно, чем в других странах. Кроме того, японцы, которые в настоящее время имеют самую высокую продолжительность жизни в мире, уже в предыдущие эпохи вели невероятно здоровый образ жизни. Еще в XVII–XVIII веках у них были развиты культура питания, техники строительства жилья, привычки в выборе одежды, правила общественной и личной гигиены, которые в целом снижали риск заболеваний и уменьшали опасность распространения болезней. В дополнение ко всему такой образ жизни еще и отличался бережным отношением к использованию ресурсов[635]. Японцы были «беднее», чем западные европейцы, однако это не означает, что жили они «хуже».

Обретенная продолжительность жизни

На рубеже XVIII–XIX веков средняя вероятная продолжительность предстоящей жизни среди мирового населения (на момент рождения) не превышала 30 лет. Лишь в исключительных случаях этот показатель достигал отметки 35 лет и даже немного выше. Больше половины человечества в этот период умирало, не достигнув взрослого возраста. Лишь для немногих существовала «жизнь после работы», будь то вечерний отдых после трудового дня или покой в старости после завершения фазы профессиональной деятельности в жизни. Смерть обычно наступала в результате быстро протекающих инфекционных заболеваний. В те времена она была вооружена, по выражению историка Артура Имхофа, «более острым оружием», чем сегодня, когда основной причиной смертности в обществах достатка стали длительные дегенеративные заболевания[636]. К 2000 году, на фоне резкого роста общего числа мирового населения, показатель средней продолжительности жизни достиг 67 лет. Таким образом, биологические шансы на выживание как между обществами, так и внутри них выравниваются в гораздо большей степени, чем показатели имущественного благосостояния населения. Иначе говоря, люди быстрее стали доживать до старости, чем до большего богатства. Вероятность долгой жизни в определенном смысле «демократизировалась». Это стало одним из важнейших достижений в новейшей истории. Разумеется, и здесь есть свои исключения. Например, в беднейших странах Африки к югу от Сахары, которые, кроме всего прочего, особенно сильно подвержены эпидемии СПИДа, вероятная средняя продолжительность жизни среди не новорожденных, а молодого населения в возрасте 20 лет сегодня ниже, чем это было типично для обществ доиндустриальных Англии, Китая, Японии и даже каменного века[637]. Почему в XIX веке произошел взрывной рост продолжительности человеческой жизни, остается спорным вопросом. Одни исследователи полагают, что этому способствовал прогресс в медицине и санитарии, другие связывают повышение с улучшением питания, еще одно направление науки считает введение механизмов административного контроля над здоровьем населения решающим фактором, в то время как иные эксперты предпочитают модель комплексного взаимодействия множества этих и других факторов.

Попытка относительно точно датировать начало процесса, который привел к революции человеческого долголетия, представляет большой интерес с точки зрения определения эпохальных границ XIX века. Роберт Фогель, экономист и нобелевский лауреат 1993 года, приходит к выводу, что «Запад», к которому он причисляет Западную Европу, Северную Америку и Японию, совершил скачок в эпоху долголетия не ранее первой половины XX века, в частности в период между 1890 и 1920 годами[638]. При этом не существовало прямого пути, который бы вел сквозь весь XIX век к моменту скачка. В период ранней индустриализации в Великобритании, приблизительно между 1780 и 1850 годами, вероятная продолжительность жизни снизилась, потеряв тот относительно высокий уровень, которого Англия однажды уже смогла достичь во времена Шекспира[639]. В целом материальное положение рабочего населения Англии в отрезок времени между 1780 и 1850 годами оставалось низким и не улучшалось. Только после 1850‑х годов рост заработной платы стал обгонять уровень повышения цен, и уже вслед за этим стала увеличиваться средняя продолжительность жизни[640]. В Германии, где индустриализация началась лишь в 1820 году, уже вскоре стала обсуждаться проблема «пауперизма» (обнищания), нового явления катастрофической бедности среди населения, как в сельской местности, так и в городах[641]. С некоторой задержкой здесь дали о себе знать процессы, аналогичные предшествующему периоду индустриализации в Англии. Настолько глубокое падение уровня жизни в «эпоху водораздела» в основном было обусловлено двумя причинами. Во-первых, ни количество, ни качество продовольствия не удовлетворяли растущим энергетическим потребностям трудящихся фабрик. Из числа «западных» обществ раннего XIX века только Соединенные Штаты Америки были в состоянии гарантировать более или менее удовлетворительное снабжение продовольствием, способным покрывать энергетические затраты трудящихся. Соответственно, учитывая расходы на обеспечение физического благосостояния населения, статистическая величина роста реального дохода должна была быть уменьшена, как считает Роберт Фогель, на сорок процентов[642]. Во-вторых, быстро растущие города являлись рассадниками заболеваний уже по той простой причине, что массовые человеческие потоки, стекающиеся из разных мест, всегда означают потенциальный риск для здоровья. В условиях перенаселенного жилого пространства и отсутствия необходимых гигиенических мер в городах того времени быстро возникали и распространялись возбудители смертельных заболеваний. При этом самое большое число жертв уносили не вспышки эпидемий инфекционных болезней, а «обычные» заболевания городского населения. В сущности, эта ситуация была характерна для всех европейских сообществ, вступивших на порог индустриализации. И эта проблема распространялась только на города. Жизнь в сельской местности до поры до времени оставалась более «здоровой». В северо-западной Европе данное различие между городской и сельской жизнью перестало существовать на рубеже XIX–XX веков[643].

Если мировая тенденция роста продолжительности жизни началась около 1890 года в Европе, Северной Америке и Японии, то другие страны мира переступили этот порог далеко не так синхронно.

• Латинская Америка совершила мощный рывок в период между 1930 и 1960 годами.

• Советский Союз – между 1945 и 1965 годами (в 1990‑х на постсоветском пространстве последовало драматическое снижение средней продолжительности жизни).

• Китай – после 1949 года, благодаря успешной политике коммунистического режима в сфере здравоохранения. В результате средний уровень продолжительности жизни здесь вырос с чуть менее 30 лет (до 1949 года) до 70 лет (в 1980‑м)[644].

• Многие африканские страны улучшили свои показатели в течение двух десятилетий после получения независимости, то есть приблизительно в период между 1960 и 1980 годами.

• В Японии произошел очередной существенный сдвиг в средней продолжительности жизни в период между 1947 и 1980 годами.

Вопрос чистой воды

Основы достижений XX века были большей частью заложены в XIX веке. Однако на их укрепление и развитие потребовалось время. Из XIX века пришли два исключительно важных импульса: во-первых, новое знание о профилактике заболеваний, во-вторых, возникновение общественного здравоохранения. Обратимся сначала ко второму из двух этих импульсов. Приблизительно после 1850 года правящие власти осознали необходимость организации государственного медицинского обеспечения. Западноевропейские государства расширили существующие меры по контролю и изоляции больных или потенциальных носителей болезней (как, например, предписанный администрацией обязательный карантин, который существовал в портовых городах Средиземного и Черного морей[645]) за счет инвестиций в инфраструктуру, направленную на уничтожение среды потенциального развития заболеваний. Лишь в XIX веке забота об общественном здравоохранении в Европе была объявлена задачей государства, а не делом частных филантропических инициатив и религиозных благотворительных организаций. Распространившиеся в то время идеи «энвайронментализма» (environmentalism)[646] указали направление необходимых действий, в частности устранение нечистот в городах и обеспечение населения чистой питьевой водой. Лидирующее место в мировом развитии гигиены заняла Англия. Благодаря усилиям представителей «санитарного движения» (sanitary movement) 1830‑х годов здесь были заложены идейные основы и инициированы практические мероприятия, устанавливающие новые стандарты. Ущерб, который промышленная революция наносила среде обитания и здоровью человека, не остался незамеченным. Британский импульс был быстро воспринят и нашел последователей сначала в США, а затем на европейском континенте[647].

Необходимость улучшения качества воды стала отправной точкой общественных и государственных инициатив. То, что водное снабжение вообще оказалось предметом политики, предполагало признание воды общественным благом. Важно было установить права на воду и размежевать государственные претензии и частные. Становление развернутой системы правовых норм, касающихся владения водой и ее использования, в том числе в промышленных целях, представляло собой длительный и чрезвычайно сложный процесс. Даже в централистской Франции он был завершен только в 1964 году. Во многих частях мира эти процессы до сих пор находятся в движении. В дополнение к политической воле и правовым технологиям должна была быть в наличии и подходящая технология. Комбинация всех трех факторов впервые была опробована при создании современной системы водоснабжения в Нью-Йорке. В 1842 году здесь состоялось самое большое празднество, которое когда-либо видел город и которое было посвящено открытию новой системы акведуков, трубопроводов и водохранилищ. Эта система обеспечивала водой публичные колодцы, индивидуальные домохозяйства и службу пожарной охраны[648]. Особенно очевидным стало значение технической очистки воды после того, как в 1849 году английский врач Джон Сноу установил, что холера передается не по воздуху и не контактным путем, а через воду. Прошло более пятнадцати лет, прежде чем открытие Сноу нашло всеобщее признание. Тот факт, что водоснабжение Лондона находилось в руках нескольких частных компаний, препятствовало его улучшению. Еще в 1866 году холера смогла проникнуть в город через водопроводы одной из этих компаний и унесла только в районе Ист-Энд более 4000 жизней. Однако после этого случая качество воды улучшилось. Частные колодцы постепенно исчезли. После 1866 года эпидемии холеры и тифа в Лондоне не вспыхивали[649].

Многое зависело от местной научной школы, что демонстрирует пример Мюнхена. Там большим авторитетом в области гигиены пользовался врач и фармацевт Макс фон Петтенкофер. Как и Джон Сноу, он реагировал на угрозу холеры, вторая крупная вспышка которой произошла в Мюнхене в 1854 году. Согласно эпидемиологическим представлениям Петтенкофера, распространение болезней зависело от состояния почвы, и, в соответствии с этим, для предупреждения и борьбы с эпидемиями все усилия должны были быть направлены на очистку выгребных ям и котлованов. Поскольку Петтенкофер исключал возможность влияния нечистой питьевой воды на распространение холеры, то на улучшение водоснабжения в Мюнхене обращали гораздо меньше внимания, чем в Лондоне. Только в 1874 году власти баварской столицы стали рассматривать проекты по модернизации системы городского водоснабжения. Но и после третьей вспышки эпидемии холеры в Мюнхене противники водной теории распространения ее возбудителей не сдали своих позиций. К строительству новых сооружений для водоснабжения города в Мюнхене приступили только в 1881 году[650]. Столице Королевства Бавария пришлось заплатить высокую цену за ошибочные представления Петтенкофера.

Несмотря на авторитетное мнение баварского врача, власти Мюнхена не торопились и с решением вопроса об очистке сточных отходов. К строительству канализации здесь не приступали вплоть до 1880‑х годов. Намного раньше модернизация канализационной системы была осуществлена в Лондоне. Это явилось еще одной причиной исчезновения в британской столице таких инфекционных заболеваний, как брюшной тиф, дизентерия и холера, распространению которых способствовала вода, содержащая нечистоты. Ответственные инстанции Лондона пришли к выводу, что снабжение питьевой водой и канализация нечистот связаны между собой в санитарно-гигиеническом отношении. Такая позиция не воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Например, Наполеон устроил в Париже публичные колодцы и акведуки, снабжавшие население французской столицы водой, но не озаботился иными санитарно-гигиеническими улучшениями в городе. В 1855 году в Лондоне начал работу Столичный комитет по строительным вопросам (Metropolitan Board of Works), первая инстанция городского управления, в сфере влияния которой находились все районы города. Хаос в сфере компетенций и сопротивление со стороны представителей радикального рыночного либерализма поначалу существенно осложняли работу комитета. Затем в Лондон пришло Великое зловоние (The Great Stink). На рубеже XVIII–XIX веков в реке Темзе водились лососи, немногим позже в ее водах купался лорд Байрон. В июне же 1858 года с реки, протекающей по британской столице, потянуло таким зловонием, что в зале заседаний Палаты общин были развешаны полотна, пропитанные хлористым калием, а позднее заседания британского парламента были просто прерваны. Почтенные парламентарии были в паническом беспокойстве, так как полагали, что зловонные испарения с реки не только неприятны, но и опасны для здоровья. Вслед за этим Столичному комитету по строительным вопросам было поручено выстроить подземную канализационную систему, за осуществление которой взялся его главный инженер Джозеф Базэлджет, один из ведущих инженеров-новаторов, внесших вклад в модернизацию самого большого города Европы. Слухи о том, что тиф стал причиной смерти популярного среди населения супруга королевы Виктории, принца Альберта, который скончался 14 декабря 1861 года в возрасте всего лишь 42 лет, усилили необходимость срочного устранения проблемы нечистот[651]. К 1868 году в Лондоне было проложено 1300 миль канализационных каналов; из них 82 мили состояли из огромных кирпичных туннелей, на строительство которых ушло 318 миллионов кирпичей. Это была одна из самых крупных и дорогостоящих государственных инвестиций XIX века. Обустройство набережной Темзы входило в программу модернизации канализации города. Наряду с системой трубо- и водопроводов современного города вдоль береговой линии Темзы нашлось место и для туннелей будущего метрополитена. Общественность с большим энтузиазмом следила за строительными работами в недрах Лондона[652]. При возведении этого памятника современности любопытным образом нашли свое применение традиционные, доиндустриальные технологии, если не брать во внимание великолепные насосные станции, сооруженные во флорентийском или мавританском стиле и оснащенные паровыми двигателями. Клоаки, выложенные из кирпича, и трубопроводы из глазурованной керамики не были новшеством, как и принцип движения воды, использующий простой уклон труб. С технической точки зрения викторианскую канализационную систему можно было бы построить и столетием раньше. Это был лишь вопрос восприятия проблемы, политической воли и нового отношения к городским нечистотам[653]. Отвечала ли новая централизованная канализационная система всем необходимым санитарно-гигиеническим требованиям, это другой вопрос. После того как 3 сентября 1878 года прогулочный пароход, столкнувшись с баржей, затонул в Темзе ниже по течению от места сбросов лондонских сточных вод, в Англии возникли публичные спекуляции о том, какая часть многочисленных жертв этой катастрофы утонула, а какая отравилась речной водой[654].

Пока не существует обобщающих исследований о городской гигиене других континентов. На сегодняшний день остается довольствоваться общими впечатлениями о ситуации. Европейские путешественники регулярно хвалили высокий уровень водоснабжения мусульманской Западной Азии. Ни одно описание персидского Исфахана, до его опустошения афганцами в 1722 году, не упускало возможности об этом упомянуть. Про Исфахан и другие западноазиатские города принято было писать, что они располагают системой водоснабжения, равных которой нет в Европе. Когда российские власти после присоединения Крыма в 1784 году разрушили татарские водопроводы, эти действия были осуждены западными очевидцами как особенно варварский акт[655]. Еще в 1872 году один немецкий путешественник по Сирии, который в остальном видел мало поводов для похвалы Востока, восхищался тем, что в Дамаске, в то время городе со 150-тысячным населением, «каждая улица, каждая мечеть, каждое публичное и частное здание, и каждый сад в изобилии обеспечены каналами и „фонтанами“»[656]. У истоков современного водоснабжения в Бомбее (совр. Мумбай) стояли не санитарно-гигиенические размышления, а тревога о потенциальной нехватке воды в быстрорастущем городе. Вопреки протестам индийских сановников, не безосновательно опасавшихся увеличения налоговых сборов, здесь уже в 1859 году, то есть раньше, чем в ином европейском городе, по инициативе муниципалитета была устроена городская система водоснабжения. Она также снабжала водой быстроразвивающееся производство хлопка в западноиндийской метрополии и снижала риск того, что частные владельцы водных цистерн попытаются использовать засуху для спекуляций в целях увеличения прибыли[657]. В Калькутте в 1865 году была введена в действие канализация для сточных отходов, а в 1869‑м запущены установки для фильтрации воды[658]. Первыми китайцами, которые познакомились с водопроводной водой, были императорские эмиссары, в 1860‑х годах путешествующие на борту океанских теплоходов. В Шанхае, городе, имевшем и в прежние времена лучшее качество воды, чем большинство крупных европейских городов-современников, в 1883 году были сооружены современная водопроводная насосная станция и разветвленная система трубопроводов. Строительство было осуществлено за счет частных инвесторов, а услугами станции пользовались прежде всего состоятельные европейцы и некоторые богатые китайцы, проживающие в так называемом международном районе Шанхая, своеобразном колониальном анклаве, находящемся под управлением иностранцев. Владельцы водопроводной станции стремились расширить радиус ее действия и никоим образом не преследовали «колониальной» стратегии дискриминации, ограничивая доступ китайцев к чистой воде. Тем не менее широкие слои китайского населения продолжали относиться к водопроводу с определенным недоверием. На протяжении нескольких поколений они выжили за счет речной воды из реки Хуанпу. С протестами выступили гильдии водоносов Шанхая, насчитывавшие более трех тысяч членов и опасавшихся новой конкуренции[659].

Упадок и подъем уровня здравоохранения

На начальной стадии эпоха модерна была временем нездоровым. Вместе с индустриализацией в первые пять-шесть десятилетий XIX века в города Англии пришли нужда, обеднение, культурный упадок и снижение физического благосостояния трудящегося населения. Англия платила высокую цену за то, что индустриализация началась здесь до того, как были осознаны причины санитарно-гигиенических проблем, возникших в растущих городах, и предприняты эффективные попытки их решения. Тем не менее многие люди добровольно брали на себя риск, связанный с опасностями проживания в городской среде, то есть делали сознательный выбор. Крупные и промышленные города были менее здоровым местом жизни по сравнению с сельской местностью, однако заработки там были несравненно выше, чем на селе. Дисциплина на заводах и фабриках была жесткой, но многие мирились и с ней, предпочитая избавиться от контроля дворянских господ или священников, типичного для сельской местности. Городская среда предлагала больше свободы для создания независимых общественных объединений или организации новых церковных общин[660]. В Соединенных Штатах уровень здоровья населения тоже снижался. Об этом свидетельствуют показатели среднего роста тела, которые историки обычно используют в качестве индикатора физического здоровья. Во время первой фазы американской индустриализации (1820–1850‑е годы) они постоянно падали, несмотря на необычайно благоприятную исходную ситуацию на рубеже XVIII–XIX веков. В Германии уровень жизни колебался, но в целом следовал тенденции постепенного повышения. Похожая ситуация наблюдалась в Нидерландах и в Швеции – двух странах, которые длительное время не проводили индустриализацию, но благодаря торговле, финансам и модернизирующемуся сельскому хозяйству двигались схожим путем экономического развития[661]. Во Франции индустриализация началась около 1820 года и в среднем по стране привела к явному постепенному улучшению условий жизни во всех сферах. Это по-своему исключительный случай, поскольку страна была, подобно США, «индустриализатором» второй волны, но тем не менее не столкнулась с проблемой ухудшения физического благосостояния населения. Для объяснения французской ситуации существуют два взаимодополняющих аргумента. Во-первых, процесс урбанизации во Франции проходил гораздо медленнее, чем в Англии; таким образом, опасностей для здоровья, связанных с плохими условиями жизни в трущобах переполненных городов, здесь удалось избежать. Во-вторых, во Франции даже городское население употребляло мясную пищу чаще, чем население Англии (еще в XVIII веке ситуация была обратной), и благодаря хорошему питательному рациону имело более устойчивое к заболеваниям здоровье. Кроме того, одним из благоприятных последствий Великой французской революции стало относительно сбалансированное распределение доходов среди разных групп населения, что также способствовало снижению факторов риска для здоровья в условиях индустриализации[662].

В целом для стран с запоздалой индустриализацией «биологическая» цена современного развития оказалась менее высокой. Как только в оборот были введены новые знания о причинах эпидемий и мерах по борьбе с ними, крупные города постепенно перестали быть местом повышенной смертности и начали превращаться в более здоровую среду обитания, чем сельские просторы. Примером такого развития могут служить и Германия, и Индия, где в Калькутте, Бомбее и Мадрасе были частично заимствованы из британских городов современные мероприятия по улучшению санитарных условий. В обеих странах положительные изменения дали о себе знать в 1870‑х годах[663]. Распространение знаний в области медицины и гигиены, а также технологий по устройству канализаций и систем водоснабжения было типичным «транснациональным» процессом, по меньшей мере в Европе. Нововведения одной страны достигали других европейских регионов в относительно короткие сроки. Так, строительство современной сети водоснабжения британскими фирмами было начато в Берлине в 1853 году, в Варшаве – после 1880-го. Зачастую практические меры опережали процесс правового регулирования. И наоборот: например, Великобритания стала пионером законодательства в области общественного здравоохранения, но на его последующую реализацию ушло относительно много времени. А позже других пришедшая к промышленной революции Германия, напротив, очень быстро переняла санитарные новшества, внедрив их в практику еще до появления соответствующей законодательной базы. Здесь сработало традиционное право административных органов на прямое вмешательство и принятие самостоятельных решений. Высокая степень самоуправления (прусских) городов с их сильной муниципальной администрацией оказалась в данном случае преимуществом по сравнению с ситуацией в Англии, где слабые городские власти не скоро смогли сломить сопротивление представителей среднего класса, которые были основными плательщиками поземельного налога и старались избегать любых дополнительных затрат[664].

Внедрение системы здравоохранения в любом месте мира становилось переломным моментом. Даже там, где продолжали существовать и сохранять авторитет традиционные местные методы врачевания, глубина изменений становилась очевидной. Традиционная медицина, распространенная, к примеру, в Африке, была исключительно индивидуалистической, она была связана с харизмой и виртуозностью отдельных целителей или целительниц[665]. Внедрение же систем здравоохранения основывалось на иных предпосылках. Таковыми служили: 1) переопределение задач государства в сочетании с готовностью предоставлять ресурсы, необходимые для выполнения этих новых задач; 2) наличие биомедицинских знаний, включая практические меры, разработанные на основе этих знаний; 3) появление гражданской позиции, выражающейся в ожидании заботы со стороны государства о здоровье населения.

Интеллектуальным фундаментом для создания общественной системы здравоохранения, охватившей со временем весь мир, стала микробная теория Луи Пастера, которая восторжествовала в Европе в 1880‑х годах. Именно эта теория дала научное обоснование тем верным наблюдениям, которые на практике были сделаны ранее такими специалистами, как Джон Сноу. Научная теория устранила наконец необходимость в политических доводах для обоснования санитарно-гигиенических мер. На предыдущем этапе даже «правильные» по замыслу инициативы строились на сомнительных предпосылках и не приводили к таким выводам, которые поддавались бы обобщению. Только микробная теория привела к тому, что соблюдение чистоты сделалось абсолютным приоритетом. Благодаря ей возник «человек гигиенический» (homo hygienicus) – истинное творение бактериологии. Ученые, такие как Луи Пастер и Роберт Кох, стали культурными героями эпохи. Болезнь начала осмысляться вне экологического, социального, политического и религиозного контекстов. Здоровье было признано самостоятельной высшей ценностью – это убеждение укрепилось сначала среди представителей среднего класса и постепенно стало достоянием остальных слоев общества[666]. Вероятно, именно меры по улучшению санитарии существенно повлияли на снижение уровня смертности в Европе и Северной Америке – в большей степени, чем в любом другом уголке земного шара, где отчасти до сих пор стремятся достичь аналогичных результатов, применяя более простые и менее дорогие технологии. Универсализация целей не привела к универсализации средств. Так что западное влияние было на практике ступенчатым.

Крупные государственные инвестиции в «широкомасштабное» обеспечение больницами стали повсеместным явлением в мире в целом только в XX столетии. Публичная больница, основанная в Вене в 1784 году по указу императора Иосифа II, является образцом первой большой модерной больницы. В Великобритании XVIII век стал эпохой основания новых лечебных учреждений-госпиталей. На рубеже XVIII–XIX веков почти в каждом городе Англии и Шотландии существовала местная больница, а в Лондоне появилось даже множество специализированных. Великобритания стала мировым первопроходцем. В США эти процессы протекали намного медленнее. Все больницы, возникшие там на этом раннем этапе здравоохранения, возникли благодаря частным инвестициям – в отличие от больничного строительства, распространившегося на европейском континенте[667]. В Германской империи с 1870‑х годов больницы строились повсеместно до тех пор, пока на пороге Первой мировой войны даже не возник избыток больничных коек. В целом медицинские учреждения конца XIX века существенно отличались от лечебных заведений раннего Нового времени, которые предназначались для содержания больных и ухода за ними в скромных условиях. Модерные клиники были оборудованы с учетом последних достижений в области гигиены. В большинстве своем они служили только для временного медицинского обслуживания пациентов. Все чаще больницы использовались как место для обучения будущих врачей и как лаборатории медицинского искусства и науки. Благодаря развитию специализированных отраслей медицины и появлению типа врача-специалиста (в Германии с 1880‑х годов) значение этих функций больницы все больше росло[668]. До тех пор пока существовала опасность эпидемий, важной задачей здравоохранительных учреждений была готовность оказать своевременную медицинскую помощь при первой необходимости. Но долгое время не существовало твердой уверенности в том, повышает или все же понижает лечение больных в клинике шансы на их выживание[669]. Всеобщее признание западной модели клинического обслуживания в мире – явление совсем недавнего времени, которое тесно связано с новыми формами финансирования системы здравоохранения.

Относительное здоровье рабов Ямайки

На средний уровень состояния здоровья отдельно взятой группы людей влияет множество факторов. Среди них выделяются физическая адаптация к климатическим условиям, качество и количество пищи, физическая и психическая нагрузка в процессе трудовой деятельности, снижающее риски поведение (в частности, личная гигиена), наличие и степень доступности медицинского обеспечения и так далее. На основе имеющихся данных по XIX веку мы имеем представление о состоянии здоровья очень небольшого числа групп мирового населения. В большинстве случаев это европейские сообщества. До сего дня, например, мы мало знаем о состоянии здоровья в такой крупной по численности населения страны, как Китай. Но и здесь существуют исключения. К ним относится достаточно подробная картина состояния здоровья рабского населения, проживавшего на британских островах Карибского бассейна в промежутке времени между прекращением ввоза рабов из Африки в 1807 году и отменой рабства в Британской империи в 1833‑м. В это время даже для самого жестокого владельца плантаций было нерезонно доводить рабов до смертельного изнеможения. Черная рабочая сила перестала быть легкозаменяемым «товаром». Большинство плантаторов нанимали врачей, как европейских, так и из креолов, получивших медицинское образование в Англии или Шотландии. Даже больницы, возведенные при крупных плантациях, не были редким явлением. То, что здоровью и содержанию молодых и сильных рабов обоих полов уделялось относительно больше внимания, в то время как пожилыми людьми пренебрегали, вполне соответствовало эксплуатационной логике существующей системы. В общей сложности уход за рабами был, однако, не намного хуже, чем за трудящимися в промышленных районах Англии. Эффективность медицинского обслуживания, как в Европе, так и в странах Карибского бассейна, быстро достигала своего предела только из‑за ограниченности медицинских знаний. В период раннего XIX века медицине еще не были знакомы причины многих заболеваний, тем более тропических. Многие рабы поступали вполне разумно, когда не доверяли европейскому врачебному делу и обращались за помощью к местным черным врачевателями, то есть использовали ресурсы народной медицины, доступа к которой не имели представители европейского промышленного пролетариата[670].

3. Угроза эпидемий и меры профилактики

Основные тенденции

Еще одним фактором, который повсюду приводил к снижению смертности, как только теория переходила в практику, были новые познания в области профилактики заболеваний. Аналогично демографическим изменениям, «эпидемиологический сдвиг» произошел в отдельных частях мира в разное время. В общем и целом в течение XIX века снизилась степень риска оказаться жертвой массового инфекционного заболевания, то есть уменьшилась вероятность явлений, которые демографы называют «кризисом смертности». В отношении северо-западной Европы существует представление о ступенчатом развитии. Для первой ступени, которая началась в 1600‑х годах и достигла пика в период между 1670‑ми и 1750‑ми годами, характерно, что былое значение потеряли такие болезни, как бубонная чума и брюшной тиф. Вторая ступень связана со значительным снижением случаев таких смертельно опасных инфекций, как скарлатина, дифтерия и коклюш. Во время третьей ступени развития, начало которой приходится примерно на 1850 год, постепенно снизился риск заболеваний дыхательных путей – за исключением туберкулеза. И наконец в XX веке возникает картина смертельно опасных заболеваний, которая остается характерной для большинства современных европейских обществ и сегодня. Речь идет о раковых заболеваниях и болезнях сердечно-сосудистой системы[671]. В каждом регионе мира установился свой специфический баланс старых и новых заболеваний.

К числу болезней, которые были восприняты в XIX веке как новые, относится туберкулез. Поскольку клинические симптомы этого заболевания были впервые зафиксированы только в начале XIX века, сложно оценить степень его распространения в предыдущие эпохи. Несомненно, туберкулезом болели и в прошлом, и встречался он, вероятно, чаще, чем позволяют судить об этом исторические документы. С уверенностью можно сказать, что туберкулез был эндемичной болезнью, свойственной отдельным местностям и в Евразии, и в Северной Африке, и, возможно, даже в доколумбовой Америке. Но только эпидемическое, массовое распространение туберкулеза в XIX веке сделало его «болезнью эпохи». Туберкулез появлялся не только в новых пролетарских пригородах, но и в салонах парижского аристократического общества. Среди знаменитых жертв были куртизанка Мари Дюплесси, увековеченная как прототип «дамы с камелиями» в одноименном романе Александра Дюма-младшего (1848), и Виолетта в опере Джузеппе Верди «Травиата» (1853). В первой половине века число людей, скончавшихся от туберкулеза во Франции, выросло в два раза. Даже после окончания Первой мировой войны туберкулез оставался одним из самых серьезных социальных бедствий, вопреки всем принятым мерам по борьбе с этим заболеванием. Медикаментозного лечения долго не существовало. Первые средства лечения появились только в 1944 году, а начиная с 1966 года они обрели действительно эффективную форму. Поскольку в XIX веке туберкулез считался наследственной болезнью, в состоятельных семьях о нем старались умалчивать. Но скрыть смерть от туберкулеза было невозможно, когда это касалось знаменитостей – от Джона Китса (1821), Фредерика Шопена (1849), Роберта Луиса Стивенсона (1894) и Антона Чехова (1904) до Франца Кафки (1924)[672].

Лечение в санаториях, доступных с 1880‑х годов богатым пациентам, проходило в полупубличной атмосфере специфического курортного мира, возникшего на горных высотах. Здесь больной находился в кругу «своих» и не был одинок во время лечения: здесь он отдыхал, принимал здоровую пищу, забывал стресс городской жизни и добровольно предавался «тирании» обслуживающего персонала[673]. В романе «Волшебная гора» (1924), действие которого разворачивается в одном из альпийских горных санаториев в годы, предшествующие Первой мировой войне, Томас Манн описал подобное место, наделив его всеми характерными для эпохи чертами. Аналогичные санатории-лечебницы возникали в разных местах мира, вплоть до Кореи, где туберкулез поразил пятую часть населения[674]. Таким образом, взрыв этого заболевания затронул не только Европу. В Японии число больных туберкулезом резко выросло после 1900 года и начало снижаться только после 1919-го. Хотя японская наука тщательно следила за новейшими западными идеями, на их одобрение порой уходило много времени. Лишь спустя несколько десятилетий после того, как в 1882 году Роберт Кох описал туберкулезную палочку, представив простое и в то же время опытно-экспериментальным путем доказанное объяснение причин болезни (тем не менее первая вакцина против туберкулеза появилась только в 1890‑х годах), японская медицина оказалась наконец готова признать единую клиническую картину туберкулеза и его инфекционную природу. Но даже после этого среди населения продолжали господствовать популярные представления о туберкулезе, противоречащие научным. Как это ранее было распространено в Европе, среди широкой общественности Японии бытовало мнение, что туберкулез – наследственная болезнь и ее следует скрывать; при этом чиновники медицинского здравоохранения, наоборот, старались регистрировать по возможности все случаи инфекции. Владельцы фабрик и заводов также предпочитали придерживаться популярного мнения о наследственном характере заболевания, что освобождало их от необходимости улучшать условия работы трудящихся. Большинство бациллоносителей в Японии составляли работницы фабрик по производству шелка и хлопка; возвращаясь в родные места, они распространяли инфекционное заболевание среди жителей деревень[675].

В XIX столетии возникли и совершенно новые заболевания. К ним относится менингит, впервые диагностированный среди молодежи Женевы в 1805 году; половину больных болезнь приводила к смерти в течение нескольких дней. Во Франции основными переносчиками инфекции оказались солдаты, перемещавшиеся из одного гарнизона в другой. В результате болезнью были поражены вся Франция и Алжир. Между 1837 и 1857 годами, на пике своей вирулентности, менингит унес несколько десятков тысяч жизней, причем почти исключительно среди населения в возрасте до тридцати лет. Детский паралич (полиомиелит) – это тоже болезнь XIX века. Полиомиелит, чьи симптомы были давно известны в общих чертах, приобрел характер эпидемии в последней четверти XIX века, охватив Францию и многие другие страны Европы. Профилактическая прививка была недоступна вплоть до 1953 года. Детский паралич не был и не является заболеванием «бедности», который можно было бы привязать к антисанитарии. В массовом виде он впервые возник в странах, для которых был типичен крайне высокий уровень бытовой гигиены, в частности в 1881 году в Швеции. Другие болезни распространялись среди специфических групп риска. Такова болезнь Борна, которая считалась неизлечимой и, поражая в первую очередь лошадей, представляла опасность для здоровья кучеров или военнослужащих, находящихся в непосредственном контакте с животными. Она также могла распространяться в других слоях населения через потребление в пищу мяса инфицированных лошадей.

С позиций глобальной истории можно подвести следующие итоги. В XIX веке сложилась ситуация подобная электрическому полю, где «отрицательный» заряд образует упростившееся распространение инфекций, а «положительный» – улучшившаяся борьба с ними. С одной стороны, распространению инфекционных болезней способствовали процессы миграции населения и развитие транспортных средств. Даже эпидемия чумы XIV века охватила практически весь тогдашний «мир», а не только Европу, и унесла треть населения Египта[676]. Теперь инфекционные заболевания могли распространяться еще быстрее. Высшей точки эта тенденция достигла в 1918 году, во время мировой эпидемии гриппа (испанки), которая, по разным оценкам, унесла от 50 до 100 миллионов жизней и достигла даже островов южной части Тихого океана. Число жертв эпидемии гриппа превысило число павших в Первой мировой войне. Особенно сильно пострадали Италия, которая потеряла один процент населения, и Мексика, потери которой составили около четырех процентов численности населения[677]. С другой стороны, впервые на борьбу с эпидемиями были направлены санитарно-эпидемиологические силы и обширные медицинские мероприятия. Даже если в результате ни одно из инфекционных заболеваний не исчезло полностью, теперь над ними был установлен контроль. То, в каком порядке и в каких местах происходила борьба с отдельными заболеваниями, характеризует динамику глобальных процессов. XIX столетие было первой эпохой систематической борьбы с массовыми заболеваниями. Чтобы достичь ощутимых успехов, любое действие должно было совмещать два фактора. Во-первых, достаточный уровень биомедицинских знаний и, во-вторых, наличие государственной политики здравоохранения. В дальнейшем мы приведем несколько примеров.

Профилактика болезней: борьба с оспой

Предысторией современных мер профилактики инфекционных заболеваний является борьба с натуральной оспой. Ее зафиксированное начало, по крайней мере в Европе, было положено в 1796 году, когда Эдварду Дженнеру удалось успешно провести первую прививку против оспы, то есть вакцинацию. Разработке английского врача предшествовала долгая история борьбы с оспой, истоки которой лежат за пределами Европы. Вакцинация появилась на месте инокуляции, или так называемой вариоляции, которая практиковалась в Китае с конца XVII века, а также была распространена в Индии и Османской империи. В соответствии с этим методом возбудитель оспы вводился подкожно здоровому человеку и вызывал у него иммунную реакцию. В начале XVIII века, будучи в Турции, леди Мэри Уортли-Монтегю, супруга дипломата и известная писательница, обратила внимание на то, что и местные крестьянки, и богатые представители высшего сословия использовали иммунизированное воздействие прививания натуральной оспы. О своих наблюдениях она сообщила ученым друзьям в Лондоне. В последней трети XVIII века метод вариоляции нашел многочисленных последователей в Англии, Франции и Германии. Тем не менее типичное непоследовательное применение такого способа прививки против оспы иной раз приводило к вспышкам болезни, поскольку инфицированные после прививки не были изолированы от окружения и становились разносчиками заболевания. До Эдварда Дженнера, который использовал возбудитель коровьей оспы, менее опасного для человека заболевания, не существовало надежного и свободного от риска метода профилактики натуральной оспы. В 1798 году, спустя два года, которые ушли на проверку эксперимента, Дженнер опубликовал результаты своего открытия, ознаменовавшего новую эру. Прививка путем вакцинации оказалась надежной и более дешевой альтернативой методу вариоляции.

Вскоре стало очевидно, что для полного истребления оспы необходима иммунизация всего населения. Этого можно было достичь только с помощью поголовной вакцинации в принудительном порядке. Государства с существующими традициями централистской власти и/или государства, авторитарная власть которых стремилась к модернизации, первыми вводили обязательное оспопрививание. По распоряжению Наполеона профилактические прививки были начаты в 1800 году. В период между 1808 и 1811 годами во Франции было иммунизировано около 1,7 миллиона человек[678]. В 1819 году египетские власти во главе с Мухаммедом Али сделали вакцинацию обязательной, по меньшей мере на бумаге. Паша направил в сельскую местность страны команды французских врачей, чтобы они провели вакцинацию детей и обучили технике прививания местных цирюльников. Важнейшим прорывом стало учреждение в 1842 году стационарной службы здравоохранения в столице и провинциях[679]. В борьбе с оспой Египет опередил Великобританию. Там меры по иммунизации населения были объявлены обязательными только в 1853 году. Однако уже в 1909‑м в Британском парламенте одержали верх противники принудительных мероприятий по вакцинации. Британские либерально настроенные политические силы выиграли борьбу с обязательным прививанием в тот момент, когда в США велись бурные дебаты о преимуществах и недостатках профилактических прививок[680]. Открытие Дженнера быстро распространялось по свету. Теперь европейские корабли, будучи ранее пресловутыми разносчиками болезни, распространяли вакцину от оспы по многим странам мира, являя образец глобальной циркуляции новых знаний и мер по решению проблем. Каким образом транспортировали вакцину? Самым эффективным методом было использование «живых сосудов», для чего была необходима группа людей без иммунитета (часто состоявшая из детей-сирот). Поочередно, одному за другим членам группы вводился возбудитель болезни посредством изъятия и передачи жидкости из гнойничков, образующихся в ходе инфекции. При этом важно было соблюдать последовательность цепи заражений, чтобы по прибытии в место назначения на борту оставался как минимум один вирулентный случай. В 1803 году испанские власти по велению короля Карлоса IV снарядили экспедицию в целях распространения вакцины по всем колониям. На обратном пути из Филиппин экспедиция достигла берегов Южного Китая, куда немногим ранее прибыло судно с живой вакциной из Бомбея. В 1805 году врачи факторий Ост-Индской компании начали проводить вакцинацию в Кантоне; в этом же году на китайский язык была переведена соответствующая медицинская литература. Новости об открытии Дженнера достигли Японии в 1803 году; подробная информация о вакцинации поступила в 1812‑м, благодаря медицинскому труду на русском языке, который один японский пленный привез с собой на родину. Долгое время здесь не было вакцины; она появилась в Японии только в 1849 году, когда ее привезли из голландской колониальной метрополии Батавии. В мировом масштабе это произошло относительно поздно[681].

История оспопрививания не была прямой дорогой к победе над заболеванием. Долгое время не осознавалась необходимость обновления прививки; использование неподходящих носителей вакцины приводило к переносу возбудителей других заболеваний; многие власти, в отличие от Наполеона, недооценивали значение массовой вакцинации. Возникала ситуация асимметрии, имевшая серьезные последствия. Так, немецкие солдаты, выступившие в 1870 году против Франции, были, как правило, дважды привиты от оспы. Во Франции же бóльшая часть солдат, участвовавших в военных действиях, еще не была привита. В то же время во многих частях страны снова вспыхивали заболевания оспой. Франко-прусская война, таким образом, разворачивалась на фоне острого эпидемического кризиса. Асимметричность наличия защиты от заболевания повлияла на поражение французской стороны. За время войны во французской армии от оспы погибло в восемь раз больше солдат, чем в немецкой. К тому же в период с 1869 по 1871 год во Франции от оспы умерло около 200 тысяч мирных жителей. Французские военнопленные, в свою очередь, занесли с собой оспу на территорию Германии. Здесь простые граждане были в общем хуже защищены от этого заболевания, чем немецкие солдаты. В результате вспыхнувшей эпидемии в 1871–1874 годах оспа унесла более 180 тысяч жизней[682].

Уровень экономического развития никак не отражался на борьбе с оспой. Так, например, бедная Ямайка полностью победила оспу на несколько десятков лет раньше, чем Франция. Инокуляция практиковалась на островах Вест-Индии с 1770‑х годов, а вакцинация по Дженнеру была введена в первые годы XIX столетия. Ямайка, самый большой и ранее всех колонизованный из британских «сахарных островов», служила образцом оспопрививания. Колониальная администрация создала здесь Vaccine Establishment – специальное подразделение правления колонии по вопросам прививок. В середине 1820‑х годов оспа исчезла на Ямайке, несколько лет спустя ее не стало на большинстве других британских островов в Карибском море, то есть раньше, чем в остальных частях мира[683]. На острове Цейлон, тоже находившемся под британским контролем, удалось победить оспу около 1821 года в результате развернутой там обширной кампании по вакцинации. Для Азии это было вовсе не типично. На огромной территории Индии регулярно, каждый год возникали случаи заболевания оспой, самый критический всплеск инфекции был зафиксирован в 1883–1884 годах. В Кашмире проводить вакцинацию начали вообще только в 1894 году. По сравнению с британскими властями в Индии французская колониальная администрация в Индокитае была более беспечной, поэтому оспа не исчезала там особенно долго[684]. Японцы в 1895 году подвергли массовой и очень эффективной вакцинации китайское население завоеванной ими колонии Тайвань. Поэтому в самом начале XX века остров стал регионом в основном свободным от оспы[685]. В Корее рубцами от оспы были отмечены лица практически у всего населения страны, в которую первые европейцы прибыли только в 1880‑х годах. Возбудитель болезни здесь не был занесен посредством внешних контактов, поскольку страна до тех пор сохраняла статус территории закрытой для иноземцев. Полная ликвидация оспы здесь была достигнута только в 1920–1930‑х годах, в период японского колониального господства[686]. Несмотря на то что Всемирная организация здравоохранения официально объявила об исчезновении оспы в мире только в 1980 году, существенный прорыв в борьбе с этим заболеванием был осуществлен еще в XIX веке. В тех местах, где оспа появлялась вплоть до Второй мировой войны (после нее уже только в исключительных случаях), это было следствием халатности администрации, коррупции в инстанциях санитарного контроля или специфических местных эпидемиологических условиях. Последняя вспышка эпидемии оспы на Западе была зарегистрирована в США в 1901–1903 годах. Швеция была первой страной мира, где исчезли даже эндемичные, местные случаи заболевания уже после 1895 года. В Африке и на Ближнем Востоке оспа свободно распространялась вплоть до начала Первой мировой войны – только небольшая часть населения была привита[687]. В этих регионах мира масштабная успешная вакцинация была проведена только в XX столетии.

Проблемы, которые нужно было решить, чтобы иммунизировать все население, практически во всем мире были одинаковы. К ним относилось, в частности, сопротивление противников вакцинации, которые были и в Великобритании, и в колониальной Африке (где мероприятия колониальной администрации не вызывали доверия). Власти должны были настаивать на обязательной вакцинации, контролировать осуществление этой политики и гарантировать наличие высококачественной вакцины в необходимом количестве. Это были сложные организационные задачи, которые решались в Европе отнюдь не всегда намного лучше, чем в Азии. Общества с высоким уровнем дисциплины достигали в этом процессе оптимальных результатов. Но и здесь были свои исключения. Так, германские земли Гессен и Бавария ввели обязательную вакцинацию населения уже в 1807 году, под влиянием политики наполеоновской Франции. В то же время Пруссия хорошо защищала здоровье своих солдат, а судьбу населения полностью вверяла усилиям местных врачей[688].

Западная медицина и медицинские традиции коренного населения

Колониальные владения находились в выгодном положении, по меньшей мере теоретически, поскольку обладали прямым доступом к новой технологии вакцинации. В иных ситуациях маршруты посредничества порой были витиеватыми. На Африканском континенте последним местом, где в преддверии Первой мировой войны появился метод Дженнера, была Эфиопия – одна из двух неколонизированных стран (наряду с Либерией). В других местах вакцинация была внедрена намного раньше, но долгое время оставалась доступной только для представителей правящих кругов общества. Так, король Мадагаскара и его семья были привиты уже в 1818 году. Защитить население острова, где больных оспой традиционно хоронили заживо, у него не было возможности. Мадагаскар в то время был узловой точкой работорговли[689]. Приобретение вакцины из‑за рубежа оставалось слабым местом в независимом Сиаме, где тайские короли в целом достаточно успешно проводили реформы. Только в конце столетия, позже, чем в других европейских колониях Азии и Карибского бассейна, здесь была начата государственная программа по вакцинации[690]. Колонии, особенно считавшиеся важными, обладали в этом плане относительно хорошими возможностями. Колониальные власти понимали, что, проводя вакцинацию, они могут одним выстрелом убить трех зайцев: укрепить работоспособность колониального населения, зарекомендовать себя как благодетельную колониальную власть и защитить родную страну от ввоза возбудителей болезни[691].

Какую роль играли в данном случае научные знания? Здесь снова следует обратить внимание на хронологию событий. Первые существенные прорывы имели место во второй половине столетия. Только в конце 1850‑х годов Луи Пастер и Роберт Кох установили тот факт, что возбудителями многих болезней являются микробы, и смогли разработать методы лечения некоторых из этих заболеваний. Первая вакцина, изобретенная после Дженнера, была создана только в 1881 году, после того как Пастер изолировал бациллу bacillus anthracis, вызывающую сибирскую язву. В 1890 году Роберт Кох открыл антитоксин, действующий против дифтерии[692]. Около 1900 года медицина имела в своем арсенале лишь небольшое количество действительно эффективных лекарств: хинин, дигиталис (наперстянка) и опиум. Аспирин появился в продаже в 1899 году. Препараты из группы сульфаниламидов и антибиотиков появились только в XX веке, ознаменовав новую эпоху успешной борьбы с болезнетворными бактериями и массовой иммунизации против инфекционных заболеваний. К великим достижениям XIX века относятся изучение причин воспалительных процессов. Повсеместное использование антисептиков и дезинфекции привело к снижению уровня смертности при родах в западных странах – и только там – начиная с 1880‑х годов[693]. Важнейший вклад XIX века в улучшение качества жизни общества заключался в первую очередь в профилактике болезней, а не их лечении. В этом плане переломным оказалось XX столетие. Те, кто вырос в западных странах после Второй мировой войны, были первым поколением, над жизнью которых не висел дамоклов меч заражения. В США, например, в период между 1900 и 1980 годами вероятность риска умереть от инфекционного заболевания снизилась до пяти процентов.

Даже по отношению к Европе не следует переоценивать скорость, с которой новые знания внедрялись в медицинскую практику. За пределами Европы распространение западной медицины повсеместно сталкивалось с местными медицинскими системами и целительными практиками. Там, где традиционная медицина не была зафиксирована в письменном виде, как, например, в Африке, она не пользовалась большим уважением ни у европейских специалистов, ни у местных последователей западной медицины. В результате ее практики были вытеснены исключительно в сферу повседневной жизни[694]. Иначе складывалась ситуация в регионах мира, где существовали собственные традиции. В Японии знакомство с основами европейской медицины состоялось уже в раннее Новое время, и ее стали последовательно практиковать начиная с середины XIX века. Официально в период правления Мэйдзи она заменила прежде главенствующую традиционную китайскую медицину. Один из первых указов нового правительства Мэйдзи, в которое входило необычно большое число политиков с медицинским образованием, уже в марте 1868 года объявил западную медицину единственным обязательным содержанием будущего медицинского образования. Начиная с 1870 года преподавание медицины в Японии было полностью трансформировано по немецкому образцу и при участии немецких медиков. По воле нового правительства «старая», то есть традиционная китайская, медицина должна была постепенно исчезнуть. Все, кто хотел стать дипломированным врачом с разрешением на практику, обязан был сдать экзамен по западной медицине. Представители традиционной медицины этому сопротивлялись. При лечении такой распространенной болезни, как бери-бери, местная медицина показала себя более эффективной, чем западная, еще и потому, что это заболевание прежде не было распространено в Европе. На практике обе медицинские системы продолжали сосуществовать в Японии, дополняя друг друга. На рубеже XIX–XX веков две трети врачей, учтенных в японской статистике, еще придерживались традиционного китайского направления медицины[695]. Передача знаний в обратном направлении, из Азии в Европу, в XIX веке практически не имела места. Некоторые азиатские методы лечения были известны в Европе и ранее по сообщениям некоторых иезуитов, а в основном из опубликованного в 1727 году описания путешествия в Японию, предпринятого вестфальским врачом Энгельбертом Кемпфером в 1692–1694 годах. Однако даже такие зафиксированные в этих трудах популярные азиатские практики, как акупунктура, не нашли широкого применения в Европе раньше второй половины XX столетия. Новые научные данные из области медицины и биологии не находили распространения сами по себе. Для этого всегда был необходим комплекс факторов, таких как: медицинские силы, готовые их реализовать; пациенты, согласные с их применением; и организационная поддержка со стороны какой бы то ни было системы здравоохранения. Несмотря на отсутствие соответствующих предпосылок, методы лечения восточной медицины продолжали привлекать внимание западных специалистов в области медицинских наук. Кривая роста и спада увлечения этой тематикой на Западе иллюстрирует динамику открытости западного сообщества по отношению к альтернативным традициям медицинского знания[696].

4. Мобильные опасности, старые и новые

Победа над чумой в Средиземноморье

Каждое инфекционное заболевание ставит общество перед специфическими проблемами. Любая заразная болезнь имеет свою скорость, свой способ распространения и свой индивидуальный профиль потенциальных жертв. У каждого такого заболевания существуют также свой имидж и особое культурное значение, которым его наделяет общество. И наконец, любая инфекция отличается специфическим лишь для нее способом передачи, который порождает уникальную ситуацию заражения. Образцом эпидемии, наиболее глубоко укорененной в культурной памяти европейцев, служит чума (бубонная чума), носителями которой являются крысы, а переносчиками – блохи. В XIX веке эта опасность была распространена в Азии. В Западной Европе чума практически исчезла после волны эпидемии 1663–1679 годов, захлестнувшей Англию, северную Францию, Нидерланды, долину реки Рейн и Австрию. Предпоследняя вспышка чумы в Европе произошла в 1720 году по вине одного французского корабля, прибывшего из Сирии, где в то время бушевала эта болезнь. В результате в течение последующих двух лет в провинции Прованс погибло более 100 тысяч человек[697]. Последний всплеск эпидемии, не считая Османские территории на Балканах, произошел в 1738–1742 годах на территории Венгрии, Хорватии и Трансильвании. В дальнейшем европейские рубежи были относительно надежно защищены от ввоза чумы из Азии благодаря карантинным мерам, установленным в крупных портовых городах, и «санитарному кордону», налаженному австрийскими властями после 1770 года вдоль границ империи на Балканах[698]. Франция и империя Габсбургов, оказавшись на передовой линии чумной опасности, которая наступала с Востока, приобрели богатый опыт в борьбе с заболеванием. Этим странам Европа обязана тем, что чума не появлялась на ее территориях в течение «долгого» XIX века. Дополнительную поддержку оказал тот факт, что в XVIII веке в европейских городах произошел постепенный переход от традиционного деревянного и фахверкового строительства к каменному, что сузило естественную среду обитания крыс – главных переносчиков чумы[699].

В середине XVIII века в Центральной Азии начался новый всплеск чумы, ознаменовавший третью крупную волну эпидемии после двух предыдущих, прокатившихся по Азии в VI–VIII и XIV–XVII столетиях. В Османской империи эта новая волна чумы соединилась с постоянными эпицентрами в Курдистане и Месопотамии. Стамбул слыл царством крыс и являлся местом потенциального риска заражения чумой; османские войска были ее носителями, распространяя заболевание по всей империи. Чума передвигалась как по суше, следуя движению по дорогам империи, так и по морю – на борту кораблей, отходивших из портов Стамбула, Смирны, Салоников и Акко[700]. В войска Бонапарта инфекция проникла в 1799 году во время похода французской армии из Египта в Сирию. Легендарный полководец попытался поднять моральный дух с помощью пропагандистски инсценированного личного посещения больных в чумном бараке в Яффе. Во время осады города Акко половина его армии стала жертвой болезней, погибнув от чумы, дизентерии и малярии[701]. В последующие годы новости о крупных вспышках чумы поступали из Стамбула (1812, 150 тысяч жертв), Сирии (1812), Белграда (1814) и несколько раз из Сараева. Прусский военачальник Гельмут фон Мольтке, будучи в молодости военным советником при дворе османского султана, стал в 1836 году свидетелем эпидемии чумы в Стамбуле, которая унесла 80 тысяч жизней. На обратном пути Мольтке был вынужден перенести десятидневный «арест», обязательный при пересечении австрийской границы, и на собственном опыте испытал защитные меры санитарного кордона[702]. Мольтке стал очевидцем завершения эпохи чумы. На протяжении двадцати лет – в период между 1824 и 1845 годами – чума быстро исчезла с просторов Османской империи, за исключением локальных очагов болезни в Курдистане и Ираке. Ужесточение карантинных мероприятий и создание государственных учреждений здравоохранения оказали на это значительное влияние. Тем не менее что именно привело к окончательному исчезновению чумы – переломному моменту в истории Османской империи, – до конца неизвестно. Причины завершения эпохи чумной опасности остаются загадкой[703]. Несмотря на эффективную линию защиты, тень чумы изредка падала на Европу вплоть до 1845 года, когда был зарегистрирован последний всплеск заболевания в восточном Средиземноморье. До тех пор нельзя было ослаблять усилий по обеспечению безопасности[704].

Новая волна чумы из Китая

Последняя мощная волна чумы возникла в юго-западном Китае в 1892 году. В 1893‑м она достигла южнокитайского города Кантон[705], в 1894‑м захлестнула соседнюю британскую колонию Гонконг, после чего привлекла к себе повсеместное внимание и вызвала панику на мировом уровне. Следуя международным маршрутам судового транспорта, возбудитель чумы достиг в 1896 году берегов Индии, в 1898‑м прибыл во Вьетнам, а в 1899‑м – на Филиппины. К 1900 году чума достигла таких отдаленных портов, как Сан-Франциско и Глазго. В Кейптауне в 1901 году умерла половина инфицированных, всего 371 человек[706]. Поразительным исключением стала Австралия. Случаи чумы в австралийских портах регистрировались много раз, но они не разрастались до уровня эпидемии, поскольку правительство инстинктивно приняло в данной ситуации правильное решение: вести агрессивную борьбу с крысами[707]. Пандемия свирепствовала вплоть до первого десятилетия XX столетия. Некоторые историки медицины даже считают, что в действительности она завершилась только к 1950 году. Одним из поздних ответвлений чумной пандемии был очаг заболевания, возникший в 1910 году на Яве, куда чума была перенесена из Бирмы. На острове, где ранее это заболевание не встречалось, в период между 1911 и 1939 годами умерло более 215 тысяч жителей. Следствием трагедии стало значительное улучшение жилищных условий и заботы о здоровье населения этой колонии[708].

Как и в случае с другими эпидемиями конца XIX – первой половины XX века, на места немедленно прибыли специалисты. Поначалу, однако, царила растерянность, поскольку неожиданное возрождение чумы застало врасплох даже врачей в Азии. Япония не сталкивалась прежде с этим заболеванием. В Индии оно было настолько мало известно, что здесь, в отличие от Китая, даже не существовало местного божества чумы. На фоне международной конкуренции, возникшей в борьбе с эпидемией, главной лабораторией по изучению чумы вскоре стал британский Гонконг. Встревоженное правительство в Токио направило в Гонконг известного бактериолога Китасато Сибасабуро, бывшего ранее ассистентом Роберта Коха. Из филиала Института Пастера в Сайгоне в британскую колонию прибыл швейцарский исследователь Александр Йерсен, ученик Луи Пастера. В ходе исследований на месте именно Йерсену удалось в 1894 году распознать возбудителя чумы и доказать связь заболевания с крысами; вскоре была также раскрыта роль блох как основных переносчиков этой болезни[709]. После этого открытия крысы оказались под серьезной угрозой. Во время эпидемии чумы 1903 года городское правительство Ханоя выплачивало по 0,20 индокитайского пиастра за каждую убитую крысу; скупка мертвых животных оказалась эффективной мерой, хотя и повлекла за собой разведение крыс частным образом[710]. В Японии в 1899 году появлялись отдельные случаи заболевания, которые не приводили к возникновению эпидемий. Насколько новой эта болезнь была для японцев, становится очевидным в связи с тем фактом, что в Японии для нее не существовало собственного названия. Для обозначения чумы в Японии использовали фонетическое описание заимствованного из других языков слова, а именно pesuto[711].

Пандемия, случившаяся на рубеже XIX–XX столетий, не возникла, как многим тогда казалось, из ниоткуда, и она вовсе не «выползла» из таинственных недр Центральной Азии. Окраины Китая, в частности провинция Юньнань, были местом обитания желтогрудой крысы (Rattus flavipectus), случаи заболевания чумой здесь были описаны еще в 1772 году. В этом регионе чума существовала с давних времен, но только в результате экономического развития возникли все необходимые предпосылки для ее эпидемического распространения. Правители династии Цин начали интенсивно поддерживать добычу меди, месторождения которой находились в скудно заселенной тогда провинции Юньнань. В XVIII веке туда словно магнитом потянуло массы рабочих из соседних регионов, удаленных порой на многие сотни километров. За полвека, с 1750 по 1800 год, в провинцию съехалось четверть миллиона добытчиков; на месте бывшей полупустынной глуши возникли лагеря горнорабочих и начали расти новые городские поселения. Вслед за горной добычей в регионе стали развиваться торговля и транспорт, а спрос на продукты питания стимулировал рост производства риса в соседней Бирме[712]. Чума могла распространиться только как следствие этой мощно усилившейся циркуляции населения. Пандемия стала, таким образом, результатом динамичного многостороннего развития пограничного региона. Изначально распространение чумы представляло собой внутрикитайскую проблему, вернее, даже проблему юго-западного региона, поскольку его рыночные связи с другими частями Китая были слабо развиты. Еще некоторое время распространение чумы оставалось внутренней проблемой Китая, до поры скрытой от взора Запада. Экономическая депрессия первой половины XIX века сдерживала скорость распространения болезни. С новой силой очаги чумы вспыхнули в ходе мусульманских восстаний, которые привели в волнение юго-западные регионы Китая в период между 1856 и 1873 годами. Основными переносчиками болезни оказались теперь повстанцы и правительственные войска Цин. В то же время расширение сетей торговли опиумом привело к укреплению транспортных связей между побережьем Китая и его юго-западными регионами. Все эти факторы облегчили постепенное продвижение чумы из одного района в другой, что отразилось в местных китайских хрониках, позволяющих достаточно точно проследить и восстановить хронологию распространения заболевания.

Китайская медицина, казалось бы, была по-своему вооружена для борьбы с эпидемией. Одно из ее основных направлений регулировало вопросы личной гигиены, а другое раскрывало взаимосвязь заболеваний с природной и социальной средой. Такой подход к объяснению возникновения болезней напоминал «миазматические» теории, распространенные в Европе вплоть до середины XIX столетия. Оба медицинских направления, однако, не смогли опознать контагиозного характера этого заболевания. Коллективные усилия в борьбе с чумой сводились к обрядам изгнания злых духов, актам публичного покаяния и другим ритуальным действиям. В Китае – так же как и в Европе раннего Нового времени, и в мусульманском мире – чуму считали проявлением божьего гнева и наказанием. Здесь, как и там, подметали улицы, чистили колодцы и сжигали личные вещи жертв чумы. Главное различие между домодерной Европой и Китаем заключалось в том, что в последнем врачи и чиновники не верили в заражение и не осознавали необходимости изолировать тех, кто явно или предположительно был инфицирован. Именно метод изоляции в форме карантина оказался эффективным оружием в случае борьбы с чумой в портовых городах Европы. Иную стратегию выбрала колониальная администрация Гонконга в 1894 году. Исходя из предположения, что источником чумы являются нечистоты бедных кварталов, правительство применило решительные меры из арсенала мощной колониальной власти, а именно изоляцию групп населения, жесткую сегрегацию китайцев и европейцев, снос трущоб. Эти мероприятия вызвали отчаянное, порой сопряженное с насилием сопротивление со стороны китайцев, причем не только пострадавших «бедняков», но и представителей местной знати, занимавшихся благотворительностью.

Это сопротивление было не выражением домодерного менталитета суеверных азиатов, а рациональной реакцией на осознание того, что жестокие меры властей не дают искомого результата. Вылечить больных не могла и западная медицина, а то, что борьба должна вестись непосредственно с крысами и блохами, было известно немногим, несмотря на открытие Йерсена.

Маньчжурию чума охватила еще раз в 1910–1911 годах, только теперь она была занесена уже не из Южного Китая, а из Монголии. Эта вспышка стала последним крупным эпизодом чумы в Восточной Азии. Китайским врачам и чиновникам удалось взять под контроль опасную ситуацию без существенной помощи иностранцев. При этом – впервые в Китае – были применены европейские методы карантина и государственного надзора над состоянием здоровья населения. Если в 1894 году чиновники Кантона совсем не занимались проблемой чумы, то теперь установки властей изменились: борьба с эпидемиями была объявлена государственной задачей еще при «старом режиме» Китая, то есть до революции 1911 года. Правительство позднего периода империи Цин пропагандировало свои успешные мероприятия в области здравоохранения как патриотические действия, заявляя, что они служат укреплению здоровья народа страны, с одной стороны, и защищают Китай от иностранного вмешательства, с другой. Китай существенно сократил дистанцию, отделявшую его когда-то от уровня эпидемиологической политики и медицины Европы.

Нигде чума не свирепствовала так сильно, как в Индии[713]. В 1896 году началась эпидемия, исходной точкой которой стал Бомбей. Из 13,2 миллиона жертв чумы, зарегистрированных по всему миру в период с 1894 по 1938 год, более 12,5 миллиона пришлось на население Индии. Голод и чума дополняли друг друга пагубным образом. В Индии британские власти повели себя по меньшей мере столь же жестко, как незадолго до этого в Гонконге, и гораздо более сурово по сравнению с предыдущими мерами по борьбе с эпидемиями оспы и холеры. Больных чумой в принудительном порядке помещали в лагеря или госпитали, где процент смертности составлял около 90 процентов. Дома обыскивались на наличие спрятанных больных или трупов, путешественники подвергались личному досмотру, в целях вентиляции и пропуска света сносились крыши и пробивались стены жилищ, в огромном количестве использовались дезинфицирующие средства[714]. Радикальность мер и жесткость подхода обусловили, во-первых, давление со стороны международной общественности, требующей остановить распространение заболевания, во-вторых, желание властей не допустить полной остановки экономической жизни крупных городов, а также, в-третьих, самоуверенность научных кругов и потребность в профилировании представителей медицинской профессии. Все эти мероприятия в Индии были так же малоэффективны, как и в Гонконге. Спасаясь от правительственных мер бегством, население еще больше распространяло болезнь. Тем не менее администрация смогла проявить гибкость и внесла поправки в свой курс по борьбе с чумой. Раньше колониальное государство в первую очередь заботилось о здоровье иностранцев и пренебрегало здоровьем индийцев. Теперь устройство системы здравоохранения для населения всей страны было объявлено государственной задачей – аналогично чиновникам поздней династии Цин.

Большая эпидемия чумы в Азии на рубеже XIX–XX столетий стала поводом для совещаний на международном уровне, посвященных возможностям защиты европейских территорий. На предыдущих международных конференциях по здравоохранению, которые стали проводиться с 1851 года, по преимуществу обсуждали проблемы, связанные с холерой[715]. В 1897 году, на встрече в Венеции с участием китайских и японских экспертов речь шла о борьбе с чумой. Некоторые европейские государства послали представителей собственных экспертных комиссий в Бомбей для изучения обстановки на месте. Организация здравоохранения Лиги Наций, предшественница ВОЗ, обязана своим возникновением международным усилиям, проявленным в борьбе с эпидемией чумы.

Волна чумы, которая стала заметна на международном уровне в начале 1890‑х годов, захлестнула мировое пространство не в большей степени, чем другие известные эпидемии XIX века. И тем более география ее жертв не была «глобальнее» последствий пандемии Черной смерти XIV века (в XIX веке речь шла, скорее всего, об ином заболевании). Большинство жертв были зафиксированы в Индии, Китае и Индонезии (Голландская Ост-Индия). В Европе было зарегистрировано семь тысяч смертных случаев, в США пятьсот, в Центральной и Южной Америке «всего лишь» около 30 тысяч. То, что новая волна заболевания пощадила Запад, лишь отчасти объясняется лучшим уровнем медицины в высокоразвитых странах. Данная тема не исчерпывается противопоставлением первого и третьего мира, метрополий и периферий. Повторных эпидемических вспышек чумы не было бы без активизации межтерриториальных контактов. У истоков этого процесса стояли развитие юго-западных окраин Китая и упрочение их связей с другими регионами страны. Когда динамика эпидемии набрала обороты, фактором глобальной угрозы стали современные города, такие как Бомбей и Гонконг, которые были включены в разветвленную сеть и водного, и железнодорожного транспорта. Низкий уровень гигиены и интенсивные перемещения на большие расстояния создали предпосылки для распространения болезни. Формы государственной реакции разделялись не по оси Восток – Запад. Микробиологическая революция и едва возникшая лабораторная медицина были пока не настолько известны, чтобы оказывать ощутимое влияние на официальную политику здравоохранения. Поэтому положение западных чиновников не было более выгодным, чем положение властей в азиатских государствах. В таком городе, как Сан-Франциско, городские власти просто закрывали глаза на угрозу распространения чумы, а в Гонолулу, на присоединенной США территории, из страха эпидемии и потребности найти козла отпущения сожгли жилые кварталы китайцев и японцев[716]. Во многих странах чужие меньшинства, нередко люди иного цвета кожи, воспринимались как переносчики болезни, представляющей угрозу здоровью общества. Потому именно они подвергались более жесткому надзору со стороны здравоохранительных органов. Образцом разумных действий при всей сложности ситуации служат меры по борьбе с чумой, принятые правителями Китая на закате империи Цин. Им удалось избежать эксцессов, которые допустили британские власти в Индии.

Холера – «синяя смерть» из Азии

Европа конца XIX века отнюдь не стала островком безопасности, свободным от эпидемий. В то же время, когда портовый город Гонконг накрыла волна чумы, на берега портового Гамбурга нахлынула холера. Ни одна другая болезнь XIX века не вызывала в Европе такого ужаса и страха, как холера. Это был не временный эпидемический шок, а серьезная и продолжительная угроза для качества жизни во многих частях мира. Холера оказалась глобальной опасностью. Она охватила огромные территории планеты. В 1884 году в Калькутте во время одной из научных экспедиций, которую финансировало правительство Германской империи, Роберту Коху удалось распознать возбудителя болезни – бациллу холеры, – что внесло ясность в целый ворох старых спекуляций о происхождении болезни. Тем не менее потребовалось еще двадцать лет, чтобы найти дешевый, простой и эффективный метод лечения этой болезни, а именно возмещение потери в ходе заболевания жидкости и солей организма. До тех пор в Европе, как и в других странах, больные холерой продолжали подвергаться бесполезным, экстравагантным и порой жестоким способам лечения. Кому удавалось избежать врачебной помощи, те пытались лечиться домашними средствами, используя камфорное масло, чеснок, уксусные пары и даже горящую смолу[717]. В сфере медицинских знаний и терапевтического опыта Европа не имела никаких преимуществ по сравнению, например, с Китаем, – до тех пор, пока Роберт Кох не сделал своего открытия. На значение качества питьевой воды указывали не только Джон Сноу и другие европейские и англо-индийские корифеи, но и, независимо от них, шанхайский врач Ван Шисюн на страницах «Трактата о холере», впервые опубликованного в 1838 году (второе издание увидело свет в 1862‑м)[718]. Как и весь мир, Европа была беспомощна перед наступлениями холеры. В течение всего XIX столетия холера продолжала быть угрозой. История любой болезни имеет свое летоисчисление, специфика которого определяется местом ее появления и развития. Это заметно по полярно противоположным историям чумы в Индии и Европе. За многие века чумной угрозы Европа не потеряла страха перед этой болезнью, но со временем научилась с ней жить и даже успешно ей сопротивляться. Для Индии же чума, первая вспышка которой произошла в 1892 году, стала абсолютно новым явлением. Единственными силами, которые тут же стали принимать ответные меры, были колонизаторы-европейцы. Холера же стала неприятной неожиданностью XIX века и для Индии, и для Европы. На протяжении нескольких десятков лет европейская медицина не имела никаких преимуществ перед индийской, когда речь шла об объяснении причин возникновения этой болезни и о поиске стратегии борьбы с ней.

В отличие от дизентерии, тифа или малярии холера не останавливается на месте; это болезнь, которая кочует с одного континента на другой. В этом она сходна с чумой. Как и чума, холера пришла из Азии, поэтому современники нередко называли ее «азиатской холерой». Это название пробуждало старые страхи перед вторжением с Востока, перед восточной опасностью. Симптомы заболевания только усиливали ужас, который оно вызывало. Холера проявлялась внезапно и могла поразить любого человека; так же как и чума, холера уносила жизни своих жертв быстро и с большой вероятностью. Более 50 процентов случаев имели летальный исход, наступавший порой в течение нескольких часов. О холере писали как о «холодной» болезни, противопоставляя ее симптомы горячке, сопровождающей оспу. В отличие от туберкулеза, или, как его раньше называли, чахотки, холера не подходила для романтических описаний. Больные холерой не бредили и не «таяли на глазах», а полностью осознавали за это краткое время, что с ними происходит. Понос, рвота, посинение кожи лица и конечностей[719] – эти симптомы напоминают смертоносное отравление мышьяком. Говоря словами историка медицины Кристофера Хамлина, «холера не из тех заболеваний, с которыми можно сжиться»[720].

Пути распространения холеры прослеживаются достаточно точно. Первые описания ее симптомов были составлены европейскими путешественниками в Индию в начале XVI века. Но только в 1814 году холера стала массовым явлением и распространилась во многих регионах Индии. Начиная с 1817 года появились первые сообщения о вспышке смертельных случаев в Бенгалии. С неожиданной скоростью вспышка переросла в пандемию, преодолевшую географические границы Южной Азии. Исследователи истории медицины различают несколько пандемических волн: шесть прокатились по миру в период между 1817 и 1923 годами, а седьмая – после 1961 года. Поразительно, как резко останавливались отдельные волны эпидемии. Холера исчезала так же внезапно, как и появлялась; могла пройти половина жизни поколения, пока она не появлялась снова. В 1819 году холера достигла Цейлона и по оживленным морским путям двинулась на запад – на Маврикий и в Восточную Африку, и на восток – в Юго-Восточную Азию и Китай. В 1820 году холера распространилась по Сиаму и Батавии, вскоре поле этого – одновременно через Филиппины и Бирму – пришла в южный Китай, а на следующий год – в столицу Китая Пекин, преодолев расстояние в 20 тысяч километров. В Багдад она вошла в 1821 году вместе с иранской армией. В Сирии, Египте и на берегах Каспийского моря ее обнаружили в 1823 году. Из Северного Китая холера попала в Сибирь. В 1829 году она появилась в Оренбурге, в сентябре 1830‑го случаи холеры были установлены в Москве и Харькове, весной 1831-го – в Риге и Варшаве[721]. Летом 1831 года холерой были поражены Стамбул, Вена и Берлин, в октябре Гамбург, оттуда она распространилась по Англии и спустя четыре месяца достигла Эдинбурга. В июне 1832 года холера пересекла Атлантику, предположительно на борту ирландского корабля с эмигрантами, направлявшегося в Квебек. 23 июня 1832 года холера оказалась в Нью-Йорке. Весной 1833 года Гавана потеряла двенадцать процентов своего населения, а в Мехико в течение нескольких недель от холеры умерло 15 тысяч человек. Позже волны массовых заболеваний сопровождались локальными эпидемиями в старых и новых местах распространения холеры. Какой бы мощной ни была первая волна пандемии, последующие оказывались порой еще более разрушительными. Третья пандемия холеры (1841–1862) распространилась из Китая во время Опиумной войны 1842 года, куда она пришла из Бенгалии вместе с британско-индийскими войсками. В Париже, пережившем первую волну холеры в 1832 году, в 1849‑м она унесла 19 тысяч жизней. В это же время (1848–1849) на территории Российской империи от холеры погибло более миллиона человек[722]. Последующие – все более слабые – вспышки фиксировались в Париже каждое десятилетние, а именно в 1854, 1865–1866, 1873, 1884, 1892 годах. Только после 1910 года Франции удалось победить эту болезнь[723]. В Лондоне после событий 1866 года холера больше не появлялась, что стало очевидным результатом образцовых мероприятий по оздоровлению города. Благодаря успешным защитным мерам Нью-Йорку тоже удалось избежать эпидемии 1866 года, хотя другие регионы США были охвачены болезнью. Последнее наступление холеры на территории США произошло в 1876 году[724].

В ходе Крымской войны, особенно зимой 1854/1855 года, холера свирепствовала в лагерях войск, размещенных в антисанитарных палаточных условиях под открытым небом. Вопиющее положение солдат на фронте выдвинуло на политическую передовую реформаторов, требующих улучшения медицинского обслуживания военных; в их числе была Флоренс Найтингейл – не просто сестра милосердия, но одна из самых талантливых политических и административных деятелей своего времени[725]. Из 155 тысяч павших в Крымской войне британских, французских, сардинских и османских солдат более 95 тысяч погибли от холеры или других заболеваний[726]. Очередная вспышка холеры бушевала в Мехико в 1850 году, в Японии – в 1861‑м, а годом позже – в Китае[727]. В Мюнхене, и без того пользовавшегося дурной славой очага холеры, вспышка эпидемии 1854–1855 годов была еще сильнее предыдущей, 1836–1837 годов. И еще раз не пощадила холера население этого города, вернувшись в 1873–1874 годах[728]. В Вене, во время проведения Всемирной выставки летом 1873‑го холера забрала жизни почти трех тысяч человек. Время от времени жертвой эпидемий становился и Гамбург, но с наибольшей силой и в масштабах, уникальных для Западной Европы, холера захлестнула город в 1892–1893 годах. Эта волна пандемии унесла больше жизней горожан, чем все предыдущие, вместе взятые. Эпидемия в Гамбурге вспыхнула в то время, когда методы социальной статистики продвинулись далеко вперед, поэтому для данного случая существует образцовая документальная база, позволяющая сделать подробный анализ воздействия коллективного медицинского кризиса на общественную жизнь конца XIX века[729]. На Филиппинах эпидемия холеры вспыхивала в 1882 и 1888 годах, а в 1902–1904‑м она снова охватила страну, вероятно, проникнув сюда с зараженными овощами из Гонконга и Кантона. На этот раз болезнь унесла двести тысяч жизней, притом что население страны и без того было ослаблено захватнической войной США[730]. В Неаполе после вспышки 1884 года холера снова появилась в 1910‑м, придя из России, где, в свою очередь, уже насчитывалось более 100 тысяч жертв. Новая волна заболевания вызвала тревогу в США, куда в то время отправлялось большое количество мигрантов из Италии. На этом фоне имел место уникальный для европейской истории холеры случай, когда официальные власти предприняли попытку скрыть масштабы эпидемии: итальянское правительство решилось на такую меру в результате давления со стороны представителей неаполитанского судоходства[731].

Подсчитать общее количество жертв пандемии холеры не представляется возможным. В случае Индии – региона, пострадавшего, пожалуй, в самой большой степени, – за период с 1817 по 1865 год (когда появилась относительно достоверная статистика заболевания) погибли приблизительно пятнадцать миллионов человек, с 1865 по 1947 год – еще двадцать три миллиона[732]. Внезапность распространения холеры, которая, однажды попав в систему водоснабжения большого города, могла в течение дня поразить тысячи жителей, усиливала драматизм восприятия заболевания. Как практически никакое другое государство Европы, холера поразила Венгрию: сначала в 1831–1832 годах и еще раз в 1872–1873‑м. Уровень смертности в эпидемию 1870‑х годов превысил средние показатели предыдущих и последующих десятилетий на четыре процента. Среди городского населения Европы показатель смертности на тысячу жителей колебался от 6,6 случая в Лондоне до более сорока в Стокгольме и Санкт-Петербурге и достигал семидесяти четырех летальных случаев на тысячу в Монреале во время эпидемии 1832 года[733].

Великая эпидемия холеры 1830–1832 годов, которая унесла жизни немецкого философа Г. В. Ф. Гегеля и прусского военачальника графа Нейдхардта фон Гнейзенау, оставила особенно глубокий след в сознании народов Западной Европы. Внезапное нападение, быстрое распространение опасности из Азии, напоминавшее нашествие монгольских полчищ, на этот раз в виде микробов, беспомощность жертв, пораженных холерой, – все это повлияло на то, что болезнь стали демонизировать как «новую чуму». Инфекция сеяла страх. Богатые боялись бедных, видя в них разносчиков смертельной болезни. Бедные опасались вышестоящих властей, подозревая их в массовых отравлениях, призванных решить проблему безработицы. Страх вызывал считавшийся теперь «примитивным» Восток, по отношению к которому «цивилизованный мир» с недавних пор испытывал чувство абсолютного превосходства и который в новых условиях показал свою неизменную подрывную силу[734]. В Англии, Франции и Германии после того, как из России стали поступать тревожные новости о свирепствующей холере, медики пытались подготовиться к приходу эпидемии. Практически неизвестными оставались как масштабы, так и способы распространения заболевания. В Европе мало что знали также о методах борьбы с ним. Наиболее точные описания холеры, которые имелись на то время, принадлежали британским врачам в Индии, но в Европе они были мало знакомы.

В источниках часто описывается проявление болезни во Франции, а также ее воздействие на общество французской столицы. Первые случаи болезни зафиксировали 14 марта 1832 года у врачей, вернувшихся в Париж из Польши. Вообще холера проникала не как чума через порты Средиземноморья, а как следующие пандемии – через Рейнскую область и Ла-Манш. В течение марта в Париже от холеры умерли девяносто человек, в апреле их число возросло до 12 733. Общественные места опустели; кто мог, бежал из города[735]. Возникла трудноразрешимая проблема захоронения трупов. Распространялись слухи о причинах возникновения болезни – рефлексы прошлых эпох[736]. Возникали беспорядки, которые привели к потерям: по обе стороны баррикад насчитывалось не менее 140 жертв. О завершении эпидемии было объявлено 1 октября 1832 года. В относительном исчислении наибольшие потери, как и при всех эпидемиях, понесли низшие классы населения. Первые волны холеры заставали отдельные общества в критические моменты их политического развития. Франция только что пережила события революции 1830 года и еще не успела освоиться с новым режимом Июльской монархии. Холера пришла в тот момент, когда «освобожденная» буржуазия находилась в поисках новых задач для государственного аппарата, который она себе подчинила. Таким образом, эта болезнь стала пробным камнем для новых государственных практик регулирования жизни гражданского общества[737].

В Индии эпидемия холеры 1817 года началась именно в тот момент, когда англичане нанесли военное поражение самому сильному из своих индийских противников – Маратхской конфедерации, и начали укреплять свой контроль в сфере гражданской администрации. Последние перемещения войск как раз и разнесли заразу. В это же время Индия открылась для протестантских миссионеров. С индийской точки зрения, существовала тесная связь между британскими завоеваниями и распространением болезни. Бытовало мнение, что англичане нарушили индуистские табу и тем вызвали кары богов. Поэтому и британские чиновники, и индийские крестьяне видели в холере не просто кризис в системе здравоохранения, но в принципе опасность для существующего порядка[738]. Британские инстанции в Индии на протяжении всего столетия проводили в том, что касалось холеры, политику невмешательства. Например, массовые медицинские мероприятия, которые были развернуты в борьбе с чумой в 1890‑х годах, во время эпидемий холеры не проводились: почти полностью отсутствовали меры изоляции и карантина; лишь немного был ужесточен контроль над потоками паломников-индуистов, которых не без основания считали фактором распространения болезни. Подтверждением этому послужили события в Мекке: в 1865 году паломники с острова Ява занесли туда холеру, которая через Египет благодаря пароходному сообщению начала распространяться по всему миру[739]. До тех пор пока природа холеры оставалась непроясненной, бездействие было не лучшей и не худшей реакцией, чем любая другая. Обоснованием для бездействия служила склонность колониальной администрации отдавать предпочтение самым дешевым способам решения проблем вкупе с принципами либерализма и с доминировавшим тогда как в Индии, так и в Англии мнением британских врачей: инфекционный характер холеры не доказан, а потому любые медико-санитарные мероприятия по борьбе с ней излишни.

На европейском континенте преобладала реакция, уже знакомая ранее по борьбе с чумой, – самым действенным методом считалась изоляция. Россия, Австрия и Пруссия установили ступенчатую систему кордонов. На территории Российской империи санитарный кодон проходил за Казанью, в качестве защиты от Азии. Пруссия возвела кордон вдоль польской границы, отгородившись от всего Востока. Пограничную линию протяженностью в 200 километров охраняли 60 тысяч прусских солдат. Пересечение границы означало обязательное прохождение строгого режима карантина, со всеми предписанными мерами по изоляции и очистке. Например, деньги стирались, а письма и бумаги – окуривались[740]. Обоснованием конкретных карантинных мероприятий служили мнения авторитетных медиков и лоббистов, поддерживающих ту или другую теорию о возможной передаче холеры по воздуху, через воду или посредством физического контакта. Там, где специалисты не разделяли взгляд на холеру как на «контагиозное» заболевание, как это было, например, в Баварии при Петтенкофере, кордонов и карантинов не устанавливали. Вопрос о том, были ли они на самом деле эффективными, вызывает обоснованные сомнения, если учесть непрерывную динамику распространения разных волн холеры. На этом фоне и исполнение ритуальных песен в целях изгнания злых духов, предписанное во время эпидемии распоряжением короля Сиама, не кажется вовсе неуместным. Дебаты вокруг теорий происхождения холеры в 1890‑х годах привели к установке «неокарантинного» режима во всей Европе[741]. Карантины оставались характерной чертой международных поездок в период мирового распространения пароходства. С бóльшим доверием путешественники и торговцы относились к тем портам, где существовали функционирующие, но не слишком обременительные карантинные меры. Так, в 1830 году, благодаря открытию современного лазарета и карантинной станции, начался расцвет Бейрута как «Ворот Востока»[742]. Особенно остро проблему применения необходимых, хотя и малоэффективных карантинных мер переживали иммигрантские страны, которые не могли или не желали прекращать поток переселенцев[743].

Оспа, чума, холера, желтая лихорадка[744] и грипп являются мобильными заболеваниями, подходящими, если можно так выразиться, для глобализации. Эти враги человечества оснащены прямо-таки военными средствами: они нападают, завоевывают, сдают позиции. Иной раз последней надеждой в борьбе с ними становится физическая защита: карантины и барьеры. Развитие мировой торговли и судоходства в XIX веке увеличило темп распространения инфекций. Люди, животные, а также товары могли быть переносчиками роковых возбудителей[745]. Наряду с глобальными опасностями для здоровья продолжали существовать местные болезни, которые, хоть и не распространялись на дальние расстояния, приносили большие страдания и смерть.

В XIX столетии это прежде всего брюшной тиф, который служит верным индикатором особых проблемных ситуаций в истории. Классическое описание голодного (сыпного) тифа, который возникает в результате истощения и в целом «крайне плачевных» условий жизни, представлено в работах Рудольфа Вирхова. По заданию прусского Министерства по духовным, образовательным и медицинским делам он с февраля по март 1848 года находился в Верхней Силезии. Под впечатлением от этой поездки Вирхов составил отчет, описав тягостные жизненные условия одного из беднейших районов Центральной Европы[746]. В ходе индустриализации и урбанизации многие европейские города становились постоянным местом возникновения очагов так называемой «спорадической гнилой горячки». Брюшной тиф был типичной болезнью солдат, которая указывала на необходимость реформ в армии. Он был спутником армии Наполеона с тех пор, как ее солдаты заразились тифом в 1798 году, использовав грязную воду Нила. В 1808 году, во время военных действий в Испании ситуация с тифом в наполеоновских войсках в очередной раз ухудшилась, но еще острее она стала позже, во время русской кампании 1812 года. В ходе Франко-прусской войны 1870–1871 годов территория вокруг города Меца оказалась эндемически зараженной. С особой силой тиф свирепствовал во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Даже на рубеже XIX–XX веков появление брюшного тифа в армии ставило военно-медицинские учреждения любой страны на грань катастрофы[747].

Опасность, исходившая от сыпного тифа, была лишена какого бы то ни было блеска. Он не вызывал смертного ужаса, связанного с образом апокалиптического всадника, который без разбора косит всех, от представителей высшего света до самых низов общества. Сыпной тиф был болезнью нищеты и холодного климата, полной противоположностью тропических заболеваний. Сыпной тиф переносили вши; возникал он обычно в антисанитарных условиях, среди людей, живущих в тесных, плохо обогретых помещениях и не имеющих возможности регулярно менять или стирать одежду. Сыпной тиф, как и брюшной тиф или дизентерия, – типичное заболевание военного времени. До начала Первой мировой войны все крупные военные действия сопровождались распространением этой болезни. Великая армия Наполеона потеряла десятую часть своей мощи только в результате нападения таких противников, как сыпной тиф и дизентерия.

Начало конца «старого порядка» в медицине

XIX столетие во многом еще было эпохой «старого порядка» в медицинской истории. Продолжали существовать очевидные группы риска, на первом месте среди них – солдаты любой из стран. Вероятно, завоевание Новой Зеландии было единственным примером в XIX веке, когда в ходе собственно военных действий или несчастных случаев погибло больше европейских солдат, чем в результате болезней. Противоположным экстремальным примером является завоевание Мадагаскара в 1895 году, когда около шести тысяч французских солдат полегли от малярии и только двадцать человек погибли в боях[748]. Начало новой эпохе за пределами Европы было положено в ходе Русско-японской войны 1904–1905 годов. Благодаря регулярным прививкам и наличию санитарных и медицинских мер японским властям удалось сократить свои потери от заболеваний. Количество умерших от заболеваний составляло только четверть погибших в бою солдат[749]. Находясь изначально в слабой позиции, развивающееся японское военное государство могло надеяться на успех только при бережном отношении к своим ограниченным материальным и человеческим ресурсам. На XIX век, однако, пришлось и начало конца «старого порядка» в медицине, начались процессы, которые при всем их непостоянстве и неустойчивости можно назвать прогрессом. В данном переходе можно примерно выделить три основных аспекта, которые были характерны для следующих друг за другом фаз развития.

Первый аспект касается, во-первых, подавления оспы благодаря распространению вакцинации по Дженнеру, а также, во-вторых, успешной профилактики и терапии заболеваний малярией с помощью алкалоидов, которые вырабатываются из коры хинного дерева. Смертность от малярии снижается начиная с 1840 года, и особенно после 1854-го, по меньшей мере среди европейского населения в тропиках, что становится важной предпосылкой для завоевания новых территорий в южных широтах[750]. До возникновения микробиологии два эти достижения были единственными медицинскими инновациями глобального значения.

Второй аспект – научная лабораторная медицина, с возникновением которой связана деятельность Роберта Коха и Луи Пастера, – представляет собой одну из великих инноваций эпохи. Первых крупных успехов лабораторная медицина достигла в 1870‑х годах, а на протяжении следующих десятилетий она зарекомендовала себя как самостоятельная отрасль знания. Но потребовалось еще какое-то время, прежде чем были найдены эффективные методы профилактики и массовые средства лечения многих болезней, причины которых были теперь установлены. Кроме того, необходимость лабораторных исследований долгое время оставалась спорным вопросом среди западной общественности. Эти сомнения выражались в борьбе против медицинских экспериментов на животных (вивисекция)[751].

В промежутке между двумя этими вехами в истории медицины, так сказать, между моментом Дженнера и моментом Пастера, развернулась другая фаза развития, связанная с третьим аспектом, ознаменовавшим триумф скорее практики, чем теории. С ним связаны в первую очередь имена социальных реформаторов и практиков медико-санитарной сферы, а не исследователей, работающих за микроскопом[752]. Речь идет о санитарном движении, которое началось в середине столетия в Западной Европе и Северной Америке и вскоре распространилось во многих частях мира. Еще задолго до научного доказательства причинно-следственных связей опытным путем было установлено, что более благоприятные условия для жизни существуют в чистой городской среде, то есть при наличии чистой питьевой воды, канализации, организованной уборки нечистот и уличного мусора (в XIX веке это значило очищение улиц от органического мусора, то есть от золы и конского навоза). К этому убеждению эксперты пришли еще до того, как появилась возможность определять степень чистоты воды с помощью бактериологического анализа.

Третий аспект перехода от «старого порядка» к новому касается принципиальной установки, изменение которой было возможным на базе местных культурных основ и не зависело от правильного понимания последних теорий из Европы. Общества, проявившие соответствующую волю и обладавшие необходимыми финансовыми ресурсами для улучшения условий жизни городских жителей и обеспечения военнослужащих, снижали уровень смертности. Тем самым они увеличивали свою экономическую и военную мощь. Различный опыт в борьбе с болезнями мог влиять на распределение веса среди отдельных стран и регионов на международном уровне. Мировые санитарные реформы, или так называемая «гигиеническая революция», стали значительным прорывом в истории XIX века. Они начались после 1850 года в Западной и Северной Европе и, пожалуй, не завершились до сих пор. Санитарно-гигиенические меры быстро внедрялись в некоторых областях Индии, затем в восточных регионах Центральной Европы и постепенно в России. Начиная с 1930‑х годов санитарное движение достигло Бразилии, Ирана и Египта[753]. Данный процесс было бы легко интерпретировать как непосредственное следствие промышленной революции и научных открытий эпохи. Однако увеличение национального дохода и рост научной экспертизы не отражаются напрямую на повышении уровня здоровья общества, продолжительности и качестве жизни населения. Скорее, должно было произойти изменение господствующих представлений: готовность не воспринимать болезни как божью кару или наказание за индивидуальные или коллективные ошибки, то есть освобождение медицинской картины мира от уз морали. По мере того как на эпидемии сказывались публичные меры борьбы с ними, в общественности росла поддержка государственных инициатив, нацеленных на устройство системы здравоохранения. Решительным новшеством, сначала в таких городах, как Лондон и Нью-Йорк, стало внедрение сети локальных отделов здравоохранения, находящихся под центральным управлением, но обладавших свободой действия на местном уровне. Население теперь ожидало от городских властей регулярного снабжения чистой питьевой водой и организованного вывоза вызывающего омерзение мусора с улиц города. Потребители были, в свою очередь, готовы платить за предоставление услуг, оказывающих положительное влияние на их здоровье.

Борьба с тропическими заболеваниями, которые встречаются в особых климатических условиях экваториальных широт, шла в XIX веке с меньшим успехом, чем с некоторыми болезнями, которые поражали население европейских регионов. Оздоравливать жизненные пространства негородского типа было сложнее и дороже, чем территории города, тем более в тропических условиях. Отставание тропической медицины было обусловлено рядом факторов. Во-первых, возможности колониальной медицины были в целом ограниченными. Хотя ей удалось достичь определенных успехов в борьбе с сонной болезнью[754], у нее отсутствовали ресурсы для уничтожения источников многих других заболеваний. Во-вторых, мероприятия по устранению промежуточных причин тропических болезней, как осушение болот, были связаны с большими расходами, для обоснования которых нужны были веские аргументы. Только в 1879 году появилась окончательная уверенность в том, что укусы насекомых действительно переносят инфекционные болезни. Объем расходов, необходимых для подобных мероприятий, не могли покрывать доходы соответствующих регионов даже при использовании инструментов колониального налогообложения. В-третьих, сложно было прервать замкнутый круг недостаточного питания и отсутствия устойчивости к болезням, чего, к счастью, удалось избежать на территории Европы и Северной Америки. Многое говорит о том, что в результате глобального процесса борьбы с инфекционными болезнями биологическая и экономическая нагрузка на умеренные зоны земного шара снизилась быстрее, чем это произошло на территории тропиков. Климат сам по себе не определяет экономические возможности региона и не отменяет власти общественных и политических факторов. При этом нельзя отрицать, что в тропических странах нагрузки на физическое здоровье были выше, чем в умеренных широтах. В жарких странах это привело к экологическому фатализму, который умерял надежды на будущее развитие[755]. Сложно сделать обобщающее заключение о том, была ли тропическая медицина инструментом медицинского империализма. Отчасти она создала предпосылки для дальнейших территориальных завоеваний, укрепив положение европейцев и североамериканцев за счет, например, успешного лечения малярии. Но в ряде других заболеваний, например желтой лихорадки, она не давала никаких преимуществ. С одной стороны, на территории колоний делались важные медицинские открытия, а с другой стороны, здесь на местном населении экспериментировали с методами лечения и медикаментами, которые еще не могли применяться на европейцах. Основная цель колониальной медико-санитарной системы сводилась к тому, чтобы улучшить уровень жизни колонизаторов. Однако во многих колониях стремились также к повышению работоспособности колонизованного населения, укрепляя тем самым господство колониальной власти как режима, проводящего реформы. Подавление эпидемической опасности за пределами Европы у ее источников стало новым методом борьбы с глобальными заболеваниями, такими как чума. Убеждение в том, что борьба с эпидемиями является международной задачей, сложилось в XIX веке. В XX столетии противоэпидемические меры стали одним из важнейших сфер действия в рамках координации и профилактики кризисных ситуаций.

5. Природные катастрофы

Помимо эпидемий в XIX веке не было недостатка в других «всадниках апокалипсиса». Кажется, что природные катастрофы извне вмешиваются в ход истории. Они – антиисторичные, свободные агенты и независимые переменные. Наибольшие потрясения вызывают непредвиденные катастрофы, перед которыми человечество бессильно. К таким относятся землетрясения. Существует их история, как есть своя история и у наводнений и извержений вулканов, и эта история не может быть историей прогресса. Только во второй половине XX века, благодаря развитию геологии и метеорологии, а также разработке новых измерительных технологий, появилась, в некоторой степени, возможность профилактических действий по отношению к природным катастрофам. С тех пор существуют возможности предсказания и заблаговременной подготовки к стихийным бедствиям, хотя и минимальные. Природные катастрофы не были специфическим явлением XIX века, но без учета исходящей от этих катаклизмов угрозы для повседневных устоев жизни картина эпохи была бы неполной. Временами некоторые регионы мира подвергались череде бедствий, следующих друг за другом. Один из историков Океании отмечает, что только «за первую декаду XIX века острова Фиджи пережили затмение солнца в 1803 году, прохождение кометы в 1805 или 1807 годах, эпидемию дизентерии, тропический циклон и наводнение, опустошившее многие части побережья в результате урагана или цунами»[756].

Землетрясения и извержения вулканов

Ни одно событие в Европе XIX века не потрясло умы современников так же сильно, как землетрясение в Лиссабоне 1755 года. Даже спустя тридцать лет ужас испытанного отозвался музыкальным эхом в указании «терремото» (terremoto)[757], который использовал Йозеф Гайдн для оформления финальной части ««Семь слов Спасителя нашего Иисуса Христа, сказанных Им на кресте»» (1786–1787). В основу своей ранней новеллы «Землетрясение в Чили» (1807) Генрих фон Клейст взял случай реальной катастрофы 1647 года. Если говорить о землетрясении, которое по масштабу достигало лиссабонское, это, пожалуй, землетрясение в Сан-Франциско в 5 часов утра 18 апреля 1906 года. Многие городские здания Викторианской эпохи, построенные без единой мысли о возможных сотрясениях, просто обрушились. Испытанию на прочность подвергся и общественный порядок. По разрушенным улицам бродили грабители и мародеры. Мэр города призвал на помощь полицию и армию. Продолжавшиеся несколько дней пожары разрушили большую часть застройки. В разгар этого кризиса морским путем были спасены десятки тысяч горожан. Вероятно, это была самая масштабная морская эвакуация, состоявшаяся до вывода британских войск из Дюнкерка в 1940 году. В общей сложности, по пессимистичным оценкам, землетрясение в Сан-Франциско унесло жизни более трех тысяч человек и оставило 225 тысяч человек без крова над головой[758]. Тот факт, что ранние бетонные конструкции оказались более устойчивыми к подземным толчкам, чем кирпичная кладка, сократило число жертв. Землетрясение 1906 года унесло относительно немного жизней, особенно по сравнению с более масштабными стихийными катастрофами, как, например, Великое землетрясение Канто в Японии, жертвами которого в 1923 году стали более 100 тысяч человек. Землетрясение в Сан-Франциско стало знаменательным событием, потому что оно получило беспрецедентное освещение в средствах массовой информации и обрело окраску национального бедствия. В этом оно было схоже с другим японским землетрясением, случившимся в 1891 году на самом большом японском острове Хонсю, когда погибло примерно семь тысяч триста человек. Здесь по большей части были разрушены постройки европейского типа, что дало аргументы критикам излишнего подражания Западу. Оба события олицетворяли собой новый тип национальной катастрофы, которая расценивалась как покушение природы на нерушимость нации и в то же время предоставляла этой нации возможность проявить солидарность и силу в ходе восстановительных работ[759]. Это стало общим направлением для последующих реакций на стихийные бедствия. В 1870‑х годах огромные стаи саранчи Скалистых гор опустошили большие территории на западе США. Ущерб был разорительным. Саранчу объявили врагом нации, на борьбу с ней была направлена армия под руководством старого генерала, бывшего участника Гражданской войны и «истребителя индейцев». Было организовано распределение помощи нуждающимся мелким фермерским хозяйствам. За одну зиму 1874/1875 года в Колорадо, Дакоте, Айове, Канзасе, Миннесоте и Небраске было роздано два миллиона продовольственных пайков. Это стало одним из самых логистически трудоемких мероприятий американского правительства с момента окончания Гражданской войны в 1865 году[760].

Извержения вулканов происходят внезапно и локально, как и землетрясения, но география их воздействия может охватывать бóльшие пространства. Извержение вулкана Кракатау на одноименном острове в Зондском проливе, на территории современной Индонезии, стало ярким примером такого геологического события с глобальными последствиями. Вулканический пепел, который был выброшен при извержении 27 августа 1883 года, распространился по всей Земле. В результате последовавшего цунами вдоль берегов Юго-Восточной Азии погибло около 36 тысяч человек. Аппаратура была уже настолько широко распространена по планете, что исходящие от Кракатау сейсмические волны были зафиксированы на всех континентах. Таким образом, локальная природная катастрофа превратилась в глобальное научное событие[761]. Извержение вулкана Тамбора 10 апреля 1815 года на небольшом индонезийском острове Сумбава произошло еще незримо для мировой общественности. По сравнению с Кракатау это извержение было гораздо мощнее, а его последствия – намного губительней. Количество жертв среди островитян составило, по оценкам, примерно 117 тысяч человек. Большая часть Индонезийского архипелага была погружена в глубокую темноту в течение трех дней. Отдельные взрывы во время извержения были слышны на расстоянии нескольких сотен километров, и многие принимали их за выстрелы пушек. В Макассаре и Джокьякарте войска готовились к войне. Над густонаселенным островом, живущим за счет экспорта, прошел дождь из камней и пепла. Остров лишился значительной части леса, наводнение разрушило рисовые поля вдоль побережья. Высота горы Тамбора уменьшилась после извержения вулкана с 4200 до 2800 метров. Остров стал практически непригодным для жизни. Какая-либо медицинская помощь для островитян, переживших катастрофу, но получивших порой тяжелые увечья, отсутствовала. Запасы продовольствия и поля оказались уничтожены, питьевая вода загрязнена. Остров стал полностью зависимым от ввоза продуктов. Прошло несколько месяцев, прежде чем колониальные власти и внешний мир смогли составить более или менее реалистичную картину масштабов катастрофы. О быстрой помощи в ликвидации последствий стихийного бедствия не могло быть и речи. Соседние острова Бали и Ломбок были покрыты слоем пепла толщиной от двадцати до тридцати сантиметров. Здесь также был полностью потерян урожай риса на полях. В результате разразился голод. Даже к 1821 году сельское хозяйство на Бали еще не преодолело разрушительных последствий катастрофы. Только с конца 1820‑х годов ситуация на острове, потерявшем в целом 25 тысяч человек, начала меняться в лучшую сторону – благодаря тому же вулканическому пеплу, ставшему со временем ценным удобрением. Последующее возобновление роста сельского хозяйства на Бали объясняется среди прочего и вулканическим фактором.

Извержение Тамборы имело глобальные последствия. Во многих частях Европы и Северной Америки 1815 год стал самым холодным и дождливым с начала метеонаблюдений. Следующий, 1816‑й, вошел в историю как «год без лета». Больше всего это коснулось погодных условий в Новой Англии и западной части Канады, но и в Швейцарии, Германии, Франции, Нидерландах, Англии и Ирландии также были отмечены аномальные погодные условия и исключительно скудные урожаи. В Швейцарии наступил голод. Еще в течение нескольких лет частицы пепла, попавшие в стратосферу, препятствовали прохождению солнечного света; температура воздуха была на 3–4 градуса ниже средних параметров. Нигде кризис не сказался так сильно, как в южной части Рейнской области и в Швейцарии зимой 1816/1817 года. Даже базовое обеспечение импортным хлебом было нарушено, потому что ранние заморозки и суровые погодные условия задерживали ввоз импортного зерна через балтийские порты. В действие пришел давно знакомый механизм дефицита продовольствия, за которым следовали подорожания и обвал спроса на все несельскохозяйственные товары. Люди бежали из районов, охваченных кризисом, в Россию, в Габсбургскую империю и через голландские порты в Новый Свет. Капитаны судов отказывались перевозить неимущих беженцев, и многие из тех, кто не смогли выехать за границу, вынуждены были нищенствовать по дороге на родину. Острый аграрный кризис 1815–1817 годов в Центральной Европе часто рассматривается как один из последних кризисов «старого типа». Некоторые историки даже полагают, что он дестабилизировал европейские правительства. То, что он был вызван катастрофическим событием в далекой Индонезии, историки и климатологи осознали только в XX веке[762].

Гидросистемы

Гидрологические бедствия соответствуют крайней отметке на шкале природных катастроф, одним из источников которых является человек. Для них характерна определенная степень периодичности, связанная с сезонным выпадением осадков и таянием снега. Тем не менее до сих пор они остаются плохо предсказуемыми событиями. Впрочем, регулирование естественных приливов воды в некоторых регионах происходит уже довольно давно. Даже с учетом того, что лишь небольшую часть азиатских стран можно полностью отнести к «гидравлическим» сообществам, верно и то, что во многих регионах мира существование агрокультуры и некоторых других видов человеческой деятельности стало возможным только благодаря искусственному орошению, с одной стороны, и мерам по защите от наводнений, с другой. Необходимые для этого технологии разрабатывались и совершенствовались во многих уголках мира и ранее, но XIX век дал новый толчок развитию гидротехники. В это время был реализован ряд крупных проектов, например регулирование верхнего Рейна и его устья, а также крупномасштабное строительство каналов в Центральной Европе и Северной Америке, а позже и в Египте и Центральной Америке. Кроме того, существовали примеры создания новых оросительных систем на базе старых, с применением современных на тот момент технологий. Так, например, уже в 1860‑е годы в примыкающих к Бомбею сельских районах были запущены крупные оросительные проекты[763]. Начиная с 1885 года правительство Британской Индии проводило работы по обновлению и расширению заложенных еще во времена Великих Моголов гидротехнических сооружений Пенджаба, на территории современного Пакистана. Благодаря этим усилиям плоскогорья северо-западной Индии превратились в пшеничные поля. Сюда потянулась издалека рабочая сила, на место пастухов пришли новые крестьяне-налогоплательщики, в лояльности которых колониальные власти могли не сомневаться[764].

Уязвимые оросительные системы могли медленно разрушаться и терять былую эффективность, если несогласованные частные интересы брали вверх над общественно-полезными мерами. В техническом плане они и без того требовали постоянного ухода, гарантировавшего обеспечение минимального уровня эффективности[765]. Во время военных действий системы орошения могли быть разрушены в течение короткого времени, как это произошло в XIII веке в Месопотамии. Крупные катастрофы происходили там, где внезапно разрушались плотины и дамбы – постоянная опасность не только для укрепленного морского побережья, но и для берегов некоторых крупных рек. Наиболее вероятными подобные бедствия были в Китае – классическом образце страны с домодерными системами регулирования водных масс. Наиболее разрушительные наводнения XIX века происходили именно там. Оценить масштабы ущерба, нанесенного наводнениями самого сложного водного пути Китая, Желтой реки (Хуанхэ), помогают многочисленные документы о предоставлении налоговых льгот для пострадавших. На протяжении многих веков Хуанхэ текла между становившимися все выше дамбами, возведенными в провинциях Хэнань и Шаньдун. Угроза прорыва этих укреплений постоянно росла. В 1855 году рухнула северная дамба в провинции Хэнань. Последствия разлива гигантских масс воды были ощутимы даже на расстоянии 300 километров. Управление водными путями направило на место прорыва дамбы 100 тысяч рабочих, но вернуть реку в прежнее русло не удалось. Согласно существующим историческим записям, вторая по величине река Китая изменила свое русло в шестой раз спустя 361 год после последнего изменения. Течение Хуанхэ теперь проходило в северо-восточном, а не юго-восточном направлении, а новое устье расположилось в 300 километрах от старого. С тех пор пахотные земли размером с Гессен[766] находились под постоянной угрозой затопления; при этом шестьдесят процентов этих площадей были особенно уязвимы, поскольку находились в низменной местности.

По сравнению с колоссальными последствиями катастрофы 1938 года, когда китайское верховное командование приказало взорвать дамбы Хуанхэ в целях обороны от надвигающейся японской армии и принесло в жертву несущимся потокам воды 900 тысяч жизней китайцев, наводнения XIX века привели к удивительно малому количеству жертв. Это объяснялось тем, что даже в конце своего правления династия Цин была в состоянии поддерживать своеобразную систему раннего оповещения и устройство дополнительных защитных валов за главными дамбами реки. Тем не менее не редки были случаи, когда потоки Хуанхэ уносили жизни и кров множества людей. Часто наводнения влекли за собой голод и эпидемии. После нескольких прорывов речных дамб в 1880‑х и 1890‑х годах за помощью в государственные службы в отдельных случаях обращалось до 2,7 миллиона человек, что составляет примерно семь процентов общего числа населения провинции Шаньдун. Дополнительными последствиями наводнений зачастую становились социальные проблемы, мародерство и беспорядки. В регионе Китая, который и ранее славился высокой степенью криминальности и где, кроме того, вели активную деятельность мятежники тайпины и няньцзюни (факельщики), что привело к милитаризации населения и формированию ополчений, гидрологические бедствия подмывали основы общественного порядка. Социальный протест в редких случаях возникает как прямое следствие природных катаклизмов[767]. Но стихийные бедствия оказались косвенной причиной его возникновения в северной части Китая, регионе, часто страдающем еще и от засухи[768]. Наводнения на севере Китая не были в узком смысле рукотворными катастрофами (manmade disasters). Инженерно-технические, организационные и финансовые задачи, стоявшие перед государством, были сами по себе колоссальными. Чиновники из структур, ответственных за устройство дамб, – крупнейшего специализированного подразделения Цинского правительства в XIX веке – обладали достаточно большим опытом и были способны разрешить ту или иную проблему. Однако эффективность работы этих структур существенно ограничивали растущая коррупция, финансовая слабость центрального правительства, отсутствие планирования, установка на реактивные, а не превентивные меры, а также неприятие новых технологий[769].

В целом существовавший ранее порядок вещей мало изменился в XIX веке, его основные принципы действуют и сегодня. По естественным причинам стихийные бедствия угрожали повседневной жизни европейцев меньше, чем жизни населения многих регионов Азии. Даже если возможности государственного аппарата были различными (ни одно государство в мире не имело столь богатого опыта борьбы со стихийными бедствиями, как Китай) и даже если требовался массивный шок, в том числе и на «Западе», прежде чем стихийные бедствия становились поводом для государственного вмешательства (это видно на примере бедствия, вызванного вторжением саранчи в США), европейцам в любом случае всегда было проще. В Европе можно было сосредоточить бóльшие ресурсы на меньшем количестве менее тяжелых случаев. И все-таки пострадавшим в общем и целом приходилось рассчитывать на собственные силы и на помощь непосредственного окружения. Ни о какой медицинской или иной гуманитарной помощи в случае катастроф, а тем более о международной помощи их жертвам в XIX веке речи не шло. Все это получило распространение во второй половине XX века. Подобные меры ликвидации последствий стихийных бедствий предполагали наличие воздушных мостов и всеобщее моральное признание обязанности взаимопомощи между членами возникающего мирового сообщества – и это стало одним из величайших достижений цивилизации в новейшей истории.

6. Голод

В какой степени катастрофы, связанные с голодом, вызваны деятельностью человека, сказать непросто. Сложным представляется и объяснение значения самого слова «голод». Эта сложность носит двоякий характер: с одной стороны, голод является культурным продуктом. Не везде и не всегда, произнося это слово, люди подразумевают одно и то же. С другой стороны, возникает вопрос: что еще помимо физиологии человека и культурной семантики следует учитывать при определении понятия «голод», чтобы прийти к достаточно полному его пониманию как экзистенциального состояния? Из одного крупного вопроса возникает множество мелких с различением 1) по количественным параметрам питания, то есть по необходимому минимуму калорий с учетом возраста и пола; 2) по качеству питания с учетом опасности появления признаков истощения; 3) по регулярности и надежности снабжения продовольствием путем самообеспечения, распределения или доступа через рынки; 4) по фактическому социальному распределению, то есть в соответствии со спецификой уровня питания разных слоев общества; 5) по запросам и правам (претензиям, entitlement) на питание в зависимости от особенностей социального положения; 6) по организуемым в случае необходимости действиям, направленным на помощь голодающим с использованием средств государства или частных благотворительных фондов.

Последние случаи массового голода в Европе (до настоящего времени)

Достаточно просто развести понятия «хронический голод», существующий в виде длительного недоедания, и голод как «острый продовольственный кризис» с высокой смертностью, то есть голод в виде массового бедствия[770]. Случаи массового голода были более характерны для XX века, чем для XIX. Век значительных медицинских достижений и удвоения продолжительности жизни стал также эпохой величайших примеров голода вообще известных в истории. В Советской России и СССР голод был в 1921–1922 и в 1932–1934 годах, в Бенгалии – в 1943‑м, в Варшавском гетто – в 1941–1942 годах, в Ленинграде (во время блокады города немецкой армией) – в 1941–1944 годах, в Нидерландах – зимой 1944/1945 года, в Китае – в 1959–1961 годах, в Судане – 1984–1985‑м. Массовый голод имеет одинаковые последствия независимо от специфики разных культур. Людям всех возрастных групп, но прежде всех крайне молодым и крайне старым, становится все сложнее найти себе пропитание, качество которого ухудшается, и дело доходит до включения в рацион травы, древесной коры и животных, обычно не употребляемых в пищу. Тела голодающих превращаются в обтянутые кожей скелеты. Недоедание неизбежно вызывает такие побочные явления, как цинга, особенно там, где привыкли к богатой витаминами пище (например, в Ирландии). Необходимость выживания разрушает общественные устои, а подчас и родственные связи. В борьбе за пищу сосед нападает на соседа. Люди совершают самоубийства, продают детей, беззащитные подвергаются нападению животных. Каннибализм, несмотря на недостоверность сообщений о нем, все же имеет место как жест отчаяния. Оставшиеся в живых несут в себе глубокую травму, дети «голодного» поколения часто имеют физические недостатки, власти, которым вменяется в вину массовый голод или неоказание необходимой помощи, оказываются дискредитированными на многие десятилетия. Воспоминания об ужасах голода запечатлены в коллективной памяти.

Имели ли место подобные случаи эпидемий голода в XIX веке и если да, то где? В учебниках по истории эта тема упоминается редко. Если говорить о Германии, то вспоминаются страшные голодные периоды во время Тридцатилетней войны, особенно 1637–1638, а также 1771–1772 и 1816–1817 годы. После последнего продовольственного кризиса «старого типа», 1846–1847 годов, «классический», то есть вызванный неурожаем, взлетом цен на зерно и недостаточным государственным вмешательством тип голода, исчез из истории Центральной Европы и Италии, где особенно остро он проявился в последний кризис 1840‑х годов[771]. Эту картину следует, однако, рассматривать на фоне событий большего масштаба. Не следует забывать, что эпоха Наполеоновских войн во многих частях Европы сопровождалась массовым голодом. Даже в самой богатой европейской стране того времени, в Англии, в период трудных во многих отношениях 1790‑х годов неоднократно вспыхивали голодные бунты. И это несмотря на то, что нигде в Европе не была столь эффективно организована помощь бедным, как это было в Англии, где действовал Закон о бедных (Poor Law), принятый при поддержке церковных и частных благотворительных инициатив. В Англии той поры мало кто действительно умирал от голода. Но для большей части населения стало недоступным то, к чему они привыкли. Тот, кто больше не мог позволить себе пшеницу, переходил на ячмень; кому и ячмень был не по карману, переходил на картофель и репу. Женщинам и детям приходилось отказываться от привычного питания в большей степени, чтобы поддержать силы работающего отца семейства. Домашняя утварь шла под залог, быстро увеличивалось число краж. Таким было лицо голода в стране, которая с наступлением XIX века была в состоянии обеспечить продовольственное снабжение из‑за рубежа благодаря собственному богатству и налаженным глобальным связям[772].

Степень тяжести продовольственных кризисов на континенте уменьшилась после 1817 года. В некоторых регионах Европы голод, который прежде возникал регулярно, теперь стал скорее исключением, как, например, на Балканах начиная с 1780‑х годов. Испания оставалась уязвимой и в 1856–1857 годах пережила еще один серьезный продовольственный кризис. Столь же тяжелый кризис испытала Финляндия после неурожая в 1867 году, когда погибло 100 тысяч человек из 1,6 миллиона населения страны. Это был последний, действительно великий продовольственный кризис в Европе, случившийся к западу от России[773]. В то же время и при тех же погодных условиях от серьезного дефицита продовольствия пострадала самая северная провинция Швеции, Норрботтен. Благодаря намного лучше организованной помощи населению, этот голодный кризис повлек за собой гораздо меньшие потери, чем в соседней Финляндии[774]. Шотландия, в отличие от той же Франции, довольно успешно пережила XVIII век. С 1690 года здесь не было продовольственных бедствий, подобных голодному периоду между 1846 и 1855 годами, когда год за годом урожайность картофеля в западной части Шотландского высокогорья и на островах оказывалась недостаточной. Голод на севере Шотландии не привел к массовой смертности среди населения, но послужил мощным толчком для эмиграции и поэтому имел значимые последствия с демографической точки зрения. Это был последний крупный продовольственный кризис на Британских островах[775].

Исключения на территории Европы: Ирландия и Российская империя

Великий голод 1845–1849 годов в Ирландии был вызван неурожаем картофеля, от которого беднейшая часть Соединенного Королевства страдала нескольких лет подряд. На растения напал таинственный грибок Phytophthora infectans[776]. Вызванное им заболевание, фитофтороз, ударил по обществу, бедняки в котором испытывали острый недостаток в одежде, жилье и образовании, но были обеспечены продовольствием. Англичане, посетившие Ирландию, в ярких красках описывали вопиющую нужду ирландского народа еще до наступления Великого голода. Этого следовало ожидать от представителей аристократических и буржуазных кругов Англии, где средний доход населения был в два раза выше, чем в Ирландии. Однако чтобы правильнее оценить пропорции, следует иметь в виду, что Ирландия отнюдь не была «поскребышем» в европейской семье: в 1840 году реальный доход на душу населения соответствовал здесь доходу в Финляндии; Греция достигла этого уровня только в 1870 году, Россия – в 1890‑м, а Заир – в 1970‑м.

В 1845 году урожай картофеля был на треть ниже обычного, а 1846‑м оказался на три четверти меньше нормы. В 1847 году показатели стали немного лучше, но в 1848 году об урожае вообще нельзя было говорить. В большей степени, чем многие другие случаи голода, ирландский массовый голод был вызван непосредственным, физическим отсутствием продовольственных товаров; рост цен и спекуляция – обычные причины голодных бунтов в раннее Новое время – не сыграли здесь значимой роли. Еще более наглядным масштаб бедствия становится по критерию уменьшения земельных угодий страны, используемых для выращивания картофеля. Перед наступлением массового голода картофельные поля занимали 2 миллиона акров, в 1847 году – только четверть миллиона. Смертность среди голодающих достигла апогея в 1847–1848 годах. Дизентерия и тиф косили ослабленное население, десятки тысяч людей умерли в приютах для бедных, одновременно снизилась рождаемость. Это бедствие коснулось не только бедных, так как никто не был застрахован от инфекционных заболеваний. Как это часто бывало при эпидемиях в XIX веке, от них умерло и большое количество врачей. Недавние исследования подтверждают старые сведения о миллионе смертей сверх нормы – и это при общей численности населения до начала кризиса в 8,5 миллиона человек; кроме того, примерно 100 тысяч человек умерли от последствий голода во время эмиграции или сразу после нее.

Как губительный грибок попал в Ирландию – до конца непонятно. По одной из наиболее вероятных теорий, всему виной стало гуано, которое импортировалось в качестве удобрения из Южной Америки. Вскоре после первого неурожая были начаты мероприятия по оказанию помощи, сначала по частной инициативе. Сообщения о голоде, передаваемые через Католическую церковь или квакеров, нашли отклик и сочувствие во многих странах. Пожертвование пришло даже от индейцев племени чокто из Оклахомы. Как показал голод 1822 года, с которым удалось неплохо справиться, широкомасштабная помощь правительства в самом начале кризиса, возможно, могла бы спасти ситуацию. Например, можно было бы закупить пшеницу в США, где в 1846 году, в отличие от Европы, собрали рекордный урожай. Реакция британского правительства определялась множеством факторов. Доминирующая идеология невмешательства (laissez-faire) исключала любое воздействие на механизмы «свободного рынка», потому что в противном случае могли пострадать землевладельцы и торговля. Влиятельным было также мнение, что крах «картофельной» экономики способен открыть новые возможности для модернизации и реструктуризации сельского хозяйства, которое должно найти «естественный баланс». Некоторые видели в «картофельном кризисе» божественное провидение, якобы направленное на борьбу с пороками в католическом ирландском обществе. Кроме того, действия британского правительства определялись антагонизмом по отношению к ирландским землевладельцам. Утверждалось, что их алчность и игнорирование улучшений в сельскохозяйственной сфере стали источником проблем, и британское государство не видело причин для возмещения ущерба за счет своих средств. В 1845/1846, в первый год голода, правительство тори во главе с сэром Робертом Пилем закупило в США дешевую кукурузную муку в качестве продовольственного пайка, который был доставлен в государственные точки раздачи. Наряду с этим была запущена программа общественных работ. Новое правительство вигов во главе с лордом Джоном Расселом, вступившим в должность в июне 1846 года, оставило в силе эту схему, но отказалось от любого вмешательства в торговый процесс. В 1847 году были открыты благотворительные столовые для нуждающихся, однако долго они не просуществовали. Неоднократно возникал вопрос, как три миллиона человек могли оказаться в такой сильной зависимости от картофеля. Ответом на этот вопрос могло быть то, что этот корнеплод служил надежным источником пищи на протяжении десятилетий и не считался чрезмерно рискованным или непредсказуемым. По одной версии объяснения событий, продовольственное бедствие 1845–1849 годов было конечной точкой длительного спада в ирландской экономике. Согласно другой точке зрения, распространение губительного грибка рассматривается как неожиданное вмешательство извне в процесс медленной экономической модернизации.

Совершенно иные причины, чем в Ирландии, имел массовый голод в России 1891–1892 годов, особенно в Поволжье, от которого погибло около 800 тысяч человек. Российский массовый голод нельзя объяснить одним лишь недостатком продовольствия. Урожай 1891 года был очень скудным, но не сильно отличался от неурожайных 1880 или 1885 годов, которые Россия смогла пережить без дополнительных усилий. В начале 1890‑х соединились несколько долговременных факторов. Уже в предыдущие годы крестьяне, особенно в районах Черноземья, пытались повысить производительность сельского хозяйства путем увеличения нагрузки на рабочую силу и беспощадного использования земель. Теперь плохие погодные условия настигли и без того истощенных людей, животных и почву. При этих обстоятельствах все необходимые резервы для выживания были израсходованы. Голод 1891–1892 годов стал переломным моментом в истории России. Он обозначил конец «реакционного» времени, последовавшего за убийством Александра II, и в то же время обусловил начало периода социальных волнений, которые привели к революции 1905 года. В целом царское правительство неплохо справилось с ситуацией, предоставив помощь голодающим регионам, но в политике символов это не имело большого значения. В глазах российской общественности того времени массовый голод был признаком «нецивилизованных», колониальных или полуколониальных стран, таких как Ирландия, Индия, Китай. В «цивилизованном» государстве голод был невозможен. Так что «несвоевременность» голода 1891–1892 годов казалась очередным доказательством растущего отставания царской России от прогрессивных и благополучных стран Запада[777].

К таким «цивилизованным» регионам земного шара относился также и Новый Свет. В Северной Америке в XIX веке не бывало голода; лишь небольшие сообщества коренных американцев могли временами страдать от нехватки продуктов питания. Очевидное отсутствие продовольственной нужды в западном полушарии притягивало массы бедствующих европейцев, особенно во время масштабных случаев голода в 1816–1817 и 1846–1847 годах. Переселенцы из северной Италии, где местное население страдало от пеллагры, болезни, вызванной авитаминозом, а мясо появлялось на столе только по большим праздникам, находили в Аргентине изобилие мяса. В Мексике, которая не была страной иммиграции, времена массового голода тоже остались в прошлом. Последний раз голод там случился в 1786 году. В течение первой половины XIX века ситуация с продовольствием заметно улучшилась. Производство зерна увеличивалось в два раза быстрее, чем прирост населения. Также стоит отметить, что республиканское правительство Мексики принимало более эффективные меры по предупреждению голода, чем испанские колонизаторы. Начиная с 1845 года власти нередко закупали зерновые культуры в США – если возникал дефицит продовольствия[778]. В Австралии и Новой Зеландии массового голода также можно было больше не опасаться.

Африка и Азия

Иначе ситуация обстояла на Среднем Востоке и в Африке. В Иране голод, продолжавшийся с 1869 по 1872 год, унес жизни около 1,5 миллиона человек[779]. В странах тропической Африки особенно засушливыми выдались 1830‑е, 1860‑е и 1880‑е годы. В период после 1880 года колониальные захватнические войны обострили бедственное положение с продовольствием. В 1913–1914 годах – в период, пожалуй, самого губительного голодного бедствия из всех случившихся до Первой мировой войны – в Сахеле погибло от 25 до 30 процентов населения региона. Острая продовольственная нужда возникала здесь и ранее, с 1900 по 1903 год[780]. Засуха не означала обязательного наступления массового голода. Африканские страны имели большой опыт по предотвращению нехватки продовольствия и голода и при необходимости умели смягчить их последствия. Механизмы предотвращения и урегулирования продовольственных кризисов включали в себя изменение способов производства, мобилизацию социальных связей и использование экологических резервов. Были хорошо развиты способы сохранения запасов. Длительные периоды засухи, на смену которым – как и повсюду в тропическом климате, например в муссонных частях Азии, – часто приходили не менее опасные сезоны дождей с малярией и другими видами лихорадки, действительно могли нарушить существующий социальный порядок. В надежде на выживание люди устремлялись в тропические леса. Ситуации голодного бедствия приводили к росту насилия, чем готовы были воспользоваться определенные воинствующие группировки. В некоторых регионах, как, например, на юге Западной Африки (Ангола), продолжала существовать взаимосвязь с работорговлей: жертвы засухи бежали в центральные районы, где им приходились работать в подчинении и порой даже в положении рабов, как это происходило еще в засушливый период 1810–1830 годов[781]. Уже до колониального вторжения 1880‑х обозначились две новых тенденции, которые затрудняли применение испытанных временем стратегий. Во-первых, начиная с 1830‑х годов в поясе саванн к югу от Сахары расширение караванной торговли и «восточной» работорговли привело к развитию нового типа коммерциализации продуктов питания; в результате запасы продовольствия из региональных систем распределения уходили теперь в междугороднюю торговлю. Во-вторых, в Южной Африке в качестве нового фактора добавилась жесткая конкуренция за доступ к землям между африканскими общинами и европейскими поселенцами. Ситуация усугубилась в конечном итоге из‑за того, что колониальные представления об охране ландшафта и сохранении природы зачастую больше основывались на европейских идеях о «дикой» Африке, нежели на заботе о потребностях местного населения и его выживании[782].

В Азии, где во второй половине XX века удалось быстрее распрощаться с голодным прошлым, чем в Африке, голодные бедствия XIX века превзошли все случавшееся до сих пор. Их последствия оказывались особенно катастрофическими там, где хронически низкая продуктивность сельского хозяйства с малыми излишками производства временно попадала в ловушку между растущей коммерциализацией продовольственного рынка и слаборазвитой помощью в случае бедствий. Однако на основании этого наблюдения не следует выводить универсальную закономерность. Необходимо сравнить опыт отдельных стран. Несмотря на относительно развитое сельское хозяйство и необычайно хорошие условия для поддержания здоровья, Япония в период Эдо не избежала голода. Подобно Европе, в Японии раннего Нового времени голод случался регулярно, в частности в 1732–1733 годах и позже, в 1780‑е, когда вследствие извержения вулкана Асама в августе 1783‑го ухудшились экологические и экономические условия. Последним таким бедствием в Японии стал Великий голод годов Тэмпо, случившийся из‑за больших потерь урожая в 1833 году. Следующие два урожая оказались ненамного лучше, а 1836 год был просто катастрофическим. Количественных данных о жертвах этого голода не существует; не исключено, что в эти годы смертность возросла в три раза по сравнению с нормой. Значительный рост социальных протестов был напрямую связан с продовольственным кризисом. В целом, однако, Япония, одновременно с большой частью Европы, пришла к завершению периода постоянной угрозы голода. В то же время надо учитывать, что степень угрозы голода была в Японии всегда несколько ниже, чем в других странах азиатского континента. Климатические условия (не принимая во внимание самые северные регионы Японии) не имели природных предпосылок к неурожаям; эффективность сельского хозяйства была достаточно высокой. Экономика в эпоху сёгунов Токугава гарантировала в целом снабжение растущих городов, и средний уровень продовольственного обеспечения в Японии XVIII века не сильно отличался от условий в Западной Европе. На рубеже XVIII–XIX веков начался период относительного благополучия, продолжавшийся до второй четверти XIX века[783]. Голод годов Тэмпо, по своему масштабу сравнимый с европейским продовольственным кризисом 1846–1847 годов, стал серьезным потрясением и свидетельством всеобъемлющего социального кризиса именно потому, что он не был типичным явлением. Хотя японцы и не были защищены от опасности возникновения голода, все же регулярных, острых проблем с нехваткой продовольствия они не испытывали[784].

В XIX веке наибольшее количество жертв массового голода в Азии было среди населения Индии и Китая. Эти кризисы привлекли к себе и самое большое внимание. Практически одновременно, в 1876–1879 годах и с 1896 по 1900–1902 годы, погодные условия в этих странах были исключительно неблагоприятными. В те годы от неурожаев пострадали также Бразилия, остров Ява, Филиппины, Северная и Южная Африка. Общей причиной всех этих природных катаклизмов считается погодный феномен Эль-Ниньо (хотя это утверждение остается спорным)[785]. Оценки общей избыточной смертности в Индии и Китае в эти годы колеблются в пределах от 31 до 59 миллионов человек[786]. В обоих случаях вызывает сомнение, что эти голодные бедствия привели, в отличие от голода 1890‑х годов в России и 1830‑х годов в Японии, к значительным историческим переменам. В Китае, где массовый голод 1870‑х годов был заметно губительнее, чем голод на рубеже веков, это бедствие не привело к заметной интенсификации политических и социальных протестов. Цинское государство, которому незадолго до этого удалось противостоять значительно более серьезной угрозе – Тайпинскому восстанию, не было серьезно дестабилизировано в результате голода. Его власть пала позже, в 1911 году, вследствие совершенно иных причин. Непоколебимым осталось и британское господство в Индии, как и в Ирландии после Великого голода. Тем не менее известный натуралист Альфред Рассел Уоллес в своем труде 1898 года, посвященном итогам Викторианской эпохи, причислил именно эти два азиатских голодных бедствия к «самым страшным и катастрофическим неудачам XIX века»[787].

Но если случаи голода и не всегда являются переломными моментами в истории, они, тем не менее, всегда передают картину состояния общества, в котором эти бедствия происходят. В Индии, как и в Китае, голод коснулся не всех регионов страны. В Индии, где причиной бедствия было отсутствие муссона, самый страшный голод случился в конце XIX века на юге, прежде всего в провинциях Мадрас, Майсур и Хайдарабад[788]. Вторым центром голода стала центральная часть северной Индии, южнее Дели. В Китае пострадали только северные районы страны между Шанхаем и Пекином, в частности провинции Шаньси, Хэнань и Цзянсу. Не вызывает никаких сомнений, что непосредственные действия колониального правительства в Индии были отягчающим фактором. Даже современники критиковали доктринальную приверженность правительства принципам свободного рынка и считали его ответственным за серьезные последствия бедствия. Прошло некоторое время, прежде чем администрация вообще оказалась готова принять к сведению масштабы бедствия и хотя бы перенести сбор налогов, причитающихся по графику[789]. На севере Индии, где потери урожая были относительно небольшими, высокие цены на зерно на британском рынке обусловили отток продукции выше уровня, необходимого для собственного пропитания крестьян. Несмотря на ряд инициатив подведомственных учреждений, направленных на облегчение последствий голода, политика британского колониального правления преследовала двоякую цель: не чинить никаких препятствий частной торговле зерном и избегать по возможности любых дополнительных государственных расходов. В 1896–1898 годах эта ситуация повторилась: даже в районах с наибольшими потерями урожая зерно продавалось по высокой цене[790].

Критика британских властей в Индии была сформулирована членами комиссий, созданными правительством в Лондоне. Однако даже они не сомневались в верности главного принципа: колониализм должен быть дешевым (colonialism on the cheap)[791]. Крупные случаи массового голода, имевшие место в последней четверти XIX века, воспринимались в меньшей степени как проявление примитивности неспособной к развитию Индии, чем – так считали иногда на Западе – как признак раннего кризиса процесса модернизации. Железные дороги и водные каналы, которые упростили транспортировку гуманитарной помощи в районы продовольственного кризиса, одновременно играли роль материально-технических баз для спекуляций с урожаем деревенских общин. Так что они облегчали как доставку, так и вывоз зерна. Неурожаи неизбежно сказывались на изменении цен в сторону роста последних[792]. Это могло случиться и ранее, в домодерных условиях. Новым было то, что резервные запасы урожая, которые традиционно хранились в селе, теперь были вовлечены в торговлю как внутри Индии, так и за ее пределами. Вследствие этого даже незначительные изменения урожайности могли приводить к значительному росту цен. Влияние на сельское население (города снабжались в общем и целом в достаточной мере) было в конечном счете особенно пагубным потому, что в процессе начинающейся модернизации экономики возрастала уязвимость определенных групп населения, в частности мелких арендаторов, безземельных рабочих и ткачей-надомников. К факторам, которые усугубляли ситуацию, относились спад кустарных промыслов в деревнях и разобщение ряда традиционных социальных институтов, которые в прошлом обеспечивали поддержку во время бедствий (каста, семья, сельская община).

Во многих частях Индии крестьянские хозяйства существовали на пределе возможностей. Это проявлялось в расширении работ на более бедных почвах, обработка которых требовала больших физических усилий и особенно надежной системы орошения. Во многих случаях выполнить эти условия оказывалось невозможным. В ходе конкурентной борьбы в целях использования возможностей производства сельскохозяйственной продукции для экспорта общинная земля была большей частью приватизирована; скотоводы вынужденно перебирались в горные районы; деревья и кустарники вырубались. Фатальный кризис модернизации привел, таким образом, и к «экологической перегрузке» почвенных резервов. Растущая экономическая уязвимость семей и отдельных лиц приводила к спирали роста задолженностей. Наряду со спекулянтами зерна серьезной угрозой крестьянскому существованию стали ростовщики, часто проживающие в городах и «работающие» в деревнях только через своих агентов. Отсутствие доступных кооперативных или контролируемых государством кредитных учреждений для мелких фермерских хозяйств блокировало ограничение роста задолженностей и потерь земель, чему потворствовали колониальные власти, с одобрением видевшие в этих процессах беспрепятственное функционирование рыночных механизмов. Самым пострадавшим от продовольственных кризисов слоем сельского населения были, по всей видимости, безземельные крестьяне, которые не имели ни собственных средств производства, ни каких-либо, пусть самых рудиментарных, традиционных прав на поддержку со стороны односельчан в соответствии с принципами моральной экономики (moral economy), предполагавшими взаимопомощь в рамках сообщества.

То, что вследствие неурожаев наступал массовый голод, было обусловлено не только «беспрепятственным функционированием рыночных механизмов» и своекорыстной политикой колониальной власти. Сельские производители были в большинстве своем отрезаны от рынка и беззащитны перед махинациями землевладельцев, торговцев и ростовщиков, многие из которых пытались извлечь выгоду из кризиса. Таким образом, распределение власти в сельских обществах также может служить причиной массового голода[793].

В Северном Китае в 1876–1879 годах разыгрывались такие же драмы, как в Индии. Со времени голода 1786 года этот регион не испытывал ничего подобного[794]. Массовый голод на севере Китая, повлекший от 9 до 13 миллионов человеческих жертв, многие из которых умерли от тифа, стал самой значительной и географически самой масштабной человеческой катастрофой в мирное время за всю историю правления династии Цин. Его свидетелями выступили не колониальные чиновники, а немногочисленные западные миссионеры и дипломаты. Поэтому он слабо освещен в западных источниках; в китайских же, напротив, этот голод был запротоколирован детально. Ужас, который за границей вызвали сообщения об индийском голоде, не в последнюю очередь был реакцией на первые сенсационные фото голодающих. Это были вообще первые опубликованные фотографии голода. Подобных снимков из Северного Китая существует немного. В определенной степени это был – с точки зрения роли средств массовой информации – последний пример голода «старого типа». Прошел почти год, прежде чем иностранцы, проживающие в Шанхае или Гонконге, вообще узнали о масштабах голодного бедствия в такой отдаленной провинции, как Шаньси. Правда, вскоре после этого в Великобритании был учрежден частный Фонд помощи китайским голодающим (China Famine Relief Fund), средства из которого пересылались в Китай по телеграфу – ранний пример использования этого технического средства в благотворительных целях[795].

Ситуация в Северном Китае была отчасти иной, чем в Индии. Регион еще не был охвачен линиями железных дорог и практически не был тронут веяниями капитализма. Провинцию Шаньси, например, с побережьем связывали лишь узкие, часто непроходимые дороги, вьющиеся по высокогорью. Организация поставок помощи из других областей империи была более сложной, чем в Индии, тем более что Великий канал, по которому столетиями в Пекин поставлялся рис с равнин нижнего течения Янцзы, не работал должным образом вследствие обмеления и запущенности. Пострадавшие регионы уже давно относились к наиболее экономически нестабильным и наименее продуктивным сельскохозяйственным областям в Китае. Житницы страны, то есть области нижнего течения Янцзы и прибрежной зоны на юге Китая, не были затронуты природным бедствием, которое стало причиной голода. И хотя китайское правительство в конце концов предприняло значительные усилия для помощи голодающим, это, учитывая масштаб бедствия, дало лишь скромные результаты. В сравнении с некоторыми масштабными мероприятиями по оказанию помощи населению в XVIII веке вовлеченность государства в данном случае была, скорее всего, незначительной. Это, однако, имело мало общего с доктриной низких государственных расходов или с желанием поддержать свободный рынок. Относительная слабость помощи была обусловлена тем, что финансовые резервы династии Цин были истощены из‑за многолетней борьбы с тайпинами и мусульманскими повстанцами. В отличие от индийского голода, случившегося в это же время, северокитайские события были бедствием, вызванным в большей степени кризисом производства и в меньшей – кризисом распределения продовольствия. Голод возник в особо чувствительной экологической нише, в которой вмешательство государства в течение многих столетий успешно смягчало худшие последствия неблагоприятных природных условий. Теперь же ограниченные возможности государственного влияния оказались, по сравнению с прошлым, недостаточными.

И все же Китай – голодающая страна?

На фоне бедствий, вызванных северокитайским голодом 1876–1879 годов, возникает вопрос об общем уровне жизни в Китае XIX века. Был ли Китай этой эпохи голодающей страной? Этот вопрос интересен еще и потому, что новейшие исследования, проведенные как в Китае, так и на Западе, рисуют в целом довольно радужную картину китайской экономики XVIII века, подтверждая, таким образом, известные ранее положительные отзывы миссионеров-современников. Сельское хозяйство в эпоху правления династии Цин включало в себя как пастбищные хозяйства в степях Монголии и чрезвычайно продуктивную комбинированную экономику в виде террасных рисовых полей и рыбных прудов на юге, так и монокультурное производство на экспорт обрабатываемых кустарным способом продуктов, таких как чай и сахар. Хотя обобщающая оценка ситуации остается непростой задачей, в настоящее время большинство экспертов в целом сходятся во мнении, что вплоть до последней четверти XVIII века китайское сельское хозяйство было способно прокормить быстрорастущее население страны. Кажущееся в течение долгого времени несколько неправдоподобным утверждение о том, что китайский крестьянин XVIII века жил так же хорошо, а вероятно, даже лучше, чем его визави во Франции эпохи Людовика XV, согласно сегодняшним знаниям, вполне имеет под собой основания.

Китайские крестьяне находились в гораздо более благоприятном положении, чем, в частности, крестьянское население Восточной Европы. Должностные лица отдельных округов регулярно докладывали императорскому двору о проблемах с продовольствием в той или иной части огромной империи, взывая о помощи. В ответ китайское государство принимало меры, подобных которым в Европе того времени еще не существовало. В период правления императора Цяньлун (1737–1796) знаменитая китайская система государственных зернохранилищ достигла высшей точки своей эффективности. Благодаря децентрализованным складам запасов зерновых, обслуживание и уход за которыми являлись наиболее важными обязанностями местных чиновников, в случае необходимости обеспечивалась продовольственная помощь в объеме, многократно превышающем ежегодную сумму собранных налогов. Император и правители провинций лично заботились о надежном функционировании этой системы. Легитимность власти маньчжурской династии завоевателей Цин, правящей Китаем, отчасти имела корни в успешном обеспечении внутреннего мира и в заботе о благе общества. Когда, начиная с 1790‑х годов, городская знать вне круга государственных служащих начала заниматься благотворительной деятельностью, ее первой целью стало устройство частных зернохранилищ[796]. Государственные зернохранилища выполняли и текущие задачи. Особенно в Пекине и прилегающих к нему районах они принимали зерно, сдаваемое в виде уплаты налогов и дани, и занимались продажей зерна, предлагая его даже в безбедные времена по ценам ниже рыночных. Частные торговцы зерном и рисом подвергались строгому контролю в целях предотвращения создания крупных запасов зерновых. Таким образом, возник смешанный государственно-частный рынок зерновых с ценами, требовавшими постоянного выравнивания в соответствии со средним курсом. В основном это удавалось. В последние два десятилетия XVIII века пять процентов всего урожая зерна империи хранилось в общественных хранилищах. Система надежно проявляла себя на деле себя в течение всего правления императора Цяньлун. Несмотря на множество засух и наводнений, из истории XVIII века неизвестно ни одного случая голода, который мог бы сравниться по масштабам с голодом 1870‑х годов[797].

Мы еще не до конца понимаем, что произошло с китайским сельским хозяйством в XIX веке. Очевидно, примерно на рубеже веков ухудшился климат и увеличилось количество стихийных бедствий. В то же время постепенно ослабла способность государственного аппарата принимать эффективное участие в жизни общества. Распространенный ранее вид помощи, который заключался в отсрочке уплаты налогов или в освобождении от них пострадавших районов, стал использоваться реже. В то же время все меньшая часть пострадавших областей получала прямую поддержку государства, как это было принято раньше. Общее бедственное положение Цинского государства привело к падению морали среди чиновников и росту коррупции. Это сразу отразилось на таком сложном механизме, как система зернохранилищ. С одной стороны, зерно портилось в хранилищах при неправильной эксплуатации, с другой стороны, его запасы не пополнялись с должной аккуратностью. Позже, начиная с Опиумной войны 1842 года, возникла череда военных столкновений между Китаем и крупными державами, спустя несколько лет Тайпинское восстание положило начало цепочке внутренних мятежей. Цинское правительство установило новые приоритеты в отношении распределения все сокращающихся ресурсов. Так, продовольственное снабжение армии получило преимущество перед помощью гражданскому населению во время бедствий. В результате такой переориентации государственная система зернохранилищ почти полностью прекратила свое существование в 1860‑е годы, то есть через столетие после пика исправной работы[798]. Тем не менее массовый голод 1870‑х годов стал уникальным событием. Вполне вероятно, что вплоть до 1920‑х годов китайское сельское хозяйство было в состоянии обеспечить продовольственное снабжение населения на среднем уровне.

В целом ситуация в Евразии отличалась от Северной Америки и Тихоокеанских колоний тем, что существовавшая прежде опасность постоянно угрожающего голода исчезла в западной и крайней восточной (Япония) части континента лишь во второй половине XIX века. Это еще не означало избавления от проблем недоедания или нехватки продовольствия во всех слоях населения или гарантии защиты от индивидуальных бедствий, но все же означало уменьшение риска коллективного безысходного голода и массовой голодной смерти. В Европе XIX века перестала быть привычным явлением еще одна «старая» форма голода, когда во время войны вражеские города брали измором. Но здесь имелось по крайней мере одно исключение: Париж 1870–1871 годов. Немецкая стратегия блокады поставок продовольствия и топлива была одной из причин значительного увеличения смертности среди гражданского населения, особенно среди очень молодых и очень пожилых жителей. Именно неизбежное истощение запасов продовольствия, а не обстрелы города немецкой артиллерией вынудило власти Парижа капитулировать[799]. Десятью годами ранее в Китае имел место аналогичный случай. Зимой 1861/1862 года имперские войска предприняли осаду города Ханчжоу, захваченного тайпинскими повстанцами. Через два месяца осады и экономической блокады число жертв от голода в осажденном городе достигло 30–40 тысяч человек[800]. Во время Первой мировой войны продовольственная блокада отдельных населенных пунктов применялась редко. Одним из таких примеров может послужить осада османскими войсками в 1915–1916 годах британского гарнизона в крепости Кут-Эль-Амар на реке Тигр, на территории которой, впрочем, находилось больше военных, чем мирных жителей. Во время Второй мировой войны эта форма ведения войны снова нашла применение, но теперь, как в случае блокады Ленинграда, на новой идеологической основе истребительной войны. Иной вид блокады применялся по отношению к отдельным странам и крупным регионам. В большом масштабе эта стратегия практиковалась дважды и в обоих случаях имела тяжелые последствия для гражданского населения. В 1806 году Наполеон сначала ввел, а вслед за ним Великобритания ужесточила так называемую континентальную блокаду. В другой раз – в период между августом 1914 года (с усилением в 1916 году) и апрелем 1919 года, когда британские власти применили блокаду по отношению к Германии.

7. Революция в сельском хозяйстве

Изменения в географии дефицита и избытка, которые происходили в течение XIX века, следует рассматривать еще и на фоне развития сельского хозяйства в глобальном масштабе[801]. Значение сельского хозяйства во всем мире на протяжении всего XIX века трудно переоценить. Даже накануне Первой мировой войны большинство стран являлись аграрными обществами. Весь мир был миром сельхозпроизводителей. Это не означало, что мир пребывал в состоянии застоя, c которым горожане XIX века охотно отождествляли чуждый им сельский образ жизни. Начиная с середины столетия во всем мире начался необыкновенный подъем сельского хозяйства. Заметнее всего это проявилось в расширении площадей возделываемых земель. На территории стран «рисовой экономики» Восточной и Юго-Восточной Азии для такого роста физически не было места. Однако в Европе, России и новоевропейских заокеанских странах в период между 1860 и 1910 годами площадь пахотных земель увеличилась с 255 миллионов гектаров до 439 миллионов, то есть в 1,7 раза. Это беспрецедентный случай прироста, произошедшего за пятьдесят лет. На долю Западной Европы пришлась лишь незначительная часть аграрной экспансии. Заселение обширных канадских прерий и их освоение под сельскохозяйственные нужды началось также только после 1900‑х годов. Решающим фактором стало освоение земель на огромных территориях в США и России[802]. Лишь в нескольких странах, данные о которых позволяют судить об этом, в период между 1800–1910 годами доля возделываемых земель под посевные и плодовые кустарники уменьшилась; прежде всего это касается Англии и Франции. Тем не менее не существует прямой взаимосвязи между ростом промышленности и уменьшением сельскохозяйственных угодий, так как в США, Германии, России и Японии, то есть в странах, которые самое позднее в 1880‑х годах имели развитые промышленные структуры, экстенсификация сельского хозяйства по-прежнему продолжалась[803].

За период с 1870 по 1913 год аграрное производство в масштабах всей планеты, по примерным оценкам, ежегодно увеличивалось на 1,06 процента – величина, достигнуть которой в межвоенный период так и не удалось. Рост на душу населения был, естественно, меньше. Однако даже годовой подушный рост на 0,26 процента означал, что накануне Первой мировой войны на душу мирового населения приходилось значительно больше продовольствия и аграрного сырья, чем в середине XX столетия. Этот общий результат возник вследствие объединения весьма разных тенденций, характерных для отдельных стран. При этом прогресс никоим образом не концентрировался только на пространстве Северной Атлантики. Рост продуктивности в России был выше, чем в США; лидирующие позиции занимали совершенно разные с точки зрения сельскохозяйственного устройства страны, такие как Аргентина и Индонезия[804]. За увеличением продуктивности скрывались огромные различия в производительности, то есть в соотношении между используемыми ресурсами и урожайностью. Так, например, урожайность с гектара североамериканской пшеницы и индийского риса в конце XIX века была примерно одинаковой, но производительность труда в Северной Америке была в пятьдесят раз выше, чем в Индии[805].

Еще быстрее, чем производительность труда, развивалась международная торговля сельскохозяйственной продукцией, хотя она уступала темпам развития мировой торговли в целом. Появлялись новые регионы, которые экспортировали пшеницу и рис (а также хлопок-сырец как важное промышленное сырье) и оспаривали позиции традиционных стран-житниц. Новые сельскохозяйственные угодья осваивались на Среднем Западе США и в Казахстане, а также в Западной Африке, Бирме или во Вьетнаме. В Кохинхине (области дельты реки Меконг и прилегающей к ней местности), которая до прихода французской колониальной власти была слабо заселена, возникла динамично развивающаяся экономика по экспорту риса, поставлявшегося главным образом в южные области Китая, где наблюдался его дефицит, в то время как бирманский рис продавался в основном в Индию. В период между 1880 и 1900 годами используемые под разведение риса площади увеличились более чем в два раза, а объемы экспорта выросли втрое[806]. Новые тропические продукты – кофе, какао, пальмовое масло и многие другие – завоевывали зарубежные рынки. Сельскохозяйственные продукты предлагались на мировом рынке как «развитыми», так и «отсталыми» странами: Великобритания закупала свою пшеницу как в США и России, так и в Индии[807].

Какое значение это все имело в социально-историческом смысле, например, для Европы? Хотя там постепенно менялись соотношения между тремя секторами – 1) сельское хозяйство и рыболовство, 2) промышленность и механизированная горнодобывающая индустрия и 3) сфера услуг, – в течение долгого времени сохранялся высокий абсолютный уровень занятости в первичном секторе. В 1910 году абсолютный показатель рабочей силы, занятой в аграрной сфере, лишь в некоторых европейских странах был ниже показателя 1870 года, а именно в Великобритании, Бельгии, Дании, Швейцарии и (хотя и по совершенном особым причинам) в Ирландии. На каком-то этапе всюду в Европе была достигнута та точка, когда доля занятых в сельском хозяйстве упала ниже 50 процентов. В Англии это произошло еще до 1750 года, затем после длительной паузы, в период между 1850 и 1880 годами этот показатель упал практически во всех странах Западной и Северной Европы и только после 1900 года – в Италии, Португалии и Испании[808]. Типичной причиной снижения объема рабочей силы в аграрном секторе служила скорее миграция сельскохозяйственных рабочих в городские промышленные центры, чем сокращение числа семейных предприятий. Экономика всех стран Европы сохраняла на протяжении всего XIX века ярко выраженный аграрный характер, за исключением Англии (в меньшей степени это касалось Уэльса и Шотландии). Но даже в Англии с ее аристократическими поместьями культурные идеалы доиндустриальной сельской жизни оставались по-прежнему доминирующими. Радикальное сокращение значения сельского хозяйства, связанное как с социальной, так и с культурной маргинализацией сельского образа жизни, началось на европейском континенте только после 1945 года. А в таких странах, как Китай, этот процесс достиг кульминации лишь сейчас.

Таким образом, если судить по статистическим данным, ситуация с продовольствием в мире в период между 1800 или между 1850 и 1913 годами значительно улучшилась. Согласно закону Энгеля (по фамилии его автора, прусского статистика Эрнста Энгеля), который является одним из немногих точных законов в общественных науках, с ростом доходов уменьшается доля в них расходов на приобретение продуктов питания. Соответственно, извлекать выгоду от роста производства на душу населения могли не только богатые. Возникает искушение назвать это изменение сельскохозяйственной или аграрной революцией (agricultural revolution)[809]. Однако об этом понятии уже давно идут яростные споры, в основном в рамках экономической истории Англии или, другими словами, в рамках предыстории промышленной революции. Классический вопрос гласит: предшествовала ли промышленной революции революция в сельском хозяйстве и не она ли создала необходимые условия для промышленной революции? Напомним здесь лишь один из постулатов: «Необходимым условием для индустриализации является возможность меньшему количеству людей производить большее количество продуктов питания»[810]. В нашу задачу не входит поиск ответа на вопрос об аграрной революции. С точки зрения глобальной истории важнее понять степень и соотношение изменений, затронувших аграрный сектор, и в этой связи можно сделать следующие наблюдения.

Первое. Исследователи английской и европейской истории, как правило, определяют аграрную революцию в общем как начало долгосрочного стабильного роста продуктивности сельского хозяйства: 1) на основании повышения урожайности с гектара обрабатываемой площади (в Европе прежде всего как следствие новых последовательностей ротации сельскохозяйственных культур и применения доиндустриальных технологических усовершенствований)[811] и/или 2) вследствие повышения производительности рабочей силы (как результат главным образом механизации и использования преимуществ экономии, обусловленной ростом масштаба производства – economies of scale). Таким образом, увеличение роста может определяться по отношению либо к рабочей силе, либо к единице площади. Этот тип существенного повышения продуктивности сельского хозяйства был описан еще на примере развития Нидерландов XIV века. Настоящая аграрная революция произошла в конце XVIII века в Англии и продолжилась в первой половине XIX века[812]. Она привела к тому, что уже около 1800 года один английский сельскохозяйственный работник производил вдвое больше российского, а производство пшеницы на гектар в Англии и в Нидерландах было более чем в два раза выше, чем где бы то ни было в мире. Поэтому Англия смогла сначала, в течение XVIII века, стать важным экспортером зерна для континентального рынка, а потом, начиная с конца века, она постепенно превратилась в нетто-импортера зерновых на фоне быстро растущей численности населения. В результате этого развития ввозные пошлины на зерновые культуры стали основным спорным вопросом в британской внутренней политике с момента принятия первого хлебного закона в 1815 году[813].

Второе. Специфическое английское развитие, однако, не позволяет сделать вывод о лидерстве европейского, или западного, сельского хозяйства в мировом масштабе в конце XVIII века. В большей части европейских стран сельское хозяйство было не продуктивнее, чем в индийских, китайских, японских или яванских зонах интенсивно развивающейся агрокультуры. Потребовалось также много времени, прежде чем даже в наиболее динамичных регионах Европы сельское хозяйство смогло ощутить преимущества механизации. Так, например, на юге Англии еще в 1790 году девяносто процентов урожая пшеницы убиралось с помощью архаичного серпа. Лишь спустя какое-то время ему на смену пришла коса. И даже на рубеже XIX–XX веков, когда в Англии жатка-сноповязалка уже стала основным используемым техническим средством, на европейском континенте бóльшая часть зерновых еще убиралась косой[814]. Паровые молотилки обрабатывали с 1880‑х годов бóльшую часть урожая в Англии, но в других местах они распространились намного позже. В 1892 году начался серийный выпуск первых тракторов в США, но даже там до 1914 года использовалось в работе не больше одной тысячи машин (для сравнения: в 1930 году их уже был миллион). Еще в 1950 году восемьдесят пять процентов тяговой силы в европейском сельском хозяйстве составляли лошади[815]. Минеральные удобрения, широко применявшиеся сначала в Германии и Нидерландах, стали само собой разумеющимися в остальных регионах Европы только начиная с 1930‑х годов, то есть спустя целое столетие после открытий Юстуса фон Либиха, заложивших фундамент агрохимии. Сельское хозяйство было полностью механизировано и переведено на научную основу в Европе и США лишь в XX веке. Наряду с этим сохранились и пережитки домодерного землепользования. От Скандинавии до южной Италии использовались технически примитивные формы натурального хозяйства, иногда практиковалось даже подсечно-огневое земледелие, как в Африке. Кроме того, и в Европе имелись примеры сельскохозяйственного упадка. Например, испанское сельское хозяйство так никогда и не смогло оправиться после того, как, отвергнув агрокультурные познания иудеев и мусульман, последние из которых были изгнаны еще в 1609 году, испанцы допустили разрушение их сложных гидротехнических сооружений[816].

Третье. Трудоемкое выращивание риса на орошаемых полях в тропических и субтропических широтах на протяжении примерно двух тысячелетий считается одной из наиболее продуктивных форм сельского хозяйства из всех существующих. Эта технология сформировалась в течение длительного процесса, который завершился лишь в XII веке в Южном Китае; по выражению Фернана Броделя, это стало «самым важным событием в истории человечества на Дальнем Востоке»[817]. Поскольку принципиально преодолеть границы наличных возможностей сельского хозяйства – а именно таково общее, независимое от частного случая Англии, определение аграрной революции – возможно лишь при достижении самого высокого уровня традиционной агрокультуры, некоторые регионы Азии могли бы вполне быть кандидатами для подобного революционного скачка. Аграрная революция требует высокой плотности населения, функционирующей рыночной системы, свободной рабочей силы, а также высокого уровня и широкого распространения сельскохозяйственных знаний. Такими предпосылками некоторые области южного и центрального Китая располагали еще в конце XVIII века. Однако ряд других факторов препятствовал успеху отдельной китайской или вообще азиатской аграрной революции. Среди них были такие, как способность поливного рисоводства поглощать все большее количество рабочей силы на уже имеющихся площадях; фактическое отсутствие земельных резервов, пригодных для использования при наличии дополнительных стимулов; все более заметные экологические издержки интенсивного ведения сельского хозяйства, которые были ощутимы в Китае (а также в Японии и Индии) в гораздо большей степени, чем в Европе; недостаток альтернативных возможностей трудоустройства за пределами деревень; отсутствие стимула улучшать сельскохозяйственное производство для землевладельцев, сдающих землю в аренду и проживающих в городах; в конце XIX и начале XX веков – отсутствие доступа к минеральным удобрениям, изготавливаемым промышленным способом. В северном Китае, где природные условия были менее благоприятными, чем на юге страны, и где вместо риса выращивали в основном просо и пшеницу, ситуация усложнялась еще и тем, что крайняя раздробленность земельной собственности и минимальные размеры хозяйств в значительной мере препятствовали экономии за счет увеличения масштабов производства (economies of scale)[818]. Кроме этого, при возделывании риса крупные хозяйства, будь то поместья или фермы, были бесполезны. Мало что давала и централизация управления сельскохозяйственными процессами, да и использование машин на чайных плантациях или рисовых полях возможно было лишь с большими ограничениями (за исключением малых дизельных и электрических насосов, повысивших производительность после 1910 года сначала в Японии, а затем в других странах)[819]. Возможности применения ротации сельскохозяйственных культур для сохранения плодородия почв были ограниченны: для чего еще, кроме как для выращивания риса и разведения карпов, можно использовать террасные бассейны?

Все это означает, что нереалистично и несправедливо применять модель голландско-английской аграрной революции в качестве стандарта по отношению к совершенно иному, как с экологической, так и социальной точки зрения, типу сельского хозяйства. В различных странах Азии в разное время оно достигло той точки, когда прокормить бурно растущее население становилось сложно. Когда именно эта точка бывала достигнута, зависело и от внешних обстоятельств. Поливное выращивание риса на юге Китая было, например, частью более крупного производственного комплекса, который включал в себя рыбоводство, выращивание чайных культур и гусениц шелкопряда. Чай и шелк с начала XVIII века были отраслями производства, чрезвычайно сильно зависящими от экспорта. Потеря Китаем зарубежных рынков – сначала это коснулось чая, затем и шелка – в результате возникшей в конце XIX века конкуренции со стороны Индии и Японии в значительной степени способствовала возникновению острого кризиса в китайском сельском хозяйстве в начале XX века, который был отмечен многими западными наблюдателями того времени.

Четвертое. Даже на Западе модель английской аграрной революции не распространилась по схеме, по которой распространялся промышленный способ производства, который потенциально мог внедряться в самых разных условиях. Сельское хозяйство в большей степени, чем промышленность, зависит от конкретных экологических условий и традиционных социальных структур, влияние которых нелегко преодолеть. Аграрная производительность среди европейских стран также значительно отличалась. Впечатляющие успехи по урожайности и продуктивности были достигнуты лишь в нескольких странах континентальной Европы, в первую очередь в Германии, где урожайность зерновых на гектар уже в течение первой половины XIX века повысилась на двадцать семь процентов[820]. За ней следовали Дания, Нидерланды и Австро-Венгрия, тогда как самая крупная аграрная страна Западной Европы – Франция – не могла похвастаться высокой продуктивностью. Рост абсолютного производства следовал этой же модели: за период с 1845 по 1914 годы общий объем урожая зерновых в Германии вырос в 3,7 раза, а во Франции – лишь в 1,2 раза[821]. Особенностью Европы и Северной Америки по сравнению с Азией и большей частью Африки является смешанная аграрная экономика – комбинация земледелия и животноводства; впрочем, здесь сложно определить объем общей производительности, поскольку возделывание кормовых культур часто происходит за счет земель, используемых под выращивание хлебных злаков и картофеля. В Азии в XIX веке дистанция между земледелием и скотоводством (часто кочевым) была значительнее, чем в Европе. Это важный момент, так как в Европе за счет более тесной интеграции животноводства и сельского хозяйства достигались особенно высокие показатели производительности[822]. Такая страна, как Дания, воплотила в жизнь собственную, совершенно особенную аграрную революцию путем специализации на животноводстве: масло, сыр и ветчина также могут служить источником богатства.

Пятое. «Чистая» модель аграрной революции ставит во главу угла интенсификацию сельскохозяйственного производства, исходя из того, что более высокая производительность достигается в первую очередь за счет повышения эффективности труда и лишь во вторую – за счет расширения сельскохозяйственных площадей. За период с 1700 по 1800 год в Англии и Уэльсе площадь пахотных земель и пастбищных угодий увеличилась почти на пятьдесят процентов, а в последующее столетие практически не изменилась[823]. В мировом же масштабе существенный рост сельскохозяйственного производства в XIX веке был достигнут большей частью за счет экстенсификации производства, то есть благодаря освоению новых территорий в сельскохозяйственных целях, в частности в зонах фронтира в дореволюционной России, США, Аргентине, Канаде, а также в Индии[824]. Такое увеличение производства основных продуктов питания («колониальные товары», которые относились, скорее, к низшему разряду роскоши, следовали немного другой схеме) имело далеко ведущие последствия для политической истории. Здесь стоит сказать о двух из них. Во-первых, во время Первой мировой войны решающим преимуществом противников центральных стран[825] стала возможность мобилизации мощных аграрных ресурсов Северной Америки и Австралии[826]. Из-за отсутствия способности к реалистичной оценке мировой политики германское руководство не обратило должного внимания на этот фундаментальный фактор.

Во-вторых, во многих странах сельское хозяйство оказалось центральной ареной политических столкновений. Это, как в течение долгого времени утверждалось по отношению к Германии, лишь отчасти обусловлено инертностью авторитарных аристократических элит. Проблемная ситуация оказалась, по сути, аналогичной и в таких странах, как США или Нидерланды, где подобных структур элиты не существовало или они были лишь слабо выраженными. Не позднее середины XIX века интенсификация и экстенсификация сельского хозяйства по обе стороны Атлантики (в царской России с некоторой задержкой, после отмены крепостного права в 1861 году) привели к подъему аграрного капитализма, который использовал наемный труд и был в значительной мере ориентирован на экспорт. Кризис мировой аграрной хозяйственной деятельности, который начался в 1873 году и продлился два десятилетия, нашел свое отражение в диспропорции между падающими ценами на сельскохозяйственную продукцию и мало снижающимся или даже растущим уровнем зарплат сельскохозяйственных работников, ориентиром для которых служил уровень городских заработков. В этой ситуации крупные аграрные предприятия зачастую были менее жизнеспособны, чем мелкие производственные единицы, в которых работали в основном члены семьи. С уменьшением доходов аграрии все громче провозглашали свои интересы в рамках соответствующих политических систем, требуя в первую очередь введения протекционистских тарифов на импорт сельскохозяйственной продукции. Особенно успешно они действовали в Германской империи, менее эффективно – в Великобритании или США. Очевидное присутствие сельскохозяйственных вопросов в общественных дебатах и мотивов, романтизирующих сельское хозяйство, в культурном самосознании завуалировало тот факт, что фактическое влияние сельскохозяйственного сектора постепенно уменьшалось в ряде растущих экономик Запада[827]. В других местах, где аграрный капитализм не развился и где политические интересы сектора представляли не крестьянские хозяйственники или крупные аграрные производители, а лишь городские землевладельцы, взимающие арендную плату и далекие от происходящего в деревнях, сельскохозяйственные проблемы практически не замечались. Так обстояло дело в Османской империи и в Японии. Наиболее удивительным было молчание самой крупной крестьянской общины в мире – в Китае. Поразительно, что даже в ходе общих дискуссий о реформах, которые начались в 1864 году после завершения Тайпинского восстания и усилились после окончания Китайско-японской войны 1894–1895 годов, вопросы крестьянства и сельского хозяйства не поднимались и не обсуждались. Участники общественных прений в Китае оставались слепы к одной из наиболее острых проблем страны.

8. Бедность и богатство

Бедность и новое время

Несмотря на утопии о стране изобилия, существующие во многих цивилизациях, до XIX века никто не сомневался в том, что бедность является частью естественного и установленного Богом порядка. Еще классическая политэкономия от Томаса Роберта Мальтуса до Джона Стюарта Милля, настроенная в целом пессимистически, не считала современный ей капитализм способным на значительное повышение производительности труда. Так же как, согласно этому учению, социальный подъем бедных был возможен только в результате индивидуальных усилий. Наряду с этим направлением существовал и более оптимистичный взгляд, согласно которому бедность не была очевидной данностью и имелись возможности ее устранения. У истоков этого учения стояли два мыслителя эпохи позднего Просвещения: Томас Пэйн и маркиз де Кондорсе. В 1790‑х годах, независимо друг от друга они высказывают идею о том, что в современную эпоху бедность представляет собой неприемлемое явление. Необходимо не смягчать ее последствия благотворительностью, а устранять бедность как таковую при помощи перераспределения и развития производительных сил. По их мнению, следует оказывать необходимую помощь и тем людям, которые не в состоянии помочь себе сами. Со времен Пэйна и Кондорсе, этих революционеров, один из которых был своей революцией забыт, а другой своей – уничтожен, бедность в западном мире заклеймена позором[828].

Взаимоотношения между бедностью и голодом тесны, но не находятся в обоюдной зависимости. Даже если у бедных нет практически ничего, то последнее, что у них остается, это столько пищи, сколько необходимо для выживания. Не все бедные голодают, и не все голодающие бедны. Бедность – это более широкое понятие. Общества формулируют свои собственные представления о бедных, небедные их обсуждают и делают получателями своей благотворительности. По сравнению с развитыми индустриальными обществами все домодерные общества любого цивилизационного типа бедны. Но даже экономические тенденции Нового времени не устранили бедность; по этой причине не следует слишком самонадеянно возносить достижения модерности. Даже в ситуации раннего XXI века в Африке и Азии продолжают существовать голод и голодные бунты, а каждый шестой человек на Земле страдает от недоедания. Повышение производительных сил в XIX веке, то есть повышение сельскохозяйственной эффективности и освоение дешевых ископаемых источников энергии, как правило, не сопровождалось выравниванием уровня материальной жизни. Бедность и богатство являются относительными понятиями как внутри отдельно взятого общества, так и между различными социальными формациями. Одно общество, например английское середины XIX века, в целом может стать богаче. Но если при этом различия в доходах, возможностях потребления и доступа к образованию между высшим и низшим социальными слоями скорее увеличиваются, чем уменьшаются, то относительная бедность станет заметнее, чем раньше. Если тенденции в распределении доходов непросто установить даже в отношении Западной Европы, по которой доступны довольно хорошие данные, то гораздо сложнее сделать это в отношении всего остального мира. «Оптимисты» и «пессимисты» уже давно непримиримо враждуют между собой. Многое подтверждает мнение, что по крайней мере в Англии и Франции разрыв в уровнях дохода и владения имуществом в обществе значительно увеличился примерно после 1740 года и только спустя одно столетие он снова постепенно уменьшился. Именно в это время образовалась пропасть между крупной буржуазией, с одной стороны, и трудящимися классами, с другой. Последняя треть XIX столетия во многих странах оказалась новой эпохой сокращающихся различий. Это также согласуется с простым теоретическим доводом, что процессы «высокой индустриализации» опирались на увеличившийся спрос среди широких масс населения, а не на недопотребление пролетариата[829]. Это, впрочем, не означало, что богатые стали беднее.

Богатые и сверхбогатые

Богатые не были застрахованы от болезней и бедствий. Они лучше питались, жили и одевались, не занимались физическим трудом, могли относительно легко путешествовать и имели беспрепятственный доступ к высокоразвитой культуре. Они жили в мире роскоши и определяли своим поведением в обществе образцы и нормы потребительской культуры. Капиталистический процесс позволил повсюду в Европе, Северной Америке, Южной Африке создать настолько крупные состояния, какие в предыдущие эпохи можно было аккумулировать, только обладая политической и военной властью и лишь в редких случаях благодаря внешней торговле. На рубеже XIX–XX веков нигде богатые не достигали такой степени богатства (как в абсолютном, так и относительном порядке), как в условиях капитализма. В некоторых европейских странах поместные аристократы сохраняли богатство, накопленное в предыдущие эпохи. Еще в конце XIX века верхушки английского и российского дворянства (среди них и некоторые выходцы из купеческой верхушки, получившей дворянские титулы) принадлежали к самым состоятельным людям мира. За ними с определенным отрывом следовали австрийское, венгерское, прусское (прежде всего верхнесилезское) дворянство. Французская аристократия так и не смогла по-настоящему оправиться после событий Великой французской революции 1789–1794 годов[830]. Богатство можно было сохранить не только благодаря инвестициям в устроенные земельные владения, но и в более современных формах вложений, а именно в банковское дело, в горные предприятия, в городскую недвижимость. Наряду с ними появились новые крупные состояния, образовавшиеся в сфере банков и промышленности. Прежде всего, в Великобритании их владельцы, нувориши, ориентировались на стиль жизни и демонстрационный символизм аристократии, которая не была изолированной кастой, но отделяла себя от более низких слоев общества посредством тонких статусных отличий. Старое и новое богатство, лорды, пожалованные рыцари (knights), имевшие право именовать себя «сэр», и нетитулованные миллионеры населяли мир роскошных городских вилл и обширных поместий, включавший не более четырех тысяч человек[831].

В новых обществах Нового Света и Океании почти все крупные состояния имели капиталистические истоки, феодальных корней здесь не существовало, даже если некоторые землевладельцы в британской Северной Америке без труда могли имитировать господский стиль жизни богатых английских поместных дворян. Однако среди «неоевропейцев» есть четкие различия. В Австралии лишь немногие смогли обрести сенсационное и стабильное богатство во время золотой лихорадки и тем более обогатиться благодаря овцеводству. Хотя доход на душу населения в Австралии на 1913 год был значительно выше британского и даже немного превышал доход в США, там насчитывалось мало сверхкрупных состояний. Размеры самых больших из них были гораздо скромнее, чем в Великобритании и Соединенных Штатах. В Канаде жило большее число супербогатых людей, но исключительным историческим случаем стали только США. Когда Алексис де Токвиль посетил США в 1831–1832 годах, то получил впечатление, что находится в обществе принципиально равных людей. Тем самым он не только недооценил динамку происходящего в то время роста очень больших состояний, но и не воспринял начинающееся увеличение разрыва между доходами внутри американского общества – процесс, который позже был обнаружен в исторических исследованиях. Рост и концентрация богатства создали на Севере США, как и среди плантаторов на Юге, представителей богатой олигархии. В середине XIX столетия эти «люди, сделавшие сами себя» (self made men), раньше считавшиеся антиолигархическими нивелировщиками, вошли во вселенную элит.

После окончания в 1865 году Гражданской войны постепенно исчез раскол между элитами Севера и Юга США. Одновременно, благодаря высоким темпам роста зрелой индустриальной экономики, использованию территориальных преимуществ страны и введению формы частной корпорации (corporation), появились неслыханные возможности для аккумуляции капитала[832]. На период около 1860 года зажиточная десятая часть населения США владела примерно половиной национальных богатств, в 1900 году – уже двумя его третями. В распоряжении находящегося на самой верхушке одного процента американских семей находилось более 40 процентов национального богатства[833]. Примерно между 1900 и 1914 годами был достигнут максимум неравенства распределения доходов среди населения США. Убеждения отцов-основателей, прежде всего Томаса Джефферсона, что в интересах республиканской добродетели материальное неравенство не должно принимать крайних форм, сохраняли силу вплоть до 1880‑х годов. Однако новая идеология свободного рынка легитимировала принцип безграничного капиталистического обогащения, который, хоть иногда и подвергался сомнению, никогда в США радикального сопротивления не вызывал[834]. Сверхбогатство, кроме того, было одним из символов начинающегося американского господства в мире. Сказочное богатство Асторов, Вандербильтов, Дьюков или Рокфеллеров затмило Европу: они культивировали демонстративную роскошь, подробности их потребительских привычек распространялись прессой по всему миру.

Гигантские владения, подражающие стилю английских усадеб, французских замков и итальянских палаццо и уставленные бесценными предметами искусства Старого Света, создавали самое яркое представление о новом сверхбогатстве. Не составляло труда одаривать университеты, которые благодаря этому вскоре стали самыми престижными в мире. Взрыв богатства по ту сторону Атлантики позволил владельцам американского капитала первого и даже второго ранга без труда стать частью европейской знати. Так, например, Косуэло Вандербильт, наследница состояния в размере 14 миллиардов долларов (в пересчете на наши дни), вышла замуж за финансово неблагополучного девятого герцога Мальборо и стала хозяйкой дворца Бленхейм, одного из крупнейших архитектурных ансамблей Европы. На рубеже веков за поколением дельцов-основателей последовало поколение наследников-растратчиков, то есть тех самых чемпионов мира по роскошной жизни, которых социолог Торстейн Веблен избрал объектом своей «Теории праздного класса» (Theory of the Leisure Class, 1899). Тем не менее происхождение в США продолжало играть большую роль. В таких городах, как Чарльстон, Филадельфия, Бостон и Нью-Йорк, сливками общества считались старые колониальные семьи, если они смогли сохранить и приумножить свое богатство. Их называли «аристократическими», не подразумевая жесткого положения на вершине социальной иерархии. Присваивать дворянские звания по Конституции 1787 года в США было запрещено, а иностранные титулы, по крайней мере людям, занимающим государственные должности, принимать не разрешалось. «Аристократия» служила метафорой высокого, передаваемого через поколения престижа и стиля жизни, отличающегося непоколебимой гарантией вкуса, не боящегося сравнения с ведущими представителями европейской знати. Американская аристократия, насчитывающая в Нью-Йорке позднего XIX века около четырехсот человек, могла себе позволить эксклюзивность и самоуверенность и ненавязчиво указывала еще более богатым олигархам и промышленным магнатам на их место – место парвеню, разбогатевших выскочек. Старое и новое богатство при случае конкурировали в борьбе за политическую власть в рамках одного города, но всегда следовали игре отличий, в которой даже ослабленный патрициат обычно одерживает победу[835].

Размеры самых крупных состояний США были беспрецедентны для всей мировой истории. Никогда прежде частные лица не накапливали материальных ценностей в таких объемах. Состояния, приобретенные в США в конце XIX века благодаря нефти, стали и железным дорогам, во много раз превышали уровень богатства, которого добились даже самые успешные хлопковые промышленники эпохи индустриализации в Европе; а из пионеров английской промышленной революции вообще лишь немногие стали действительно богатыми[836]. Мегабогатые смотрели свысока на сверхбогатых. Когда в 1914 году стало известно, что банкир Джон Пирпонт Морган оставил после себя состояние в 68 миллионов долларов, стальной магнат Эндрю Карнеги сочувственно отметил, что Морган «вовсе не был богатым человеком»[837]. Состояние самого Карнеги и таких промышленников, как Джон Д. Рокфеллер, Генри Форд и Эндрю У. Меллон, превышало полмиллиарда долларов. О быстром темпе концентрации богатства в США можно судить по такому факту: в 1860‑х годах верхняя граница крупнейших частных состояний соответствовала 25 миллионам долларов, двадцать лет спустя она поднялась до 100 миллионов, а еще через два десятилетия достигла одного миллиарда. На рубеже XIX–XX веков самый богатый американец был в двенадцать раз состоятельнее самого богатого европейца, которого только можно было найти среди английских аристократов. Представители буржуазного капитала – даже Ротшильды (финансы), Круппы (сталь, машиностроение, оружие) или Бейтсы (британский южноафриканский алмазно-золотой капитал) – не могли соревноваться с самыми богатыми американцами. Уникальные размеры частного богатства в США объясняются в том числе такими факторами, как размеры внутреннего рынка, относительно высокий уровень исходной ситуации в экономике, наличие богатых природных ресурсов и отсутствие политических и правовых препятствий для капиталистического развития. К этим факторам прибавились и синергетические эффекты в промышленной системе. Так, Рокфеллер стал очень богатым человеком только благодаря зарождению американской автомобильной индустрии, которая открыла для него новые, золотые перспективы. Землевладение и аграрное производство не стояли ни за одним из ведущих плутократов США. Так же обстояли дела и в Великобритании, где после 1880 года самые крупные состояния возникали в финансовой сфере, масс-медиа или в торговле алмазами и золотом, а вовсе не благодаря владению огромными земельными угодьями в сельской местности. Однако земельная собственность в городах была очень востребована в качестве капиталовложения[838].

На всем Западе (пожалуй, лишь за исключением России) 1870‑е годы стали периодом зарождения «нового» богатства, внутри которого существовала своя иерархия. Ниже самых крупных капиталистов располагался слой простых миллионеров и полумиллионеров. Одновременно изменился культурный стиль денежной элиты. Представители «старого» богатства начали сетовать на нуворишей. Богатство стало беспечнее и вульгарнее выставляться напоказ, а аристократичность манер обесценивалась имитацией. Но существовало и еще одно изменение. В 1830‑е и 1840‑е годы среди очень богатых людей были представители демократических или даже радикальных политических взглядов. Они существовали как в США при президенте Эндрю Джексоне, так и во Франции периода Июльской монархии, в Англии после избирательной реформы 1832 года и в Германии в преддверии мартовской революции 1848 года. Но к началу 1880‑х годов, если не раньше, возникла классическая форма плутократии эпохи fin de siècle. В лагере политического либерализма произошел раскол. Консервативные и праволиберальные партии практически идентифицировались как защитники интересов богачей. Конечно, не все богатые и супербогатые как в Европе, так и в США были громогласными пропагандистами консервативных ценностей. Однако выражение «плутократ-радикал» теперь звучало бы как оксюморон.

Богатство в Азии

В Азии, как и в США, практически не было крупных состояний со средневековыми истоками, то есть происходивших из смутных времен XVII века. Условия создания частного богатства отличались от ситуации в старой и «новой» Европе. До Маньчжурского завоевания в 1644 году в Китае не существовало поместной наследственной аристократии, крупное землевладение было нетипичным явлением. Не имущество, а скорее образование определяло принадлежность к элите. На государственной службе можно было достичь большого благосостояния, но не феноменального богатства, сохранить его в семье или передать через поколения удавалось редко. Самыми богатыми людьми Китая в эпоху правления династии Цин в XVIII и в начале XIX века были, во-первых, представители высшего маньчжурского дворянства, в частности принцы, которые имели крупные резиденции в Пекине, выстроенные в виде многоступенчатой системы внутренних поместий-дворов[839]. Во-вторых, банкиры из провинции Шаньси и торговцы, обладающие государственными монополиями, например на торговлю солью или на проведение торговых операций в Кантоне. В XIX веке к этой группе присоединились торговцы, выступающие в качестве посредников во внешней торговле в рамках системы договорных портов, так называемые компрадоры. При этом престиж торговцев в обществе был гораздо ниже социального статуса ученых-служащих, менее обеспеченных в материальном плане. Торговцы позволяли себе некоторую роскошь, слывущую среди консервативно настроенных служащих типичной для «выскочек», но при этом старались инвестировать свои деньги в землевладение, в приобретаемые почетные титулы и воспитание сыновей. Крупные состояния, династически приумноженные усилиями нескольких поколений, оставались редкостью. В XIX веке они образовывались скорее среди китайских купцов, откупщиков налогов и владельцев рудников в колониальной Юго-Восточной Азии, например в Батавии, на экономику которой уже с первой половины XVII века оказывали влияние китайские торговцы. В 1880‑х годах семья Хоу, чей предок приехал сюда из Китая в XVIII столетии, принадлежала к самым крупным землевладельцам в Батавии и за ее пределами и жила в одном из лучших мест города[840]. Богатство в Китае скорее скрывали, в том числе чтобы не вызвать недовольство вышестоящих властей. Строительство господских домов – самое явное вложение европейской аристократии и ее американских подражателей – практически не играло роли среди китайских богачей. Быть богатым не являлось идеалом общества в Китае эпохи поздней империи Цин. К этому следует добавить, что хотя маньчжурская императорская семья и проживала в самом большом дворцовом ансамбле мира, ее богатство распределялось среди нескольких тысяч членов семейных кланов и родственных линий династии, а не находилось в руках узкого семейного круга, в который входило до двадцати человек.

В Японии, несмотря на совершенно иную структуру общества, ситуация в итоге оказалась схожей. Обладавшие аристократическими привилегиями, строго отделенные от простонародья самураи редко бывали богаты в европейском смысле этого слова. Они обычно жили на патримониальную пенсию от своего феодала – дайме, который единственный имел право устанавливать и взимать налоги на подвластной ему территории. В дополнение к этому самураи получали небольшие жалованья за выполнение административных функций. Объективное обеднение многих самураев и в еще большей степени их субъективное ощущение собственной бедности служило источником недовольства «старым порядком» эпохи Эдо, которое в середине 1860‑х годов нашло политическое выражение в Реставрации Мэйдзи[841]. При этом эпоха Эдо до последнего оставалась эпохой демонстративного потребления, которое было чуждо скорее скупому Китаю. Применив специфический японский вариант «королевского механизма», как его проанализировал Норберт Элиас применительно к французскому двору времен короля-солнце Людовика XIV, сёгуны из рода Токугава – фактические властители Японии эпохи раннего Нового времени – приручили подчиненных им территориальных князей, обязав их регулярно находиться при сёгунском дворе в Эдо (современный Токио). Эдо служил гигантской сценой, на которой князья со своими свитами состязались друг с другом в блеске и расточительстве: постройки, праздники, подарки, наложницы… Свите нельзя было позорить своего господина, и все ее члены были вынуждены идти на соответствующие траты. Даже экономные князья, умевшие реально оценивать финансовые возможности своей территории, оказывались на грани разорения, захваченные этой неумолимой динамикой соревнования в роскоши между придворными. После того как выплачивались пенсии самураям и были покрыты текущие расходы на содержание двора, в личных казнах большинства князей мало что оставалось[842]. Поэтому в эпоху Мэйдзи перешли лишь очень немногочисленные крупные аристократические состояния. После 1868 года феодальные князья были лишены власти и потеряли свои земли, получив за них компенсации, а статус самурая за несколько лет был сведен на нет. Япония после 1870 года была гораздо более буржуазным обществом, чем Пруссия, Англия или Россия. Новые частные состояния, появившиеся в период индустриализации (некоторые из них были созданы на основе купеческих капиталов эпохи Эдо), не суммировались в один верхний слой богатых в японском обществе. Демонстрация личного богатства ограничивалась рамками скромности; выставлять напоказ собственное благосостояние с помощью частных построек было не принято.

В Южной и Юго-Восточной Азии богатство традиционно находилось в руках правителей. Колониальное вторжение европейцев ограничивало возможности обогащения как князей, так и придворной аристократии. В то же время колонизация создала новые возможности для получения доходов посредством торговли. Примерно после 1815 года крупные индийские капиталы сосредоточились в руках некоторых бенгальских купеческих династий, а после 1870 года – у хлопковых промышленников в Западной Индии. Во многих местах Азии и Северной Африки корпоративное имущество имело не меньшее значение, чем церковная собственность в Европе до Реформации и Французской революции. Собственность кланов и родовых общин, храмов всех видов, буддистских монастырей или мусульманских святилищ и вакуфов включала земли, которые были неприкосновенны для государства, они сдавали их в аренду или сохраняли и приумножали монетарные богатства[843]. Накопление частных капиталов в XVIII и XIX веках достаточно часто было сосредоточено в руках религиозно-культурных меньшинств, которые обычно поддерживали разветвленные торговые сети, как, например, евреи, парсы, армяне, греки в Османской империи, китайцы в Юго-Восточной Азии.

Мы слишком мало знаем об имущественных отношениях как подобных торговых династий, так и индийских махараджей, малайских султанов, филиппинских крупных землевладельцев или тибетских монастырей, чтобы сравнить их с уровнем европейского и американского богатства. Но одно все же ясно: эти элиты тоже жили в комфорте, а временами даже в роскоши. Между тем аристократическое или буржуазное богатство западного толка нигде в Азии не служило образцом и не задавало стиль. Если не принимать во внимание пышность индийских дворцов и придворной жизни японских князей до середины XIX века, то демонстративная роскошь и расточительное потребление имели в общем малый вес в Азии, причем не только потому, что эти общества были в целом беднее: в этих культурах слабее выражена образцовая функция материального успеха.

Бедность и ее разновидности

Казалось бы, разница между бедными на нижней ступени социальной лестницы не должна быть существенной. Однако при более пристальном рассмотрении открывается широкий спектр всевозможных различий. По результатам изучения ситуации только в Лондоне около 1900 года обстоятельный социальный исследователь Чарльз Бут выделил пять подкатегорий среди городского населения, которое не могло считаться состоятельным (well-to-do). Главным нижним порогом благосостояния и, соответственно, наличия достатка служило постоянное использование домашней прислуги, даже в условиях проживания в съемной квартире. После этой отметки вниз вел длинный путь от попыток сохранить аристократические привычки даже в «гордой нищете» (shabby gentility) до существования в условиях крайней бедности. Мы рассматриваем здесь только крайние по своему характеру особенности. Если благодаря подъему богатых и сверхбогатых в условиях капитализма XIX век занял ключевую позицию в истории богатства, то какое место он занимает в истории бедности?

Бедность и богатство – относительные категории, их специфика зависит от соответствующей культуры. В Африке к югу от Сахары владение землей было менее важным критерием богатства, чем наличие контроля над людьми. Многие властители в доколониальной Африке редко обладали большим объемом недвижимых ценностей, чем их подданные. Однако они выделялись числом своих жен, рабов, количеством скота и размером своих зернохранилищ. Богатство означало доступ к рабочей силе, которая обеспечивала преимущества, становившиеся явными благодаря определенным формам потребления, например в виде роскошного гостеприимства. Бедным в Африке считался тот, кто находился в уязвимом социальном положении, у кого не было доступа к чужой рабочей силе или ее использование было ограниченным. На дне общества находились холостые, бездетные и по физическим причинам неработоспособные люди. Рабы также принадлежали к самому бедному слою, даже если они зачастую питались лучше, чем те люди, о которых никто не заботился. В некоторых африканских обществах существовали учреждения, которые заботились о бедных, в других (в частности, в христианской Эфиопии) – нет. Представление об интегративном общинном укладе жизни «заботливой Африки» доколониального времени – не что иное, как романтический миф[844]. То, что контроль над людьми ценился выше, чем владение землей, не было африканской особенностью, поскольку богатство в общем определяется как владение редкими, ограниченными в количестве ценностями. Так, статус русских помещиков до отмены крепостного права в 1861 году измерялся скорее числом крепостных душ, чем размером территорий, находящихся в их собственности. А значение землевладельцев в Бразилии этого же периода определялось числом их рабов. В Батавии начала XIX века ни один европеец, который рассчитывал на какой-либо вес в обществе, не мог допустить даже подозрения в том, что он экономит на количестве своих черных рабов[845].

В обществах с кочевым скотоводством, причем не только в Африке, но и в Западной Азии от Анатолии до Афганистана или в Монголии, уровень богатства измерялся в соответствии с размером стада. Кочевой образ жизни препятствовал накоплению крупных ценностей и исключал инвестиции в долговременные постройки. Европейские концепции бедности и богатства особенно неуместны в отношении кочевников. Суждения о них обычно лишь повторяли штампы о «тягостной» жизни кочевников. Это мнение сформировалось на основе впечатлений от посещения арабских бедуинов, африканских и монгольских скотоводов. Тем не менее верно и то, что жизнь кочевников была полна опасностей. Они находились в постоянно нарастающем конфликте с земледельцами и были особенно сильно подвержены риску, связанному с внезапными засухами и голодом. В голодные времена скотоводы страдали в первую очередь. Потеряв стадо, скотовод не имел уже ни средств пропитания, ни возможности начать новую жизнь после засухи[846].

В южной части Африки уже до Первой мировой войны бедность населения начала принимать формы, которые ранее были известны по густонаселенным районам Европы и Азии, где основным фактором материальной депривации являлось отсутствие земельной собственности, а не физические недостатки. Поддерживаемое государством освоение сельскохозяйственных территорий колонистами было типичной причиной такого вида бедности. Города играли в Африке несколько иную роль, чем в Европе. Если в Европе, по крайней мере в первой половине XIX века, бедность была заметнее и, вероятно, даже больше распространена среди городского населения, чем среди сельских жителей, то африканская бедность зарождалась (и зарождается сегодня) прежде всего на селе. Вероятно, даже жители трущоб Йоханнесбурга чувствовали себя более обеспеченными по сравнению со своими родственниками в деревне. Крайняя бедность встречалась реже среди работоспособных рабочих-отходников в городе, чем (как сегодня в Китае) в их семьях, оставшихся жить в деревнях, в тех сельских регионах, куда продовольственную помощь было трудно доставить даже в 1920‑х годах. И все же поддержка семейных связей с деревней была определенным преимуществом. В растущих городах Африки самыми бедными из бедных оказывались те, кто в кризисные времена не имел возможности вернуться в деревню. Мало что говорит в пользу того, что в таких крупных частях мира, как Африка и Китай, жизнь «бедного» населения заметно улучшилась в ходе XIX века.

Бедность укрепилась в первую очередь в городах, где можно было наблюдать весь спектр распределения доходов: от нищих до сверхбогатых фабрикантов, банкиров или крупных землевладельцев. Кроме того, инструменты только развивающихся социальных исследований позволяли измерить размеры достатка и уровень жизни исключительно в городском пространстве. В английских городах переломный момент наступил в 1860‑х годах. Постепенно нижние слои общества стали лучше питаться, а доля крайне стесненных жилищных условий, когда в одной комнате проживают статистически больше двух взрослых, начала снижаться. Частично это стало результатом оттока семей рабочих в пригороды. Однако даже в этой, одной из самых богатых стран мира положение городских низов в целом не улучшилось. Количество работоспособных мужчин в британских работных домах является четким индикатором масштаба крайней городской бедности. Эти цифры практически не снизились в период между 1860 годом и Первой мировой войной. Столь же мало изменилось количество бездомных горожан (vagrants)[847].

Дать количественную оценку бедности XIX века в мировом масштабе невозможно. Только в редких случаях мы можем сравнить ее размеры и виды на примерах Европы и других цивилизаций. Даже в отношении крайне бедных городских жителей сложно сделать обоснованное заключение. Минимальные данные есть лишь по тем случаям, когда людям, стоявшим на нижних ступенях лестницы доходов, выплачивалась заработная плата и это было задокументировано. На этом основании, к примеру, установлено, что уровень реальных заработных плат неквалифицированных строительных рабочих в Стамбуле, мусульманской столице на европейской земле, в период между 1500 и 1850 годами следовал общей тенденции, характерной для крупных городов севернее Средиземного моря. При этом он был лишь немногим ниже и начал падать только во второй половине XIX века. Согласно другим сравнительным вычислениям, реальные заработные платы рабочих в Стамбуле и Каире, если измерять их в эквиваленте стоимости пшеницы в расчете на день, к концу столетия превышали заработные платы рабочих в Лейпциге и Вене и были значительно выше заработков в Южной Индии и дельте реки Янцзы в Китае[848]. Было бы совершенно неверно исходить из предположения о принципиальном превосходстве Европы над Азией. При сравнении следует уделять внимание отдельным факторам, таким как регион, форма трудовой деятельности, социальный статус или половая принадлежность. К концу XVIII века уровень жизни неквалифицированных рабочих-мужчин в Лондоне или Амстердаме был значительно выше, чем в крупных городах Китая. Уже существовавший разрыв значительно увеличился в ходе XIX века. Однако если сравнить уровень жизни в развитых регионах Китая с южными и восточными частями Европы, которые не затронула индустриализация, контраст не будет таким сильным[849].

Нищенство и благотворительность

К концу XIX века в Германии и некоторых других странах Европы постепенно сформировалось государство всеобщего благосостояния. Не следует, однако, упускать из виду, что во многих частях мира XIX век был также эпохой зарождавшихся или развивающихся благотворительных усилий, нацеленных на заботу о бедных. Можно привести много европейских примеров, когда административная или государственная помощь нуждающимся и частная благотворительность шли рука об руку. Соотношение сил и мотивов было при этом разным. В царской России, например, не существовало системы помощи бедным, которую можно было бы сравнить с правовыми инструментами английских Законов о бедных до их отмены в 1834 году[850]. Не очень значительная по объему частная благотворительность класса крупных землевладельцев и государственных служащих в России обуславливалась отчасти стремлением подражать западноевропейским моделям социальной ответственности[851]. Примеры филантропии, резко отличающиеся от европейских форм, можно обнаружить прежде всего в мусульманском мире. В Египте продолжала существовать старая традиция щедрых подаяний неимущим. По законам ислама проявлять щедрость следовало не публично, напоказ, а незаметно для посторонних глаз. Раздача милостыни была моральным долгом. Зачастую его практическое исполнение возлагалось на благотворительные фонды. Эти особенности мусульманской практики приводили к появлению рассказов европейцев о сказочно богатых нищих. Однако в XIX веке и египетское государство стало брать на себя обязательства по помощи бедным. Различия между Западной Европой и Северной Америкой, с одной стороны, и мусульманским миром, с другой, не следует преувеличивать. Ни здесь, ни там развитие государства всеобщего благосостояния не шло по прямой линии. Семейные и общинные формы поддержки продолжали существовать наряду с новыми и государственными институтами помощи. То, что государству в Египте борьба с городским нищенством в целом, по сравнению с Европой, не удалась, было отчасти связано и с большей терпимостью общества по отношению к этому явлению (как это было и в дореволюционной России). Правда, ситуация в Египте во многих отношениях отличалась от Северной Европы. Во-первых, более низкий уровень экономического развития ограничивал финансовые возможности государственного призрения бедных. Во-вторых, египетские приюты для бедных были местом временного проживания и никогда не принимали форму работных домов английского типа. В-третьих, забота о бедных стала отчасти колониальным проектом благодаря деятельности миссионеров, а потом – в результате немногочисленных инициатив колониально зависимого государства после британской оккупации 1882 года. Все позднейшие местные программы помощи неимущим были нацелены на то, чтобы противопоставить этим колониальным практикам национальные альтернативы. В-четвертых, нищие всегда присутствовали в публичном пространстве, они продолжали говорить о своих потребностях в отличие, например, от низших слоев городов Англии, где начиная с 1860‑х годов быть получателем благотворительной помощи и тем более просить милостыню считалось унизительным и постыдным[852].

Отсутствие нищенства представляет собой исключительную редкость в истории, и, вероятно, до XX века мест, где вообще не было бы нищих, практически не существовало. Для XIX столетия нищенство оставалось нормальным общественным явлением жизни. Люди, просящие милостыню, всегда служили верным индикатором бедности или наличия крайней нужды в обществе. В то же время попрошайничество представляло собой форму специфической паразитирующей экономики, часто очень сложно организованной, а в Китае даже оформленной в профессиональные корпорации. В определенных пределах государство терпело существование мира нищих, или, по меткому выражению Викторианской эпохи, «нижнего мира» (underworld). Во всяком случае, в XIX веке и в Европе не исчез социальный тип отверженных – от нищего шарманщика в «Зимнем пути» (1828) Франца Шуберта до деклассированного бродяги Чарли Чаплина, впервые появившегося на экране в 1914 году. Они еще не были рационализированы и растворены в системе благотворительности и социальной поддержки. Борьба за существование на нижней границе бедности в XIX веке еще проходила у всех на глазах.

9. Глобализованное потребление

Крайняя бедность и в деревнях, и в городах определяется как состояние постоянного недоедания. За пределами этой черты голода, который не приводит к смерти, зато постоянен, диапазон расходов на питание меньше, чем другие потребительские расходы. Богатый с доходами, в сто раз превышающими доходы бедного, не питается в сто раз лучше. Как показал Фернан Бродель, различия между кулинарными системами отдельно взятых культур имеют больший вес, чем различия в питании разных слоев одного и того же общества[853]. Питание состоятельных людей было разнообразнее и свежее, обладало высокой питательной ценностью и чаще всего было приготовлено профессионалами, но, как правило, оставалось в рамках общей кулинарной системы. На этом основании с точки зрения глобальной истории возможны лишь некоторые обобщения.

Наиболее масштабное межконтинентальное взаимодействие разных практик питания произошло уже в XVI веке[854]. В результате трансфера, последовавшего за открытиями Колумба (Columbian Exchange), в Новый Свет были ввезены европейские технические культуры и животные, а американские растения появились в Азии и Европе. Глобальный трансфер растений в период раннего Нового времени коснулся не только редких люксовых растений. Он изменил земледелие и садоводство и оказал колоссальное влияние на аграрную производительность и потребительские привычки во многих частях мира. Картофелю, первые клубни которого впервые были завезены незадолго до 1600 года, потребовалось около двухсот лет, чтобы стать основным продуктом питания в таких странах, как Германия, Нидерланды и Великобритания. Гораздо раньше внедрение высокоурожайных сортов риса привело к значительному повышению рисового производства в Юго-Восточной Азии и Китае. В то же время, когда картофель попал в Европу, в Китай прибыл батат из Манилы – и сразу был задействован в борьбе с голодом. Одновременно в Китай были завезены кукуруза, табак и арахис. Острый перец чили, широкое применение которого сегодня характеризует региональную кухню провинций Сычуань и Хунань, также был завезен из Нового Света. После того как кулинарная система Китая в течение нескольких десятилетий впитала все эти новшества, китайская кухня в принципе больше не менялась[855]. Американский маниок сначала культивировался в Африке в областях, находящихся под влиянием Португалии, а в последней трети XIX века этот корнеплод нашел распространение во многих других частях континента благодаря африканским и колониальным инициативам. Сегодня маниок является наиболее широко распространенным пищевым растением Африки. После того как первые американские растения пересекли океан, они продолжили свое движение по Старому Свету в течение нескольких веков, следуя новым потребностям и расширяя возможности применения. Возьмем, к примеру, арахис. Вероятно, земляной орех изначально культивировали в Бразилии, а позже он приобрел большое значение среди инков в Перу. После ввоза в Китай арахис быстро стал важнейшим источником для изготовления масла для жарки. В США его начали выращивать на корм для скота в XIX веке – прежде, чем обнаружилась возможность заменять арахисовыми посадками плантации хлопка, пораженного вредителями. Арахис является неотъемлемой частью многих азиатских и западноафриканских кулинарных традиций. Арахисовое масло со временем стало цениться и в европейской кухне благодаря высокой температуре дымообразования. В целом применение тропических масел было одним из важнейших заимствований XIX века, не только для кулинарии, но и для производства мыла и косметики[856]. Быстро растущая межконтинентальная торговля сельскохозяйственными продуктами сделала тропические фрукты доступными и там, где их акклиматизация была невозможной.

Кулинарная мобильность

Кулинарные системы различаются по степени их внутренней готовности принимать новшества. Эта тема долгое время не интересовала историков. Нововведениям было проще всего распространяться в условиях, когда привычки и нормы питания импортировались, как это было, в частности, в США. Благодаря крупным трансатлантическим перемещениям XIX века в Америку были завезены и новые кулинарные предпочтения. Со времен золотой лихорадки середины столетия в Калифорнии поселились итальянцы. Вскоре они переехали во многие другие части США и привезли с собой твердую зерновую пшеницу, необходимую для изготовления итальянской пасты. Таким образом, итальянская кухня стала распространяться задолго до того, как пицца начала свое триумфальное шествие по планете[857].

География кулинарного влияния не совпадает с распределением политических и экономических сил. Например, китайцы, чья кухня показала готовность к обучению новому уже в XVI веке, после принудительного «открытия» своей страны в ходе Опиумной войны были чрезвычайно ослаблены в политическом отношении. При этом Китай не потерял своего культурного самосознания и не видел вначале необходимости поддаваться западным влияниям в кулинарной сфере. Это установка лишь несколько изменилась примерно после 1900 года, когда в городах стали популярными три «белых» продукта массового потребления, изготовляемые по западным методам (правда, частично китайскими предпринимателями в Китае): белая мука, белый рис и белый сахар. Начиная с 1860‑х годов в некоторых больших городах стали открываться рестораны европейского типа. С 1880‑х годов в Шанхае посещение такого заведения с белыми скатертями, серебряными столовыми приборами и «китайской пищей в европейском стиле» стало выражением демонстративного потребления среди богатых семей. И все же обладающие покупательной способностью слои населения Китая проявляли явное равнодушие к западным продуктам питания и вообще к потребительским продуктам Запада[858]. Япония, достаточно восприимчивая к новшествам из многих других областей западной культуры, мало что позаимствовала из ее кулинарии, по крайней мере в XIX веке. Единственным исключением стало повышенное потребление мяса: оно считалось признаком высокого уровня цивилизационного развития, и в нем видели секрет энергичного характера западного человека.

Противоположной тенденции следовало знакомство с китайской кухней, отклики о которой, начиная с Марко Поло, можно найти среди рассказов многочисленных европейских путешественников, миссионеров и проживающих в Кантоне торговцев. После «открытия» Китая в 1840‑х годах сотни иностранцев получили возможность познакомиться с китайской культурой питания в ресторанах договорных портов и благодаря личным поварам. Те, кто не хотел или не смог к ней привыкнуть, не жалели денег и усилий, чтобы обеспечить себя европейскими продуктами и деликатесами. За пределами Китая долгое время не было возможности попробовать китайские блюда. В трактиры эмигрировавших рабочих-кули или в рестораны китайских кварталов европейских и американских городов редко заглядывали посетители-некитайцы. Во время своей работы журналистом Марк Твен оказался одним из первых людей Запада, описавших личный опыт использования палочек для еды за пределами Китая. Первый ресторан китайской кухни в Европе можно было посетить в 1884 году в Лондоне – он был представлен в рамках выставки, посвященной здравоохранению. Устроителем этого аттракциона в Южном Кенсингтоне был сэр Роберт Харт, ирландский глава Китайской морской таможни. Однако это мероприятие нельзя назвать точкой отчета победного шествия китайской гастрономии на Западе. Первые шаги в этом направлении были сделаны в 1920‑х годах в Калифорнии. О глобализации китайской кухни можно говорить не ранее 1945 года[859]. В свою очередь, пища западного происхождения стала входить в привычный рацион населения Восточной Азии лишь в последней трети XX века, впервые покинув границы люксовых гостиниц и западных анклавов. Это уже были стандартизированные продукты массового производства пищевой промышленности.

В конце XIX века в европейских продовольственных магазинах все чаще стали появляться «колониальные товары». В Лондоне и крупных городах английской провинции уже в XVIII веке можно было приобрести тростниковый сахар, чай и другие экзотические продукты, порой даже в специализированных магазинах[860]. Ни в одной другой европейской стране продукты питания и деликатесы, импортируемые из‑за океана, не играли такой важной роли, как в Великобритании. Ост-Индская компания превратила британцев в нацию любителей чая, особенно после радикального снижения налога на его ввоз в 1784 году. В 1820‑х годах здесь потреблялось примерно 30 миллионов фунтов чая ежегодно[861]. Единственным другим экзотическим продуктом, вышедшим за пределы узкого круга люксового потребления и изменившим пищевые привычки широких масс населения, был сахар. Спрос на тростниковый сахар уже в XVII и XVIII веках существенно повлиял на динамику карибской и бразильской плантационной экономики и трансатлантической работорговли. Однако только в конце XVIII века сахар, не в последнюю очередь как подсластитель чая, стал продуктом массового потребления. Но настоящий взлет потребления сахара произошел в XIX веке. На мировом уровне производство сахара выросло в два раза в период между 1880 и 1900 годами и снова удвоилось в следующие четырнадцать лет, до 1914 года[862]. Доля сахара в калораже среднего британца в течение одного столетия увеличилась от двух до четырнадцати процентов. Как утверждал антрополог Сидни Минц в одном из своих известных трудов, сахар стал продуктом бедных, быстрым источником энергии в рационе питания истощенных рабочих эпохи индустриализации[863]. Такая популяризация сахара стала возможной только благодаря непрерывному снижению «реальной» розничной цены на сахар на протяжении всего столетия[864].

Произвести сахар можно только из выращиваемого в тропических регионах сахарного тростника или из сахарной свеклы, которая растет в умеренных широтах. Выработка соли же благодаря большему разнообразию методов производства представляет собой скорее региональный промысел. Это справедливо и для животноводства: и разведение скота, и скотобойни были традиционно локальным делом, уже по причине ограниченных сроков хранения свежего мяса. Одной из значительных новых тенденций XIX века в пищевом секторе стали постепенная индустриализация мясного производства и превращение торговли мясом в трансконтинентальный бизнес. В раннее Новое время среднее потребление мяса в Западной Европе постепенно снижалось. В XIX столетии эта тенденция еще сохранялась, а порой принимала форму снижения требований к мясным продуктам: в тяжелые времена парижские бедняки употребляли в пищу кошачье мясо[865]. Но не позднее середины XIX века потребление мяса в Западной Европе стало заметно расти даже среди нижних слоев населения. А между 1860‑ми и 1890‑ми годами потребление мяса в семьях английских рабочих выросло вдвое и составляло более одного фунта на человека в неделю[866]. Японцы, которые и в эпоху Мэйдзи продолжали придерживаться традиций кухни периода Эдо, изменили образ жизни от вегетарианского в сторону потребления мяса. Хотя и до 1866 года определенные группы японского населения, к примеру самураи и борцы сумо, ели мясо, лишь в последней трети XIX столетия среди японцев распространилось убеждение, что впечатляющая сила западного мира является, среди прочего, следствием регулярного потребления мяса и что вообще вегетарианское питание недостойно «цивилизованного» народа[867].

Растущий спрос на мясо в Европе привел к увеличению поголовья крупного рогатого скота, рост численности которого в период между 1865 и 1892 годами обгонял рост численности европейского населения. В это же время были освоены новые площади под разведение крупного рогатого скота на Западе США, в Канаде, Аргентине, Парагвае, Уругвае, Австралии и Новой Зеландии. В 1876 году в Европу впервые на судне-рефрижераторе была доставлена аргентинская говядина[868]. Примерно с 1880 года новые технологии замораживания открыли возможности для перевозки мяса в больших количествах из Аргентины и стран Океании в Европу. Начиная с 1900 года Аргентина стала основным мировым экспортером говядины, после того как продукты гигантского по своим объемам производства мяса в США стали полностью поглощаться быстро растущим спросом на внутреннем рынке[869]. Одной из непосредственных причин для роста экспорта аргентинского мяса в Европу стало желание британского правительства обеспечить свои войска в Англо-бурской войне консервированным и замороженным мясом. Но истинный подъем аргентинского экспорта в Европу начался в 1907 году, когда он перешел в руки американских фирм, использовавших улучшенные технологии заморозки мяса. Это предприятие, кстати, стало первым крупным примером инвестиций США в Аргентине, которая до того времени относилась к сфере влияния британской экономики. Но доступа к американскому рынку аргентинские производители мяса так и не получили[870]. Романтические образы североамериканского ковбоя и аргентинского гаучо представляли собой социальный тип мобильного пролетариата мясной промышленности, работающей на весь мир.

Фермеры-скотоводы Дикого Запада США все чаще становились поставщиками гигантских скотобоен Чикаго. На южных окраинах города возникали районы, ставшие своеобразной достопримечательностью и для туристов: здесь находилась индустриальная преисподняя для крупного рогатого скота и свиней. Причем беспрецедентный размах чикагские скотобойни приобрели благодаря строительству железной дороги. Ужаснее чикагских некрополей животной смерти были только районы скотобоен Буэнос-Айреса с их гигантскими оссуариями, хранящими костные останки коров. Индустриализация производства продуктов питания началась во время американской Гражданской войны, когда возникла большая потребность в мясных консервах и сухом молоке, в это время впервые появившихся. Для северных штатов спрос на эти продукты покрывали скотобойни Чикаго, так называемого «свинополиса». В одном мясоперерабатывающем комплексе перерабатывалось одновременно до двадцати одной тысячи коров и семидесяти пяти тысяч свиней. В 1905 году объем промышленного убоя животных доходил до семнадцати миллионов[871]. Неслучайно действие романа Эптона Синклера «Джунгли» (1906), одного из выдающихся примеров резкой критики американского капитализма в литературе, разворачивается на чикагских скотобойнях, которые Синклер представил не иначе как Адом из «Божественной комедии» Данте, используя литературные средства обличающего натурализма в лучших традициях Эмиля Золя. После появления романа, ставшего бестселлером, у многих читателей пропал аппетит, и спрос на мясо в США временно снизился. Вероятно, среднестатистический американец Среднего Запада на стыке веков потреблял около 4000 калорий в день. В то же самое время в семьях английских рабочих эта цифра не превышала 2400 калорий на человека[872]. Именно в этот период избытка мясных продуктов возник американский культ стейка, которому нет параллелей ни в одной другой культуре питания, кроме аргентинской.

Универсальные магазины и рестораны

Индустриализация производства продовольственных товаров в западном мире (в Германии, в частности, она началась в 1870‑х годах)[873] происходила во взаимодействии и взаимосвязи с другими социальными изменениями. Набирающая обороты занятость женщин – представительниц низшего класса, а также нижнего сегмента среднего класса – привела к сокращению времени, которое оставалось в их распоряжении для ведения домашнего хозяйства; тем самым увеличился спрос на готовую пищевую продукцию. Она, в свою очередь, могла достичь потребителей исключительно за счет межрегиональной системы сбыта. В результате у крестьянских хозяйств, потреблявших продукцию собственного производства, у регулярных продуктовых рынков и у лавок местных мясников и пекарей теперь появились конкуренты в виде магазинов, которые регулярно снабжались продуктами благодаря оптовым рынкам и их поставщикам. Однако это новшество распространилось по Европе лишь в самом конце XIX века, и то далеко не везде. В деревни многих европейских стран товары неместного производства на протяжении всей эпохи завозились исключительно бродячими торговцами или приезжими лавочниками. Поэтому механизмы распределения продукции не имели принципиальных отличий от тех, которые существовали на то время в Китае, где в дополнение к регулярным ярмаркам в уездных городах существовали сложные цепочки продаж, организованные посредниками. Переход от рынка к магазину (и «потребительскому товариществу» как его варианту) стал необходимым сопутствующим явлением индустриализации и интернационализации производства продовольственных товаров[874].

Универсальный магазин – самое сенсационное изобретение XIX века в области торговли – предполагал стандартизированное массовое производство значительной доли предлагаемых товаров. Универмаги представляли собой коммерческое и социальное пространство совершенно нового типа. Они служили сценой для презентации товаров и очаровывали публику подобно всемирной выставке в миниатюре. Первые универсальные магазины появились в 1850‑х годах в Париже. Наряду с крытыми торговыми галереями, так называемыми пассажами, они стали главной темой работ Вальтера Беньямина по анализу культуры французского капитализма[875]. Париж не был океанским портом или международным перевалочным пунктом, таким как Лондон или Гамбург, он не являлся и крупным промышленным центром, как Нью-Йорк или Берлин. Во Франции массовое промышленное производство еще не смогло вытеснить ремесленный труд в той степени, в которой это произошло в США. В потребительской культуре парижан индустриальное и ремесленное производство сосуществовали[876]. Расцвет парижских торговых галерей пал на 1830‑е и 1840‑е годы, а золотой век универсальных магазинов пришелся на Belle époque, то есть на период с 1880 по 1914 год. Универсальные магазины в Лондоне возникли несколькими годами позже, чем в Париже. Здесь еще более последовательно была реализована идея собрать под одной крышей товары на все случаи жизни, включая отделы по оказанию похоронных услуг. В 1880‑х годах Чарльз Дигби Харрод соединил в своем магазине место торговли и клуб[877]. Первые универсальные магазины в Нью-Йорке были открыты гораздо раньше, чем в Лондоне и Париже, поэтому влияние последних на Америку можно исключить. Годом основания принято считать 1851‑й, когда Александр Т. Стюарт построил на Бродвее пятиэтажный мраморный дворец в стиле итальянского Ренессанса и тем самым начал соревнование на лучшую архитектуру для универмага, в котором приняли участие недавно основанные американские города, такие как Чикаго[878]. Универмаги укоренились в больших городах не сразу. Десятилетие с 1875 по 1885 год считается периодом их становления в Германии, когда возникли концерны семей Вертхайм, Титц, Карштадт и Альтхофф. Такие шедевры архитектуры, как торговый центр Карштадт на площади Демианплац в городе Гёрлице (Саксония), могли соревноваться с крупными торговыми домами в столицах. В Вене – еще одном из крупнейших европейских центров потребления на континенте – универмаги заменили крупные магазины со специализированным ассортиментом только на рубеже XIX и XX столетий[879].

В городах Российской империи торговые ряды, в которых отдельные лавки были объединены открытой галереей, получили распространение начиная с XVII века. Во второй половине XVIII века на смену деревянным постройкам пришли торговые комплексы, выстроенные из камня. Гостиные дворы этого типа обеспечивали товарооборот как в провинциях, так и в крупных городах Российской империи в течение всего XIX века. Некоторые из них сохранились до сего дня, в частности в Костроме, Кунгуре, Торжке, Москве и Санкт-Петербурге. В 1893 году на месте одного из московских торгов был открыт первый крупный универсальный магазин в России, один из крупнейших пассажей Европы того времени. Эти так называемые Верхние торговые ряды в 1921 году были переименованы в Государственный универсальный магазин (ГУМ). В первые годы XX века в Москве и Санкт-Петербурге в специально отстроенных зданиях в стиле модерн открылись роскошные торговые залы продуктовых магазинов Торгового товарищества братьев Елисеевых[880].

В Токио универмаги появились в последние годы эпохи Мэйдзи. Начало было положено в 1886 году, когда в одном из самых старых магазинов, торгующих шелками, впервые начали продавать одежду западного типа. В последующие годы универмаги стали местом многих инноваций: здесь установили первые телефоны в городе, за прилавком работали не только мужчины, как это было принято ранее, но и женщины-продавщицы. Первый большой торговый центр в западном стиле распахнул свои двери в 1908 году. Наряду с этим появилась еще одно новшество в организации торговли – торговые рынки, которые получили название kankōba (то есть «место, благоприятствующее индустрии»). Здесь, по аналогии с парижскими торговыми пассажами, был реализован принцип крытого восточного базара: отдельные лавки с различными товарами размещались под одной крышей. Это были своего рода предвестники торгово-развлекательных центров-моллов ХX века. Универмаги, однако, вытеснили эти торговые рынки в Токио уже в 1910‑х годах[881].

Рестораны – еще одно новшество, которое ассоциируется с XIX веком, – не были европейской придумкой. Они стали результатом полигенеза различных форм коммерческого предоставления питания. Поесть за деньги можно было в трактирах, тавернах, корчмах во все времена и по всему свету. Но в отличие от них рестораны имели две главные особенности. Во‑первых, они дарили каждому желающему, который мог себе это позволить, кулинарное искусство, ранее доступное лишь аристократии и богатым сословиям. Ресторан демократизировал хороший вкус. Во-вторых, владелец ресторана был независимым предпринимателем; он предоставлял продукцию и услуги, не будучи связанным обязательствами профессиональных корпораций или гильдий. Мир, в котором еда перестала быть простой жизненной необходимостью, а превратилась в своего рода искусство, возник там, где и по сей день находится его сердце, – в Париже. За развернутыми размышлениями о культурно-исторических предпосылках данного феномена скрывается одно довольно прозаичное событие: Великая французская революция уничтожила монархию и королевский двор, наслаждавшийся кулинарными изысками, и тем самым лишила работы многих поваров, которые прежде готовили для аристократии – теперь обнищалой и гонимой. Таким образом, на новый рынок вышло новое предложение: кулинарное искусство стало доступным для платежеспособной городской буржуазии. В течение XIX века публика в таких ресторанах становилась все более международной. В Париже расцветал люксовый туризм, и важным аттракционом для богатых туристов стала лучшая кулинария французской метрополии[882]. Однако предложение не ограничивалось дорогими эксклюзивными ресторанами. Под куполом храма кулинарного искусства объединилось множество заведений вплоть до небольших ресторанчиков в рабочих кварталах. Разные виды заведений общественного питания существовали и в России XIX века, население которой, в зависимости от социального статуса и достатка, могло насладиться изысканной кухней в ресторациях, выпить и поесть в трактирах или утолить голод похлебкой и кашей в харчевне. Специфические национально-культурные феномены в общественном питании тоже не заставили себя ждать: в 1910 году в Соединенном Королевстве существовало 26 тысяч закусочных, где основным блюдом была обжаренная во фритюре рыба с ломтиками картофеля фри (fish and chips) – для их приготовления использовались тысячи тонн растительного масла в неделю. Точные сведения о том, когда впервые возник гастрономический тандем трески и картофеля, канули в лету. Предполагается, однако, что это произошло в 1860‑е годы. С тех пор это блюдо стало любимым у британского рабочего класса и превратилось в национальный символ сытости на одной тарелке[883].

Коммерческие общественные закусочные высоких стандартов существовали намного раньше в Китае, поэтому утверждение французов, что ресторан «изобрели» именно они, имеет под собой зыбкую почву. На закат правления династии Мин (то есть на XVI столетие) приходится расцвет частной гастрономии. В это время благодаря эффективной внешней торговле появляются богатые купцы, которые стали причиной своего рода «обуржуазивания» большей части городской культуры в Китае. Всеобщая культура питания продолжала улучшаться, несмотря на глубокие перемены XVII века. Литературные источники последующих времен описывают кулинарные ландшафты, на которых раскинулись заведения на любой вкус и кошелек: от простых закусочных, где еду жарили прямо на улице, чайных и ресторанов, где готовили особые блюда, вплоть до шикарных банкетных залов. Общество Китая раннего Нового времени было в гораздо меньшей степени иерархически сегрегировано на классы и сословия, чем в Европе или Японии. Границы между народной и элитарной культурой были более размыты. Относительно скромные дома с павильонами и внутренними дворами богатых китайских горожан не шли ни в какое сравнение с домами и дворцами дворян в Париже или Лондоне. Поэтому не удивительно, что в Китае высокая кухня гораздо раньше оказалась доступной широким кругам общественности. То, что во Франции случилось только после Великой революции, в Китае того времени уже было само собой разумеющимся.

Как обстояли дела в Японии? Здесь рестораны появляются в XVIII столетии. До ХІX века в Японии существовала ярко выраженная социальная иерархия, что проявлялось и в различии статуса в культуре и обществе. Развитие ресторанов различных типов в гораздо большей степени, чем в Европе и особенно в Китае, подчеркивало социальное разделение. Первый китайский ресторан – нечто совершенно экзотическое для Японии – открылся здесь в 1883 году. Рестораны европейской кухни вообще встречались крайне редко. В гастрономическом мире отчетливо проявлялись «тонкие различия»[884]. Не вызывает сомнения тот факт, что рестораны появились параллельно в Европе и Восточной Азии, с той оговоркой, что в последней они появились несколько раньше. Однако нет ни единого доказательства тому, что источником вдохновения для Европы послужила культура Китая, как это произошло в XVIII веке с садово-парковым искусством[885].

«Общество потребления» – точки отсчета

Изменения в культуре питания и в потребительской культуре в целом повлекли за собой появление новых форм сбыта товара. В сфере реализации продуктов флагманом стали США, на второе место с небольшим отрывом вышла Германия. В 1880‑х годах появляются брендовые изделия, набирающие популярность благодаря маркетингу, то есть разработанной глобальной стратегии «завоевания» рынка. Среди первых таких товаров были швейные машинки фирмы «Зингер» или ликер «Ундерберг» в характерной бутылке. Их возникновение обеспечил технический прогресс, позволяющий осуществлять стандартизированное серийное производство большинства товаров потребления. Если раньше покупатели редко знали что-либо о происхождении того или иного изделия (если не приобретали его непосредственно у производителя), то теперь названия и торговые марки производителей сигарет, мыла или консервированных супов были у всех на слуху. Стратегии брендинга и вместе с ними дифференцированное патентное законодательство ознаменовали начало новой эпохи в организованном массовом потреблении[886]. Ни один другой товар не смог воплотить эти масштабные перемены в истории культуры и экономики настолько выразительно, как это удалось клейкому тонизирующему напитку коричневого цвета под названием «Кока-Кола»: 8 мая 1886 года его замешал американский фармацевт Джон Стит Пембертон в Атланте при попытке найти средство от похмелья и головной боли. Объем продаж этого напитка увеличился от 57 гектолитров в 1887 году до 256 тысяч гектолитров в 1913‑м[887]. Таким образом, «Кока-Кола» принадлежит к первому поколению продуктов питания массового производства, возникшего в 1880‑х годах в США и вскоре приведшего к основанию пищевых концернов и в Европе. Вся продукция этой отрасли, от кетчупов «Хайнц» (Heinz), кукурузных хлопьев «Келлогс» (Kellogg’s) и вплоть до маргарина «Братьев Левер» (Lever’s), создавалась исключительно в лаборатории. Фирменные изделия быстро распространялись по всему миру. Уже в первые годы нового столетия жидкость для заправки керосиновых ламп компании Джона Рокфеллера «Стандард Ойл» (Standard Oil), искусственные удобрения или сигареты западных марок можно было найти даже в отдаленных деревнях Китая. Следующим элементом нового маркетингового комплекса, оказавшимся решающим для эффективности его проникновения на рынок, стала посылочная торговля, опять-таки американское изобретение. Такого нововведения требовали огромные масштабы страны и удаленность многих фермерских угодий. Немаловажную роль сыграла здесь и железная дорога: с 1913 года государственная почта начала доставлять по ней даже тяжелые посылки[888].

Демонстрируют ли все эти явления, вместе взятые, возникновение нового типа общества – «общества потребления»? В начале 1980‑х годов историческая наука обратила внимание на «потребителя» и «потребительницу», скорректировав и дополнив, таким образом, картину прошлого, в центре которой долгое время находились исключительно производственные аспекты индустриализации. Маслом для шестерен торговли служили спрос и конкуренция, потребность в наслаждениях и мода. Вышеуказанные факторы не только вызывают интерес с культурно-исторической точки зрения, но и имеют большое значение для анализа экономического прогресса, поскольку только достаточный спрос был (и есть) в состоянии перенаправить импульсы, исходящие из рационализации производства, в макроэкономические процессы экономического роста. Когда же появилось общество потребления? Если, во-первых, под этим понятием не подразумевать «общество всеобщего благосостояния», в котором практически для всех слоев населения стремление к потреблению и есть самоцель; и если, во-вторых, при этом брать во внимание исключительно социальные слои по другую сторону традиционного потребления предметов роскоши ничтожно малой элитой, – тогда, вне всякого сомнения, «потребительским обществом» была Англия XVIII века[889]. Снова стоит задаться вопросом: можно ли применить эту характеристику для Китая периода с 1550 по 1644 годы? И не будет ли она так же соответствовать ситуации в Стамбуле раннего Нового времени?[890] Не вызывает сомнений тот факт, что в указанный временной промежуток достаточно широкий слой населения обладал высокой покупательской способностью, обеспечивая тем самым спрос. Это было население страны за пределами круга императорского двора и государственных служащих, являющихся китайским аналогом аристократии. Если моду считают нововведением Европы XVIII столетия и при этом повторяют старое европейское клише о ее отсутствии в Азии, то в качестве возражения следует напомнить о ситуации в Китае, возникшей в конце эпохи правления династии Мин. Когда в XVII веке здесь рухнула система государственных правил, предписывающих разным группам общества свою одежду, значительно выросло число жалоб консервативных хранителей традиций на упадок нравственности, что указывает на социальные последствия размывания нормативных границ в области одежды[891].

Исследователь сравнительной истории культур Ханнес Зигрист так определяет идеальный тип «общества потребления»: «Относительно большое количество национального богатства более не сосредоточено только в руках небольшой элиты. Существуют минимальный уровень гражданского равенства и политических прав, обширный средний класс, социальная мобильность и конкуренция. Среди общепринятых норм находятся и расцениваются как легитимные: определенный плюрализм ценностей, усердие, этика труда и желание приобретения благ (из светских или, частично, религиозных побуждений). В сельском хозяйстве, промышленности и торговле сохраняются определенное разделение труда и рационализация производства. При этом трудовая и профессиональная деятельность ориентируется на внешний мир вне границ семьи; существуют дифференцированная институциональная и правовая система, рациональные знания, благодаря которым становится возможной и эффективной предсказуемая и расчетливая деятельность; создается и развивается культурный аппарат, позволяющий достичь понимания между производителями, посредниками и потребителями товаров и сопровождающий осмысление процессов покупки и потребления. В качестве общего средства обмена выступают деньги»[892].

Бóльшая часть упомянутых выше определяющих признаков имели место в Китае в конце эпохи правления династии Мин. Однако в последующие эпохи Китай не сильно продвинулся в этом направлении и в XIX столетии, подобно многим другим странам, был оставлен Европой далеко позади. В Европе и Северной Америке проявлялась долгосрочная динамика в направлении развития типа общества, описанного Зигристом. Вопрос о том, стали ли при этом более отчетливо выражаться или, наоборот, нивелироваться национально-культурные различия, послужил в ХX веке предметом многих дискуссий, связанных общей темой «американизации Европы». С точки зрения глобальной истории особый интерес скорее представляет вопрос, в какой мере уже в XIX столетии европейские и американские образцы и цели потребления перенимались в остальном мире. На этот вопрос едва ли можно дать единый, общий ответ, можно лишь приводить различные примеры.

Прежде всего, среди креольских элит новых республик Латинской Америки сформировалась сильная потребительская ориентация на Европу. Уже сразу после обретения независимости Латинская Америка просто утопала в текстильных товарах из Англии. Еще задолго до строительства железных дорог караваны мулов перевозили английскую хлопчатобумажную ткань из портовых городов на высокогорные плато и в долины Мексики и Перу. Спустя двадцать-тридцать лет латиноамериканский рынок был в значительной мере насыщен британским текстилем. Лишь немногие импортные товары покидали границы городов и достигали асьенд и рудников в глубине материка. Однако обладавшие высокой покупательской способностью элиты отдавали все большее предпочтение европейскому стилю жизни. Ввиду недостатка местного производства в странах Латинской Америки престижные символы западного прогресса ввозились из Англии, Германии, Италии, Франции и все чаще из США. Ассортимент импортных товаров был широким: от станков, французского вина и английского пива до экипажей, очков, велосипедов и мрамора для убранства роскошных домов богачей. Бразильский социолог Жилберту Фрейре отметил, что в начале XIX века богатые бразильцы начали носить зубные протезы в подражание англичанам, которых незадолго до того принято было презирать как протестантов-еретиков[893]. Небольшая часть потребителей в странах Латинской Америки демонстративно поддерживала европейский стиль жизни, который при этом был далек от испанских образцов. К середине века этот стиль отразился и на внешнем облике городов, например Буэнос-Айреса. Здесь появились торговые бульвары, роскошные гостиницы, чайные салоны и кондитерские. Переориентация на Европу вызвала и перемену в оценке рас: теперь выпечку стали покупать не у пекаря африканского происхождения, а только у настоящего французского кондитера, и для обучения игре на фортепиано, чем раньше успешно занимались темнокожие преподаватели, теперь приглашали исключительно учителей прямо из Европы[894]. Между тем социальная модернизация не коснулась большей части населения. Спрос на европейские продукты все чаще финансировался за счет выручки, полученной от экспорта латиноамериканских товаров в Европу (таких, как кофе, медь, гуано и др.).

Одежда всегда являлась ярким индикатором предпочтений потребителей. В Латинской Америке, прежде всего в странах, где значительную часть населения составляли коренные народы, общество раскололось на крестьян, одевавшихся так же, как в колониальные времена, и горожан, для которых важно было дистанцироваться от своих «нецивилизованных» соотечественников. Метисы тоже – а может быть, и больше других – придавали огромное значение тому, что они носят; так, одним из отличительных признаков служила начищенная до блеска кожаная обувь. В других сферах жизни пропасть между материальной культурой сельской местности и города также все больше увеличивалась. На стыке веков отождествление высших кругов общества стран Латинской Америки с цивилизацией и товарным ассортиментом Англии и Франции достигло апогея. Понятие прогресса приравнивалось к понятию «заграница», и люди проявляли беспредельную готовность воспринимать иностранные товары как символ того, что они идут в ногу со временем. Поэтому страны с экономикой, ориентированной на экспорт, в то же самое время были обществами, ориентированными на импорт, и в обоих случаях речь шла о периферийных позициях в международном порядке. Ввиду того что экономический подъем в странах Латинской Америке не опирался на развитие собственного промышленного производства, налицо была необходимость ввозить большинство престижных товаров. Все крупные города в Латинской Америке носили отпечаток Европы, и это выражалось не только в одежде и мебели: из Европы были завезены и типичные институты того времени – ресторан, театр, опера, бал. Сюда переманивали шеф-поваров из Франции; в 1910 году в рамках официальных торжеств по случаю юбилея независимости Мексики на праздничный стол в Мехико не подали ни одного блюда мексиканской кухни. Жители Лимы были одержимы игрой в гольф и скачками. Железнодорожные вокзалы строились в виде точных копий парижских или лондонских образцов.

Кульминацией в подражании Европе стало то, что мужчины в жарком субтропическом и тропическом климате носили английские костюмы из тяжелых тканей. Когда-то британцы, находящиеся в Индии, считали это обязательным. В 1790 году генерал-губернатор лорд Корнуоллис еще позволял себе обедать в затрапезном виде, но уже через двадцать лет само собой разумелось, что представители колониальной элиты даже в самую сильную жару в присутствии туземцев (natives) садятся за обеденный стол исключительно в соответствующих сюртуках. В 1830 году высшим должностным лицам Британской Ост-Индской компании запретили появляться на публике в индийской одежде[895]. В Латинской Америке такая тенденция проявилась лишь немногим позже. В Рио-де-Жанейро и во многих других городах мужчины в любую погоду ходили в «костюме пингвина»: черный сюртук-визитка поверх накрахмаленной белой рубашки с белым жилетом, галстук, белые перчатки и цилиндр. Этот тип мужской моды сформировался в Европе XIX века, воплощая принцип новой функциональности одежды, целью которой не являлось более выражение социального статуса или индивидуальных пристрастий ее носителя. Ранее, с 1780‑х по 1820‑е годы, из мужской моды высших слоев постепенно исчезли типичные прежде цветные ткани и украшения[896]. Женщины из богатого сословия затягивали себя в корсеты и облекались в несколько слоев тяжелых тканей. До конца 1860‑х годов в Бразилии кринолин был обязательным элементом дамского туалета. Такое мученичество служило платой за «цивилизованность».

Долгий путь к «цивилизации» пришлось пройти представителям тех тропических культур, высшие слои которых традиционно не имели привычки облачать себя в большое количество текстиля, как это было принято в европейской или мусульманской традициях. Христианские миссионеры неизменно настаивали на необходимости покрывать тело надлежащим образом, прививая коренным жителям чувство стыда в соответствии с моралью Викторианской эпохи. Во многих частях планеты, например на островах Океании, эта практика привела к абсолютному «переодеванию» целых регионов[897]. Король-реформатор Сиама Чулалонгкорн приложил значительные усилия для того, чтобы его подданные начали носить покрывающую все тело одежду, и смог добиться перемен: к началу ХХ столетия сиамцы в городах стали ходить полностью одетыми[898]. В Лагосе 1870‑х и 1880‑х годов небольшая группа ориентированных на Запад африканцев, носивших сюртуки и дорогостоящие дамские наряды, создала свое сообщество: они посещали церковь, балы, концерты и играли в крикет[899]. Позже великий политический деятель и приверженец бережливости Махатма Ганди направил вектор в обратную сторону. Денди, одевавшийся в викторианском стиле, о чем свидетельствуют его фотоснимки в молодости, превратился в «полуголого факира», по уничижительному выражению Уинстона Черчилля[900]. Однако нигде за пределами Европы внешние формы материального мира европейской цивилизации не воспринимались настолько безоговорочно и некритично, как в Латинской Америке. Разве что в Египте в годы правления Исмаила-Паши (с 1863 по 1879 год) имитация европейского стиля жизни в виде потребительского фетишизма приобрела размах, подобный латиноамериканскому[901].

В Западной и Восточной Азии была, напротив, продемонстрирована способность местных культур к сопротивлению европейским образцам. По указу султана Махмуда II высшему османскому чиновничеству следовало одеваться в западном стиле. Даже военнослужащие сменили свое облачение на мундиры европейского кроя. Но эти меры свидетельствовали скорее о внешнем изменении служебного костюма, нежели о принятии обществом европейского понимания одежды, диктуемого модой. Нововведения коснулись практически только придворных и представителей государственного аппарата. На улицах Стамбула еще долго можно было наблюдать мужчин преимущественно в традиционном облачении, а первые фотоснимки женщин в европейских платьях появились не ранее 1870‑х годов. Влияние заграницы проявилось, как это было на протяжении веков, в использовании новых материалов (например, французского или китайского шелка) для пошива привычных видов одежды. Только в конце последней четверти ХІX столетия европейский костюм стал популярной и культурно приемлемой альтернативой традиционному одеянию[902]. Использование привезенных иностранных материалов нельзя рассматривать в качестве примера осознанного культурного заимствования. В некоторых местах мира, где импорт из Европы разрушил отечественное производство текстиля, зачастую не существовало другой альтернативы. Так, в Марокко, которое на то время еще не являлось колонией, подобная ситуация сложилась уже в 1880‑х годах, когда почти каждый носил вещи из хлопчатобумажной ткани иностранного производства[903].

Япония, разумеется, не разделяла с Европой колониального прошлого, как это было в случае с Латинской Америкой. До 1853 года существовали лишь незначительные контакты, которые не оказали влияния на японское общество. В последующие годы, в частности после переворота в политической системе, которой стала Реставрация Мэйдзи в 1868 году, Япония открылась Западу. Тогда была инициирована политика модернизации, в рамках которой были введены новые формы организации государства, юстиции и экономики, а прототипом для них служили в первую очередь европейские и – во вторую – американские образцы. Однако такая обширная структурная европеизация не сопровождалась всеобъемлющей деяпонизацией в сфере частной жизни. Люди не спешили отказываться от преимуществ традиционной японской одежды. Несмотря на то что после постановления государственного совета 1872 года верхушка страны вплоть до императора одевалась в сюртуки, цилиндры и мундиры западного стиля, а с 1880 года даже мелкие чиновники были обязаны носить европейскую одежду, в домашнем обиходе использовалось привычное японское облачение. На смену недолгого периода дорогой «вестернизации» всего гардероба пришла стратегия сдержанного «улучшения» традиционного кимоно. В других сферах материальной культуры люди еще упорнее придерживались привычных норм. Однако очень рано проявилось пристрастие к кожаной обуви; особенно большой популярностью пользовались поскрипывающие, «поющие» при ходьбе кожаные туфли. Желающие объединить традиции и прогресс носили национальную одежду плюс кожаные туфли – комбинация, которой и по сей день отдают предпочтение буддистские монахи[904]. Шляпа стала универсальным символом буржуазии. Японский государственный служитель выставлял ее напоказ – подобно африканскому или индийскому адвокату либо имеющему более-менее приличный доход рабочему, идущему на воскресную службу в церковь, например, в одном из крупнейших промышленных городов Польши – Лодзи[905]. В Турции 1920‑х годов Мустафа Кемаль Ататюрк провел реформу головных уборов: выдал указ о ношении шляп как символа стремления к переменам в государстве и ввел запрет на ношение фески, которая с 1836 года заменяла тюрбан. Прежде чем шляпа стала обязательным аксессуаром для всех граждан (в Османской империи XIX столетия шляпу носили только немусульманские части населения), молодые турецкие революционеры выбрали для себя другой символический антиосманский головной убор – «кавказские» меховые шапки[906].

В Китае сопротивление западным потребительским моделям было выражено еще сильнее, чем в Японии. Одежда западного стиля вошла в обиход только после 1900‑х годов в результате армейской реформы, проведенной династией Цин. Даже на фотоснимках и в документальной киносъемке времен националистических демонстраций протеста 1919 года запечатлены массы радикально настроенных профессоров и студентов «Движения 4 мая», которые вышли на улицы Пекина в традиционных долгополых одеяниях ученого сословия, хотя и были хорошо знакомы с европейской культурой. Комбинация брюк с курткой, проникшая в 1920‑х годах и в академические круги, изначально считалась одеждой крестьян и простых солдат[907]. Даже представители китайского купечества, которые уже с средины XIX столетия поддерживали особо тесные отношения с западными деловыми партнерами в Гонконге, Шанхае и других портовых городах, в частной жизни не отступали от старинных традиций и редко покупали экспортируемые из Европы предметы роскоши. Привлекательность западных товаров в городах Китая возросла лишь в 1920‑х годах, однако даже в это время актуальным оставался патриотический лозунг: потребление «империалистических товаров» является, по сути, государственной изменой. Товары и модели из Европы и США совершили прорыв на потребительский рынок материкового Китая только в 1980‑х годах, на целое столетие позже, чем в Латинской Америке. Однако в Китае это процесс сопровождался крупномасштабной индустриализацией страны, а также «пиратским» использованием товарных знаков и подделкой фирменных изделий.

Стоит отметить, что были случаи культурной ассимиляции и в противоположном направлении, когда европейцы перенимали обычаи и нравы стран Азии. В течение XIX века этот тип аккультурации в Китае и особенно в Индии все чаще осуждался как проблематичный «ролевой сдвиг» (going native — буквально «становиться местным»), поскольку перенимание местной манеры поведения и одежды воспринималось как нарушение статусных и расовых границ. Адаптация местного населения к европейским нормам тоже нередко принималась в штыки. Если во второй половине XIX века предметом насмешек в Африке оказались ассимилированные местные жители, которых обзывали «неграми в штанах», то уже в начале века в Индии британские круги сопротивлялись самой идее индийцев, носящих европейские костюмы и обувь. Такая манера одеваться расценивалась как дерзость или как обезьянничество и псевдоевропеизация. Средний класс индийского населения, по убеждению британских властей, должен был выглядеть «по-индийски» и носить исключительно традиционную одежду. Для индийских князей, на которых смотрели как на музейные реликвии красочной эпохи феодализма, «модельеры» символического дизайна Британской Индии изобрели особо «экзотические» роскошные одеяния. Грандиозный скандал разразился во время Делийского дарбара в декабре 1911 года, когда один из самых высокопоставленных князей и приверженец реформ, махараджа княжества Барода Саяджирао Гаеквад III предстал перед британским королем Георгом V, императором Индии, в строгом белом костюме западного кроя и с тростью, а не в увешанном драгоценностями восточном наряде с предписанной кривой саблей[908]. Аккультурация в противоположном направлении, когда европейцы поддерживали индийский стиль в своей повседневной жизни, была широко распространенным и допустимым явлением в Индии XVIII века[909]. В XIX веке такое поведение еще было возможно в Голландской Ост-Индии. В течение XVIII столетия белое население этой территории настолько успешно «обазиатилось», что британцы, оккупировавшие остров Ява с 1811 по 1816 год в ходе Наполеоновских войн, были крайне озабочены необходимостью привести в «цивилизованный вид» разложившихся под влиянием местных нравов голландцев. Мужчинам следовало отказаться от нескрываемого сожительства с местными женщинами, а голландки должны были бросить привычку жевать бетель, носить восточные одежды и постоянно бездельничать. Британские попытки не увенчались особым успехом. Стиль жизни европейцев и даже китайцев в Батавии (современная Джакарта) постепенно приобрел еще более интенсивную окраску азиатско-европейского гибрида: на обед было принято подавать «рийстафель» (rijsttafel ) с его многочисленными блюдами, а в домашней обстановке мужчины и женщины вместо европейского платья продолжали повязывать на тело «саронг» (sarong – английское заимствование из малайского языка для обозначения бесшовной юбки или платья из одного полотнища) и наслаждаться долгим полуденным отдыхом[910].

Необходимо особо подчеркнуть, что во многих случаях подражание Европе было добровольным культурным процессом. Колониальные власти и миссионеры оказывали этому содействие, однако их влияние отнюдь не было правилом. Можно привести целый ряд примеров, свидетельствующих о том, что в Африке и Азии европейская архитектура перенималась независимо от колониальных или квазиколониальных процессов. В XVIII веке правители династии Цин возвели в окрестностях Пекина летний дворец в стиле рококо, выстроенный по их заказу архитекторами ордена иезуитов. Вьетнамский властитель Нгуен Фук Ань, правящий с 1806 года как император Зя Лонг, повелел соорудить цитадели в Ханое, новой столице объединенного после многолетней смуты Вьетнама, а также во всех других крупных городах провинции по аналогии крепостных сооружений знаменитого военного инженера Себастьена Ле Претра, маркиза де Вобана. Строительные планы разработали французские офицеры, находящиеся на службе у императора в качестве наемников по причине отсутствия официального поручения из Парижа. Зя Лонг отдал предпочтение европейской архитектуре в ущерб традиционной для Вьетнама китайской, так как посчитал это более целесообразным решением. При этом он вовсе не руководствовался стремлением воссоздать престижный французский шарм или отдать должное влиянию Франции. Император не был подражателем Запада, он был скорее предтечей «независимого покупателя», выбирающего необходимый ему «товар» из существующего ассортимента чужеземных предложений. Хорошие отношения с католическими миссионерами не помешали Зя Лонгу приказать своим мандаринам и офицерам принять конфуцианство.

В качестве заключительного примера можно привести ситуацию на острове Мадагаскар, который стал французской колонией только в 1896 году. Здесь начиная с 1820 года развился оригинальный стиль архитектуры, авторами которого были непрофессиональные строители – выходцы из Европы. Первыми образцами этого стиля стали здания, сооруженные миссионерами. Более честолюбивым строителем оказался французский путешественник Жан Лаборд, выброшенный в 1831 году на берег Мадагаскара в результате кораблекрушения. В 1839 году он выстроил новый дворец для королевы, удачно соединив элементы национального стиля с неоготикой и применив европейские строительные технологии. Другие общественные здания он украсил индуистскими архитектурными мотивами, с которыми познакомился во время пребывания в Индии. Архитекторы последующих времен привнесли гранитные фасады, балконы и полукруглые арки романского типа. В результате возник новый официальный стиль, придавший неповторимый облик столице Мадагаскара Антананариву, где придворные дамы одевались по последней моде Лондона и Парижа. При этом монархия Малагасийского королевства отнюдь не являлась одной из самых ревностных сторонниц Запада своего времени. Напротив, в своей истории страна не раз прекращала политические сношения с внешним миром, а по отношению к Европе правители Мадагаскара питали глубокое недоверие[911].

***

Уровень жизни как комплекс материальных условий или мера физического благосостояния, с одной стороны, является, по существу, одинаковым для большого количества отдельно взятых обществ, с другой стороны – крайне дифференцированным внутри одного общества, причем как в социальном и региональном плане, так и с учетом половых и расовых различий. Например, в ситуации эпидемии положение членов одного общества может быть схожим даже тогда, когда они имеют совершенно разные доходы. Богатые в равной степени с бедными не были защищены от опасностей оспы и холеры. С одной стороны, можно ориентировочно оценить уровень жизни и выстроить примерную иерархию: бесспорно, сегодня в Швейцарии живется лучше, чем на Гаити. С другой стороны, отдельно взятые общества или типы сообществ имеют различные критерии и масштабы измерения уровня жизни: богатство рисового земледельца будет отличаться от богатства бедуинов или владельцев магазинов. Кроме того, и разные общества, и отдельные социальные группы могут различаться между собой тем, как они воспринимают болезнь и каким образом о ней говорят. Так, например, существуют болезни, характерные только для определенных эпох. На рубеже столетий в Центральной Европе многие жаловались на неврастению, а из современной медицины такой диагноз неврозов практически исчез[912]. В то же время в XIX веке никто еще не слышал о таком понятии, как стресс, позаимствованном в 1930‑х годах из физического материаловедения. Конечно, это не значит, что, по нынешним меркам, люди в XIX веке жили без стресса. Независимо от того, о каких категориях идет речь: богатство/бедность, болезнь/здоровье, голод/сытость, – все они представляют собой относительные категории или, другими, модными словами, являются культурными конструктами. При этом все они имеют отношение к конкретным, осязаемым реалиям физической и материальной жизни.

Вне всякого сомнения, XIX век, если рассматривать его в масштабах мирового пространства и долгой протяженности, был тем временем, когда материальные условия жизни большей части населения планеты улучшились. Такому утверждению не помешает даже свойственный нынешнему времени скептицизм по отношению к прогрессу, который начиная с эпохи Просвещения служил ведущей идеологией Атлантического Западного мира. С другой стороны, такое общее утверждение само по себе тривиально. Интереснее тот факт, что не все тенденции эпохи были направлены в одну сторону – даже наоборот, зачастую они противоречили друг другу. В подтверждение этого существует множество примеров. Скажем, в начале XIX века доходы многих жителей крупных городов были значительно выше, чем у крестьян, но жили они зачастую в гораздо худших экологических условиях. В рамках одного и того же общества различия в уровне жизни определялись не только по шкале «больше/меньше». Во многих случаях они возникали в результате разной экономической логики. В XIX веке бюджет семьи рабочего зачастую ограничивался прожиточным минимумом, и потому такая семья была вынуждена жить «сегодняшним днем». Представители буржуазных слоев, обладающих образованием и собственностью, могли планировать будущее и учитывать разные источники дохода[913]. Или еще один пример – из сферы питания: «долгий» XVIII век, который длился до 1840‑х годов, в Европе был эпохой голода. С середины XIX века дала о себе знать «делокализация» голода, то есть возможность доставить необходимое продовольствие из отдаленных точек – благодаря развитию транспорта, улучшению способов консервирования и хранения, а также началу развития пищевой промышленности[914]. Однако пример массового голода в Индии показывает, что расширение границ циркуляции продуктов питания могло иметь фатальные последствия для слабых в производственном плане сельскохозяйственных регионов. Жертвами прогресса становились отнюдь не только те, кто «отстал» от развития или кого не коснулись нововведения: неконтролируемое мощное вторжение «модерности» порой тоже приводило к неутешительным результатам.

В настоящей главе не были затронуты многие аспекты уровня жизни. Так, например, мало что раскрывает характер того или иного общества лучше, чем его отношение к слабым, то есть детям, старикам, инвалидам, хронически больным людям[915]. А потому будущим исследователям следует обратиться к истории детства и старости. Они бы смогли лучше рассказать не только о том, поползли ли вверх в XIX веке кривые роста на различных графиках, но и о том, увеличились ли шансы на выживание среди младенцев и людей с инвалидностью, то есть стал ли мир в целом более гуманным.

VI. Города: европейские образцы и мировое разнообразие

1. Город как правило и как исключение

«Город» есть определенный способ социальной организации пространства. Четко обозначить его отличие от иных способов непросто. Бесспорно, городское пространство всегда определяется через контраст с чем-то другим. Город предполагает наличие «не-города». Так, он противопоставляет себя и «сельской местности» с оседлыми крестьянами, проживающими в деревнях, и жизненному пространству кочевников, передвигающихся по пустыням и степям, и миру крупных латифундий и плантаций, подвластных землевладельцам. В качестве «иного», противоположного пространства порой выступает и другой город, расположенный в пределах досягаемости, с которым можно мирно соревноваться или вести непримиримую борьбу, как это было в случае противостояния Афин и Спарты или Рима и Карфагена[916]. В конкретных случаях город легко опознать, если установить, противоположностью какому именно не-городу он именно в данном случае является. Тем не менее сложной задачей остается определение формальных признаков, позволяющих однозначно отнести населенный пункт именно к городскому типу. Простая формула «город есть сумма городских стен, рынка и городского права», применимая к домодерной Западной Европе, не срабатывает по отношению к Европе XIX века и к неевропейским культурным пространствам. Численность населения также является довольно ненадежным критерием. Как установить высоту порога, с которого действительно начинается «город»? Какое число взять за ориентир? Две, пять или десять тысяч жителей? Даже национальным статистическим органам до сих пор не удалось достичь договоренности о единых критериях определения статуса «города» на международном уровне. Поэтому и сравнение имеющихся статистических данных до сих пор зачастую представляет собой непростую задачу. Под вопросом находится даже сам факт наличия собственной «идентичности» урбанных феноменов. С некоторых пор ведутся дискуссии о том, является ли городская история отдельной областью исторической науки. Не отражается ли почти каждая грань исторического развития тем или иным образом в истории городов? Более того, исследователи далеко не едины во мнении, следует ли рассматривать каждый город как некое социальное поле, обладающее своим характерным рельефом и особым «духом», или все же видеть в городах взаимозаменяемые проявления общего процесса урбанизации[917]. Истории городов и история урбанизации сосуществуют рядом друг с другом, занимая при этом разные точки зрения. Одна видит в отдельном городе его индивидуальное лицо, а другая – одну из крупных тенденций Нового времени или даже всеобщей истории человеческих поселений[918].

Модели городов

Каждая цивилизация с городами обладает и собственными представлениями об идеальном городе, и особенной терминологией для обозначения городов разного типа. Китайский души (dushi) это не то же самое, что греческий полис (polis) или английский тауншип (township). В длительной исторической перспективе внешний облик одного города и его образ могут кардинально измениться, как это произошло, например, в случае Византиона, ставшего сначала Константинополем, а позже – Стамбулом. В рамках разных городских культур сформировалось специфическое понимание и «города», и «урбанного образа жизни». Поэтому города представляют собой концентрированное выражение особенностей конкретной цивилизации, они являются местом, где наиболее отчетливо выражаются творческие способности общества. Ни в XVIII, ни в XIX веке невозможно было перепутать Пекин с Агрой, Эдо (переименованный в 1868 году в Токио) с Лиссабоном или Исфахан с Томбукту. Попав в город, проще понять, в каком именно месте ты находишься, чем оказавшись в сельской местности. В городской архитектуре особенности цивилизации отражаются ярче, чем в какой-либо иной сфере. Камень носит отпечатки местной культуры. Только в результате распространения мегаполисов, ставших одним из важнейших социально-исторических явлений второй половины XX века, индивидуальный культурный профиль городов стал постепенно сглаживаться и исчезать. Но даже оглядываясь на более ранние времена, не следует принимать за чистую монету городские модели, разработанные географами и социологами. Выделать некий типично китайский, индийский или латиноамериканский город, имея в виду, что в них повторяются какие-то одинаковые элементы планировки, имеет смысл только тогда, когда под городским типом подразумевается результат радикального абстрагирования от множества отдельных специфических явлений. Такого рода типизация, однако, является излишне упрощенной конструкцией. Она не способна адекватно учитывать изменения во времени – например, урбанизацию XIX века, – поэтому тип в целом представляет собой чрезмерно статичную картину города[919]. Кроме того, подобная типизация не учитывает, что вопреки принадлежности к разным цивилизациям города с одинаковыми функциями (например, портовые города или столицы) имеют между собой гораздо больше общего, чем различного. Но главное – сомнительным является подход, основанный на представлении о цивилизациях (или, по выражению, распространенному в немецкой географии, «культурных пространствах») как внутренне однородных и поддающихся четкому разграничению сферах определенного общественного порядка. Отнюдь не в любом уголке Южной Азии существовал типичный «индийский город», да и в случае с китайцами едва ли справедливо утверждать, что всюду, где они появлялись, они основывали поселения одного и того же типа. Городские формы не являются дремлющими «культурными кодами», способными к самореализации в любых обстоятельствах. Без сомнения, существуют разнообразные культурные предпочтения определенных стилей городской жизни; если европейцы ценят центр города, то североамериканцы придают ему меньшее значение. Гораздо интереснее попытаться найти ответы на вопрос, какие цели преследовали города в определенных условиях и каким образом они этих целей достигали, чем изначально предполагать существование некой специфической для каждой культуры морфологии города. Поэтому при взгляде на «китайский город» нас интересуют прежде всего его «некитайские» признаки.

Города – это узловые пункты отношений и связей. Они организуют свою округу. Рынок, вышестоящий государственный аппарат или самостоятельная дипломатическая деятельность городского начальства создают торговые сети, административные иерархии и партнерские отношения между несколькими городами. Ни один из городов не является изолированным островом. Через города внешние влияния проникают в общества; города являются их «воротами в мир». Как в западном, так и ближневосточном, исламском мышлении сильна традиция представлять города как места происхождения (fons et origo) цивилизации вообще. Путешественники домодерных времен стремились достичь города. Для них он означал спасение от опасностей диких мест. Будучи посторонними чужаками, здесь они находились в большей безопасности, чем в деревнях и селах. В городах концентрируются знания, богатство и власть. Здесь даются жизненные шансы честолюбивым, любознательным, отчаявшимся людям. По сравнению с сельскими сообществами города всегда являются «плавильными котлами». Из города управляют и империями, и глобальными системами: из Лондона – международным финансовым миром, из Рима – католической церковью, из Милана или Парижа – миром моды. После заката многих цивилизаций именно об их городах сохраняется в виде легенд воспоминание в памяти потомков – примером тому служат Вавилон, Афины, Иерусалим эпохи Первого храма, Багдад времени калифов или Венеция дожей. Город уходит своими корнями в домодерную эпоху, и одновременно он – место рождения модерности. Города выделяются на фоне своего окружения благодаря свойственным им преимуществам, превосходству в силе и относительной прогрессивности. Это отличало их во все времена. Что же нового произошло в XIX веке?

Мир камня

Многообразие форм городской жизни не следует недооценивать. Их спектр простирался от мегаполисов первых небоскребов (пионер среди них – Чикаго: в 1885 году там было возведено здание небывалой ранее высоты – в семнадцать этажей[920]) до крупных поселений временного характера. В XIX веке продолжали существовать кочующие города (villes itinérantes), сродни передвижным резиденциям европейских раннесредневековых властителей. Только в 1886 году, с основанием императором Менеликом II Аддис-Абебы в Эфиопии закончился многовековой период существования передвижной столицы, когда вслед за монархом и знатью кочевали огромные стада скота и до шести тысяч рабов-носильщиков перемещали с места на место домашнюю утварь и предметы культа. Основание столицы имело подчеркнуто символическое значение, знаменуя наступление модерности в Эфиопии. После того как Менелику II удалось разбить итальянские войска при Адуа в 1896 году, этот шаг получил международное признание – великие державы вознаградили неожиданный успех Эфиопии сооружением в ее столице посольских зданий в европейском стиле[921]. Короли Марокко также вплоть до конца XIX столетия больше времени проводили в седле, нежели в одном из своих многочисленных городов-резиденций. Как утверждается, еще в 1893 году султан Мулай Хасан, хоть он и был прилежным строителем резиденций, постоянно находился в движении вместе с сорока тысячами человек обозных и прислуги[922]. Следует ли рассматривать подобную подвижность как само по себе архаичное явление? Продолжали же существовать как в Китае, так и в Российской империи и в Великобритании летние и зимние резиденции правящих монархов. Одной из самых больших стран мира начиная с 1860 года ежегодно в течение нескольких месяцев правили с курорта – из прохладной Симлы (современная Шимла), лежащей в предгорьях Гималаев. На временное проживание в этот живописный горный район переезжал караванами весь аппарат вице-короля Британской Индии. С 1888 года резиденция высочайшего представителя Виктории, императрицы Индии (Viceregal Lodge – совр. Раштрапати-Нивас), размещалась во дворце в стиле английского позднего ренессанса и отнюдь не имела вид временного пристанища[923].

Но все же, в общем и целом, XIX столетие было временем, когда власти перестали перемещаться, а города зафиксировались, «окаменели». Даже в Европе на рубеже XVIII–XIX веков возведение жилых зданий из камня не было само собой разумеющейся практикой. В государствах на окраине Европы, например в Исландии, строительство каменных домов стало нормой только после 1915 года[924]. Переход к использованию камня был особенно заметен в колониях. Чтобы обеспечить некий обозримый порядок, колониальные власти стремились буквально закрепить строительным раствором текучую, непостоянную местную политическую реальность. Одновременно они выражали этим претензию на вечную оседлость их власти за океаном. И, наконец, колонизаторы верили, что выполняют цивилизационную миссию, доказывая превосходство камня над глиной и деревом. Результат оказался по-своему парадоксален. Дом легкой постройки со временем исчезнет. Его уничтожит огонь, а в случае изменения политической или экономической ситуации его можно перенести на другое место. С каменными постройками дело обстоит иначе. Потому они и сегодня служат наглядным свидетельством заката колониализма: заброшенные руины, виллы, превращенные в трущобные жилища, резиденции постколониальных местных властителей, приукрашенные достопримечательности для туристов в таких уголках мира, где эти здания нередко являются самыми древними из сохранившихся памятников.

В некоторых регионах истощение местных источников древесины было еще одной причиной для перехода на каменное строительство. Деревянные строения чем дальше, тем больше считались старомодными и даже варварскими или, наоборот, переоценивались как цитаты из прошлого и служили напоминанием о роскоши господской жизни добуржуазных времен: в Викторианскую эпоху имитация фахверка на домах псевдотюдоровского (Mock Tudor) стиля была эстетической реакцией на каменную архитектуру классицизма, но без отказа от прочности каменных стен, скрытых под этим декором. Города из дерева или глины продолжали существовать там, где с точки зрения экологии или экономии не было альтернатив. Могли они быть и проявлением адекватного ситуации рационализма. Как и на Западе, лишь немногие люди в Японии, отмечал американский зоолог и коллекционер произведений искусства Эдвард С. Морс в 1885 году, могли позволить себе жить в пожаробезопасных домах. В такой ситуации вполне разумно было продолжать строить жилища из горючих материалов, но использовать при этом простые и разборные конструкции, чтобы можно было уменьшить ущерб от возможного пожара и даже при случае успеть спасти от приближающегося огня половицы и черепицу[925]. Подобная фаталистическая философия изжила себя, как только в японских городах начали строить дома из камня и цемента. Прелесть стареющего дерева и низко нависающих камышовых крыш были принесены в жертву банальности огнеупорного бетона[926].

Город является едва ли не универсальным феноменом. Если о государстве принято говорить как о европейском изобретении, то к городу это не относится. Городские культуры возникли независимо друг от друга на всех континентах за исключением Северной Америки и Австралии. Они возникли, преимущественно в тесной связи с сельским хозяйством, на Среднем Востоке, на Ниле, в восточном Средиземноморье, в Китае и в Индии, а существенно позже и в Японии, Центральной Америке и в регионах южнее Сахары. Город как физическое явление и форма общественной жизни не является результатом трансфера из Европы. Когда «модерный» город европейского происхождения распространялся по миру, он почти всюду наталкивался на местные городские культуры, которые перед ним, как правило, не отступали. В 1520‑е годы был полностью разрушен Теночтитлан – чтобы выстроить колониальный город Мехико. Старый Пекин с его гигантскими стенами (состоящими из трех концентрических прямоугольников) и шестнадцатью городскими воротами выстоял перед натиском и европейских, и японских захватчиков и просуществовал до тех пор, пока в 1950‑е и 1960‑е годы архитекторы и красная гвардия Мао Цзедуна не снесли эти «реликты феодализма». Два этих экстремальных случая демонстрируют крайние формы воздействия агрессивных сил Запада: исчезновение или противостояние городов. Между ними находятся все другие возможные варианты. Элементы архитектуры и организации города комбинировались, наслаивались, смешивались в относительно узком пространстве, часто вступая в противоречие друг с другом. Общая тенденция к урбанной модерности всюду в разное время пробивала себе дорогу, но все же это редко происходило исключительно на условиях Запада.

Тенденции в XIX веке

Что же произошло с «городом» в XIX веке? Это столетие, особенно его вторая половина, было эпохой интенсивной урбанизации[927]. Ни одна из предшествующих эпох не переживала пространственного уплотнения социальной жизни в такой степени. Рост городского населения ускорился по сравнению с предыдущими столетиями. Впервые в ряде крупных территориальных государств образ жизни горожанина стал доминирующей формой существования как в экономическом, так и в культурном плане. До тех пор подобные случаи имели место только в центральных зонах Средиземноморского античного мира, в Центральном Китае эпохи империи Сун (960–1279) или же в Северной Италии эпохи раннего Нового времени. Ни одна из стабилизировавшихся городских систем, будь то в Европе, Китае или Индии, не была подготовлена к увеличивающемуся притоку людей в города. Поэтому ранние этапы роста прежде всего были временем болезненной адаптации. Часть потока миновала старые городские системы и двинулась в новые города. В социальном плане, хотя и не всегда в эстетическом, успешнее всего развивались те регионы, в которых вообще не было старых городов, прежде всего на Среднем Западе и Тихоокеанском побережье США и в Австралии. Урбанизация началась здесь примерно в 1820‑х годах с нулевой отметки, хотя часто и на удачно выбранных местах существовавших ранее индейских поселений. Вопрос преемственности здесь не ставился.

В других частях света развитие городов редко предполагало преемственность. В Европе многие современники выражали мнение, что большой город XIX века в той форме, в которой он возник почти во всех странах континента начиная с середины века, радикально порвал с городскими традициями прошлого. Французские экономисты в конце XVIII века первыми заметили, что большой город (само собой, их наблюдения касались Парижа) объединяет в себе «общество» и формирует важнейшие социальные нормы. Крупный город был движущей силой экономических процессов и усилителем социальной мобильности. Рост ценностей происходил там не только как на селе, путем производства, но также и просто за счет социальных взаимодействий. Скорость оборота порождала богатство[928]. Циркуляция стала восприниматься как сущность новых больших городов. За счет развития техники движение людей, животных, транспорта и товаров ускорялось все больше – как внутри городов, так и при обменах между городами и близлежащими и удаленными местностями. Критики жаловались на ускорение темпа новой городской жизни. Городские реформаторы, наоборот, хотели приспособить физическую форму города к его модерной сущности и предоставить стесненному движению необходимую свободу. Это означало для движения транспорта – расширение улиц, устройство бульваров, внедрение рельсового транспорта; для движения воды и сточных вод – строительство водопроводов и подземной канализации; для движения здорового воздуха – снос и перепланировку трущоб, использование неплотной застройки. Таковыми были основные импульсы большого числа проектов по перестройке городов, от движения английских гигиенистов до барона Османа, создателя «постсредневекового» Парижа[929].

Социальное устройство крупного европейского города позднего XIX века было сложнее города раннего Нового времени. Прослойка городских олигархов была менее однородна. Изжило себя простое деление общества на три части: патрициев, игравших главенствующую роль в политике, «средних» горожан, занимающихся торговлей и ремеслом, и городскую бедноту. Единство вкусов элиты также утратило свою былую силу. Городские ансамбли теперь лишь изредка создавались по единому плану, как это ранее происходило не только с княжескими резиденциями, но и c буржуазными городами, такими как южноанглийский Бат. Викторианский город был «полем сражений» как эстетических, так и социальных и политических[930]. Однако застройка велась теперь более капитально, чем раньше: меньше алебастра, более крепкая кладка, больше металла. Город строился на века. И размеры зданий становились все больше. Среднестатистические ратуши в больших городах и типовые вокзалы приобретали такие объемы, которые раньше имели только кафедральные соборы и дворцы версальского типа. Парадоксальным образом на фоне великолепия буржуазной архитектуры человек казался маленьким – эффект, которого не удалось в такой мере достичь репрезентативной архитектуре аристократов.

Наряду с чисто физическим расширением площади городов, увеличением числа их жителей и доли горожан среди населения следует выделить ряд общих тенденций, характерных для XIX века:

Первое. Урбанизация имела место почти повсюду, но протекала в разных частях света с различной скоростью. Обозначился и стал расти разрыв между странами с разной скоростью роста городов и степенью урбанизации. Региональные различия в темпе развития общества – фундаментальная характеристика эпохи модерна – становились в этой сфере более явными, чем в какой-либо другой.

Второе. Многообразие типов городов в мире росло и расширялось. Небольшое число старых городских типов исчезло, возникли многочисленные новые. Дифференциация возникала и из появления дополнительных специфических функций городов: железные дороги создали такой тип города, как железнодорожный узел, а увеличение свободного времени и потребность буржуазии в отдыхе создали курортные города на морских побережьях.

Третье. Блестящие мегаполисы, доминировавшие над обширными территориями, были известны со времен Вавилона и древнего Рима. Но только в XIX веке постоянные международные взаимосвязи выросли настолько, что возник постоянный контакт между крупнейшими городами мира. Так родилась система городов мирового значения, которая знакома нам и сегодня, с поправкой на еще более тесные связи и изменившееся распределение значимости среди отдельных городов.

Четвертое. Беспрецедентным было развитие городской инфраструктуры. Преобразованная человеком среда обитания (built environment) в течение тысячелетий состояла главным образом из построек и зданий. Теперь же были замощены улицы, обложены камнем набережные гаваней, прорыты и выложены плиткой системы подземных каналов для сточных вод и туннелей для метро, проложены железнодорожные и трамвайные рельсы, установлено городское освещение. Наряду с надземным появилось подземное строительство. К концу XIX столетия города стали чище и светлее. Одновременно с этим в глубинах самых крупных мегаполисов возник таинственный подземный мир, породивший всевозможные фантазии как о бегстве в него, так и об опасностях, исходящих из него[931]. Инфраструктурное строительство сопровождалось колоссальными частными и государственными инвестициями. Наряду с возведением промышленных объектов инфраструктура была одной из главных областей для капиталовложений эпохи индустриализации[932].

Пятое. С физическим укреплением городов были тесно связаны коммерциализация земельной собственности и долгосрочное повышение ее стоимости, рост значения «недвижимости» и съемного жилья. Теперь впервые городское землевладение стало объектом капиталовложений и финансовых спекуляций. Земля повышалась в цене не благодаря ее сельскохозяйственному использованию, а уже из‑за одного только ее местоположения. Небоскребы стали символом этой метаморфозы[933]. Стоимость земли могла многократно умножаться со скоростью немыслимой в производственном секторе экономики. Участок земли в Чикаго, доставшийся владельцам вскоре после основания города в 1832 году за 100 долларов, в 1834‑м вырос в цене до трех тысяч долларов, а через двенадцать месяцев стоил уже пятнадцать тысяч[934]. В таком старом городе, как Париж, спекуляции городской недвижимостью начались в 1820‑х годах[935]. Аналогичные рыночные механизмы действовали в годы бума в Токио и Шанхае. Кадастровый учет достиг в этих обстоятельствах новой точности и экономической значимости. Возникли земельное, строительное и жилищное право как новые разделы юриспруденции. Финансовая деятельность стала немыслимой без ипотеки – залога недвижимости. Возникли новые социальные типы людей и новые профессии: маклеры недвижимости, земельные спекулянты, застройщики (developer), серийно производящие стандартизированные жилые площади для средних и низших слоев общества, и, наконец, квартиросъемщики[936].

Шестое. Города всегда строились по планам. Они проецировали космическую геометрию на земную поверхность. Правители закладывали идеальные города, что стало одним из их излюбленных занятий в эпоху европейского барокко. Однако только в XIX веке городское планирование было осознано как постоянная государственно-коммунальная задача. В непрекращающейся борьбе с быстрым бесконтрольным ростом (и нередко эта борьба оказывалась проигранной) стремление городских властей к планированию стало неотъемлемой частью муниципальной политики и администрации. Если город хотел «осовремениться», он должен был создать технический проект образа своего будущего.

Седьмое. Возникали и распространялись новые представления о городской общественности и коммунальной политике. Общественное пространство теперь состояло не только из олигархии и однородных масс непредсказуемого народа. Ослабление абсолютистской регламентации, расширение политического представительства, новые средства массовой информации, общественные и политические организации, появившиеся на городской арене, изменили характер местной политики. В столицах по крайней мере конституционных государств общегосударственная политика проводилась и в публичном пространстве парламентов. Избиратели по всей стране следили за столичной политической жизнью с неизвестным ранее интересом. Богатая и оживленная общественная деятельность развивалась в клубах, кружках, обществах, церковных общинах и религиозных сектах. Подобного рода ассоциации, особенно подробно описанные применительно к Англии и Германии раннего Нового времени, в зачаточных формах появились и в столицах провинций Китая времен поздней империи, хотя и при иных политических условиях[937].

Благодаря новым дискурсам о «городской культуре» и новой критике городской жизни города оказались в центре споров по поводу истолкования мира. Города всегда считались чем-то особенным, и горожане, по крайней мере в городских культурах Средиземноморья, привыкли смотреть надменно на деревенских жителей (rustici). И все же только благодаря динамичному историческому мышлению XIX столетия большой город впервые возвысился до статуса первопроходца прогресса и главного места творческой деятельности для культуры и политики. Французский историк Жюль Мишле даже был склонен к мифологизации Парижа как универсального города всей планеты. Это представление позднее укрепилось в топосе, согласно которому главный город Франции являлся «столицей XIX века»[938]. С тех пор похвала сельской жизни стала вызывать подозрение в наивности или реакционном настрое. Защитники деревни потеряли невозмутимый тон прошлых времен, основанный на балансе между столицей и усадьбой (court и country), их выступления приобрели интенсивную окраску критики цивилизации в духе сельской романтики или яростного юнкерства. Даже старые аркадские идеалы были перенесены в городское пространство и превратились в конце столетия в идею «города-сада». Новая наука «социология» от Анри де Сен-Симона до Георга Зиммеля была в принципе наукой о жизни обывателей крупных городов, скорее об «обществе», а не об «общности», о темпе и нервозности, а не о деревенской флегматичности. Еще недавно политическая экономия, в частности физиократы XVIII столетия, признавали в качестве источника общественного богатств не что иное, как землю. На почву как «производственный фактор» теперь стали смотреть скептически, видя в нем скорее препятствие, замедляющее экономическое развитие. В глазах поколения Карла Маркса и Джона Стюарта Милля, создание стоимости происходило благодаря промышленности в городском пространстве. Этот новый господствующий культурный статус города, помимо прочего, отражал и падение политического влияния крестьян. В период между восстанием Пугачева в Российской империи в 1773–1775 годах и массовыми акциями протеста на переломе XIX–XX столетий (как то: восстание боксеров в Китае в 1900 году, крестьянское восстание в Румынии в 1907‑м и начало революционного движения Сапаты в Мексике в 1910‑м) во всем мире лишь немногие крестьянские бунты действительно были способны бросить вызов существующему порядку. Некоторые крупные восстания, приходящие в этой связи на ум, прежде всего Великое восстание сипаев в Индии 1857 года или произошедшее примерно в то же время Тайпинское восстание в Китае, опирались на более широкую социальную базу, чем только крестьянство. Это были не просто спонтанные всплески крестьянского гнева.

В XIX веке, как принято утверждать, город стал «модерным», и «модерность» возникла именно в городе. Если пытаться дать определение городской модерности или даже установить точки отсчета ее хронологии, то в расчет следует брать все упомянутые выше процессы. Все существующие подходы могут найти свое применение, но они отличаются ярко выраженной односторонностью. Ранее, при попытках осознать сущность городской модерности в той форме, в какой она возникла во второй половине XIX века, исследователи интерпретировали ее как слияние рационального планирования и культурного плюрализма (Дэвид Уорд и Оливье Цунц), как внесение порядка в процессе уплотнения (Дэвид Харвей) – или рассматривали город как пространство эксперимента и «раздробленной субъектности» (fractured subjectivity – Маршалл Берман)[939]. Ранний викторианский Лондон, Париж времен Второй империи, Нью-Йорк, Санкт-Петербург и Вена рубежа веков, Берлин 1920‑х и Шанхай 1930‑х годов – все эти города были описаны как места такой модерности. Подобная оценка не имеет никакого отношения к размеру города. Никому бы не пришло в голову назвать сегодняшние мегаполисы, такие как Лагос или Мехико, олицетворением модерности. «Героический период» модерности городов – это краткий эпизод в их истории, длящийся порой лишь пару десятилетий, когда сходятся воедино баланс между хаосом и порядком, сочетание иммиграции и функционирующих технических структур, открытие пространств неструктурированной публичности, повышенная энергия в экспериментальных нишах. Предпосылкой для такого момента модерности является наличие определенной формы города, контуры которой просматривались вплоть до конца его классической эпохи, и наряду с этим – четкая оппозиция негородскому миру. В зонах агломерации – бесконечной, неструктурированной, полицентрической конурбации средней плотности – отсутствуют как внутренние, так и внешние границы. Здесь даже нет «сельской местности» (countryside), которую можно было бы эксплуатировать в хозяйственных целях или использовать как «пригородную зону отдыха». Потеря формы, расползание больших городов ознаменовало конец урбанного XIX века.

2. Урбанизация и городские системы

Под урбанизацией в узком смысле раньше понимали быстрый рост городов, неразрывно связывая его с ростом механизированного фабричного производства. Урбанизация и индустриализация воспринимались как две стороны одной медали. Это представление себя пережило. Сегодня принято иное понимание, более широкое, при котором урбанизация рассматривается как процесс ускорения, уплотнения и реорганизации общества, возникающий в самых разнообразных условиях[940]. Важнейшим результатом этого процесса было возникновение пространств усиленного межчеловеческого взаимодействия. Эти пространства позволяли быстро обмениваться информацией, использовать ее оптимальным образом и создавать новые знания в благоприятных институциональных условиях. В городах, в первую очередь в самых крупных из них, знания концентрировались. Во многом именно по этой причине люди стремились в города[941]. Некоторые историки различают между собой «Verstädterung» как рост городов и городского населения в количественном отношении, подразумевая процесс мощного уплотнения городского пространства, который был вызван появлением новых зон концентрации рабочих мест, – и «урбанизацию» как качественное изменение, в ходе которого возникали новые пространства действий и жизненного опыта, то есть появление специфического урбанного образа жизни[942]. Это различение двух понятий заостряет внимание на богатом спектре граней феномена как такового, но само по себе оно является несколько схематичным, и его трудно последовательно соблюсти на практике.

Город и промышленность

Поскольку в XIX веке города развивались почти повсюду, в географическом отношении урбанизация оказалась более широко распространенным процессом, нежели индустриализация. Дело в том, что города росли и уплотнялись даже там, где промышленность не могла быть движущей силой этого процесса. Урбанизация следует своей собственной логике. Она не является побочным продуктом других процессов, таких как индустриализация, демографический рост или образование национальных государств. С этими процессами она вступает в изменчивые отношения[943]. Высокая степень урбанизации в конце домодерной эпохи отнюдь не являлась основой для успешной индустриализации. Если бы это было иначе, то Северная Италия должна была бы оказаться во главе индустриальной революции[944].

Вследствие индустриализации концентрация людей в плотно заселенных городских поселениях обрела новое качество. Как показал в своей классической работе о Лондоне сэр Энтони Ригли, здесь следует исходить из взаимовлияний с процессами урбанизации. Уже накануне индустриальной революции Лондон вырос в мегаполис, в котором в 1750 году проживало более 10 процентов всего населения Англии. Экономическое и торговое богатство, большой объем потребления (прежде всего спрос на продукты питания, который привел к рационализации сельскохозяйственного производства) и компактно собранные в одном месте человеческая рабочая сила, знания и компетенции («человеческий капитал») этого огромного города стали отправной точкой экономической динамики, которая, благодаря эффекту многократного умножения всех переменных, предоставляла наилучшие шансы для внедрения новых технологий производства[945]. Развитие Лондона сопровождалось возрождением городов (urban renaissance) в английских и шотландских провинциальных регионах, которое уравновешивало опережающий рост столичного мегаполиса. Это было частью всеобщего процесса повышения эффективности и расширения возможностей общества. В Англии образовались такие промышленные города-гиганты, как Манчестер, Бирмингем и Ливерпуль, однако во второй половине XIX столетия не эти центры Промышленной революции росли быстрее всех. Их обогнали города с высоким уровнем предложения в секторе услуг и повышенными возможностями переработки информации в ситуациях прямого межчеловеческого контакта[946]. На европейском континенте, в других частях света и даже в самой Великобритании урбанизация шла полным ходом и там, где местная промышленность не могла быть основной причиной для этого.

Существует много примеров, когда рост городов в XIX веке происходил без наличия достойной упоминания индустриальной базы. Брайтон на южном побережье Англии принадлежал к числу наиболее быстро растущих английских городов, хотя не имел никакого индустриального производства. Динамическое развитие Будапешта было обусловлено не столько промышленностью, сколько взаимосвязью сельскохозяйственной модернизации и ведущей роли этого города в торговле и финансах[947]. Города в Российской империи, такие как Санкт-Петербург или Рига, долгое время увеличивали число жителей благодаря экспансии торговли, которая находилась в тесной связи с крупным и сохранявшим свою экономическую мощь ремесленным сектором; фабричная же промышленность играла здесь второстепенную роль[948]. Оказавшись в поле особенно интенсивного экономического развития, некоторые города порой упускали свой шанс. С захватывающей дух скоростью к середине 1840‑х годов Сент-Луис занял ведущую позицию среди городов в долине Миссисипи и стал центром всего североамериканского Запада. Но, не воспользовавшись шансом и не заложив индустриальной основы для своего дальнейшего развития, этот город спустя всего несколько лет вынужден был сдать эту позицию, уступив ее Чикаго. Экономика Сент-Луиса потерпела крах, как только «окно возможности» (window of opportunity) закрылось[949]. После прогулки по городскому центру Лондона, Парижа или Вены становится очевидным, что они никогда не были промышленными городами. Напротив, за ними стоит культура больших городов, которую удалось сохранить в борьбе с индустрией. Знаковые мегаполисы XIX века создавали свой неповторимый облик, главным образом сопротивляясь напору индустриализации, а не принимая ее последствия[950]. Наблюдаемое в XX веке образование городов-гигантов без индустриальной основы (Лагос, Бангкок, Мехико и другие) только подчеркивает слабость связи между урбанизацией и индустриализацией. Урбанизация представляет собой действительно глобальный процесс, тогда как индустриализация – лишь спорадический процесс «неравномерного» центрообразования.

Лидирующие города

Только если вынести урбанизацию из хронологических рамок XIX века и освободить ее от слишком тесной связи с «эпохой модерна», можно определить место этого столетия в долгой истории городского развития[951]. Тем самым ставится под вопрос и монополия Европы на урбанизацию. Как город не есть европейское изобретение, так не является им и большой город. На протяжении преобладающей части документированного периода истории мира самые многонаселенные города находились в Азии и в Северной Африке. Вавилон предположительно уже около 1700 года до н. э. перешагнул отметку в 300 тысяч жителей. Город Рим времен Римской империи, имея больший объем населения, чем даже крупнейшие китайские города того времени, был единственным в своем роде, исключительным случаем. Он воплощал только себя самого, а не «Европу». Рим во II веке нашей эры достиг миллионной границы числа жителей, в то время как Пекин добрался до нее только в конце XVIII века, а Лондон – в первые годы XIX века[952]. Императорский Рим был уникальным городом в истории человеческих поселений. Он не стоял на вершине многоступенчатой пирамиды европейских городов, а словно парил над рассеянными по миру поселениями. Только столица Византии, которая также не имела четко выстроенной иерархии городов, достигла размеров города мировой величины в период своего расцвета, то есть незадолго до катастрофы Четвертого крестового похода в 1204 году.

В общем, имеющиеся данные о населении городов незападного мира вплоть до конца XIX века базируются на зыбкой почве, причем в еще большей степени, чем в случае приблизительной оценки числа жителей европейских и американских городов. Еще в 1899 году отец сравнительной городской статистики Адна Феррин Вебер лаконично заметил, что Османская империя полна городов, но только самые крупные из них «известны статистикам, да и то в недостаточной мере»[953]. Из этого следует, что приведенные ниже данные не следует воспринимать иначе, как обоснованные предположения. Чем больше город, тем выше была вероятность того, что у путешественников и иных комментаторов возникала потребность в оценке численности его жителей. Отсюда появляется по крайней мере общее представление о масштабах населения в крупнейших (в различных временных сечениях) городах мира.

На рубеже XIII–XIV веков из всех европейских городов только Париж входил в десятку крупнейших городов мира. Он занимал шестое место после Ханчжоу, Пекина, Каира, Кантона и Нанкина, а за Парижем следовали Фес, Камакура в Японии, Сучжоу и Сиань[954]. Из этой десятки шесть городов находились в Китае, первые точные известия о котором были доставлены в Европу в это время путешественником Марко Поло. На рубеже XVII–XVIII веков картина изменилась. Как следствие развития исламских империй в раннее Новое время, теперь на первом месте стоял Стамбул, Исфахан – на третьем, Дели – на седьмом, а Ахмадабад, расположенный также на территории индийской империи Моголов, – на восьмом месте. На четвертое место поднялся Лондон, лишь ненамного опередивший Париж, который занял пятое место. В списке ведущих мировых городов эти два города были единственными представителями Европы. Парижу никогда уже не удалось догнать Лондон. Пекин оставался вторым по величине городом мира. Заключительные позиции в ведущей десятке заняли города Японии, пережившие стремительное развитие в мирное время правления сёгунов Токугава: Эдо, Осака, Киото[955].

На рубеже XVIII–XIX веков общая картина соотношения сил среди многонаселенных городов мира изменилась лишь незначительно[956]:

1) Пекин – 1 100 000;

2) Лондон – 900 000;

3) Кантон – 800 000;

4) Стамбул – 570 000;

5) Париж – 547 000;

6) Ханчжоу – 500 000;

7) Эдо (Токио) – 492 000;

8) Неаполь – 430 000;

9) Сучжоу – 392 000;

10) Осака – 380 000.

Шесть городов из этого списка находятся в Азии, а если к ним отнести еще Стамбул, то семь. После Лондона, Парижа и Неаполя только на пятнадцатом месте в списке появляется следующий европейский город – Москва (238 тысяч жителей). За ней следовал Лиссабон, примерно такой же величины, на семнадцатом месте находилась Вена (231 тысяча жителей). В 1800 году среди двадцати пяти самых больших городов мира было только шесть городов христианского Запада (согласно оценкам Чендлера и Фокса, предпринятым на основе сопоставления данных из относительно надежных источников, хотя и вынужденно опирающимся не на единое статистическое определение «города»). Берлин насчитывал 172 тысячи жителей и был такой же величины, как индийские города Бомбей (Мумбаи) и Бенарес (Варанаси). Самым густонаселенным американским городом являлся Мехико (128 тысяч жителей), далее следовал Рио-де-Жанейро (100 тысяч) – центр Португальской Америки. Даже в начале XIX века Северная Америка отставала в сравнении с тогда еще колониальной Южной. Самым большим североамериканским городом оставалась Филадельфия (69 тысяч жителей), которая была первой столицей США. В скором времени конкуренцию ей составил Нью-Йорк. Благодаря непредвиденному иммиграционному и экономическому буму он уже в конце XVIII века стал главной атлантической гаванью в США, а в новом столетии оказался крупнейшим городом страны[957]. Австралия, где подобно Северной Америке вскоре произошел взрывной рост населения, на рубеже XVIII–XIX веков вообще не имела никакой городской истории. Все ее жители европейского происхождения без проблем могли бы уместиться в небольшой немецкой княжеской резиденции[958].

Из этих впечатляющих цифр складывается картина, демонстрирующая, что на рубеже XVIII–XIX веков доминирующими городскими культурами мира были Китай, Индия и Япония. Но представления о «городе» при этом существенно отличались от страны к стране. С привычной формой города, обнесенного каменной стеной, европейские путешественники встречались, пожалуй, в первую очередь в Китае, но и тут не повсюду. В путевых заметках европейцев мы то и дело читаем о том, какой бесформенный, «негородской» облик имели города Азии. Иногда казалось, что четкое различие между городом и селом здесь вовсе не имело значения. Остров Ява, например, представлял собой в XIX веке очень плотно населенное пространство, которое не было организовано вокруг нескольких крупных городских центров, как не было в нем и изолированных и экономически независимых деревень, существование которых европейцы, как правило, предполагали увидеть в Азии. Ява казался огромной «серой зоной» между городом и деревней, не будучи, по сути, ни тем и ни другим[959]. Тем не менее: любой город мира был сферой более тесных коммуникаций и ареной потребления тех излишков, которые производились в сельской местности. Города служили узловыми пунктами разных типов торговых или миграционных сетей. Все они вынуждены были бороться с проблемами снабжения и общественного порядка, характер которых значительно отличался от проблем «сельской местности». Большим городам Азии каким-то образом удалось разрешить эти вопросы, иначе бы они просто не существовали. Даже самые недалекие путешественники понимали, что они оказывались не где-то, а в городе. Вопреки культурным границам азбука городской жизни была знакома всем.

Городское население: Восточная Азия и Европа

Степень урбанизации – в значении измеряемого состояния общества – является относительной и, само собой, искусственной величиной, которую изобрели статистики XIX века. Она подразумевает, что рост отдельных городов определяется в соотношении с тем, что вокруг них. Важнейшим показателем при этом является доля городского населения среди населения страны. Эта доля не всегда оказывается самой высокой в странах с самыми большими городами. Поэтому имеет смысл сравнить Европу и восточноазиатские страны, то есть те части мира, в которых в эпоху раннего Нового времени имела место наибольшая концентрация поселений городского типа. Европа достигла к рубежу около 1600 года более высокой степени урбанизации, чем Китай, где доля горожан среди населения оставалась практически неизменной в течение почти тысячелетия. Китайские города, однако, были в среднем больше европейских. Две области страны – местность в нижнем течении реки Янцзы (с Шанхаем, Нанкином, Ханчжоу, Сучжоу и другими городами) и юго-восток Китая (то есть район вокруг портового города Кантон) – ошеломляли европейских путешественников раннего Нового времени как плотностью их заселения, так и размерами городов. Около 1820 года в Китае насчитывалось 310 городов с населением более 10 тысяч жителей, а в Европе около 1800 года, не учитывая России, их было 364. В среднем города в Китае насчитывали по 48 тысяч жителей, а в Европе – только по 34 тысячи[960].

Таблица 7. Процент населения в населенных пунктах с числом жителей более 10 тысяч в период примерно с 1820 по 1900 год

Источники: Китай и Япония: Rozman G. East Asian Urbanization in the Nineteenth Century: Comparisons with Europe // Woude A. van der, Hayami A., Vries J. de (Eds.) Urbanization in History: A Process of Dynamic Interactions. Oxford, 1990, 65, Таб. 4.2a/4.2. Западная Европа: Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris, 2001, 40, Таб. 1–8c.

Данные, представленные в таблице 7, отражают процентное соотношение городского и общего населения в определенные отрезки времени XIX столетия.

Здесь особенно четко просматривается, во-первых, промежуточное положение между Китаем и Западной Европой, которое все время сохраняет Япония, и, во-вторых, становится очевидным небывалое ускорение роста городского населения в Европе после первой четверти XIX века. В преддверии открытия этих двух огромных стран Восточной Азии Западом доля городского населения в Японии была более чем в три раза выше, чем в Китае. Но является ли такое сравнение методически правомерным? Была ли тогдашняя Япония, если судить по степени ее урбанизации, более «модерной» страной, чем Китай? Разрыв уменьшается, если сравнивать Японию не с огромным Китаем в целом, а с наиболее развитым макрорегионом в нижнем течении Янцзы, численность населения которого была примерно такой же, как у Японии. В нижнем течении Янцзы в 1840‑х годах горожане составляли 5,8 процента населения. К 1890‑м годам их доля выросла до 8,3 процента, вплотную приблизившись к 10,4 процента, которые были характерны для Японии на ранней фазе ее модернизации[961]. Рассматривая абсолютные цифры и задаваясь вопросом, какое количество человек имело опыт городской жизни в этих двух густонаселенных регионах, мы наблюдаем следующую картину: около 1825 года 3,7 миллиона, а в 1875 году всего лишь 3,3 миллиона японцев жили в городах с населением более 10 тысяч человек. В Китае времен Опиумной войны 1842 года их число составляло 15,1 миллиона, а в 1890‑х годах – 16,9 миллиона[962]. Для Европы мы располагаем только оценками Пауля Байроха и его сотрудников, которые считали городом все поселения с населением более 5 тысяч жителей. Исходя их этих данных, континентальная Европа на период около 1830 года насчитывала 24,4 миллиона горожан, а в 1890‑м их число выросло до 76,1 миллиона[963]. Поскольку здесь речь идет только о приблизительных величинах, не следует делать вывод, что в 1830‑х годах городской Европе противостоял сельский мир Восточной Азии. А к 1890‑м годам степень их урбанизации стала полярно отличной.

Ход урбанизации в Китае и Японии в XIX веке был настолько разным, что было бы неверно исходить из представления о некой общей «восточноазиатской» модели урбанизации. В Японии инициированная государством модернизация парадоксальным образом привела к временной дезурбанизации: в результате упразднения княжеств феодалов-дайме (han), лишения городов-крепостей административных привилегий, отмены обязательного проживания самураев в городах-крепостях и присутствия при дворе сёгуна в Эдо (Токио) в стране значительно возросла горизонтальная мобильность населения, принесшая наибольшую выгоду городам среднего размера. В период перехода от эпохи Токугава к эпохе Мэйдзи население Токио уменьшилось: в 1875 году оно составляло только 860 тысяч человек, а не более миллиона, как раньше. В данном случае в его сокращении лежал зачаток будущего возрождения, так как многие владения дайме на городской территории Токио оказались в руках нового правительства и планомерно использовались для развития города. В Китае незначительный рост уровня урбанизации тоже оказался одним из эффектов модернизации, то есть вовлечения прибережных районов в мировую экономику и быстрого роста портовых городов, прежде всего Шанхая. Поэтому увеличение городского населения имело место почти исключительно в районах Нижней Янцзы, в районе Кантона и Гонконга. Но в целом по сравнению с Китаем Япония оставалась, как и в начале XIX века, обществом с явно более высоким уровнем урбанизации.

Сравнение с Европой показывает интересные результаты в перспективе более длительного периода времени. В раннее Новое время Европа не смогла достичь абсолютных показателей, сравнимых с городским населением Китая и Японии. В Восточной Азии, кроме того, находилось большее число очень больших городов. Европа пережила первую волну урбанизации в 1550‑х годах, а вторую – после 1750 года[964].

В период между 1500 и 1800 годами доля городского населения в Европе удвоилась. Между 1650 и 1750 годами уровень урбанизации в Европе был немногим ниже, чем в Японии, примерно соответствовал уровню региона Нижней Янцзы и превышал уровень Китая в целом. Быстро растущее преимущество Европы не было исключительно следствием индустриализации и сопровождающего ее возникновения новых фабричных городов. Оно уходило своими корнями в прошлое и было связано с феноменом, который Ян де Фрис назвал «новой урбанизацией» второй половины XVIII века. Она выразилась в росте городского населения в целом, но прежде всего в средних и малых городах, сначала охватив Англию, а после 1800 года и Южную Европу. Рост населения в очень больших городах был, напротив, менее сенсационным и не выходил за рамки общего прироста населения Европы. Только благодаря железным дорогам возник новый импульс для сверхпропорционального роста больших городов, который, тем не менее, не привел к возникновению сверхкрупных мегаполисов, которые стали обычным явлением за пределами европейских границ в мире XX века.

Иерархии

Таким образом, в XVIII веке Западная Европа (в отличие от России и Испании) постепенно приобрела тонко дифференцированную иерархию городов, в которой все размеры были представлены достойным образом. Ян де Фрис, будучи осторожным эмпириком, который предпочитает рассуждать о «микрорегионах», а не национальных государствах или тем более о Европе в целом, считает справедливым мнение, что уравновешенное взаимоотношение ранга и размера (rank/size) городов является характерной чертой европейской урбанизации[965]. Европа к западу от России имела географически плотную, интегрированную за счет интенсивных межчеловеческих взаимодействий и при этом дифференцированную по вертикали систему городов, в которую входили и города заокеанских колоний (хотя этот феномен до сих пор остается непроясненным). Де Фрис подметил еще одну особенность Европы конца XIX века: в ряде ее стран, вероятно впервые в истории, был преодолен порог, за которым важнейшей движущей силой урбанизации стал естественный прирост среди самого городского населения, а не приток людей из сельской местности или из других стран. Напротив, население очень больших североамериканских городов, в которых сосредотачивались прибывшие в страну иммигранты, вплоть до начала Первой мировой войной не было способно к демографическому самовоспроизводству несмотря на схожий с северо-западноевропейским уровень экономического развития[966]. При всей уместности скептического отношения к многочисленным, порой скорее идеологически мотивированным утверждениям об особом, привилегированном пути Европы надо признать: особый путь ее урбанизации, по всей видимости, хорошо подтверждается эмпирическими данными.

Исследователи урбанизации склонны к сравнительной оценке городских структур. Они придают большое значение тому, чтобы соотношение между большими, средними и маленькими городами было «адекватным». В соответствии с их мнением, в XIX веке «зрелая» иерархия городов существовала не только в Великобритании, Франции, Голландии, Германии, но и в США. Она отсутствовала в Дании или Швеции, где значительное превосходство имели Копенгаген и Стокгольм. Такой же незрелой была иерархия городов в России, где за двумя мегаполисами на ее верхушке – Санкт-Петербургом (в 1913 году на четвертом месте в Европе по численности населения) и Москвой, – собственно говоря, не следовало других крупных городов. В 1890‑е годы третьим по величине в России был Саратов, население которого насчитывало 50 тысяч человек, что соответствовало лишь десятой части жителей Санкт-Петербурга. Динамичные тенденции урбанизации времен поздней Российской империи не затронули этой типичной, возникшей по воле центральной власти столицы губернии, которая всегда исполняла лишь административные и военные функции[967]. То обстоятельство, что в России не образовалось многоступенчатой иерархии городов, стало одним из больших препятствий при ее модернизации.

Япония, напротив, максимально приблизилась к идеалу беспрерывного спектра городов. В Китае он существовал в старые времена, но в XIX веке здесь явно не хватало небольших городов уровня от 10 до 20 тысяч жителей. Быстрый же рост очень больших городов ограничивался лишь небольшим числом мегаполисов, почти все из которых располагались на побережье или по соседству с прибрежными районами. Предположению исследователей городов, считающих подобные провалы и диспропорции на шкале городов признаком слабых междугородних коммерческих связей, противоречат результаты исследований китайских историков, которые свидетельствуют о процессе усиливающейся интеграции городов в «общенациональный» рынок. Иначе говоря, подход, исходящий скорее из «эстетической» логики некой равномерно развитой иерархии городов, построенной на основе западных образцов, является проблематичным. Вместо этого необходимо обращать внимание на детали экономического воздействия, которым обладали различные структуры. В Китае, например, наряду с небольшим количеством мегаполисов на побережье, росли число и размеры городов среднего порядка – прежде всего тех, которые не имели административных функций. В этих так называемых «неадминистративных рыночных центрах» торговля могла развиваться в относительной свободе от жесткого государственного регламентирования. Наличие «неидеальной» иерархии, таким образом, вполне могло иметь смысл в функциональном отношении.

3. Между дезурбанизацией и сверхростом

Сокращения

В оценках вообще следует проявлять определенную осторожность. Особо быстрый квантитативный рост размера и числа городов не является сам по себе признаком бурной модернизации, а дезурбанизация часто, но далеко не всегда является признаком кризиса или стагнации. В Японии, так же как и в Европе, так называемая «протоиндустриализация» XVIII века сопровождалась оттоком населения из больших городов. В целом в период до 1800 года процессы дезурбанизации проявили себя в самых разных частях Европы, в частности в Португалии, Испании, Италии и в Нидерландах[968]. Сокращение городской жизни на юге Европы при этом было выражением всеобщей тенденции, которая заключалась в перемещении центра тяжести европейской городской культуры на север и в сторону Атлантики. Только в начале 1840‑х годов повсюду в Европе приостановился процесс ослабления городов и уменьшения городского населения.

Исключение составляли Балканы. По сравнению с регионами похожего уровня экономического развития они были высокоурбанизированным пространством. Это не было результатом особенной динамики развития региона в XIX веке, а являлось наследием прошлого, благодаря высокому престижу городской культуры в Османской империи и тому значению, которое она придавала укрепленным гарнизонным городам. После падения Османского владычества на Балканах несколько стран пережили период дезурбанизации. Одним из ярких примеров является Сербия, где во времена беспорядков 1789–1815 годов процент городского населения резко снизился. В Белграде, в котором в 1777 году было около 6 тысяч домов, в 1834‑м их насчитывалось только 769[969]. Сербская революция настолько основательно разрушила османские институты, что даже городские структуры оказались ненужными. Похожая ситуация имела место в Черногории после 1878 года, а в Болгарии рецессия городского развития затянулась на долгое время.

Иные причины имела дезурбанизация в Юго-Восточной Азии. Города здесь сильно выросли вследствие экономического бума, наступившего после 1750 года. В Бангкоке в начале XIX века проживало более десятой части всего сиамского населения[970]. Подобной была ситуация в Бирме и в странах малайского мира. С расширением зоны возделывания риса после 1850 года пошел процесс «окрестьянивания» (peasantization) и вместе с ним началось увеличение относительной доли сельского населения. В период между 1815 и 1890 годами на острове Ява доля населения, проживавшего в населенных пунктах с более чем двумя тысячами жителей, упала с семи до трех процентов. Это было прямым следствием ориентации экономики на экспорт сельскохозяйственной продукции. К 1930‑м годам Юго-Восточная Азия стала одним из наименее урбанизированных макрорегионов мира. Только в Сиаме, который не был колонизован, сохранилось традиционно доминирующее значение крупного столичного города; эту роль, правда только с 1767 года, взял на себя Бангкок. В остальном же колониальные столицы обычно теряли ту центральность, которой обладали мегаполисы династического прошлого[971]. Единственно на Филиппинах, с их крайне децентрализованными политическими отношениями, города не были местом концентрации власти даже раньше, до наступления колониальной эпохи. Поэтому господство основанного в 1565 году испанцами города Манилы, который с самого начала вбирал в себя административные, военные, религиозные и экономические функции, было беспрецедентным случаем. Филиппины, таким образом, явились наиболее ранним и ярким примером относительной гипертрофии столиц, которая позже стала характерной для таких разных стран, как Сиам и Венгрия[972]. Нидерландское господство на Яве наступило лишь на несколько десятилетий позже, чем испанское на филиппинском острове Лусон; тем не менее Батавии никогда не удалось достигнуть полной гегемонии над городами-резиденциями местных властителей. При этом и в Батавии, и в Маниле экономические структуры зависели от активности китайского населения. На Филиппинах относительно слабые городские центры второго ряда впервые сформировались только в конце XIX века[973].

Таким образом, колониальное господство могло способствовать урбанизации, сдерживать ее или даже отбрасывать назад в зависимости от конкретных обстоятельств. Между 1800 и 1872 годами городское население Индии, предположительно, практически не увеличилось. Почти во всех больших городах доколониального периода число жителей уменьшилось, в частности в Агре, Дели, Варанаси, Патне и многих других. Британцы при покорении субконтинента между 1765 и 1818 годами были единственными в колониальной истории завоевателями, которым достались высокоразвитые городские системы. В оккупационных войнах многие города и связывающие города инфраструктуры были разрушены, в том числе и знаменитые магистральные дороги. Британцы ввели новые налоги и монополии, которые часто затрудняли торговлю для местного населения. Торговцы покидали города, переселяясь в деревни во избежание налогов. Разоружение локальных военных сил, сокращение таких отраслей городской индустрии, как производство оружия, а также сокращение административных аппаратов местных правителей способствовали дезурбанизации. В начале 1870‑х годов эта тенденция постепенно приостановилась. На рубеже XIX–XX веков степень урбанизации Индии была лишь несущественно выше, чем столетием раньше[974].

Дезурбанизация общества в целом на индивидуальном уровне влечет за собой сокращение размера отдельных городов[975]. Мы уже упоминали, что город Токио прошел через этот опыт. Другие азиатские города не смогли оправиться от разрушений предыдущих времен вплоть до конца XIX века. Исфахан, блестящая столица Сефевидов, насчитывавшая в 1700 году 600 тысяч жителей, после разорения афганскими завоевателями в 1722 году превратилась в бледную тень собственного прошлого. На рубеже 1800‑х здесь проживало лишь 50 тысяч человек, а в 1882 году число жителей достигло только 74 тысяч. После падения империи столица Моголов Агра только в 1950 году вновь достигла численности населения в 500 тысяч, впервые с 1600 года. Вернуть былую роль политического центра ей не удалось. Многие города Азии и Африки приходили в упадок, если государства, вместе с которыми они стали великими, были разрушены колонизаторами или если новые маршруты торговых путей обошли их стороной. В эпоху раннего Нового времени упадок среди европейских городов не был редкостью. Наряду с быстро растущими городами, такими как Лондон, Париж или Неаполь, существовали и города стагнирующие и уменьшающиеся в размерах. Многие немецкие города среднего порядка почти не выросли в период от Реформации до середины XIX века. К их числу относятся Нюрнберг, Регенсбург, Майнц, Любек и многие другие. Венеция, Антверпен, Севилья, Лейден или Тур имели в 1850 году меньше жителей, чем в 1600‑м. В 1913 году, насчитывая 600 тысяч жителей, Рим едва достиг половины общего числа населения, приживавшего там в Античности. Если исходить из того, что в Афинах времени Перикла проживало около 150 тысяч человек, то численность населения греческой столицы не достигла этой отметки вплоть до 1900 года. Почти для всей Европы изменение тенденции развития обозначилось около 1850 года, когда началась всеобщая урбанизация, охватившая весь европейский континент, вплоть до Португалии, замыкающей список стран. После этого ни один значительный крупный город Европы уже не нес потерь в численности своего населения. Городской упадок на некоторое время стал феноменом прошлого.

Сверхрост

Если рассматривать развитие отдельных городов, то прирост населения в математическом выражении выглядит особенно впечатляюще, когда его исчисление идет от нулевой отметки. Поэтому не удивительно, что в XIX веке нигде города не росли так быстро, как в Австралии и США. Мельбурн, столица колонии Виктория (и ее наследника, нынешнего штата на юго-востоке Австралии), в 1841 году был большим селом с населением в 3500 жителей. Затем появились золотые прииски и вообще началось стремительное экономическое развитие этого штата, так что уже в 1901 году число жителей перевалило через отметку 500 тысяч человек[976]. На границе веков в Австралии образовалась (сохранившаяся поныне) иерархия городов с раздутой верхушкой, которая состояла из нескольких больших городов, служивших административными столицами штатов, портовыми городами и экономическими центрами, и относительно слабой середины из ряда несильно развитых городов средней величины. Такая, типичная для «стран третьего мира», структура, однако, не помешала в случае Австралии общему динамичному развитию континента. Со статистической точки зрения, Австралия была в то время регионом мира с самым высоким уровнем урбанизации[977].

Колониальная Северная Америка была в свое время скорее сельским миром с небольшим числом малых городов без признаков анонимности, типичной для городской жизни. И всего несколько населенных пунктов – Бостон, Филадельфия, Нью-Йорк, Ньюпорт или Чарльстон (Вирджиния) – достигли размера современных им провинциальных английских городов. Серьезная подвижка в урбанизации США произошла лишь после 1830 года. Этот процесс продлился около ста лет, и только после 1930 года доля городского населения, проживавшего в больших городах с населением более 100 тысяч человек, перестала ощутимо увеличиваться[978]. Намного сильнее, чем в Европе, процесс урбанизации США зависел от новых транспортных путей – водных каналов и железных дорог. Такой город, как Денвер в штате Колорадо, не имеющий доступа к каким-либо водным путям, был обязан своим существованием исключительно железной дороге[979]. Только благодаря железнодорожному сообщению возникли городские системы, объединившие отдельные города. Даже на Атлантическом побережье северо-востока США с его старыми городами раннеколониального времени железные дороги привели к возникновению новых поселений и тем самым создали условия для тесных вертикальных и горизонтальных связей единой урбанной структуры.

На западе США такая система городов неожиданно появились в середине XIX столетия. В ее центре оказался Чикаго, переживший взрыв численности населения, выросшего с 30 тысяч в 1850 году до одного миллиона и ста тысяч жителей сорока годами позже[980]. Чикаго и другие города Среднего Запада возникли, как и города Австралии в это же время, буквально на пустом месте. Вдоль линии урбанного фронтира (urban frontier), продвигавшегося в западном направлении, города вырастали не по европейской модели – из сельских населенных пунктов; они закладывались как будущие узловые пункты торговли, прежде чем окружающая их местность начинала возделываться в сельскохозяйственных целях[981]. На западном побережье вдоль Тихого океана слабо связанные между собой поселения испанских миссионеров задавали географические основы для развития градостроения. Калифорния никогда не была местом обитания ковбоев и индейцев. В отсутствие базовых сельских структур доля городских жителей превысила здесь планку в 50 процентов уже в 1885 году, в то время, когда средняя величина по США в целом находилась на уровне 32 процентов[982]. Как таковой бум роста населения в абсолютных цифрах произошел позже. Еще в 1870‑х годах Лос-Анджелес производил впечатление мексиканского «пуэбло» и только потом превратился в «англо-американский» город с главным образом англоговорящим, протестантским и белокожим населением[983].

Наряду с быстрым ростом городов в центральных графствах Англии в ходе Промышленной революции впечатляющие примеры внезапного формирования целых городских «архипелагов» имели место на Среднем Западе США и юго-восточном побережье Австралии. Быстро разрастись при определенных обстоятельствах могли и сравнительно изолированные города. Под влиянием стремительно развивающейся экспортной экономики, развернувшейся на сельскохозяйственном фронтире, вырос Буэнос-Айрес, который в колониальной империи испанцев особой роли не играл. Его население увеличилось с 64 тысяч в 1836 году до одного миллиона пятисот семидесяти тысяч жителей в 1914‑м[984].

В Европе столь быстрый рост городского населения был крайне редким явлением. В период с 1800 по 1890 год к наиболее быстро растущим городам относились Берлин, Лейпциг, Глазго, Будапешт и Мюнхен, имевшие средний прирост населения порядка 8–11 процентов в год. Другие города, такие как Лондон, Париж и Москва, росли медленнее. Темпов роста, подобных городам Нового Света, даже среди относительно старых городов, имевших колониальное прошлое, в Европе никогда не было; в Нью-Йорке рост составил 47 процентов, а Филадельфии и Бостоне – 19 процентов[985]. Эта картина будет выглядеть несколько иначе, если сравнить ситуацию в первой и во второй половине XIX столетия по отдельности. В этом случае окажется, что рост самых крупных городов на Восточном побережье США во второй половине столетия несущественно отличался от темпов городского роста в Европе. Вообще повсюду в мире десятилетия, наступившие после 1850 года, стали апогеем притока людей в большие города. Включение соседних населенных пунктов в состав города увеличивало и его площади, и число жителей. Только в Англии, Шотландии и в несколько меньшей мере в Бельгии, Саксонии и во Франции бóльшие изменения в численности городского населения произошли в первой половине столетия, а не во второй. В Дании и Нидерландах доля городского населения в это время даже понизилась. Во второй половине века, вернее, в отрезок времени между 1850 и 1910 годами, был достигнут самый высокий темп роста городского населения в европейской истории[986]. В 1850 году в Европе было только два города-«миллионника» – Лондон и Париж; за ними следовала, с очень большим отрывом, группа городов с населением от 300 тысяч до 500 тысяч человек. К 1913 году этот разрыв уменьшился. Тогда уже тринадцать городов насчитывали более миллиона жителей: Лондон, Париж, Берлин, Санкт-Петербург, Вена, Москва, Манчестер, Бирмингем, Глазго, Стамбул, Гамбург, Будапешт и Ливерпуль[987].

Какие силы двигали ростом городов? Политическая воля перестала быть первичным фактором, преобладавшим в истории ранее. В XIX веке почти не встречались такие случаи, как возведение в 1561 году Мадрида в статус испанской столицы (хотя он только после 1850 года был перестроен в настоящий крупный столичный город); или титанические усилия сёгуна Токугава Иэясу, с 1590 года прилагаемые этим военачальником для развития Эдо (Токио); или решение царя Петра Великого в 1703 году заложить на берегах Невы город-крепость Санкт-Петербург; или постановление молодого правительства США о строительстве новой столицы в устье реки Потомак. К событиям похожего ряда можно, пожалуй, причислить только перенос столицы Британской Индии из Калькутты в Дели в 1911 году и предпринятое вице-королевским правительством строительство репрезентативного столичного города на новом месте. Будучи резиденциями правительства или правящих лиц, города, как правило, не проявляли тенденции к росту. Редкие исключения, хотя и не особенно успешные в демографическом отношении, составляли только форпосты российской экспансии на Дальнем Востоке, такие как Благовещенск (1858), Владивосток (1860) и Хабаровск (1880), а также некоторые колониальные столицы в Африке. К ним относятся, в частности, Лагос, население которого, тем не менее, в 1900 году соответствовало лишь трети населения древнего нигерийского мегаполиса Ибадана, или Лоренсу-Маркиш – столица португальской Восточной Африки. С другой стороны, в результате образования национальных государств многочисленные мелкие города-резиденции в Германии, Италии или Японии потеряли и свои политические функции, и – в некоторых случаях – многих своих жителей.

Росту городов в XIX веке, как никогда ранее, способствовали экономические силы рынка и частной инициативы. Подъем ряда самых больших и динамично развивающихся городов мира стал результатом именно инициативы «буржуазии». Эти города в меньшей степени были местом власти или престижной высокой культуры, чем центрами предпринимательства, вступавшими в конкуренцию с городами более высокого политического ранга. Чикаго, Москва и Осака воплощают собой этот тип городов с особенной выразительностью[988]. Действительно важными преимуществами города теперь стали считаться улучшенная организация разделения труда в обществе, более высокие доступность и качество высокотехнологичных услуг (например, в финансовом секторе), более сложные рыночные механизмы, более быстрые средства и пути коммуникации. Большие города могли существенно расширить радиус своего действия благодаря новым технологиям (паровой флот, водоканалы, железные дороги, телеграф и тому подобное). Особенно высокие шансы роста имели большие города, которые поставляли ресурсы примыкающих к ним территорий на мировой рынок, но не были изначально индустриальными центрами, среди них Буэнос-Айрес, Шанхай, Чикаго, Сидней и Мельбурн. Вообще можно утверждать, что независимо от колониального или неколониального контекста в портовых городах отмечался наиболее высокий прирост населения. В случае Японии именно расцвет международной торговли вследствие «открытия» страны, а не индустриализацию принято считать главным фактором роста больших городов[989].

Системы городов

Если жизнеспособные города все реже возникали благодаря исключительно политической воле, то координирующие усилия, исходящие из центров власти, как правило, оказывали благоприятное воздействие. Формирование и развертывание систем городов проходили легче там, где существовала мощная центральная власть. Она создавала относительно равные условия на больших площадях благодаря созданию единого правового и денежного пространства, стандартизации норм обмена и коммуникаций, финансированию и планированию инфраструктур, ориентированных на общее благо. Последний из этих аспектов особенно важен. Еще до наступления эры железных дорог в Англии и в США судоходные системы рек и каналов внесли огромный вклад в создание более тесных связей между городами. Уже к началу XIX века товары из любого места Великобритании могли быть доставлены по рекам и каналам в Лондон. И гордость, с которой в 1825 году было отмечено открытие Эри-канала в США, была полностью оправданной[990]. С географической точки зрения аналогичная инфраструктура в мире была возможной только в долине Ганга, на территориях, прилегающих к Кантону, и в «макрорегионе» области Цзяннань вдоль Нижней Янцзы. В Китае, однако, различные городские системы не были интегрированы в единую национальную систему и новые технические возможности почти не применялись. Таким образом, горизонтальная интеграция и вертикальная дифференциация городских систем зависели не только от базисных социально-экономических факторов, таких как индустриализация, но и от формирования национальных государств. Среди них в XIX веке наиболее успешными в экономическом отношении были те, которые обладали открытой вовне городской системой с интегрированной и дифференцированной внутренней организацией. И если национальные государства нуждались в действующих системах городов, то для самих городов наличие исправных рамок национального государства далеко не всегда являлось необходимостью. Ни отсутствие государственно-территориального основания, ни его относительная слабость не помешали развитию Гонконга – крупного колониального портового города, или Бейрута – неколониального приморского города на периферии Османской империи[991].

Бóльшая часть национальных городских систем была открыта для внешнего мира. Если национальное государство там, где оно существовало, в течение века приобрело значение главной организационной рамки для макроэкономики, в которой промышленные пространства городов играли все более важную роль, то самые крупные города были частью международных сетей торговли, миграции и коммуникаций. Говоря иначе, даже в эпоху национальных государств последние не обязательно были сильнее больших городов, которые служили накопителями и распределителями капитала, и не только национального, а также создавали условия, необходимые для существования «транснациональных» отношений. Развитие городов не является прямым следствием образования государств, так же как и не представляет собой эпифеномена индустриализации[992].

Уже в ранний период Нового времени сеть дальних связей была неизбежным фактором истории развития городов. Существовали регулярные торговые связи внутри Европы (в частности, c городами, где проходили ярмарки) и морское движение, сначала между портовыми городами Средиземноморья, а позже и между портами Атлантики, такими как Лиссабон, Севилья, Амстердам, Лондон, Нант или Бристоль, а через них – с портами на других континентах. Они поддерживали связи как с колониальными портовыми городами (Кейптаун, Бомбей, Макао, Батавия, Рио-де-Жанейро, Гавана), так и с гаванями, управляемыми независимыми правительствами (Стамбул, Занзибар, Сурат, Кантон, Нагасаки). Колониальные города, такие как Батавия и города Испаноамерики, в большинстве случаев представляли собой слегка модифицированные копии европейских городских ансамблей. По меньшей мере один город, основанный в колонии, отказался от функций передового плацдарма или придатка Европы и взял на себя ведущую роль в политике и культуре – Филадельфия. К 1760‑м годам этот город, которому исполнилось не более восьмидесяти лет, насчитывал 20 тысяч жителей и, будучи немногим больше Нью-Йорка, являлся одним из наиболее динамично развивающихся городов англоязычного мира. Его центр, в котором переплелись торговля, политика и культура, служил точкой соединения колонии Пенсильвания со всем Атлантическим пространством[993].

Новым явлением в XIX веке стало то, что география роста колониальных городов и на международном уровне начала в большей степени подчиняться законам рынка, чем политическим установкам. Так, на территории Британской империи вплоть до 1840‑х годов действовал Навигационный акт – свод законов, регулировавший торговые отношения за океаном. Он устанавливал, к примеру, что Ямайка, в качестве компенсации за право монопольного экспорта определенных продуктов на британский рынок, была обязана ввозить все импортные товары из Британии. Эти законы были острым оружием в борьбе между европейскими торговыми империями и привели, кроме всего прочего, к тому, что в XVIII веке Амстердам утратил свое торгово-экономическое первенство в мире, уступив его Лондону. В то самое время, когда этот свод законов прекратил свое действие, Китай под британским давлением отменил монополистические привилегии Кантона, служившего перевалочным пунктом для всей морской торговли с Европой. Такого типа меркантилистское регулирование, существовавшее как в Азии, так и в Европе и ее колониях независимо друг от друга, означало, прямо или косвенно, преимущества для одних городов и препятствия на пути развития других. Возникшая еще в раннее Новое время зависимость от прежних траекторий развития продолжала действовать и позже, поскольку созданные в их рамках структуры впоследствии определяли рамочные условия. Но всемирное распространение свободной торговли и свободы перемещения привело к усилению (начиная с 1840‑х годов) влияния на изменение облика городских систем негосударственных, рыночных факторов.

Сети городов и узловые пункты

Что же, собственно, следует понимать под городской системой? До сих пор мы использовали это понятие, не определяя его. Поэтому следует немного углубиться в теорию. Городские системы можно описать двумя различными способами. Первый представляет собой вертикальную модель, когда под городской системой понимается пирамида, в основании которой находятся многочисленные деревенские поселения, а на вершине – один центральный населенный пункт. Пространство между основанием и вершиной пирамиды организовано при этом в соответствии с более или менее дифференцированной иерархией поселений разного размера: малых городов с периодическими базарными днями или постоянно работающими рынками, затем средних городов, обладающих функциями административного управления и сферой услуг и тому подобное. Второй способ рассматривает отношения между городами по горизонтали и выстраивает систему в виде сетей, в которые вплетены отдельные города и на формирование и функционирование которых они оказывают воздействие. Если первая модель визуализирует организацию упорядочивания связей между выше- и нижестоящими городами, то вторая показывает взаимодействие между одним городским центром с его периферией или с другими подобными ему центрами. Чем выше мы поднимаемся по ступеням иерархии, тем легче связывать между собой обе модели. Многие города, в особенности большие, обладают интенсивными связями как на горизонтальном, так и на вертикальном уровне. С точки зрения глобального исторического подхода применение горизонтальной сетевой модели представляется более продуктивным. Придавая большее значение городу как узловому пункту, а не его доминирующей позиции в региональной иерархии, она заостряет внимание на том факте, что господство над ближайшей округой города порой менее важно, чем способность управлять удаленными рынками или поставщиками. Так, текстильные города Ланкашира поддерживали не менее тесные отношения с российскими черноморскими портами, поставлявшими им пшеницу, или с латифундиями среднего Египта, где выращивался хлопок, чем с окрестностями соседнего графства Суффолк. Подобная невидимая топография экономических отношений, которую не отразить на обычных картах, имела также и политические последствия. На судьбу таких городов, как Манчестер или Бредфорд, Гражданская война в США оказала намного более весомое воздействие, чем произошедшие незадолго до этого по соседству, на Европейском континенте, революции 1848–1849 годов. Но и внутри национальных государств города были включены в крупномасштабные сети взаимозависимостей. Быстроразвивающиеся города эпохи Промышленной революции могли своими силами организовывать производство, обеспечивать поставки сырья и сбыт продукции, но тем не менее они зависели от политических и экономических решений, принятых в Лондоне.

Дополнительное преимущество сетевого подхода состоит в том, что он охватывает городские новообразования на периферии. Многие новые города XIX века выросли не на «местной почве», выделившись на фоне их сельского окружения, а благодаря тому, что смогли привлечь к себе интерес с внешней стороны[994]. Это относится ко многим колониальным городам и городам американского Запада в той же степени, что и к Дар-Эс-Саламу, который в конце 1860‑х годов, то есть еще в доколониальное время, был создан султаном Маджидом ибн Саидом Занзибарским на пустом месте как конечный пункт караванной торговли[995]. Данное замечание справедливо и по отношению к такому быстрорастущему городу, как Бейрут. В начале XIX века он насчитывал всего шесть тысяч жителей, а в конце столетия их число увеличилось до ста с лишним тысяч. Подъем Бейрута был бы невозможен без старых, но еще живых традиций градоустройства Сирии, но все же основной движущей силой явилось оживление средиземноморской торговли, исходящее из Европы[996].

Открытость внешних границ городских систем – это прямое следствие постоянной циркуляции. Сети являются результатом человеческой деятельности. Они не существуют сами по себе. Историки должны наблюдать за ними, заняв точку зрения тех, кто в свое время их создал и использовал. Внутреннее устройство сетей городов тоже находится в состоянии постоянной перестройки. Соотношения между городами – узлами сети неуклонно изменялись. Если отдельные города стагнировали или приходили в упадок, то эти процессы следует оценивать в связи с той системой городов, частью которой они были. Зачастую отдельные системы городов демонстрировали высокую сопротивляемость переменам. Так, например, в Европе за последние полтора столетия ни один действительно новый город не смог подняться до уровня первостепенной важности. Порой могло происходить и так, что общий баланс уровня урбанизации оставался неизменным, хотя внутри самой системы городов произошли тектонические сдвиги. Сокращение и потеря функциональности какого-то одного города могли компенсироваться процессами роста в другом месте системы. В Индии с ностальгией оплакивали упадок многих старых городов-резиденций и при этом упускали из виду, что экономическая и отчасти культурная динамика нередко перемещалась в пространство небольших торговых городов, находящихся на более низком иерархическом уровне в отношении их функций и престижа. В тени «официальной» географии городов может незаметно происходить новое распределение ролей[997].

Города, которые занимают доминирующие позиции в обеих моделях, то есть одновременно фигурируют и как важные узлы в горизонтальной сети, и как центральные пункты на вершине вертикальной иерархии, в некоторых традициях именуют «метрополисами». Они обладают, кроме того, следующими признаками: метрополис является большим городом, который 1) служит общепризнанным выразителем определенной культуры; 2) осуществляет управление обширной прилегающей территорией; 3) притягивает большое число приезжих. Если метрополис является составной частью глобальной сети, то он заслуживает названия «города мирового значения»[998]. Существовали ли в ранний период Нового времени и в XIX веке «мировые города»? Ответ на этот вопрос затруднителен, так как само понятие используется сегодня в нескольких значениях. Слишком просто и тавтологично было бы считать «мировыми городами» те города, которые имеют «актуальное или потенциальное глобальное значение». В таком случае шумерский город Урук являлся бы первым мировым городом[999]. Несколько более точное определение «мирового города» было предложено Фернаном Броделем, когда на первый план выдвигается наличие собственной «мировой экономики» и господство в ней, как это было в свое время в случае с Амстердамом или Венецией[1000]. Но только в XIX столетии впервые возник город-гегемон мирового масштаба, существовавший в «единственном экземпляре», – Лондон. После 1920 года его оттеснил с этой позиции Нью-Йорк. Но даже такое определение приводит к сильно упрощенной картине. Так, «культурной столицей» мира в XIX веке считался скорее Париж, чем Лондон, причем каждый раз на рубеже веков, как около 1800 года, так и около 1900-го, Вена оказывалась его сильнейшим конкурентом, хотя и не имела существенного веса в мировой торговле или в мировых финансах. Передача эстафетной палочки от Лондона к Нью-Йорку произошла не очень гладко, хотя, казалось бы, на это указывает вполне точная дата. Лондон продолжал оставаться центром мировой империи и сохранял за собой центральное место в сфере мировых финансов даже после того, как его роль в торговле и промышленности относительно ослабла.

О «городах мирового значения», или «глобальных городах», сегодня говорят большей частью во множественном числе. В силу этого под «мировым городом» подразумевается не просто исключительно влиятельный метрополис – например, центр великой империи, – но укорененный в структуре национального государства «глобальный игрок» (global player), действующий среди множества подобных ему «игроков»[1001]. «Мировой город» входит в глобальную систему городов, в которой связи между «мировыми городами» разных стран выражены гораздо сильнее, чем их интеграция в систему собственного национального или имперского окружения. Такая степень отрыва от своего территориального базиса стала возможной только сегодня – как следствие новых телекоммуникационных технологий[1002]. Некоторые параметры глобальных связей, которые позволяют судить о месте отдельных городов в мировой городской иерархии, возникли только в конце XIX века: тогда появились транснациональные корпорации, создавшие собственную внутреннюю иерархию из «главной квартиры» концерна и его филиалов, возникли места базирования международных организаций и средства массовой информации включились в мировую сеть.

Эмпирические исследования типов и частоты контактов между крупнейшими городами мира применительно к XIX веку еще не проводились. Но они, пожалуй, позволили бы нам заключить, что только технологии второй половины XX века впервые привели к возникновению отдельной «системы мировых городов». Вряд ли можно было бы утверждать, что до того, как в норму и привычку вошли межконтинентальные телефонная связь, радиосвязь и регулярные авиасообщения, самые большие и значительные города на разных континентах могли находиться в непрерывной связи между собой, образуя единую систему. Позже спутниковая связь, технологии и Интернет повлекли за собой новый квантовый скачок в увеличении плотности контактов. В этом отношении XIX век – когда трансатлантическое путешествие было дорогостоящим приключением, а не рутинной и общедоступной практикой, – кажется древней предысторией современности. К ней же принадлежит время дирижаблей и быстрых – четырех-пятидневных – трансатлантических переездов на комфортабельных быстрых пароходах. Их золотое время наступило в 1897 году, когда со стапелей был спущен первый суперлайнер (superliner) компании «Северогерманский Ллойд» – пароход «Кайзер Вильгельм дер Гроссе» (Kaiser Wilhelm der Grosse) водоизмещением 14 тысяч тонн. Нынешняя плотная постоянная связь между Лондоном, Цюрихом, Нью-Йорком, Токио, Сиднеем и некоторыми другими наиболее важными крупными городами мира стала возможной только после 1960 года – это было новое явление, возникшее благодаря регулярным воздушным сообщениям.

4. Особые города, универсальные города

Места паломничества, морские курорты, шахтерские города

Чем больше размер города, тем сложнее определить какую-то одну его специфическую функцию. Города способны выполнять разные роли в одно и то же время. В большинстве случаев они имеют плюралистический, универсальный характер. Тем не менее в любую эпоху существовали города, к которым это утверждение не относится, поскольку их главная черта – концентрация узкоспециализированной рабочей силы. В середине XVII века город Потоси, относящийся сегодня к Боливии, насчитывал 200 тысяч жителей и был самым большим городом Америки. Этого положения он достиг (вопреки крайне неблагоприятному высокогорному расположению – четыре тысячи метров над уровнем моря) исключительно потому, что на его территории разрабатывалось самое богатое в Новом Свете месторождение серебра. В начале XVIII века еще более крупным городом был Цзиндэчжэнь в центрально-китайской провинции Цзянси – центр производства гончарных изделий для местного и международного рынков сбыта. Это была, вероятно, самая большая промышленная агломерация в мире до начала машинного века. В XIX столетии продолжали существовать монофункциональные города, имевшие с древности одно-единственное назначение: места религиозного паломничества отличались весьма мобильным и быстро меняющимся населением, но сами по себе были крайне стабильны и долговечны. Наряду с традиционными местами паломничества, такими как Мекка и Бенарес (Варанаси), в индуистских и буддистских, исламских и христианских странах возникали многочисленные новые места. Среди них город Лурд на северной окраине Пиренеев, который стал превращаться в место массового притока паломников в начале 1860‑х годов. Паломничество к святым местам в конце XIX века стало, как никогда ранее, крупной отраслью предпринимательства. Нидерландский востоковед Христиан Снук-Хюргронье, который, изучая мусульманскую ученость, целый год (1884–1885) провел в Аравии, констатировал, что превращенное в средство регулярного извлечения дохода обслуживание паломников изменило характер жителей Мекки не в лучшую сторону и приводило к разочарованию многих благочестивых пилигримов[1003]. Не иначе, вероятно, обстояли дела и в Лурде. Харизматические движения могут притягивать массы людей в одно место за очень небольшой отрезок времени. Омдурман, религиозный центр повстанцев-махдистов в Судане, был основан в 1883 году; в короткий срок он стал местом, где одновременно находилось до 150 тысяч человек. Среди них были сторонники религиозного лидера и солдаты, причем отделить одних от других было практически невозможно[1004]. Из стратегических целей городские границы были открыты по направлению к пустыне, откуда Махди рекрутировал большинство своих сторонников. А со стороны Нила этот город – в противоположность Хартуму – был укреплен стенами. Омдурман служил местом культа и военным лагерем, который был полностью уничтожен после разгрома восстания британскими войсками в 1898 году.

Монофункциональные города других типов могли возникнуть только в XIX веке. Например, железная дорога породила высокоспециализированные железнодорожные узлы, где перекрещивались важные направления. Наглядной иллюстрацией этому служат Клэпхем-Джанкшен в южных предместьях Лондона, Канзас-Сити, Роанок в штате Виргиния и Чанчунь в Маньчжурии – захолустное местечко, которое превратилось в 1898 году в станцию на линии Китайско-Восточной железной дороги, отстроенной Российской империей[1005]. Город Найроби также вырос из поселка при железнодорожной станции, которая была заложена британцами в 1899 году и служила логистическим центром при строительстве железной дороги в Уганду[1006]. В таких местах размещались, как правило, железнодорожные депо и мастерские. А если в дополнение существовали еще и условия для связи железнодорожного транспорта с речными путями, то шансы на развитие населенного пункта оказывались особенно благоприятными. Примером тому служат Цинциннати или Мемфис в штате Теннеси в США.

Еще одним новшеством XIX века стали курортные города на морских побережьях. Они отличались от курортов XVIII века, куда представители высших слоев приезжали «на воды» – укрепить свое здоровье у минеральных источников. Такие курорты, на которых демонстрировал себя цвет общества, в течение XIX века приобрели большое значение. Среди них были Карлсбад в Богемии, Спа в Бельгии, Виши во Франции, Висбаден и Баден-Баден в Германии. На эти курорты в Европу выезжали представители восточноевропейской аристократии. Постепенно они стали различаться по степени социальной эксклюзивности и финансовой доступности, все больше притягивая к себе семьи состоятельных буржуа: банкиров и тайных советников. Присутствие заведений для азартных игр при этом окутывало традиционные курорты одиозной славой. В Бад-Эмсе, где король Пруссии Вильгельм I проходил курс лечения, в июле 1870 года развернулись дипломатические дебаты между королем и французским послом. За их ходом, с помощью телеграфа, внимательно следил канцлер Отто фон Бисмарк, что позволило ему в результате «спровоцировать начало национальной оборонительной войны немцев» против Франции[1007]. Австрийского императора Франца Иосифа всегда тянуло на курорт Бад-Ишль, если он не проводил зиму на Французской Ривьере. Там он в 1895 году оказался в одном отеле с бывшим британским премьер-министром Уильямом Гладстоном. За все время совместного пребывания на курорте оба стареющих джентльмена не обменялись ни словом[1008].

Демократизация отдыха на море началась с побережий Англии и Уэльса. Здешние приморские местечки стали первыми опорными пунктами новой «туристической индустрии», экономическое значение которой непрерывно росло. В 1881 году в Англии и Уэльсе было сто шесть прибрежных городов, признанных курортами. В 1911 году их число достигло ста сорока пяти, причем в этих городах в сумме проживало 1,6 миллиона человек, то есть около 4,5 процента всего населения страны. На рост этой отрасли экономики влияли факторы двух типов, взаимно усиливавшие друг друга. С одной стороны, влияло увеличение спроса, поскольку с повышением уровня благосостояния всего общества о потребности в отдыхе стали заявлять не только высшие, наиболее платежеспособные, но и нижестоящие слои населения. С другой стороны, влияло предложение, которое становилось все более гибким и учитывало запросы разных социальных слоев общества. Так же как традиционные курорты специализировались на определенных болезнях, некоторые курортные города на морских побережьях профилировались на клиентуре разного социального уровня. Уже в XVIII веке в Англии существовала социальная иерархия курортов, во главе которой стояли Бат и Танбридж-Уэллс – излюбленные места отдыха аристократии и крупной буржуазии. А отдельные представители нижних слоев населения в середине XVIII века открыли для себя прелести отдыха на море в Ланкашире, на севере Англии.

Приморские курорты представляли собой особый тип городов, потому что их планировка не концентрировалась вокруг целебных источников, термальных ванн и прогулочных парков, а была целиком ориентирована на побережье. В приморских городах царила более свободная общественная атмосфера, чем на курортах внутри страны. Образ жизни был более непринужденным, демонстрация социального статуса отдыхающих была менее обязательной, а дети открывали для себя игровые пространства, которых не знали при обычных обстоятельствах. Отпускной сезон был здесь намного короче, чем на водных курортах. На приморском курорте проводили несколько недель, а не несколько месяцев. Уже в 1840‑х годах в Англии и Уэльсе сформировался тот тип приморского курорта, который известен нам сегодня. Одним из его популярных прототипов был город Блэкпул на западном побережье Англии. На рубеже XIX–XX веков здесь на 47 тысяч местных жителей приходилось до 100 тысяч приезжих отдыхающих. В городе им были предложены ранние образцы развлекательной архитектуры, изначально опробованные в рамках различных всемирных выставок. Наряду с цирком, оперой и бальным залом в Блэкпуле для развлекательных целей были отстроены импозантная копия Эйфелевой башни и имитация старой английской деревни, где можно было заглянуть в прошлое[1009]. Популярность приморских курортных городов росла благодаря увеличению свободного времени, доступности цен и наличию железнодорожного, а затем и автомобильного сообщения. Около 1900 года приморские курорты, более или менее одного типа, существовали на всех побережьях центральной Атлантики, Средиземного моря, Тихого океана, Балтийского моря, в Крыму и в Южной Африке.

В Китае местом отдыха традиционно считались горы. Для купаний спросом пользовались только горячие источники, но не море. Открытие курорта в Бэйдайхэ, на берегу залива Желтого моря, было реакцией на потребность в морском отдыхе европейцев, которые в конце XIX века в большом количестве проживали недалеко от этих мест, в Тяньцзине и Пекине. Сегодня этот город с сотнями гостиниц является местом притяжения массового туризма, хотя лучшие пляжи отведены для членов партийного и государственного руководства КНР. Тип приморского курортного города был однозначно западным изобретением начала XIX века, корни которого уходят в доиндустриальную эпоху. С тех пор он распространился по всему миру, сопровождая развитие постиндустриального общества нашей современности[1010].

Другой новый тип города тоже можно найти на всех континентах мира – шахтерский город, в качестве примера которого уже был упомянут Потоси эпохи раннего Нового времени. В XIX веке человечество ушло в землю так глубоко, как никогда прежде. Добыча каменного угля была энергетической основой индустриализации и становилась, в свою очередь, все эффективнее благодаря техническим усовершенствованиям и промышленному развитию. Специализированные на горной добыче шахтерские города стали символом эпохи. Они существовали в Силезии, в Рурской области, в Лотарингии, в английском Мидленде, на Донбассе и в Аппалачах. Вскоре после 1900 года началась разработка угольных месторождений в Китае и Маньчжурии. Она проводилась отчасти британскими, отчасти японскими предпринимателями, которые внедряли новейшие технические достижения в этой отрасли. Индустриализация породила потребность и в других полезных ископаемых. В то же время наука геология, развитие горнодобывающей промышленности и технологий добычи полезных ископаемых делали возможными разработку и эксплуатацию месторождений полезных ископаемых на новых местах. Не только невзыскательные в техническом и финансовом отношении золотые прииски в Калифорнии или в Австралии сопровождались бурной концентрацией рабочей силы на местах добычи, но и месторождения полезных ископаемых, требующие существенных инвестиций. В Чили наряду с добычей золота и серебра еще в колониальное время велась разработка медных месторождений. В 1840‑е годы начался резкий подъем производства и экспорта меди. Тем не менее еще в течение нескольких десятилетий добыча меди здесь велась небольшими предприятиями, которые использовали ручную технику. Паровые машины применялись редко. И даже после того, как новые технологии XIX века нашли широкое распространение, шахтерские города в Чили все равно не возникли. Лагеря шахтеров, работающих на рудниках, были изолированными анклавами, которые существовали на обочине местной экономики[1011].

Напротив, настоящий шахтерский город возник в местечке Аспен штата Колорадо, где в 1879 году были открыты залежи серебра. Сюда вслед за первыми изыскателями тут же пришли градостроители. На месте двух отдельно стоящих деревянных бараков к 1893 году здесь возник третий по величине город штата Колорадо с мощеными улицами, газовым освещением, трамвайной линией длиной в два километра, централизованным коммунальным водопроводом, тремя банками, почтой, залом для собраний, тюрьмой, гостиницей, оперным театром и тремя ежедневными газетами. Однако город, величавший себя «лучшим шахтерским городом мира», утратил экономическую основу своего существования в 1893 году, когда обрушились цены на серебро[1012].

Столицы

Противоположностью специализированных городов являлись мегаполисы, выполняющие, наряду с некоторыми специфическими задачами, ключевые функции городов, а именно: a) гражданское и религиозное управление; b) межконтинентальная торговля; c) промышленное производство; d) оказание услуг[1013]. Если рассматривать услуги как сферу деятельности, повсеместно распространенную среди большого числа городов, то в зависимости от степени выраженности одной из трех остальных функций можно выделить три специфических типа: столицы, промышленные города и портовые города. Один и тот же город, разумеется, мог одновременно объединять все типы, хотя, к удивлению, примеров тому существует не так и много. Нью-Йорк, Амстердам, Цюрих – не столицы государств. Париж, Вена, Берлин – не портовые города. В Пекине, расположенном далеко от моря, до последних десятилетий почти не было промышленности. Во всяком случае, одновременно резиденцией правительства, межконтинентальным портом и промышленным центром являются разве что Лондон и Токио. Общая тенденция к перевесу одной специфической функции, однако, настолько сильна, что различие типов городов не является произвольным актом.

Столица, сколь бы мала или велика она ни была по численности населения, выделяется на фоне остальных городов уже потому, что является местом политической и военной власти. Отсюда следуют ее характерные особенности. Столица – это место резиденции двора и правящей бюрократии. Рынок рабочей силы столичного города ориентирован на сферу услуг в большей степени, чем в прочих городах. Причины тому кроются в широком диапазоне необходимой деятельности: от обеспечения членов административного аппарата до особенно активного и требовательного в художественном отношении строительства. Господствующая верхушка должна особенно хорошо заботиться о городском населении, так как во всех политических системах, за исключением наиболее репрессивных, столица является сценой политики для масс. В домодерном обществе обеспечение столицы зерном являлось первостепенной политической задачей. Это было в Риме во времена как империи, так и папского правления, не иначе обстояли дела в случае Пекина, куда большую часть продуктов питания доставлялась по императорскому каналу из восточной части Среднего Китая. Турецкий султан непосредственно нес ответственность за обеспечение населения Стамбула пищей. От него ожидали не только гарантированного снабжения основными продуктами, но и защиты от ростовщичества и других злоупотреблений. Ситуация не изменилась и в раннем XIX веке[1014]. В городских низах, которые в Лондоне были особенно активными и опасными, скрывался революционный запал. Можно было манипулировать толпой или подавлять массы, но далеко не всегда удавалось держать их под полным контролем. Столица была местом, где с большой роскошью возводили на престол правителей или торжественно провожали их в последний путь. Даже в XIX веке в столицах еще казнили свергнутых властителей, в частности султана Османской империи Мустафу IV в 1808 году. Столица была сценой публичной демонстрации, символическим пространством, в котором политические представления о порядке находили свое воплощение в геометрических формах и каменном облачении. Никакие другие города так сильно не нагружены смысловым балластом и подчас контрастными пластами истории, как столицы. Репрезентативная архитектура столичных городов визуализирует специфические черты господствующей политической воли.

Столицы редко являются религиозными центрами высшего ранга, если не принимать во внимание Рим. Такие города, как Мекка, Женева или Кентербери, никогда не обладали функциями столиц в национальных рамках. Но при любом типе сакрализации монархии столицы становились ареной религиозных ритуалов. Китайские императоры династии Цин, к примеру, исполняли религиозные обряды в ходе всего года. Султан Стамбула был еще и калифом и, таким образом, главой суннитских верующих. В католической Вене после революции 1848 года укрепился альянс между троном и алтарем. Австрийский кайзер Франц Иосиф не упускал возможности участия в торжественных процессиях на праздник тела Христова и ежегодно в Страстной четверг исполнял ритуал омовения ног двенадцати старцев, тщательно отобранных из числа обитателей домов престарелых[1015].

И, наконец, столицы всегда стремились занять независимую ведущую позицию в сфере культуры. Это стремление не всегда увенчивалось успехом. Истинные культурные столицы не избираются правительствами или комиссиями. Они формируются благодаря не поддающемуся планированию коммуникационному уплотнению и развитию культурных рынков. Только таким образом возникает притягательная сила, необходимая для превращения города в культурный центр. Достичь этого удается не всегда. Так, например, Филадельфия в XVIII веке на некоторое время стала тем, чем стремилась быть, а именно «Афинами Нового Света». Ее преемник в качестве столицы США – Вашингтон – не смог достичь гегемонии в сфере культуры на фоне других городов США. Берлин вплоть до 1918 года тоже не мог занять лидирующей позиции культурной столицы в национальном масштабе, какими были Лондон, Вена или Париж.

В XIX веке возникло мало новых столичных городов вне границ испано-американских республик, где, как правило, бывшие центры колониальной администрации обретали новый статус государственных столиц. Исключительными случаями были, наряду с уже упомянутой Аддис-Абебой, главный город Либерии Фритаун – «настоящая» столица, отстроенная по европейским образцам[1016], а также Рио-де-Жанейро. После 1808 года он служил резиденцией португальской монархии, а с 1822 года стал столицей независимой Бразильской империи и был отстроен в стиле «тропического Версаля»[1017]. Важнейшими из новых национальных столиц в Европе были Берлин, Рим (он стал столицей Италии только с третьей попытки в 1871 году, сменив Турин и Флоренцию), Берн (избран в 1848 году «союзным городом» Швейцарской конфедерации) и Брюссель, который и в прошлом был столицей, но только после 1830 года, в качестве главного города новооснованного Бельгийского королевства, впервые объединил в себе все центральные функции государства. Интересен случай с Будапештом. В результате «компромисса» 1867 года он стал второй столицей Дунайской монархии. Он конкурировал с Прагой, и потому для него было крайне важно, чтобы та не приобрела столичного статуса. Будапешт, в действительности созданный только в 1872 году путем слияния Буды и Пешта, стал одной из крупнейших арен городской модернизации в Европе. В результате усиливающейся мадьяризации населения город в конце XIX столетия приобрел отчетливый национальный характер в культурном и этническом отношениях. В рамках внутренних имперских связей Будапешт продолжал находиться в напряженных отношениях с Веной. Таким образом, в Австро-Венгрии мы тоже обнаруживаем дуализм мегаполисов, который с особой отчетливостью заявил о себе в XIX веке по всему миру. Этот дуализм возникал благодаря сознательному размежеванию функций политического и экономического центров. Не только Вашингтон, но и Канберра, и Оттава казались тихими провинциальными городками по сравнению с бурлящими центрами промышленности, торговли и услуг, такими как Нью-Йорк, Мельбурн, Сидней, Монреаль и Торонто. Некоторые политические режимы вполне сознательно способствовали развитию подобной конкуренции. Так, паша Египта Мухаммед Али настаивал на Каире как своей столице, но при этом сделал намного больше для восстановления блеска пришедшей в упадок Александрии[1018]. В некоторых других случаях «вторые города» обгоняли первые благодаря силе буржуазного самоутверждения. Москва сравнительно безболезненно перенесла потерю столичной функции в 1712 году и стала главным центром ранней стадии индустриализации в России. Осака, которая после Революции Мэйдзи 1868 года получала лишь незначительную поддержку со стороны центрального японского правительства, все-таки смогла укрепить свою позицию как портовый и индустриальный город в жесткой конкуренции с Токио. На место бывшего антагонизма между сёгуном в Эдо и императором в Киото пришла модерная конкуренция Осаки как делового центра с Токио как местом нахождения правительства. В Китае серьезным вызовом резиденции императора – Пекину стал подъем Шанхая, который начался в 1850‑х годах. Причем подобной ситуации в централистской системе власти Китайской империи не возникало с XV века. Напряжение между консервативно-бюрократическим Пекином и либерально-торговым Шанхаем сохраняется и сегодня. Подобного типа дуализм, не всегда запланированный политиками, имел место и среди колониальных городов, прежде всего в самых старых колониях. Такие экономические центры, как Йоханнесбург, Рабат и Сурабая, опережали по рангу столицы своих государств: Кейптаун (потерявший в 1910 году административные функции столицы в пользу Претории), Фес и Батавию (Джакарту). Во Вьетнаме подобным же образом распределились роли между политической столицей Ханоем на севере страны (до 1806 года он служил резиденцией и только после 1889-го, при французах снова стал местом пребывания правительства) и экономическим центром страны – городом Сайгоном на юге. В новом национальном государстве Италия подобного рода конкуренция образовалась между Римом и Миланом. В Индии противостояние между городами стало расти, когда в 1911 году правительственный аппарат был перемещен из экономического центра – Калькутты – во вновь выстроенную столицу Нью-Дели.

В общем и целом нельзя не заметить, что в XIX веке лишь немногим городам мира удалось развиться до мегаполисов всеобъемлющего характера по образцу Лондона или Парижа. Даже там, где существовали динамичные мегаполисы с вековыми традициями, например в Токио или Вене, потенциальное возникновение конкуренции со стороны «второй столицы» было отнюдь не редкостью. В Риме, в свою очередь, сохранялся дуализм между светским правительством и властью Ватикана.

Столицы монархий и республик

Все пять лидирующих европейских мегаполисов – Лондон, Париж, Берлин, Санкт-Петербург и Вена, которые на рубеже XIX–XX веков относились к числу самых крупных городов Европы, – не были порождениями индустриализации. Таковым был Манчестер, который за период с 1800 по 1900 год поднялся с двадцать четвертого на седьмое место, вплотную приблизившись к пятерке ведущих европейских городов. Эти города-столицы, однако, были слишком велики для того, чтобы ограничиться лишь функциями политического центра, в котором доминирующую роль играл двор монарха. Во Франции Наполеон и Жозефина создали двор нового типа, собрав вокруг себя разбогатевших буржуа и профитёров революции. Но поскольку император был все время в разъездах, в Париже вплоть до его падения в 1815 году так и не сформировался внутригородской центр власти. Позже, после реставрации власти династии Бурбонов и тем более вслед за возведением на трон «короля-буржуа» Луи-Филиппа I, при содержании двора французские властители придерживались скромного стиля. Это, в свою очередь, очень понравилось правителю Туниса Ахмад-бею, и он полностью перенял этот стиль, что позволило ему символически дистанцироваться от репрезентативного стиля его властителей в Стамбуле[1019]. В еще меньшей степени власть монархии была заметна на улицах Лондона. Только теперь, писал немецкий князь Герман фон Пюклер-Мускау в 1826 году из Лондона, благодаря Джону Нэшу и его великолепной застройке Риджент-стрит, стало заметно, что в этом городе располагается правительство Великобритании[1020]. Результаты перестройки пришедшего в упадок здания Букингем-хаус в Букингемский дворец, которая заняла в целом двадцать пять лет, с 1825 по 1850 год, не выглядели архитектурным шедевром, поэтому королева Виктория предпочитала замки Виндзор, Балморал в Шотландии и Осборн-хаус на острове Уайт. Венская резиденция австрийского двора – Хофбург – выглядела крайне скромно по сравнению с пышными зданиями вдоль Рингштрассе.

Нигде правящий двор не был такой яркой доминантой, господствующей над остальными частями города, как в Стамбуле и Пекине – императорских резиденциях периода позднего абсолютизма. В этих столицах существовали целые районы, предусмотренные исключительно для монархов и их обслуги. В Стамбуле на протяжении столетия многие императорские земельные участки, где зачастую располагались сады или деревянные дворцовые постройки, были преобразованы в общественные земли и использовались под строительство причалов, арсеналов и для прокладки железных дорог[1021]. Железнодорожное строительство не касалось Пекина вплоть до 1897 года, и еще долго после этого в китайской столице не было даже следов современной промышленности. Внешне Пекин сохранял облик гораздо более древнего города, чем Стамбул. Около 1900 года императорский двор и центральные правительственные учреждения все еще размещались за теми же стенами Запретного города, как и веками раньше. Но все-таки власть постепенно исчезала из императорского дворца. Она переместилась в посольский квартал, где находились представительства великих держав, в столицы провинций, где правили губернаторы, и в руки капиталистов в Шанхае. Пекин оставался архитектурной оболочкой и символическим пространством, потерявшим субстанцию. Вторжение в город крестьянских повстанцев и интервенция войск великих держав в 1900 году завершили эту эпоху. Солдатские сапоги топтали залы Запретного города, а священные храмы служили стойлом для лошадей. Чиновники сбежали, предав государственные бумаги огню. Пекин служил столицей Китая до 1927 года, а затем снова обрел этот статус после Второй мировой войны. После Боксерского восстания были восстановлены разрушенные христианские храмы, а поврежденные буддистские храмы – нет. Императорский Пекин не смог оправиться от шока 1900 года. В Китайской войне он потерял былое достоинство, его ритуальная аура исчезла[1022]. Несколько лет спустя Пекин, обзаведясь новыми гостиницами, занял достойное место среди достопримечательностей набирающего силу международного туризма в одном ряду с Римом в Италии, пирамидами Гизы в Египте, храмом Тадж-Махал в индийском городе Агра[1023].

Резиденция республиканского правительства в Вашингтоне тоже прошла через войну. Во время Англо-американской войны, в августе 1814-го, британцы подожгли Капитолий и Белый дом. Город Вашингтон был прототипом спланированной столицы. Решение о ее закладке конгресс принял еще в 1790 году. Начиная с 1800 года поселение на реке Потомак стало резиденцией президента США. Выбор места для размещения новой столицы стал результатом компромисса между северными и южными штатами, а точное местоположение города выбрал лично президент Джордж Вашингтон. Он же принял на службу архитектора Пьера Шарля Ланфана. Как и многое другое, изначальный план города принадлежал Томасу Джефферсону, который избрал принципом организации городского пространства шахматную доску. Ланфан перевел эту идею в колоссальный масштаб, разбив широкие бульвары и выстроив город с великолепными перспективами (magnificent distances) и огромными открытыми пространствами. Архитектор, выросший в соседстве с королевскими парками Версаля, где отец его служил придворным художником, уже в детстве научился мыслить визуальными осями по образцу Андре Ленотра. Так и проект новой республиканской столицы, выполненный Ланфаном, в своей основе носил отпечаток стиля позднего барокко. Примечательно, что в это же время и, насколько известно, совершенно независимо от американской столицы, в духе мегаломании (esprit mégalomane), была предпринята перестройка столицы Российской империи. В период между 1800‑ми и 1840‑ми годами, благодаря мощнейшим материальным затратам, Санкт-Петербург приобрел облик идеального города в стиле классицизма, достигнув эффектных и намного более конкретных результатов в градостроении, чем Вашингтон[1024]. Изначально инициатива величественной перестройки российской столицы исходила от абсолютного антипода республиканца Джорджа Вашингтона – императора Павла I, одного из деспотов той эпохи. Еще одно отличие состояло в центральности церковной архитектуры. В Санкт-Петербурге новому Казанскому собору в центре города отводилась роль российского подобия римского собора Святого Петра, а Исаакиевский собор на Неве представлял собой некий синтез существующих европейских кафедральных традиций. В Вашингтоне же, напротив, сакральная архитектура не играла никакой роли.

При строительстве столицы США первоначальные планы ее творцов долгое время не воплощались ни в строительных деталях, ни в отношении общей идеи. Ланфан был уволен со своей должности после жесткого столкновения с благодушным президентом Джорджем Вашингтоном и покинул проект еще в 1792 году, забрав с собой многочисленные планы[1025]. Будущая городская территория Вашингтона стала полем для экспериментов, но, конечно, в намного меньших размерах, чем представлял себе Ланфан. Согласно его планам, президентской резиденцией должен был стать дворец, в шесть раз превышающий размеры нынешнего Белого дома. То, что было реализовано на месте, даже отдаленно не напоминало величия (grandeur) идей Ланфана. На Чарльза Диккенса, посетившего Вашингтон весной 1842 года, столица не произвела особого впечатления. Согласно его запискам, это был город не великих пространств, а «великих планов»: «широкие бульвары без начала и конца, улицы без домов и жителей, публичные здания, в которых отсутствует публика»[1026]. Купол и боковые флигели здания Капитолия, места проведения заседаний обеих палат Конгресса США, были построены только в конце 1860‑х годов. Обустройство Национальной аллеи на всем ее протяжении было предпринято только в 1920‑х. Мемориал Линкольна был освящен в 1922 году, а деньги на постройку мемориала Джефферсона выделены только в 1934‑м. Эклектичный ансамбль, включающий в себя даже Смитсоновский замок в неороманском стиле, был в целом продуктом архитектора Джона Рассела Поупа, выстроенным между Первой и Второй мировыми войнами. Таким образом Вашингтон стремился скрыть свой юный, по историческим меркам, возраст.

«Шокирующий город» Манчестер

Столица США с самого начала была расположена на периферии городских систем и держалась на максимальной дистанции от промышленности – главной движущей силы экономики XIX столетия. Среди столичных городов XIX века, пожалуй, только Берлин мог с полной уверенностью претендовать на звание промышленного города, поскольку в отличие от Лондона, Парижа и Вены он не обладал историческим весом и политической центральностью в национальной системе городов. Ни в одном другом немецком городе в ходе индустриализации не сконцентрировалась такая масса крупной промышленности, отражающей новейшее состояние техники, прежде всего в электропромышленности. Берлин не находился в центре событий в первой фазе развития промышленности, которая характеризовалась внедрением паровых машин. Он нашел свой собственный характер благодаря систематическому применению научных достижений в промышленном производстве. Ни в одном другом городе прежде не было такого числа исследовательских лабораторий при больших концернах, которые работали в тесной связи с государством как организатором сотрудничества между наукой и крупными клиентами. Это взаимодействие было исключительно важным для внедрения экономических инноваций. Берлин времен империи стал первым «технополисом» или, как с некоторым преувеличением выразился Питер Холл, «первой Кремниевой долиной»[1027]. В сравнении с Берлином Париж был городом мелкого ремесленничества и сферы услуг. С экономической точки зрения одна столица была метрополией прошлого, а другая – метрополией будущего.

Не только Париж, но и многие другие быстрорастущие города, которые в глазах современников были экономически крайне развитыми городами мира, на самом деле так никогда и не стали ярко выраженными промышленными центрами. В Лондоне, в отличие от Берлина или Москвы позднего XIX века, преобладали небольшие и средние производства, а также сфера сервиса, включая международные финансовые услуги в Сити. Нью-Йорк даже в 1890‑х годах сохранял характер торгового и портового города[1028]. Динамика развития Лондона и Нью-Йорка исходила во многом из их внутренних потребностей. В обоих городах сильнейшим мотором роста была строительная индустрия. Лондон не имел больших предприятий сталелитейного профиля, сравнимых по масштабам с заводами Круппа в немецком Эссене. В текстильном секторе, как и в Париже и Берлине, большее значение здесь имела переработка материалов, то есть швейные мастерские и изготовление готового платья, чем промышленная обработка хлопка и шерсти на ткацких мануфактурах. Лондон, некогда ведущий город в кораблестроении, постепенно стал сдавать свои позиции. В конце столетия центр кораблестроения постепенно переместился с Нижней Темзы в Глазго и Ливерпуль[1029]. Преимущества Лондона лежали не в специализации в области крупных промышленных производств, а в многообразии производственных отраслей. Благодаря этому разнообразию Лондон не выглядел как типичный город текстильной, сталелитейной или химической промышленности. Однако впечатление, что крупные производства в большей мере соответствуют модерности, чем малоформатный бизнес (small-scale business), обманчиво. Экономическая прогрессивность больших городов в ходе столетия все больше зависела от проведения в жизнь инноваций, чему могли способствовать очень разные формы предприятий[1030].

Где же находились «типичные» промышленные города – этот, без сомнения, новый и беспрецедентный ранее тип города XIX столетия?[1031] Поначалу их можно было наблюдать только в Англии. Путешественники из Франции или Германии, привычные к традиционному виду городов раннего Нового времени, оказавшись в центральных графствах Англии, недоумевали перед лицом урбанизации, вызванной развитием индустрии в Мидленде к 1850‑м годам. Если посетители с континента знали примеры крайней бедности и могли представить себе, что переполненные сырые подвалы Манчестера воспроизводили пусть и в превосходной степени, но знакомые картины городской нищеты, то к виду гигантских фабрик и множества чадящих труб они не были подготовлены. В 1830‑х и в 1840‑х годах не в последнюю очередь именно из‑за непривычных до того размеров Манчестер воспринимался как «шокирующий город» (shock city)[1032]. Семиэтажные фабричные здания встраивались здесь в существующий городской ансамбль без учета каких бы то ни было эстетических соображений. Это особенно бросалось в глаза не в центральных районах, а в пригородах, где возникающая промышленность в короткое время полностью меняла характер населенного пункта. Уже во время первой волны индустриализации – в Англии это происходило между 1760 и 1790 годами – новые фабричные здания довлели своими громадами над поселениями, в которых они сооружались. Две или три таких фабрики могли превратить деревню в небольшой город. В более поздний период индустриализации один-единственный концерн мог привести к возникновению даже промышленного центра. Дымящиеся трубы стали символом нового типа экономики. Они врастали в городской пейзаж и становились его характерной чертой, даже если были оформлены как башни, наподобие итальянских кампанил[1033]. Иные города появлялись на пустом месте в качестве промышленных городов и долгое время не имели никакой другой цели существования. Так было в случае с Шеффилдом и Оберхаузеном, Катовице и Питтсбургом. Были и города со значительным доиндустриальным прошлым, но выдвинувшиеся в первые ряды больших городов только благодаря промышленности.

Часто поносимый Манчестер, который казался таким наблюдателям, как Чарльз Диккенс, Фридрих Энгельс и Алексис де Токвиль, не иначе как аппаратом для превращения цивилизации в варварство, представляет собой самый знаменитый образец монофункционального большого города[1034]. Здесь размещение промышленных объектов и приток рабочей силы предшествовали строительству необходимой инфраструктуры. Население города Бирмингема между 1800 и 1850 годами увеличилось в три раза, с 71 тысячи до 230 тысяч жителей. Манчестер в то же время вырос с 81 тысячи до 400 тысяч, а портовый город Ливерпуль – с 76 тысяч до 422 тысяч человек[1035]. Манчестер и другие промышленные города шокировали современников грязью, шумом и зловонием, а также отсутствием привычных форм, обычно сопутствующих городскому развитию. Города нового типа росли, подобно Манчестеру, очень быстро, но при этом в них не возникали те институты и признаки, которые, как считалось, необходимы любому городу. Экономическая целесообразность успешно создавала собственные пространства и социальное окружение, в то время как раньше даже идея такая не могла возникнуть, что экономика окажется единственной основой существования городской жизни[1036]. Это нашло свое отражение и в архитектуре. Фабрика была не тем элементом, который можно интегрировать в картину города. Градостроительное проектирование в таких городах приняло форму решения локальных проблем, без планирования городского ансамбля – как это происходило раньше, когда планы рождались на барочной чертежной доске. Фабрики, местоположение которых выбиралось исключительно с точки зрения экономической выгоды, неизбежно действовали как центробежная сила, тогда как ранее европейские города традиционно стремились к укреплению центра[1037]. Может быть, именно поэтому новые ратуши от Манчестера и Лидса до Гамбурга и Вены имели гигантские размеры, значительно превосходящие здания-предшественники, – чтобы создать символический противовес гражданского общества символике капитала (а в Вене – еще и символике двора).

Модель Манчестера, была, разумеется, не единственным возможным вариантом взаимосвязи индустрии с городом. Даже Бирмингем, по наблюдению Токвиля, посетившего оба города, следовал иной формуле, в согласии с более диверсифицированной структурой своей экономики. Манчестер не был типичным образцом промышленного города, как несколько позже утверждал молодой Фридрих Энгельс[1038]. Рурская область в Германии тоже возникла исключительно благодаря сочетанию различных экономических факторов, и тем не менее здесь были найдены совсем другие решения для планировки поселений. Рецепт успеха Рура реализовался в соединении четырех факторов: добыча угля, технология производства кокса, железнодорожный транспорт и приток рабочей силы из Восточной Европы. Поначалу в Рурской долине вообще не было никаких городских структур – только разрозненные рабочие поселки, которые порой насчитывали до 100 тысяч жителей, но имели статус деревень. В течение всего XIX века в Рурской области не образовалось ни одного урбанного ядра. Это был ранний пример «конурбации», полицентрической агломерации городских поселений, по-своему радикальный и такой же новый проект, как и концентрированный промышленный город типа Манчестера[1039].

Сегодня некоторые историки сомневаются, соответствовал ли вообще Манчестер стереотипу чисто промышленного города, «пожирающего» своих жителей. Они подчеркивают, что экономика Манчестера даже на ранней стадии индустриализации была более многоукладной, чем это кажется при первом взгляде на хлопкоперерабатывающую промышленность города. Кроме того, Манчестер входил с развитую систему городов Средней Англии, разделяющих между собой труд. Крупные промышленные города продолжали развиваться, если они играли особую роль в этих городских системах и им удавалось организовать свою сферу влияния – от соседних окрестностей до мирового рынка. Промышленники не только в первом поколении были больше чем просто эксплуататоры рабочей силы. Они должны были организовывать торговые и снабженческие сети, отслеживать ход технологического прогресса, принимать во внимание общую экономическую ситуацию и политическое положение, заботиться о коллективном представительстве своих интересов[1040].

Представление о промышленном городе не следует ограничивать миром фабрик и заводов. По крайней мере в крупных индустриальных центрах, где правила не горстка предпринимателей, развивался культурный климат, который способствовал инновациям. Такие города, как Манчестер, Бирмингем или Лидс, смогли в значительной степени собственными силами, благодаря гражданским инициативам преодолеть хаос ранней стадии индустриализации. Была улучшена инфраструктура, были основаны музеи и иногда даже высшие школы (так называемые гражданские университеты (civic universities) – в отличие от университетов Оксфорда и Кембриджа, основанных в Средневековье священнослужителями). Промышленные города украшали свои центры представительной гражданской архитектурой, прежде всего театрами и великолепными ратушами с обязательным банкетным залом, где нередко устанавливался большой орган[1041]. Спектр промышленных поселений был очень широк. И включал в себя не только примитивные поселки барачного типа, как в России и Японии, где жизненные условия были не менее тяжелыми, чем в нищенских кварталах крупных промышленных городов. В промышленные поселения входили также образцовые сооружения в духе патриархального предпринимательства, когда владелец жил по соседству с фабрикой и заботился о создании более или менее терпимых условий для труда на рабочих местах и для жизни в рабочих поселках[1042].

5. Золотое время портовых городов

Лондон был, среди всего прочего, портовым городом. С позднего XVII века, когда началась заокеанская торговля с Вест- и Ост-Индией, его история была связана с морем. Если принимать во внимание наличие двух моделей столичных городов – торгово-морской и континентально-политической столицы, – то следует отметить, что нигде они так удачно не накладывались одна на другую, как в Лондоне[1043]. На первый взгляд портовые города кажутся архаичным, а промышленные города – модерным явлением. Но это впечатление обманчиво. Некоторые большие города, хорошим примером которых служит Антверпен, перестроили свою экономику, переключившись с доиндустриального производства на сервисные услуги морского порта[1044]. Кроме того, XIX век пережил революцию транспортных средств, что, в свою очередь, радикально изменило сущность портовых городов. В некоторых частях света урбанизация вообще началась с портовых городов и порой этим – до сего дня – и ограничилась. Все ныне значимые города Карибского региона возникли еще в XVII веке и были основаны как ориентированные на экспорт гавани. Так возник мир колониальных портовых городов, среди которых Кингстон на Ямайке или Гавана на Кубе являлись самыми важными. Все они были тесно связаны друг с другом узами торговли, а до 1730 года еще и пиратства[1045].

Расцвет портовых городов

XIX век был золотым временем для портов и портовых городов. Следует уточнить: для крупных портовых городов, – поскольку только они смогли справиться с огромным грузооборотом расширяющейся мировой торговли. В Великобритании к 1914 году весь экспорт сосредоточился в двенадцати портовых городах, тогда как в начале XIX века портов, куда заходили морские суда, занимающиеся океанскими перевозками, насчитывалось гораздо больше. На восточном побережье США преимущество продолжал удерживать Нью-Йорк, постоянно укрепляя свое первенство. После 1820 года он стал главным портом для важнейшей статьи американского экспорта – хлопка. Если раньше хлопковые суда курсировали по треугольнику из Чарльстона или Нью-Орлеана в Ливерпуль или Гавр, а на обратном пути следовали в Нью-Йорк, с путешественниками и европейским экспортом на борту, то позже все большее количество хлопка стали перевозить с южных плантаций на север, чтобы экспортировать его в другие страны из Нью-Йорка. Вплоть до Гражданской войны международная торговля южных штатов находилась во власти нью-йоркских торговцев-посредников, судовладельцев, страховщиков и банкиров[1046]. В Китае между 1842 и 1861 годами для внешней торговли был открыт ряд «договорных портов» (treaty ports), за которыми позже последовали и многие другие. В конце XIX столетия требованиям заокеанской торговли в полном объеме соответствовали только Шанхай и колония Британской короны – Гонконг; менее мощной была важнейшая гавань Северного Китая – Тяньцзинь, а на южной оконечности Маньчжурии международную торговлю обслуживал порт Далянь.

В те времена морские гавани были тем, чем в XX веке стали аэропорты, – важнейшими пунктами взаимодействия между странами и континентами. Первое, что видел прибывающий путешественник, – причалы и портовые здания. Первыми местными жителями, которых он встречал, были лоцманы, портовые рабочие и таможенники. Благодаря океанскому пароходству и в результате многократного увеличения массовых перевозок товаров и больших волн межконтинентальной миграции море и судоходство обрели такое значение и такой культурный вес, какими ранее они никогда не обладали. Однако далеко не все жители приморских местностей относились к соленой воде с симпатией. Некоторые островитяне подзабывали технику морской навигации, с помощью которой их предки когда-то прибыли на новое место проживания. Жители Тасмании отвыкли от употребления в пищу рыбы[1047]. Как показал Ален Корбен, континентальные европейцы – в данном случае французы, о которых прежде всего пишет историк, – только в середине XVIII века перестали относиться к морю без предубеждения. Раннее исключение представлял Амстердам, город, гениально спланированный в 1607 году как waterscape, ландшафт между землей и морем[1048]. До XVIII века нигде, кроме Нидерландов, побережья и гавани не были популярными мотивами живописных полотен. Одновременно с обращением взгляда Европы к морю, портовые города были открыты как пространства, достойные архитектурных усилий и высших инженерно-технических достижений. Во многих приморских городах впервые были проложены набережные для прогулок. Даже в Великобритании прогулочная набережная стала обязательной составляющей каждого портового города только после 1820 года[1049]. Однако высшие слои османского общества, покинувшие континентальные регионы Азии, уже в XIV веке открыли для себя удовольствия, связанные с жизнью на море. Завоеванный в 1453 году Стамбул обладал идеальными условиями для строительства дворцов, павильонов и вилл с видом на воды Босфора и Золотого рога[1050]. Европейцы только в конце XIX века пришли к идее, что голый песчаный участок может быть пляжем и служить местом для приморских радостей.

О том, что обращение к морю вовсе не было «естественной» практикой, свидетельствуют значительные усилия, приложенные отдельными дальновидными правителями эпохи раннего Нового времени с целью создания приморских опорных пунктов для флота и для торговли. Во Франции это происходило в период правления Людовика XIV, а в России – при Петре Великом. Можно предположить, что в любой исторический период, предшествующий XIX веку, большинство крупных городов и первостепенных политических и культурных центров размещались не на побережьях. Примером тому служат города Кайфын, Нанкин, Пекин, Аюттхая, Киото, Багдад, Агра, Исфахан, Каир, Рим, Париж, Мадрид, Вена, Москва и, не в последнюю очередь, Мехико. Северная Америка демонстрирует одно из первых исключений из этого правила: все важные города на ранней стадии существования США были портами или имели доступ к морю. Крупный японский историк Амино Есихико, занимаясь интенсивным изучением населения побережий, пришел к выводу, что даже островная Япония, обладающая прибрежной линией общей длиной в 28 тысяч километров, всегда воспринимала себя как аграрное общество и при этом никогда не считала морские путешествия, рыболовство или морскую торговлю центральными элементами коллективной идентичности[1051]. В данном случае следует четко различать рыбацкие деревни и портовые города. Во всех цивилизациях рыбаки жили в небольших, обычно изолированных от окружающего мира общинах, которые в течение необычайно длительного времени сохраняли особый, присущий им образ жизни. Портовые же города, напротив, встраивались во внешние, новые социальные процессы. Их экономическая активность подчинялась конъюнктуре мирового рынка. Портовые города поддерживали более тесные отношения с партнерами в дальних странах на другом конце моря или океана, чем с жителями соседней рыбацкой деревни.

Историография в большинстве случаев не уделяла должного внимания портовым городам и их населению[1052]. Портовые города по определению лежали на периферии, удаленной от внутренних центров управления территорией, их население считалось беспокойным, слабо контролируемым и космополитическим, поэтому к нему с подозрением относились представители культурной, религиозной и национальной ортодоксии. Даже города Ганзы долго оставались на окраинах немецкого национального единения. Гамбург впервые стал частью немецкого таможенного пространства только в 1883 году. До этого он, с таможенной точки зрения, считался заграницей и был отделен от внутренних районов Германии таможенными барьерами. В портовых городах крайне редко размещались святыни первостепенной значимости или места великой учености. Крупные храмы, церкви и ковчеги, как и университеты и академии, как правило, размещались в глубине страны. Этот принцип действовал и для Европы, и для Северной Африки, и для всего азиатского мира.

Особый мир гаваней

В XIX веке на подъем портовых городов и изменение их характера существенно повлияли два обстоятельства. Первое – дифференциация видов морской деятельности, второе – замена деревянных кораблей на суда из металла.

По мере роста объемов межконтинентальной торговли и влияния морского флота морские перевозки стали все более специализированными. Они распались на мозаику различных видов активности. Функции, которые раньше исполняли крупные межконтинентальные организации, такие как Ост-Индская компания, теперь распределились по отдельным отраслям. Прежде всего, размежевалось использование морского транспорта в гражданских и военных целях. В XVIII веке морские войны требовали специально оснащенных учреждений, находящихся под исключительным контролем государственного аппарата. Морские базы, такие как Плимут, Портсмут и Чатем в Англии, Брест и Тулон во Франции или же Кронштадт в России, обрели важнейшее значение в качестве стояночных мест, верфей и ремонтных мастерских для огромных военных флотов. В Германии они появились позже, когда в 1856 году в качестве прусского военного порта был основан город Вильгельмсхафен. В XIX веке подобного типа морские базы распространились по всему миру. Британская империя содержала крупные военные верфи на Мальте (которые стали особенно важными после открытия в 1869 году Суэцкого канала), на Бермудах и в Сингапуре[1053]. Распространение пароходства на первых порах требовало частых заходов в порт. Это привело к созданию нового портового типа – угольной станции, где суда могли пополнять запасы топлива. Некоторые кажущиеся абсурдными империалистические инциденты позднего XIX века, разыгравшиеся, в частности, в Тихоокеанском регионе, станут понятными, если учесть, что в их основе лежал вопрос о снабжении углем военных судов[1054].

Мощное размежевание, подобное разрыву между военным и гражданским морским транспортом, произошло также между грузовыми и пассажирскими перевозками по морю. Эта тенденция отразилась на растущей дифференциации территорий внутри портовых городов. Пункты обслуживания пассажиров размещались как можно ближе к центру города, в то время как грузы, благодаря железным дорогам, могли быть доставлены для обработки в более удаленные районы порта. Хороший пример такого разделения городского пространства представляет собой Марсель. Около середины XIX века старый порт, который мало изменился со времен Римской империи, получил конкурента в виде «модерного порта», выстроенного на северной окраине города. Традиционно порты были плотно встроены в городскую жизнь. Вид мощных судов служил доминантой в общей картине таких городов, как Бостон или Бристоль. Однако порты нового типа были миром в себе. В техническом отношении они задумывались как самодостаточный и независимый организм, находящийся в собственном управлении. Каждый новый порт как в пространственном, так и в ментальном отношении был удален от города[1055]. Первые особые районы доков (docklands) возникли в Лондоне, Гулле (Кингстон-апон-Халле) и Ливерпуле. Образцом для нового порта в Марселе послужили так называемые Вест-Индские доки в Лондоне, строительство которых началось в 1799 году. В течение всего XIX века на Темзе возникали новые портовые сооружения, позволявшие справиться с многократно увеличившимся грузооборотом. Общий объем грузов из‑за границы с прибывающих в Лондон кораблей повысился с 778 тысяч тонн в 1820 году до 10 миллионов тонн в 1901‑м, то есть тоннаж увеличился почти в тринадцать раз. За этот же период суда, которые необходимо было обрабатывать в лондонском порту, стали в десять раз крупнее[1056]. В отличие от прежних открытых причалов, располагавшихся вдоль берегов Темзы, Вест-Индские доки были закрытой территорией. От окружающего пространства они были отгорожены кирпичной стеной высотой в восемь метров, находившейся под строгой охраной. В принципе они представляли собой глубокую искусственную гавань, которая была окружена постройками наподобие средневековых крепостных сооружений с замковыми воротами. В тот самый исторический момент, когда в Европе пали городские стены, новые ограждения были возведены вокруг ее портов. Они обрамляли новый мир деловой активности со специализированным разделением труда. Лондонские доки считались чудом инженерного искусства, и знаменитые путеводители Карла Бедекера рекомендовали их туристам как достопримечательность города, которую нельзя пропустить[1057].

Новый порт Марселя, в XIX веке второго по величине города Франции, превзошел даже лондонский образец. Корабли огромных размеров могли входить в бассейн гавани, строительство которой было сильно облегчено применением бетона. Суда причаливали максимально близко к зданиям складов. Благодаря использованию достижений в области изготовления стальных конструкций, в порту устанавливались все более мощные краны на основе гидравлической и паровой технологий. Под давлением модернизации портовые города во всей Европе вынуждены были следовать за Лондоном и Марселем. Поэтому середина XIX столетия обозначила глубочайший перелом в истории портов со времен Средневековья. В Гамбурге, в качестве еще одного примера, на месте старого порта в естественной гавани после 1866 года был отстроен новый комплекс портовых сооружений[1058]. Здесь, как и во многих других местах, строительство нового порта сопровождалось переселением массы людей.

С ожидаемым запаздыванием нововведения в портовом хозяйстве достигли и Азии. После долгих колебаний, связанных с финансированием строительства, Бомбей, который более других портовых городов расцвел после открытия в 1869 году Суэцкого канала, в 1875 году обзавелся новым портом с техникой на высоте времени. В Осаке за счет городских средств, без финансовой помощи центрального токийского правительства был реализован чрезвычайно дорогостоящий проект портового ансамбля, который стал важнейшим предприятием в сфере городского строительства в Японии позднего XIX века. В 1886 году впервые стало возможным загружать и разгружать суда прямо у причала в Батавии. Это произошло слишком поздно и не помогло старой колониальной столице удержать первенство перед бурно развивающимся портовым городом Сурабая в Восточной Яве. Открытие современных причалов в Гонконге в 1888 году может считаться началом модернизации портов в Китае[1059]. Однако модернизация гаваней вдоль китайского побережья проходила медленно, так как избыток дешевой рабочей силы препятствовал широкому применению механизации. Для чего нужны краны, когда есть носильщики, которые практически ничего не стоят?

В новых портах сформировался особый мир массового грузооборота, тяжелого ручного труда и низкого уровня механизации. Он все больше отдалялся от тех мест, где на борт поднимались и состоятельные граждане из высших классов общества, и толпы эмигрантов. Трансокеанское линейное сообщение окончательно исчезло в 1950‑х годах, в то время как контейнерные причалы и нефтехранилища передвинулись дальше по устью рек. Модерные порты XIX века постепенно закрывались, водные бассейны засыпались, постройки сносились, а освободившиеся площади использовались для многоэтажного строительства.

Иногда недостаток адекватных портовых сооружений оказывался серьезным препятствием для расцвета торговли. В Буэнос-Айресе, где не было естественной гавани, океанские пароходы разгружались и загружались, стоя на рейде, при помощи небольших судов – барок – вплоть до 1880‑х годов. Только тогда одной из групп аргентинской олигархии удалось настоять на осуществлении дорогостоящего проекта порта, строительство которого было завершено в 1898 году. В результате залив Рио-де-ла-Плата был оснащен девятикилометровым бетонированным причалом, глубоководным кильватером и современной погрузочно-разгрузочной техникой[1060]. В Кейптауне инициатива по модернизации гавани была реализована только в связи с Бурской войной. Это самая крупномасштабная задача, как в финансовом, так и техническом отношении, которую когда-либо решала местная муниципальная администрация[1061].

Железные корабли и железные дороги

Переход от использования дерева для строительства корабельных корпусов к металлу и последовавшая немногим позже замена парусной силы паровыми двигателями ознаменовали второй поворотный момент XIX века. Он отчетливо заявил о себе около 1870 года и пришел к завершению в 1890‑е. Следствием этого развития стали: повышенный объем перевозки грузов, сниженные грузовые и пассажирские тарифы, более высокая скорость перемещения, возросшая независимость от капризов природы, а также возможность выдерживать расписание линейного сообщения. Увеличение скорости коснулось не только длительности перемещения по воде. Пароходы не простаивали в портах так долго, как парусные суда, что существенным образом ускорило темп жизни и работы в портах.

Еще одним следствием внедрения судов на паровой тяге было частичное устранение существовавшего ранее барьера между морским и речным движением. Плыть под парусом вверх по течению реки было крайне сложно. А теперь оснащенные двигателем канонерские лодки и небольшие торговые суда могли безо всяких усилий продвигаться из гаваней в прежде недоступные внутренние районы. Благодаря этому Китай был «открыт» дважды. В первый раз – на бумаге, по так называемому Неравноправному договору от 1842 года, а во второй раз – на практике, посредством паровых судов в 1860‑х годах. Внутренние районы страны благодаря движению иностранных и китайских пароходов стали доступны на десятилетия раньше внедрения железнодорожного сообщения в Китае. Между 1863 и 1901 годами океанские пароходы любого размера могли достичь крупного города Ханькоу (современный Ухань) в Центральном Китае, двигаясь по реке Янцзы при условии высокого уровня ее вод. Только на рубеже XIX–XX веков, после усовершенствования портовых сооружений Шанхая этот город превратился в монополиста по приему огромных океанских судов. С тех пор грузы, двигающиеся в Ханькоу и обратно, стали перегружаться именно в Шанхае[1062].

Когда позже началось строительство железных дорог, оно оказало огромное влияние и на функционирование портовых городов. Здесь в очередной раз можно привести в пример Восточную и Юго-Восточную Азию. В некоторых странах, прежде всего к ним можно отнести Гонконг и Сингапур, морские порты были расположены настолько удобно, что там долгое время обходились без прокладки железных дорог, ведущих во внутренние районы. Но это было редким исключением. Для всех континентов все-таки действовало общее правило: портовые города без подключения к железной дороге не имели большого будущего. Крупные портовые города модерности были пунктами, в которых пересекались и взаимодействовали наземный и морской транспорт.

Не все, но многие большие портовые города были судостроительными центрами. Очень часто кораблестроение вообще было изначальной формой промышленности в этих городах, например в Барселоне или Бергене. Эта форма инженерной индустрии была трудоемкой и требовательной в технологическом отношении, особенно когда металлические корпуса судов соединялись методом клепки, а не сварки. В Китае индустриализация началась не с хлопковых перерабатывающих фабрик, а с больших верфей в Шанхае, Гонконге и Фучжоу, которые изначально находились под государственным контролем. Правительства, и не только в Китае, осознавали значение кораблестроения для национального развития, как военного, так и экономического, и поэтому способствовали развитию молодой кораблестроительной промышленности. Некоторые портовые города, например Глазго или Киль, обладали большим весом в кораблестроении, чем в межконтинентальной торговле. Глазго после 1850 года успешно перестроился от стагнирующей промышленности по переработке хлопка на судо- и машиностроение. На пике развития, в 1880‑х и 1890‑х годах, его верфи были самыми высокопроизводительными в мире[1063].

Портовые общества

В отношении социальной истории важнейшим аспектом портового города, особенно портового города в процессе индустриализации, является многообразие и подвижность рынка рабочей силы. Здесь всегда имелся спрос на моряков, грузчиков, специалистов для верфей и неквалифицированных рабочих и работниц для местной легкой промышленности, а также на капитанов кораблей, морских офицеров, лоцманов и портовых инженеров. В портовых городах были в наличии и спрос, и предложение самых различных видов услуг – от финансирования торговых сделок до кварталов «красных фонарей». Существуют все основания для выделения портового города как особого типа не только по причине его географического положения, но и на основании специфической структуры занятости[1064]. Главным различием между портовым городом и городом внутри страны было необычайно большое значение краткосрочной работы. В портах ежедневно предлагались места с возможностью поденного заработка, и было много мужчин, находящихся в поисках работы. Среди портовых рабочих они преобладали, в то время как в легкой промышленности ранней индустриальной эпохи доля женского труда могла подниматься до трех четвертей всех занятых. Портовые рабочие в Европе стояли на нижней ступени трудовой иерархии, в то время как в Китае начала ХX века они принадлежали к политическому авангарду и были главной действующей силой во всех антиимпериалистических забастовках и бойкотах. В Европе портовым рабочим, которые, как правило, были поденщиками, работодатели особенно плохо платили и жестко с ними обходились. Даже когда в других отраслях степень поденного труда уменьшилась, в порту поденщина осталась основной формой занятости. Механизация транспортных работ снизила уровень требований для массы рабочих. А так как спрос на рабочую силу был подвержен еще и сезонным колебаниям, возникала необходимость в дополнительном заработке женщин и детей. Хотя дети и не работали в доках, портовые работы влекли за собой, хотя и не напрямую, развитие детского труда[1065].

Портовые города обзавелись особенно нестабильным и подверженным флуктуациям населением не в XIX веке. Уже намного раньше они были местопребыванием торговых диаспор. Тем не менее не следует видеть в них конгломерат приезжих из чуждых стран. «Чуждость» переселенцев из внутренних районов страны была лишь дополнительным оттенком на шкале инаковости. В китайских портовых городах, например, приезжие рабочие из провинции часто трудились в одной и той же отрасли, предпочитали жить по соседству и образовывали собственное сообщество, собственную рабочую гильдию и сеть вербовки новых членов. В первую очередь Шанхай представлял собой пеструю мозаику многочисленных сообществ, объединенных этническим происхождением. Предпринятые в начале XX века попытки организации портового пролетариата в профсоюзы и политические организации натолкнулись на инерцию данного вида партикуляризма[1066].

Группообразование по этническому принципу не было особенностью азиатских городов. Портовые города, участвующие в трансконтинентальной торговле, неизбежно демонстрировали тенденцию к дифференцированной этнической структуре. Например, в Триесте в XIX веке по соседству друг с другом жили армянские, греческие, еврейские и сербские «нации»[1067]. Одесса выросла после 1805 года за счет целенаправленной вербовки евреев, швейцарцев, немцев, греков и лиц прочих национальностей[1068]. После Великого голода в Ирландии колонии ирландских трудовых мигрантов образовались в таких портовых городах, как Ливерпуль, Глазго или Кардиф, где они селились компактно и держались наособицу. При этом в 1851 году ирландцы составляли более 20 процентов всего населения Ливерпуля. Примеры, подобные социальной картине Гамбурга, где сегрегация иммигрантов была слабо выражена, являются исключением. В целом жилищные условия иммигрантов были, как правило, крайне плохими, а шансы на повышение социального и имущественного статуса у их детей оставались относительно низкими.

Среди сил правопорядка любого вида портовые города всегда слыли рассадником преступлений и источником беспорядков. Такая оценка справедлива скорее для ситуации XX века, чем XIX. В Германии Ноябрьская революция 1918 года началась с матросского мятежа. В России матросы военно-морского флота в 1921 году поднялись против революции, изменившей собственным принципам. Докеры стояли в первых рядах борцов против колониализма и иностранных интересов в китайских городах Гонконг и Кантон, во вьетнамском Хайфоне, в индийском Мадрасе, в кенийской Момбасе. Портовые города были не только более открытыми по отношению к иностранцам, но и более восприимчивыми к чужим идеям, чем внутренние области. В Германии противовесом прусскому авторитаризму служил буржуазный либерализм ганзейских городов, таких как Гамбург или Бремен. Примеры подобного противостояния можно найти и в других частях света. В большей степени, чем где бы то ни было, в портовых городах проявлялись тенденции к преодолению рутины и стремление к инновациям. Государство было представлено в портовых городах такими органами, которые ему в обычных городах, как правило, были не нужны: таможней и таможенниками. В портах специальные суды действовали в рамках особой области юриспруденции – морского права. Географическое положение портовых городов ставило их в особенно большую зависимость от пиратства и морских войн. Британская империя начиная с корсаров Елизаветинской эпохи хорошо знала, как оказывать «морское давление» (naval pressure) посредством блокад портов и обстрела с моря. Печально известным эпизодом подобного давления является разрушение военно-морским флотом Великобритании старого города в Копенгагене в 1807 году. Эта ничем не спровоцированная атака на нейтральную страну значительно испортила репутацию Великобритании в Европе. Алжир, слывший «пиратским гнездом», к которому никто в Европе не испытывал симпатии, в 1815 году был подвергнут артиллерийскому обстрелу американскими фрегатами[1069]. В 1863 году английские военные корабли разрушили значительную часть японского города Кагосимы, отомстив тем самым за убийство одного купца[1070].

Межконтинентальная торговля была движущей силой модернизации не только для колоний, но и для Европы. Около 1850 года 40 процентов городов мира с населением более 100 тысяч человек были портовыми. Только в середине XX века промышленные агломерации выдвинулись на первое место в европейской иерархии городов[1071]. В некоторых странах Европы урбанизация в целом была феноменом побережий. Все крупные города Испании, за исключением Мадрида, лежат у моря: Барселона, Кадис, Севилья, Валенсия. Похожая ситуация наблюдается в Нидерландах и в Норвегии. Даже в «континентальной» Франции административные центры важнейших провинций расположены на побережьях: Бордо, Марсель, Нант, Руан. Структура промышленности портовых городов, независимо от их размеров, отличалась от структуры внутриконтинентальных центров индустрии. Типичными представителями портовой промышленности были зерновые и маслобойные мельницы, установки для производства рафинированного сахара, переработки и упаковки рыбных продуктов, обжарки кофе. Позднее к ним прибавилась переработка минеральных масел, но вот тяжелая индустрия или крупные комплексы легкой промышленности были представлены здесь крайне редко. Не индустриальные районы, а гавани были важнейшими зонами для инноваций в таких городах, как Нью-Йорк или Гамбург[1072]. Случаи, когда портовые города превращались в индустриальные центры, достаточно редки. К ним относится Генуя, ставшая одним из важнейших промышленных центров Италии в конце XIX столетия, когда развитие промышленности здесь перевесило былое значение внешней торговли. Ряд редких примеров дополняют Барселона и Шанхай того периода, который последовал за Первой мировой войной.

В портовых городах зачастую властвовала местная олигархия, состоявшая из купцов, банкиров и судовладельцев. Этот был тип крупной буржуазии (grande burgeoisie), который в XIX веке использовал торговые палаты как инструмент защиты своих интересов и социального положения. Так было в Роттердаме и Бремене, не отличавшихся в этом смысле от Шанхая или Измира. Землевладельцы обладали в портовых городах меньшим политическим влиянием, чем в больших городах внутренних районов страны. Тем не менее олигархи портовых городов не всегда были едины. Могли, например, возникать разногласия между представителями торговли и промышленности или споры между сторонниками и противниками свободной торговли. В общем и целом господствующая идеология среди торгово-капиталистической олигархии явно предпочитала государство, которое несет «ночной дозор», ограничивается минимальным вмешательством и довольствуется низкими налогами. Главной ценностью была гарантия беспрепятственного осуществления торговли. Нововведениями в области городского управления администрации портовых городов, как правило, не отличались. Торговцы скептически относились к градостроительному проектированию и избегали инвестиций в инфраструктуры, выходящие за границы портового хозяйства. Поэтому портовые города редко оказывались в авангарде санитарно-гигиенической модернизации. Здесь дольше всего сохранилась установка на патерналистские формы благотворительности и спонтанную филантропию, а не на инструменты урегулированной социальной помощи. Характерной чертой Ливерпуля или Генуи поэтому были относительно острые социальные конфликты, возникшие в результате поляризации классовой структуры городского общества, в котором ремесленники или, позднее, служащие играли меньшую роль, чем в промышленных городах внутри страны, таких как Бирмингем, Берлин или Турин.

6. Колониальные города, «договорные порты», имперские мегаполисы

Если портовые города или административные центры лежали на территории колоний, правильно ли называть их «колониальными городами»?[1073] В конце XIX столетия под колониальным господством находились настолько большие части планеты, что само собой напрашивается предположение о существовании особого типа «колониального города». Он, очевидно, имел своих предшественников в эпоху раннего Нового времени. Испанцы с самого начала экспортировали иберийские формы городов в Новый Свет, городские планы которого, конечно, не всегда были их точной калькой. Испано-американский колониальный город был перенесен в конце XVI века на Филиппины, так что Манила, если не принимать во внимание присутствие в городе китайцев, ничем особенно не отличалась от какого-нибудь мексиканского города. В ряду плацдармов европейской экспансии в Азии этот город, однако, был единственным в своем роде, поскольку являлся не просто торговым портом, но и центром гражданского и религиозного господства[1074]. В более скромных масштабах модель испанцев реализовали в Азии нидерландцы – колонизаторы, которые также происходили из мест высокого уровня урбанизации. Самый очевидный успех их градостроительных усилий представляла собой резиденция Батавия, основанная в 1619 году.

Калькутта и Ханой

После того как британцы надежно осели в Индии, они превратили свою главную базу – Калькутту – в город дворцов. Начиная с 1798 года столица Бенгалии, где к тому времени Ост-Индская компания уже в течение четырех десятилетий исполняла роль высшей политической власти, была преобразована в великолепный архитектурный ансамбль в стиле классицизма, едва ли имеющий конкурентов в мире. Функция города при этом существенно не изменилась. Ранее ему просто недоставало соответствующего архитектурного облика, несмотря на оживленную строительную деятельность британцев, начавшуюся в Калькутте в 1760‑х годах. В центре нового проекта города находился новый губернаторский дворец (New Goverment House), огромное здание, которое уже не могли критиковать индусы и завистливые французы, как это было в случае его невзрачного предшественника. Новая резиденция к моменту ее открытия в 1803 году затмила все жилые и административные здания, которые до того находились в распоряжении английских монархов. К новому дворцу примкнул целый ряд публичных построек (ратуша, суд, таможня и так далее), церкви, многочисленные частные виллы функционеров Ост-Индской компании и торговцев, а над ансамблем нового города возвышалась старая цитадель Форт Вильям[1075].

Калькутта портиков и дорических колонн не просто перенесла английский город в Индию. Она была утопией нового имперского Рима, воплощенной в камне. За преображением столицы стояла не идея функционирующего города, а тщательно проработанное воплощение подвластного пространства, в котором могли найти свое место и индийцы. С архитектурной точки зрения нетрудно пройти по следам Европы, оставленным ею на глобусе. Не везде эти следы выступают так компактно и внушительно, как в Калькутте. Лишь немногие другие колонии были наделены таким символическим значением, как Индия. Немногие колонии были настолько же богаты и так же легко поддавались эксплуатации, чтобы колониальное великолепие могло быть оплачено местными средствами. Ведь безвозвратные субсидии на устройство колоний брались в расчет редко и только тогда, когда их невозможно было избежать по соображениям международного престижа. Поэтому постройки в европейском стиле далеко не всегда создавали законченную картину колониального города. Минимальный набор сооружений колониальной столицы, даже самой малообеспеченной, состоял из губернаторского дворца, казарм для военных и церкви. Несколько вилл для европейских служащих и торговцев, а также госпиталь дополняли архитектурное ядро. Возникали ли на месте целые жилые кварталы европейского типа, зависело от численности иностранного представительства.

Воля к планомерному созданию и финансовой поддержке строительства совершенно новой образцовой столицы была в колониях скорее большим исключением. Дакар, основанный в 1857 году и служивший позже столицей всей французской Западной Африки, представляет собой особенно впечатляющее исключение из этого правила[1076]. В качестве особого случая можно выделить и Дублин. Хотя у этого города не было колониального градостроительного плана, его пространство было насыщено символическими сооружениями империалистического толка. Столица Ирландии была усеяна статуями английских королей и королев, которые олицетворяли волю к господству со стороны Лондона и одновременно служили исходными пунктами для протестантских церемоний. Но так как британцы никогда не достигли полного контроля над администрацией города, в Дублине постепенно возникали места памяти национального ирландского сопротивления, служившие противовесом имперским монументам[1077].

Завершенной колониальной метрополией был Ханой начала ХX века. Одновременно он являлся центром протектората Тонкин и с 1902 года служил столицей Индокитайского Союза, федерации трех французских земель (pays), включивших кроме Вьетнама Камбоджу и Лаос. Вьетнам с самого начала был непокорной территорией, и поэтому Франция времен Третьей республики видела особую необходимость в том, чтобы впечатлить местное население и убедить весь мир в колонизаторских способностях французской нации. Ханой, важнейший город в Тонкине, был до 1802 года резиденцией вьетнамского короля и начиная с 1889 года фактически находился под французским управлением. Тогда же без проволочек началось преобразование Ханоя во французский город на азиатской почве. Городские стены и даже цитадель, сооруженная в начале века в стиле французского архитектора де Вобана, были снесены, в городе в шахматном порядке проложили новые улицы и бульвары, некоторые из них даже были вымощены. Наряду с правительственными зданиями и необычайно помпезным и уродливым кафедральным собором с часами в городе возникли вокзал, оперный театр (уменьшенная копия парижской Оперы Гарнье), лицей, печально известная тюрьма, примечательный в техническом отношении мост через Красную реку, монастыри, многочисленные административные здания и магазины со стеклянными куполами парижского типа. В дополнение к виллам высших чиновников и крупных коммерсантов – а в целом здесь насчитывалось около двухсот подобных люксовых резиденций, выстроенных по индивидуальным проектам, – в Ханое появились пригородные жилые районы с типовой застройкой для более низких чинов французского персонала. С огромной символической жестокостью в Ханое были воздвигнуты наиболее одиозные монументы колониализма: губернаторский дворец и кафедральный собор, построенные на месте снесенных пагод и конфуцианских домов для экзаменов. В то время как в Калькутте британцы соорудили новый колониальный город рядом с местным старым городом, французские колониальные власти возвели его на месте старого. Улицы и площади здесь были названы в честь «героев» покорения Индокитая французами и вообще в честь выдающихся деятелей французской истории и современности.

В колониальной архитектуре эпохи капиталистического подъема не делалось никаких уступок архитектурным традициям Азии. В Сайгоне колонизаторы по соображениям символической политики демонстративно отказались от применения каких-либо цитат из вьетнамской архитектуры. В блеске Французской империи, распространявшей свое цивилизующее воздействие, не должно было быть примесей и искажений. Смело мешались колонны в коринфском стиле, неоготика и раннее барокко. В Британской Индии в те годы тоже не чурались заимствований из любой архитектурной эпохи, но все же при строительстве вокзала Виктория в Бомбее (окончено в 1888 году) здесь отважились дополнить смесь архитектурных форм английской, французской и венецианской готики элементами того, что англичане считали местным «индо-сарацинским» стилем[1078].

Только в начале XX века и во Вьетнаме, и в Париже излишняя напыщенность и помпезность архитектуры девяностых годов начали раздражать. Ученые открыли за китайско-вьетнамскими традициями «древний», политически безопасный, индокитайский стиль Ангкор-Вата, а после Первой мировой войны в Ханое были реализованы первые постройки в стиле ар-деко[1079]. В политическом отношении европеизация тоже форсировалась, насколько это было возможно. В Ханое начала XX века проживало от тысячи (на 1901 год) до четырех тысяч (на 1908 год) французов, а город был устроен наподобие французского крупного провинциального центра[1080]. Главное отличие Ханоя от Тура или Лиона состояло в том, что местные жители, так же как и приезжие не-европейцы (китайцы и индусы), не имели права политического голоса. Они обладали лишь относительной защитой своих гражданских прав и могли принимать неформальное участие в жизни города – например, среди членов торговой палаты были богатые китайские коммерсанты.

Идеальный тип «колониального города»

Ханой был одной из колониальных столиц мира, выглядевших удивительно по-европейски. Поэтому его черты, на первый взгляд, можно взять за основу идеального типа колониального города модерности, отличающегося от колониального города эпохи раннего Нового времени. Основополагающий признак модерного образца совпадает с характеристикой глобального города позднего XX века, для которого ориентация на внешний мир вне политических границ тоже обладает первостепенной важностью. В качестве дополнительных можно выделить следующие признаки[1081]:

1) монополия власти со стороны инородных сил, то есть полицейское, военное и политическое господство в городе осуществляется на основе фактического «права сильного», обретенного иностранными представителями власти в результате захвата территории;

2) отстранение местного населения, даже его элит, от принятия административных решений в сфере регулирования жизни города;

3) импорт европейской репрезентативной архитектуры гражданского и сакрального толка, соответствующей большей частью последней или предпоследней моде, или архитектуры, ориентированной на «национальный» стиль родной страны колонизаторов;

4) пространственный дуализм и горизонтальная сегрегация районов города, устроенных по принципам европейского градостроения с обширными и «здоровыми» кварталами для иностранцев, – и «города местных» (native city), лишь медленно модернизирующегося и слывущего отсталым;

5) отсутствие однородного городского общества, на месте которого выступает общество с жестким расслоением по принципу расовой принадлежности, притом что местное население вытесняется на позиции несамостоятельного, прислуживающего и плохо оплачиваемого труда;

6) исполнение функции исходного пункта для освоения, преобразования и эксплуатации внутренних районов колонизированной территории в соответствии с иностранными интересами и требованиями международного рынка.

Достоинство данного перечня состоит в том, что наличие множества признаков не позволяет дать поспешное определение «колониального города» только на основе его архитектурных форм или экономической функции. Его недостаток, с другой стороны, заключается в «неровности» применяемых категорий, явно относящихся к разным понятийным плоскостям, в частности таких, как форма и функция города. Кроме того, определение типа на основе суммы всех признаков создает слишком жесткие условия, так что фактически редко какой «колониальный город» в реальности может полностью соответствовать всем требованиям. Так, хотя Ханой имел определенный вес в экономическом отношении, он все же не мог сравниться с портовым городом и не был типичным «городом-кровососом», выкачивающим ресурсы из колонии. Вообще его функции можно адекватно понять только в рамках системы городов, в которую он был включен. В эту систему на территории Индокитая входили порт Хайфон и южновьетнамская метрополия Сайгон, кроме того, она включала Гонконг, Батавию и, в конечном счете, города Марсель или Нант.

Как любая попытка обобщающей типизации, идеальный тип «колониального города» может служить только вспомогательным средством для того, чтобы более четко выделить контуры реальности и показать особенности отдельных феноменов в сравнительной перспективе. В дополнение он помогает априори исключить многие другие вещи. Если понимать под колониальным городом место продолжительных межкультурных контактов[1082], то окажется, что в принципе все крупные мультикультурные портовые города имеют колониальные черты, независимо от того, находятся ли они на колонизированных территориях или нет, то есть среди них окажутся Лондон, Новый Орлеан, Стамбул и Шанхай. Все эти города имели многослойную и разнообразную структуру общества. Этот признак сам по себе не является специфическим критерием. Если же брать «колониальный город» исключительно как образец особой политической ситуации, когда в качестве решающего критерия выступает лишение местных элит дееспособности путем имплантации автократического аппарата управления оккупационной властью, тогда Варшава, находящаяся в составе Российской империи, будет удовлетворять данному условию. Еще в конце XIX столетия в этом городе, которому не было дозволено стать столицей польского национального государства, постоянно размещались около 40 тысяч российских солдат. Уродливая и пугающая Александровская цитадель возвышалась над городом, его улицы патрулировали казаки, а высшая административная власть находилась в руках начальника полиции, который подчинялся непосредственно Петербургу. Для сравнения с гарнизонной мощью «обыкновенного» европейского мегаполиса того времени можно привести Вену, где располагался регулярный гарнизон из 15 тысяч солдат, причем большинство из них были местными[1083].

Некоторые критерии колониального города следует рассматривать в динамике их развития, а не статично, по простому факту их наличия или отсутствия. Одним историкам в первую очередь бросаются в глаза жесткая сегрегация и «городской апартеид», а другие обращают внимание на смешение, сплав и «гибридность» больших колониальных городов, «космополитизм» которых порой вызывает восхищение исследователей. Между двумя этими крайними позициями существуют многочисленные градации. Общественное устройство в колониальных городах, основанное на принципиальной, хотя и не во всех жизненных ситуациях явной дихотомии между колонизаторами и колонизируемыми, имело разную окраску и отличалось наличием переходов и наложений. Социальные и этнические иерархии в колониальных городах наслаивались друг на друга сложным образом. «Солидарность» на основе цвета кожи и национальной принадлежности, даже на пике расистского мировоззрения, далеко не всегда полностью исключала возможность классовой солидарности. Для богатых индийских торговцев или малайских принцев двери британских клубов, как правило, были закрыты, но в то же время они были недоступны и для белых бедняков (poor whites). В Индии социальный разрыв между британским служащим Индийской гражданской администрации и белым жителем работного дома был гораздо больше, чем между этим же служащим и состоятельным и образованным индийским адвокатом, если, конечно, эти отношения не были омрачены политической ситуацией – подобной той, которая возникла после Первой мировой войны. «Типичное» общество колониального города не было организовано просто по принципу двух классов или двух рас.

Сегрегация

Казалось бы, несложно идентифицировать пространственный дуализм колониального города, существующий между привилегированными, защищенными и нередко расположенными в более благоприятных климатических условиях жилыми кварталами иностранцев и районами, где проживало местное население. Но даже эта бинарная оппозиция есть не что иное, как моделирующая конструкция. Отношения господства и социальное расслоение не везде принимали обличие некоего четкого разделения городской топографии на две части. И даже в тех случаях, где это имело место, зависимость европейцев от несметной рати обслуживающего персонала из местных жителей препятствовала строгому разделению жизненных сфер. Колонизаторы редко находились исключительно между «своими». В повседневной жизни они действовали на полуофициальной сцене перед всевидящей местной публикой. Раздельные жилые кварталы не всегда были внешним признаком колониального порядка между господствующими и подчиненными. В поволжском городе Казани существовали и русские, и татарские слободы, но при этом в XIX веке здесь не могло идти и речи о колониальных отношениях[1084]. В очень больших городах, по крайней мере в Азии, с древних времен к присутствию общин национальных меньшинств, которые обычно селились по соседству друг с другом, относились с терпимостью. Так, например, в Стамбуле в 1886 году постоянно проживало не менее 130 тысяч человек немусульманского происхождения[1085]. Многие южные и южноазиатские города представляли собой подобную картину сосуществования интегрированных общин, не всегда, но большей частью мирного, когда туда впервые прибыли европейцы. Как и все города Османской империи, это были так называемые «множественные города» (villes plurielles), где критериями разделения на отдельные группы служили, во-первых, религия, а во-вторых, язык[1086]. Европейский колониализм накрыл собой, но не уничтожил полностью подобные мозаичные структуры прошлого.

Сегрегация ни в коем случае не является порождением «сущности» колониального города. Она имеет свою собственную историю. В Дели в период между захватом города британцами в 1803 году и Индийским восстанием 1857–1858 годов не было отдельного британского квартала. После восстания лорд Палмерстон и некоторые другие деятели того времени в наказание потребовали сравнять Дели с землей. Но несмотря на значительные разрушения, жертвой которых стали части Красного форта Великих Моголов, до полного уничтожения города дело не дошло[1087]. После ужасов 1857 года многие британцы пожелали переселиться подальше от «местных» (native city). Тем не менее индийцы сохранили право на приобретение земельной собственности в новом квартале для иностранцев, а полиция никогда не была в состоянии гарантировать «сагибам» защиту от индийских грабителей. Некоторые англичане жили в новом квартале «среди своих», снимая при этом жилье у индийцев, и продолжали работать и проводить свободное время в старом городе. После эпидемии чумы в 1903 году явными стали преимущества разреженной пригородной жилой застройки, так что и индийские землевладельцы потянулись в район Гражданских линий (Civil Lines), как называли район поселения британских гражданских лиц[1088]. Иначе обстояли дела в Бомбее. Здесь выстроенная наподобие крепости фактория Ост-Индской компании стала ядром развития города, к которому только в начале XIX века примкнул «местный город» (native town). И еще позже появился третий элемент города: пригороды с утопающими в садах домами состоятельных европейцев[1089].

Чем вообще отличается колониальная сегрегация внутри города от других видов пространственного разграничения? В европейских городах была и до сих пор сохраняется сегрегация на микроуровне: по горизонтали от улицы к улице или выстроенная по вертикали одного многоэтажного жилого дома – от квартир буржуа в бельэтаже до комнаты бедного поэта в мансарде[1090]. Сегрегация в широком смысле является распространенной элементарной формой социальной дифференциации и может иметь бесчисленные проявления. «Колониальная» сегрегация здесь может означать только одно: городской апартеид на основе этнических критериев, насильно введенный аппаратом власти чужестранного правящего меньшинства. Но этому есть не так уж много примеров. Некоторые наиболее радикальные практики сегрегации в Новой истории вовсе не имели этнической подоплеки – например, разделение воинов и простолюдинов в Эдо (Токио) в период правления сёгунов Токугава. С другой стороны, трудно решить, на каком именно основании, то есть по причине социальной или же «этнической» (в данном случае, следовательно, также и религиозной) принадлежности, ирландское население промышленных и портовых городов ранней Викторианской эпохи в Англии, а позже и в Северной Америке оставалось на нижних ступенях социальной иерархии[1091]. Ирландцы были «белыми людьми», но и у «белизны» имелось немало своих оттенков[1092].

В общем, при пристальном взгляде на идеальный тип «колониального города» его контуры постепенно теряют четкость. Не каждый город становится типичным колониальным городом только потому, что находится на колонизированной территории. Да и различия между колониальными и неколониальными городами, имеющими схожие функции, не следует переоценивать. На основе того факта, что французский Марсель и индийский Мадрас (современный Ченнаи) были портовыми городами, между ними возникло много общего, а различие состояло в том, что один из них колониальный, а другой – нет. С другой стороны, существует нечто вроде колониальной переходной фазы в глобальном развитии городов. Она растянулась с середины XIX века до середины XX. Города колонистов мировых фронтиров типа Бостона и Нью-Йорка, Рио-де-Жанейро и Кейптауна были новыми образованиями, возникшими на территориях, где до того не существовало городских структур. Они представляли собой новшество в урбанной культуре раннего Нового времени. Модерный колониальный город европейского происхождения, однако же, накладывал свои структуры на существующие древние городские культуры Северной Африки и Азии, нередко вызывая сопротивление с их стороны. Европейские образцы урбанизации никогда в истории не оказывали такого сильного влияния в мире, как в этот период. Колониальные города, в строгом смысле этого слова, исчезли вместе с колониальным владычеством. С сегодняшней точки зрения, они производят впечатление промежуточного явления на пути движения к постколониальным мегагородам современности, которые в своем эволюционном развитии давно оставили позади европейские образцы, питаясь ныне энергией отчасти локальных, отчасти мировых источников, а не специфической европейской или западной динамикой.

Колониальная вестернизация

Колониальное прошлое городов и их подъем до уровня мегаполисов находятся в настолько недетерминированных отношениях друг с другом, что какие-либо общие высказывания здесь просто невозможны. В список десяти самых больших городов Земли на 2000 год входит только одна бывшая имперская метрополия – Токио. Еще одним городом с империалистическим прошлым можно назвать Нью-Йорк – если рассматривать его как центр американской мировой гегемонии[1093]. Такие города, как Лондон и Париж, которые еще до Токио, в период между 1850 и 1960 годами являлись важнейшими имперскими мегаполисами, уже не входят в мировой список самых населенных городов. При этом они сохранили статус «города мира», являясь узловыми коммуникационными пунктами на вершине глобальной иерархии городов и обладая рычагами всемирного управления на самых разных уровнях. За исключением Лондона все сегодняшние «города мира», среди которых лидируют Токио, Нью-Йорк, Лондон и Париж, входят в этот рейтинг не потому, что прежде они были колониальными мегаполисами. За исключением Токио все города из десятки крупнейших городов мира (в том числе и Нью-Йорк!) были в прошлом колониальными городами, хотя и разного типа и в разное время. Когда в 1905 году Сеул попал под японское колониальное господство, за спиной Мехико было уже доброе столетие постколониального существования. Каир в формальном смысле был колонией только на протяжении тридцати шести лет (с 1882 по 1918 год), а вот Батавия/Джакарта – в течение трехсот тридцати лет (с 1619 по 1949 год). Другие колониальные города, привлекавшие мировое внимание в свое время, но не ставшие позже мегаполисами, такие как Кейптаун, Ханой, Дакар и многие другие, ведут сегодня относительно скромное существование. Центры огромных когда-то колониальных держав, в частности Мадрид и Амстердам, превратились сегодня в глобальном масштабе в туристические достопримечательности среднего уровня. Города, которые по чисто статистическим критериям могут быть справедливо причислены к мегаполисам, например Бангкок или Москва, никогда не входили в число мест, находящихся на колонизированных территориях. А в случае Шанхая колонизация имела очень специфическую и по-своему ограниченную форму.

Эпоха колониальных городов не подготовила эпоху мегаполисов с их типичными глобальными связями каким-то специфическим образом. Поэтому было бы слишком просто задаваться вопросом, является ли колониальное прошлое преимуществом или недостатком отдельных городов на фоне их сегодняшнего места в мире. Скорее, следует предложить утверждение от противного: колониальное прошлое города не является необходимым условием и причиной взрывного роста, который последовал начиная с середины XX века, а тот факт, что иной город был в свое время столицей империи-колонизатора, не являлся гарантией первоклассной позиции в урбанном постколониальном мире.

Новоевропейские города-фронтиры, возникшие на территориях британских доминионов, образуют собственный тип города, что ярче всего выразилось в Австралии, Новой Зеландии и на западе Канады. Они являются прямым продуктом европейской колонизации и имеют мало гибридных черт. Поскольку они появились в условиях отсутствия прежде существовавшего городского ландшафта и создавались в пограничной ситуации нового фронтира, их нельзя отнести к типу «колониального города» в соответствии с представленным выше определением. Австралийские города не были простыми копиями британских городов, отличаясь и в этом смысле от новых испанских поселений в Америке, которые при всех локальных особенностях, в сущности, воспроизводили испанскую модель градостроения. Австралийские города скорее сродни городам Среднего Запада США, которые возникли примерно в то же время. Иначе, чем в азиатских или североафриканских колониях, развитие австралийских городов проходило последовательно и не прерывалось, поскольку Австралии не было суждено пережить внезапную деколонизацию. Она прошла медленный и мирный путь политической эмансипации в рамках британского конституционного порядка. С экономической точки зрения австралийские города оставались колониальными до тех пор, пока не обрели независимость от лондонских финансовых рынков (это произошло постепенно после 1860 года)[1094]. Они долгое время оставались в безальтернативной зависимости от рынков Британской империи, а австралийская внешняя торговля большей частью управлялась британскими фирмами[1095]. Процесс мягкой экономической деколонизации доминионов был в общих чертах завершен в 1950‑х годах.

Ярким нововведением колониализма XIX века были «договорные порты» (treaty ports)[1096]. Обычно местные властители в Азии и Африке ограничивали торговую активность иноземцев, отводя для их торговли избранные места и держа ее насколько возможно под собственным контролем. Иноземным торговцам при этом предоставлялись определенные права в качестве резидентов[1097]. Когда после 1840 года друг за другом были «открыты» для международной торговли Китай, Япония и Корея, даже самым фанатичным приверженцам свободной торговли стало ясно, что, полагаясь лишь на движущие силы рыночных отношений, внедриться в это экономическое пространство невозможно. Необходимы были особые институциональные формы, подкрепляемые в конечном счете военной угрозой. Разветвленная система международных договоров (так называемых «неравноправных договоров») гарантировала иностранцам из стран Запада односторонние привилегии, включая, прежде всего, иммунитет от юрисдикции азиатских стран. Помимо прочих уступок, эти договоры устанавливали такие режимы торговли, при которых местные власти лишались возможность контролировать таможенную политику. В некоторых открытых для иностранных торговцев городах (не все «договорные порты» в действительности имели морские гавани) были созданы небольшие внутренние зоны, вообще не подлежащие контролю со стороны местных властей. Они либо – в случае «концессий» – подчинялись иностранным консулам, либо находились под управлением иностранной торговой олигархии, если речь шла о представительствах, так называемых «сеттльментах».

Общее значение таких экстерриториальных анклавов или портовых колоний, как их еще метко называли, не следует переоценивать[1098]. В Японии после «открытия» страны в течение нескольких лет они были важным рычагом западного влияния, но после 1868 года потеряли свое значение на фоне добровольно активной прозападной политики модернизации правительства Мэйдзи. В процессе урбанизации Японии они не играли большой роли. Среди ведущих японских городов только Иокогама исходно была «договорным портом». Первые иностранные поселенцы появились там в 1859 году, а спустя тридцать лет этот портовый город насчитывал 120 тысяч жителей, большинство которых, разумеется, были японцами. Рост населения и развитие Иокогамы в целом происходили с такой же скоростью, как и во Владивостоке, портовом городе на Дальнем Востоке Российской империи, основанном девятью годами позже[1099].

В Китае договорные города имели гораздо большее значение. После заключения неравноправных договоров до 1915 года в разное время к списку «договорных портов» было причислено 92 города. Но только в семи из них были созданы европейские мини-колонии, а из них лишь два города испытали существенное влияние расположенных там иностранных анклавов. Одним из них был Шанхай с его «международным сеттльментом» и соседней французской концессией, другим – северокитайский портовый город Тяньцзинь, в котором находились целых девять концессий, хотя и сильно уступавших по размеру шанхайским. Быстрый рост обоих городов, начавшийся примерно с 1860 года, был обусловлен прежде всего усиливающейся ориентацией китайской экономики на мировую торговлю. Этому, в свою очередь, способствовало защищенное неравноправными договорами присутствие иностранцев в договорных портах.

Некоторые из небольших концессий, в частности в Кантоне и Амойе (современный Сямынь), напоминали замкнутые гетто для иностранцев. К экстерриториальным районам Шанхая и Тяньцзиня такое определение, напротив, было бы неприменимо. Международный сеттльмент в Шанхае управлялся вплоть до 1920‑х годов представителями крупных западных концернов без какого-либо формального китайского участия. Но 99 процентов его населения составляли китайцы, которые имели право собственности на территории этого анклава и могли заниматься разными видами экономической деятельности. Поле действия политической оппозиции было более широким на «договорных» территориях, чем в остальных районах страны, находящихся под юрисдикцией китайского правительства. Критическая общественность Китая возникала именно здесь, где в принципе господствовали нормы правового государства[1100].

Несмотря на некоторые другие преимущества своего расположения, Шанхай разросся именно от своего колониального ядра. Концессии и сеттльменты в городах «договорных портов» были пространством трансфера европейских представлений о городе в Китай. Вместо помпезной дворцовой архитектуры по типу Калькутты или Ханоя здесь господствовало целевое строительство, необходимое для деятельности на мировом рынке торговли, – главные представительства крупных фирм, здания которых в 1930‑е годы образовали знаменитую линию горизонта Шанхая. Тут и там возникали фантастические здания в духе Диснейленда, например здание администрации британской концессии в Тяньцзине «Гордон-холл», которое выглядело как увеличенная в размере средневековая крепость с башнями и бойницами. Своеобразную репродукцию немецкого городка с фахверковыми домами и окнами, набранными из стекол в свинцовых оправах, можно было встретить в портовом городе Циндао, столице немецкой концессии в северо-восточной провинции Шаньдун. Важным было то, что в местах распространения иностранных представительств возникала новая для Китая картина города. Среди ее характерных элементов были более широкие улицы, менее плотная застройка, использование камня и известкового раствора в строительстве домов, в том числе и зданий в китайском стиле. Еще одной новой особенностью была открытость жилищ по направлению к улице, тогда как китайские дома традиционно были обращены к ней сплошной стеной без окон и только торговые лавки выходили на улицу[1101].

Добровольное применение западных образцов

Колониальные города существовали не только в европейских колониях. Некоторые поразительные по своему облику колониальные города превратились в таковые отнюдь не по административной инициативе колонизаторов. Они были результатом превентивных мер по адаптации западного стиля, предпринятых местными властями по собственной инициативе. С точки зрения XX века это не кажется чем-то удивительным. Не позднее 1920‑х годов повсюду в мире распространилось единое мнение относительно того, как должен выглядеть «современный» и «цивилизованный» город: асфальтированные или мощеные улицы, централизованное обеспечение питьевой водой, канализация, уборка мусора и отходов, общественные туалеты, пожароустойчивое градостроительство, освещение главных улиц и площадей, общественный транспорт (хотя бы в зачатке), привязка к железной дороге (по возможности), публичные школы (если не для всех, то хотя бы для некоторых), медицинское обслуживание и госпиталь, бургомистр, действующие органы полиции и более или менее профессиональная городская администрация. Даже при самых неблагоприятных обстоятельствах, как, например, в Китае, страдающем под бременем гражданской войны, местные власти и элиты стремились хотя бы приблизительно реализовать все эти требования[1102]. То, что такой образец имел западное происхождение, никого не смущало, тем более что местные условия всегда вынуждали к адаптации идеальной модели и приводили к локальным решениям.

Перед Первой мировой войной, когда престиж Европы был на высоте, строительство городов в западном стиле по собственной инициативе являлось наряду с практическими требованиями времени еще и политическим сигналом. Хороший пример в этом случае – Каир периода до начала британской оккупации в 1882 году. Здесь за несколько лет, с 1865 по 1869 год, был реализован градостроительный дуализм в чистой форме, подобие которому можно найти, пожалуй, только в некоторых столицах французских колоний. После того как французы под предводительством Наполеона Бонапарта в 1798–1800 годах нанесли городу тяжелый урон, первый модернизатор Египта паша Мухаммед Али (годы правления 1805–1848) сделал на удивление мало для столицы страны, население которой уменьшалось. Господствующий стиль в градостроительстве начал меняться, но медленно: вошли в употребление стеклянные окна, изменилась внутренняя планировка жилых домов, была введена нумерация зданий. По воле паши французские архитекторы возвели колоссальную мечеть в новомамлюкском стиле, который в Египте был объявлен национальным. Кроме этих изменений, облик Каира при Мухаммеде Али и двух последовавших за ним правителях изменился незначительно[1103]. Глубокий след в городской истории Каира оставил паша Исмаил (годы правления 1863–1879, с 1867‑го правил под титулом хедива, вице-султана Египта), мечтавший преобразить Каир в город западного типа[1104]. Между лабиринтом узких улочек Старого города, по которому в свое время не могла проехать карета Мухаммеда Али, и рекой Нилом паша Исмаил приказал заложить Новый город с геометрической планировкой. С одной стороны в Каире царил мир темных улиц, по которым можно было пройти только пешком, с другой стороны – мир освещенных бульваров, приспособленных для движения карет. Здесь – пыль, там – зеленые парки. Здесь – вонь, выгребные ямы и открытые сточные канавы (как, впрочем, незадолго до того и в Париже), там – чистый воздух и канализация. Здесь – караваны как средство связи с внешним миром, там – железная дорога. В Каире, так же как и в Стамбуле этого времени, строительство прямых проспектов-авеню с уводящей вдаль зрительной осью было эстетической революцией.

Хедив Исмаил лично убедился в преимуществах европейской урбанистики, посетив Всемирную Парижскую выставку 1867 года. В Париже он консультировался с главой парижского городского планирования бароном Османом. Вернувшись в Египет, он послал своего министра публичных дел, деятельного и талантливого Али-пашу Мубарака, во французскую столицу для основательного изучения города. Целью лихорадочной строительной активности в Каире было стремление уложиться к открытию Суэцкого канала, запланированного на 1869 год. К этому моменту Каир должен был предстать модерной жемчужиной Ближнего Востока. Хедив ни на чем не экономил, по его воле были сооружены здания драматического и оперного театров, парки, новый дворец и два первых моста через Нил[1105]. То, что все это способствовало банкротству Египта, – другая тема. Отчасти Исмаил преследовал тактическую цель, желая убедить европейцев в стремлении Египта к модернизации и войти наконец в «волшебный круг» европейских держав. В то же время он был глубоко убежден в превосходстве модерности, примеры развития которой видел в странах, лежащих к северу от Средиземного моря. Градостроение было в его глазах идеальным инструментом для реализации модерности и одновременно для того, чтобы наглядно продемонстрировать ее символическую мощь. Исмаил не отказался от модернизации даже Старого города. При нем там проложили несколько прямых улиц, что трудно было представить себе в период правления Мухаммеда Али. Осознана была и необходимость улучшения санитарных условий во всех частях города. Так появились водонапорные станции и трубопровод, снабжавший город питьевой водой. Дальше, однако, санитарные мероприятия не пошли и по понятным причинам слабо отразились на внешнем облике города[1106]. Поэтому резкий контраст между старым и соседним с ним новым городом сгладился незначительно[1107]. В период британской колонизации, наступивший в 1882 году, новая администрация переняла структуры Каира времени правления Исмаила и Али-паши Мубарака, не добавив к ним чего-то существенно нового и заботясь скорее о сохранении «средневековых», «мамлюкских» элементов старого города. «Колониальный» Каир был творением египетского властителя, который верил в прогресс, признавал современную европейскую цивилизацию мерилом совершенства, но при этом стремился (хотя в долгой перспективе и безуспешно) не стать политически зависимым клиентом великих держав.

Подобные судьбе Каира истории самостоятельных инициатив, нацеленных на реализацию европейских образцов, можно проследить в ряде других городов Азии и Северной Африки.

• Бейрут. В отличие от Каира это был новый город, который стал витриной османской модерности и буржуазным зеркальным отражением Марселя на другой стороне моря.

• Стамбул. По сравнению с Каиром его преобразования менее радикальны, хотя и содержат более глубокие усовершенствования инфраструктуры города. Здесь удалось избежать резкого дуализма при преобразовании города в соответствии с европейскими образцами.

• Токио. История этого города развивалась по центробежному принципу. С одной стороны, отдельные районы старого Эдо уже в 1880‑х годах выглядели как пригороды Чикаго или Мельбурна, и вообще город постепенно терял свою архитектурную красоту. С другой стороны, градостроительная модернизация способствовала сохранению сознательного и гордого неотрадиционализма в повседневном стиле жизни.

• Сеул. Город был открыт для Европы очень поздно, в 1876 году, и был формально колонизован только в 1910‑м. За это короткое время Сеулу удалось приобрести новый международно-западный архитектурный облик, полностью соответствующий духу времени[1108].

Своеобразна история города Ханькоу.

Неколониальная динамика: Ханькоу

Расширение сетей мировой торговли, связывающей между собой все больше новых точек, расположенных на разных континентах, создавало явные преимущества для приморских областей. Урбанизация Австралии почти целиком имела морскую ориентацию. В неколониальных странах с развитыми старыми системами городов (как в Китае или в Марокко) демографический, экономический и политический вес сместился с внутренних районов страны на побережье[1109]. Прямую выгоду от этого пространственного движения извлекли такие города, как Шанхай и Гонконг, Касабланка и Рабат. Несмотря на это некоторым городам, находящимся во внутренних районах страны, также удалось занять ключевую позицию в русле динамики мировой торговли и связанной с ней торговли на внутренних рынках. Континентальные экономические центры такого типа, если бы они располагались на колонизированной территории, можно было бы назвать «типично колониальным» явлением. Источником их развития была необходимость противодействовать постепенно растущему структурному разрыву между более динамическими («развитыми», «западными») и более статичными («отсталыми», «восточными») экономическими сферами.

Города такого типа могли иметь разную величину и занимать разные места в системе городов, если она существовала. Один из примеров – Кано, метрополия Северо-Нигерийского халифата Сокото в Сахельском регионе. Шотландский путешественник Хью Клаппертон посетил эту местность в 1824–1826 годах, а немецкий географ Генрих Барт, изучавший Африку по британскому поручению, был здесь в 1851–1854. Оба исследователя увидели импозантный город, в стенах которого на пике весеннего караванного сезона собиралось от 60 до 80 тысяч жителей. В канун британской интервенции 1894 года, с которой началась колонизация региона, население города составляло уже 100 тысяч человек, половина из которых была порабощена. Кано был динамичным экономическим центром с мощным ремесленничеством и обширными областями коммерческого влияния. Кожаные изделия экспортировались в Северную Африку, текстиль и даже готовые швейные изделия – в Западный Судан. В сельских районах в окрестностях города выращивали табак, хлопок и индиго, и большая часть этих культур тоже шла на экспорт. Важным экономическим фактором оставались рабство и работорговля. Рабы несли военную службу и трудились на производстве. Являясь отправной точкой военных походов джихада, Кано был в состоянии контролировать снабжение работоргового рынка. Этот город умел использовать свои экономические возможности и был наиболее важным торговым узлом среди индустриальных городов Сахельского региона (villes industrieuses)[1110].

Положение китайского Ханькоу, одного из трех городов, которые образуют современный Ухань, представляется идеальным с точки зрения экономической географии. Город находится в центре плотно населенного плодородного ландшафта, имеет доступ к разветвленной системе водных путей, направленных во все стороны света, и даже обладает выходом к океану – благодаря связи с трансконтинентальным портом в Шанхае по крупнейшей реке Китая Янцзы[1111]. В отличие от Гонконга на южнокитайском побережье, который только после 1842 года стал важным морским портом благодаря британцам, упомянутый впервые в 1465 году город Ханькоу в позднем XIX веке представлял собой центр внутриконтинентальной торговли с трансконтинентальными связями. Таким образом, он служил обратным примером приморского портового города (entrepôt) как организующего центра внешней торговли с относительно слабыми связями с внутренними районами страны[1112]. Уже в XVIII веке иезуиты описывали Ханькоу как оживленный центр Китая, а один из китайских торговых справочников называл этот город важнейшей торговой площадкой всей Империи[1113]. По сравнению с городом Кано Ханькоу был городом-гигантом. Вскоре после 1850 года, перед вооруженным восстанием тайпинов, город насчитывал не менее одного миллиона жителей. Таком образом, он был одним из крупнейших городов мира, на уровне Лондона, сходство с которым отмечали некоторые европейские наблюдатели того времени, описывая непривычно плотную застройку и большую скученность населения. До того времени Ханькоу не был обязан своим развитием присутствию иностранцев и связями с мировой торговлей. В 1861 году Ханькоу объявили «договорным портом». Британцы и французы тут же создали здесь небольшие концессии, в которых китайцам отводилась роль только домашней прислуги. Немцы, русские и японцы появились здесь немного позже, после 1895 года. Сразу после «открытия» города в нем появились иностранные консулы, торговцы и миссионеры, деятельность последних, однако, распространялась больше на китайский город, чем на территории концессий. Неожиданное появление европейцев на улицах, строительство домов европейского типа и присутствие канонерских лодок на реке Янцзы, в поддержку заявленных европейцами требований, – все это обозначило глубокий перелом в истории города.

Тем не менее Ханькоу по своей сути не превратился в «колониальный» город. Концессии не стали доминантами центральных районов города в такой степени, как это произошло в Шанхае. В главной из них – британской концессии – в 1870 году проживало всего 110 иностранцев. Здесь не возникло настоящего «города европейцев», подобного Шанхаю, Гонконгу, Каиру или Ханою. Но самое главное, обширные торговые отношения Ханькоу не попали под диктат иностранных экономических интересов. Их структура не была перекроена на империалистический манер, Ханькоу не превратился из национального торгового центра в источник эксплуатации в интересах европейского и североамериканского капитализма. Как продемонстрировано в блестящей работе Уильяма Т. Роу, до 1861 года Ханькоу вовсе не был статичным, геометрически организованным и полностью подчиненным государственному аппарату «восточным городом», каким его представляет себе западная социология. А после 1861 года он не стал типичным «колониальным городом». Роу отказался от любой попытки навесить на Ханькоу некий ярлык. Он рисует картину урбанного космоса буржуазной окраски, в пространстве которого существуют многочисленные специализированные коммерческие миры, действующие в рамках разветвленных систем существующих торговых отношений и ищущие новых. Торговые гильдии, которые после знакомства с работой Роу уже невозможно называть «домодерными», гибко приспособились к изменившимся обстоятельствам; испытанные временем кредитные институты не были заменены на банки западного типа, а повысили эффективность своей деятельности. Городское общество приняло в свой состав новых поселенцев, оно приобрело более плюралистический характер и под общим руководством городских элит начало преображаться в сообщество, в котором даже низшие слои, отнюдь не всегда безмолвствующие, обрели свое место. После завершения ужасов Тайпинского восстания, пришедших в город извне, возникла необходимость провести огромные восстановительные работы, большая часть которых благодаря непомерным усилиям была воплощена в жизнь. Население Ханькоу не было готово к пассивной колонизации. Социальная обстановка и структуры в городе стали изменяться только с началом индустриализации в 1890‑х годах. Некоторые заводские производства раннего периода были основаны иностранцами. Самые крупные, например огромный, технически передовой завод по производству железа и стали, начавший работу в Ханьяне в 1894 году, возникли по китайской инициативе[1114]. Ханькоу даже на стадии ранней индустриализации не превратился в колониальный город. История этого крупного городского центра, расположенного в равнинной части среднего течения реки Янцзы, является одним из особенно ярких свидетельств того, что контакты с мировым рынком даже слаборазвитой экономики не всегда приводили к колониальной зависимости.

В XIX веке появились уже и первые постколониальные города, то есть такие, которые отказывались от своего колониального прошлого еще решительнее, чем это сделали города молодых США, и старались «изобрести» себя заново. Город Мехико был одним из них. Первый шаг деколонизации Мексики был предпринят уже в 1810 году, то есть еще до формального приобретения страной независимости. Он нашел выражение в расформировании «индейской республики» и отмене дани с индейцев. Но общая картина окружающего город архипелага деревень, населенных возделывающими кукурузу индейцами, еще долгие десятилетия оставалась неизменной. В последующем, впрочем, земли индейцев все больше оказывались в руках частных спекулянтов. В ноябре 1812 года мексиканцев впервые призвали к участию в коммунальных выборах в соответствии с Кадисской конституцией. Начиная с апреля 1813 года, за восемь лет до завоевания полной независимости, город Мехико управлялся выбираемым городским советом, который состоял из «американцев» и включал в себя несколько представителей местной индейской знати. Это была настоящая антиколониальная революция, нацеленная на быстрое искоренение следов «Старого порядка» (Ancien Régime). Однако в действительности изменения не были настолько драматическими, как было предусмотрено в программе действий. Город Мехико не играл большой роли в освободительном движении. В новом республиканском государстве он утратил все то сияние и ту власть, которыми обладал в колониальное время. Облик города до середины XIX века не претерпел явных изменений. Важнейшее значение имело то, что католицизм сохранил свою позицию в качестве государственной религии. Поэтому город, как и прежде, представлял собой один огромный монастырь. В 1850 году там насчитывалось семь мужских и двадцать одна женская обитель. Мехико оставался «барочным» городом. Государство и церковь были тесно переплетены друг с другом. Только во второй половине столетия здесь произошли значительные преобразования[1115].

Имперские города

Абсолютной противоположностью колониального города служил имперский город, метрополия в центре власти империи, источник силы колонизаторов. Дать определение имперскому городу просто: он является политическим центром управления, пунктом сбора информации, выгодоприобретателем в условиях асимметричных экономических отношений со своими многочисленными перифериями и, наконец, демонстрационным пространством символов господствующей идеологии власти. Рим времени принципата и первых двух дохристианских столетий представляет собой имперский город в чистом виде. Яркими примерами были Лиссабон и Стамбул в XVI веке или Вена вплоть до XIX. В Новое время соответствовать всем критериям имперского города столицам становится все сложнее. Так, в облике Берлина можно найти следы его прошлого, когда в период между 1884 и 1914 годами он был колониальной метрополией. Однако с экономической точки зрения он никогда не находился в заметной зависимости от сравнительно бедных германских колоний в Африке, Китае и в Южном море[1116]. Процветание Нидерландов, наоборот, было бы немыслимым без эксплуатации Индонезии в XIX веке. Эту, в масштабах новой имперской истории достаточно сильную, экономическую зависимость, однако, старались не выставлять напоказ. Попытки придать Амстердаму вид имперского города были непоследовательными, а затраты на них – скромными. Королевский Тропический музей хранит наглядные свидетельства былой роскоши, напоминая о богатом колониальном прошлом. Город Рим, напротив, после 1870 года щедро украшался новыми имперскими монументами, несмотря на скромные размеры его колониальных территорий. Декоративному эффекту способствовали унаследованные от древности декорации эпохи цезарей[1117]. В Париже также имелись благоприятные предпосылки для демонстрации имперских символов. Памятники колониализма времен Второй империи и Третьей республики гармонично вписывались в имперское городское пространство, возникшее при Наполеоне I. Во Франции наряду с Парижем город Марсель играл роль второго имперского города. В Испании Севилья подобным образом соотносилась с Мадридом. Глазго, будучи в некотором отношении центром собственной шотландской империи, не уставал настаивать на звании «второго города Британской империи» (the second city of the Empire), но при взгляде на облик города это утверждение не сразу становилось очевидным.

Да и сам Лондон, центр единственной в своем роде мировой империи, имел, с имперской точки зрения, не очень выразительный вид. Калькутта 1870‑х годов выглядела намного более по-имперски, чем сама метрополия. Лондон долгое время отказывался от монументальности. В соревновании за архитектурный престиж британская столица многократно проигрывала Парижу. Застройка Риджент-стрит архитектора Джона Нэша оказалась слабым ответом на Триумфальную арку, строительство которой велось с 1806 по 1836 год. А обновленному облику Парижа, возникшему при Наполеоне III, Лондону просто нечего было противопоставить. Французам со временем все лучше удавалось придавать блеск Всемирным и Колониальным выставкам, проводившимся в Париже. Лондон же продолжал оставаться «гадким утенком» среди европейских мегаполисов. Он все время выглядел намного беднее, чем был в действительности. Тем не менее в течение всего XIX века в Лондоне существовали намного лучше обустроенные уличное освещение и канализация, чем в нескромной французской столице.

Имперскую умеренность Лондона объясняли, когда это требовалось, частной и публичной бережливостью или неприязнью конституционной монархии к пустой помпезности абсолютизма. Кроме того, в городе отсутствовала единая администрация с градостроительными полномочиями. И даже когда во всеуслышание прозвучали жалобы на то, что город мира – Лондон – находится в тени великолепия Вены и даже Мюнхена, а сфера туризма страдает от недостатка достопримечательностей и, более того, приличных гостиниц, в городе не произошло никаких изменений. Впервые нация пробудилась от имперской дремоты только в 1887 году – по причине 50-летнего, Золотого юбилея правления королевы Виктории, а окончательно взбодрилась десятью годами позже – для празднования Бриллиантового юбилея королевы, которая все-таки была еще и императрицей Индии. Среди заметных архитектурных следов в городе возникла Адмиралтейская арка в юго-западной части Трафальгарской площади[1118]. Но несмотря на несколько памятников имперским завоевателям и мемориалу принца Альберта (Albert Memorial) со скульптурными группами, символизирующими мировое господство, до 1914 года Лондон не выглядел особенно по-имперски. Город производил впечатление имперской столицы в меньшей степени, чем Чэндэ во Внутренней Монголии Китая, где располагалась летняя резиденция цинского императора, с тонким вкусом воплотившего в архитектуре свои претензии на господство в Центральной Азии. Такие репрезентативные лондонские здания, как Дом Австралии (Australia House) или Дом Индии (India House), возникли только после Первой мировой войны и служили резиденциями Высших комиссариатов, то есть фактически были посольствами. Между тем Лондон имел облик имперского мегаполиса в несколько ином смысле, нежели градостроительный или архитектурный, а именно благодаря портовым условиям, городским жителям, которые нередко происходили из Азии или Африки, заокеанским темнокожим приезжим на улицах города, экзотическим элементам в стиле жизни возвратившихся из колоний чиновников, развлекательной культуре с ее экзотическими мотивами. Имперская сущность проявлялась подспудно[1119]. Лондон не нуждался в кричащих символических знаках.

7. Внутренние пространства и андеграунд

Стены

В древние времена город был защищенным пространством, обнесенным стенами и оборонительными сооружениями. Там, где не было необходимости использовать городские укрепления в военных целях, они служили в качестве таможенных границ. Когда отпала необходимость и в этом, городские стены продолжали играть роль символического рубежа. Иные империи, обладавшие техническими, организаторскими и финансовыми возможностями для возведения стен, пользовались этим для демонстрации собственной мощи, впечатляя окружающий их мир варваров. Варвары могли разрушить стены, но не могли их возвести. Стены и ворота отделяли город от деревни, плотно застроенное пространство – от редко заселенного. В Европе, Азии или Африке типичный город был окружен стенами, но все-таки это не было общим правилом. Дамаск или Алеппо имели городскую стену, Каир же, напротив, пересекали многочисленные ограды внутри города, но он никогда не был защищен внешним кольцом одного городского укрепления. Во время недолгой оккупации Каира в 1798–1801 годах французы из военно-стратегических соображений удалили многие из этих внутренних стен; но после оккупации они были немедленно отстроены вновь. Начиная с 1820‑х годов эти внутренние границы контролировались не ополченцами, а представителями общественных полицейских органов[1120]. В Новом Свете городские стены встречались редко, но существовали, например, в городах Квебек и Монреаль. Городское развитие в США и Австралии никогда не сдерживалось наличием городских стен. Зато начиная с 1980‑х годов американцы стали проявлять явную склонность к возведению внутригородских ограждений (gating). Стены и заборы в человеческий рост с охраной окружают теперь закрытые жилые комплексы и городские районы, где проживают состоятельные граждане. Причем защитные ограждения охраняемых территорий с пропускными постами и смотровыми башнями продолжают расти и в числе, и в размере. Подобная колониальная практика распространяется всюду, где разница в доходах и социальная сегрегация жилья достигают высокой степени. Даже в крупных городах Китая – официально пока еще страны с социалистическим строем – подобная практика уже стала обычным явлением.

Около 1800 года среднестатистический европейский город оставался, как правило, окруженным кольцом городских стен. Это не означало, что люди были заперты внутри них. Многие российские города, например, были заселены относительно свободно и широко. Пригороды выходили за городские стены и разрастались вне их границ, но городские укрепления как таковые продолжали существовать. Их исчезновение не было линейным процессом и вообще плохо подходит для оценки степени модерности города. В некоторых во многих отношениях модерных городах, как, например, Гамбург, вплоть до 1860 года городские ворота закрывались на ночь. В марокканском Рабате, который вскоре стал столицей колонии, еще в 1912 году городские ворота запирали с заходом солнца, а ключ передавали на хранение губернатору города[1121].

При сносе укреплений речь шла не только о разрушении городских стен, засыпке рвов и застраивании гласисов – свободных пространств, окружавших укрепления за рвами. Изменения всегда оказывали колоссальное влияние на рынок земельных участков. Очень часто при этом остро сталкивались интересы разных сторон. Городские власти должны были принимать в расчет не только затраты на снос, но и расходы на создание инфраструктуры на новых городских землях. Падение городских стен, служащих физической границей города, делало неизбежным включение в его состав новых территорий. Это также было связано с многочисленными конфликтами[1122]. Слом укреплений начинался, как правило, с больших городов и лишь позднее охватывал города средние и малые. В Бордо снос городских стен уже в середине XVIII столетия привел к крупномасштабной модернизации городского пространства. На месте венца городских укреплений возникли площади и аллеи. В южнофранцузском Ниме стены тоже превратились в широкие эспланады[1123]. Однако не все французские города быстро последовали этим путем. Гренобль до 1832 года оставался стесненным своими стенами, позже их снесли, но не сразу, а сначала расширив[1124]. В Германии еще до 1800 года несколько крупных городов освободилось от стен: Берлин, Ганновер, Мюнхен, Мангейм и Дюссельдорф. Во время Наполеоновских войн многие немецкие города – Ульм, Франкфурт-на-Майне или Бреслау (ныне Вроцлав) – были вынуждены разрушить свои городские укрепления. Если пояс укреплений использовался для зеленых насаждений и променадов, кольцо городских стен оставалось узнаваемым в облике города. Через несколько десятилетий после Венского конгресса стагнация общественной жизни в Германии выразилась и в медленном темпе ликвидации фортификационных сооружений. И все же в течение второй половины XIX столетия последние городские стены постепенно исчезли – в 1881 году в Кёльне и в 1895 году в Данциге (современный Гданьск). Дольше всех из крупных городов Европы держалась за свои стены Прага, сохранив их до самого конца столетия. Она была «заново открыта» в 1830‑х годах как романтический средневековый, волшебный город – полная противоположность решительному модернизму Будапешта[1125]. Китайгородская стена в Москве не была сломана вплоть до 1934 года. В Великобритании уже в середине столетия не было никаких городских стен, кроме тех, что были оставлены в картине города по эстетическим или ностальгическим соображениям. В Голландии все городские стены были снесены между 1795 и 1840 годами[1126]. В тех местах, где имели вес консервативные патриоты, следовавшие «мечте о закрытом городе» (Филипп Саразен), слому стен сопротивлялись дольше всего. Так было в Базеле до 1859 года, в то время как в Цюрихе и Берне население страны и городские радикалы совместно позаботились об исчезновении стен еще в 1830‑х[1127].

В городах Испании пояса городских укреплений были взорваны после 1860 года. До того времени динамически развивающиеся крупные города, такие как Барселона, оставались запертыми. В Италии только портовые Генуя и Неаполь давно отказались от городских стен. Тем не менее большинство итальянских городов существовало внутри своих стен вплоть до начала XX столетия, сохраняя «каменное одеяние, соответствующее представлениям Средневековья или Раннего Нового времени»[1128]. Если устранение городских стен выпадало на эпоху интенсивного городского строительства, то освободившуюся полосу земли предпочитали использовать для создания репрезентативных, широких кольцевых улиц, разгружавших движение в центре города. Так было в случаях Вены, Милана и Флоренции. В Москве после Наполеоновских войн на месте старого городского вала к 1830 году возникло мощенное булыжником Садовое кольцо. В Вене австрийский император Франц Иосиф в 1857 году отдал приказ о сносе старых укреплений времен турецких войн с прямой целью – создать новую сцену для демонстрации придворно-имперского великолепия[1129].

Некоторые городские ворота, особенно в небольших городах, оставались на своих местах из декоративных соображений. Бывало, что городские стены даже в XIX веке строились заново. Когда Парижу, в памяти которого были живы воспоминания об оккупации союзниками 1814–1815 годов, в 1840 году снова стала угрожать война, было решено соорудить кольцо новых защитных сооружений. Между 1841 и 1845 годами здесь были проложены 36 километров городских стен с 94 бастионами и водяным рвом шириной в 15 метров. Это оборонительное сооружение включило в себя даже пригороды, не принадлежащие в то время администрации Парижа. Последние остатки этих стен (к тому времени уже окончательно устаревших) были удалены только в 1920 году и частично перестроены под парковые сооружения, спортивные площадки и тому подобное[1130]. В Индии внимательное отношение британцев к городским стенам обернулось против них самих. После землетрясения 1720 года стены в Дели были сильно разрушены. Британцы же в период между 1804 и 1811 годами решили их восстановить. Они перестроили городские укрепления в Дели настолько основательно, что во время Великого восстания 1857 года им понадобилось четыре месяца, чтобы с большими усилиями сломить-таки оборону повстанцев, захвативших город. После этого британцы разрушали городские стены в Индии всюду, где только это было возможно. В Дели снос массивных стен протяженностью семь километров оказался бы слишком дорогим предприятием, поэтому «огражденный город» (walled city) с полуразбитыми бастионами продолжал существовать, но городские ворота никогда уже больше не запирались[1131].

Если в Стамбуле городские ограждения и на суше, и на море постепенно исчезали, в Пекине стены города по-прежнему бросались в глаза как монументы прошлого в пику наступившей смене столетий. Они казались городским двойником Великой китайской стены, пролегающей менее чем в 12 километрах к северу от столицы. Гигантские стены столицы империи Цин во времена Восстания боксеров стали известны во всем мире благодаря фотографиям. Они казались символом средневекового характера китайской империи, в особенности потому, что были построены по классическим китайским образцам и, в отличие от бастионов Стамбула, не демонстрировали никаких признаков влияния европейской крепостной архитектуры эпохи раннего Нового времени. Наступление на Пекин армии Альянса восьми держав, в числе которых была и Россия, в начале августа 1900 года приняло характер средневекового штурма городской крепости. Целью наступавших войск были городские ворота в восточной части Пекина. В створах ворот были пробиты бреши, к каменным стенам приставлены лестницы, и воины сражались один на один на верхних площадках посреди стенных зубцов. В последний раз и только на короткое время китайцам удалось воспользоваться стратегическими преимуществами двойного кольца городских укреплений, когда пространство между внутренними и внешними стенами оказалось смертельной ловушкой для части российских солдат[1132]. Китайская столица была самым большим участком земли в мире, целиком обнесенным стенами. За ними скрывался окруженный высокими стенами так называемый Запретный город с императорским дворцом, который был заключен внутри территории Императорского города с его озерами, парками, дворцами административной знати и хозяйственными постройками, в свою очередь, также обнесенной стенами. Радиус внешних стен, окружавших Северный город (названный европейцами в XIX столетии «Татарским городом») и Южный город («Китайский город»), был намного больше. Эти стены имели тринадцать монументальных, хорошо охраняемых ворот, восходивших к XV–XVI векам, и были достроены в середине XVIII века. После подавления Ихэтуаньского восстания боксеров и победы над императорской армией Альянс восьми держав не стал унижать Китайскую императрицу Цы Си и отказался от требования снести все городские стены. Впервые небольшой отрезок стены около городских ворот был снесен только в 1915 году – чтобы облегчить движение транспорта[1133].

Стенами были окружены все китайские города, так что даже китайский иероглиф ￼ (чен) до сих пор имеет значение и «город», и «крепостная стена». Все они следовали, хотя и не схематически, примерно одному и тому же космологическому образцу. При этом конкретные решения о постройке городских стен принимались в зависимости от конкретных местных обстоятельств. Так, например, в 1550‑х годах возникли стены Шанхая – потому что постоянные атаки пиратов по всему китайскому побережью отравляли жизнь городского населения. Через несколько десятилетий опасность пиратства исчезла, и возведенные стены стали бесполезными. В середине XIX века городские укрепления, состоявшие преимущественно из земли и необожженного кирпича, находились в плачевном состоянии. Защитные земляные рвы и водные преграды были замусорены. В конце 1850‑х годов в городском облике стали обозначаться новые черты развивающегося китайского мегаполиса. Тем не менее осыпающиеся городские стены продолжали стоять и дальше вокруг «огражденного города», где теперь находились административная резиденция высших эшелонов служащих, а также городской храм.

Снос городских стен в начале XX века вызвал ожесточенный спор между «демолиционистами», поддерживающими идею модернизации, и их противниками – традиционалистами. Вне стен города расположились пригороды с узкими петляющими улочками, полными деловитой суеты. Наряду с этим Южным городом, как его называли иностранцы, всего за несколько лет вырос Северный город. По окончании Опиумной войны 1842 года Шанхай по договору был открыт для иностранцев, британцы и французы взяли под свой контроль большие городские территории. Здесь возник новый город европейского типа с прямоугольной планировкой улиц и площадей, с парком, ипподромом и великолепной улицей вдоль реки, на которой со временем поднялись офисы крупных европейских фирм, работающих в Китае[1134]. В Шанхае иностранцы создали нечто вроде городского антимира, противостоящего старому китайскому «огражденному городу», поступив позже таким же образом и в северокитайском городе Тяньцзинь, и в Сайгоне. Городские стены времен Минской империи приобрели значение противоположное их изначальной цели. Теперь они не служили для защиты местного населения от нападений извне, а огораживали поселение, с которым иностранцы не хотели иметь дела, поскольку в их представлении оно воплощало грязь и упадок туземного Китая. В британской коронной колонии Гонконге небольшой огражденный город (walled city) также остался анклавом, и британская полиция и администрация не вмешивались в его жизнь практически до окончания колониального владычества. На британских картах Шанхая позднего XIX века территория внутри городских стен часто оставалась белым пятном. Иностранная часть Шанхая физически не была окружена каким-либо укреплением. Между тем в других местах, где жили иностранцы, они иногда возвращались к идее защитных сооружений: Посольский квартал в Пекине был окружен стеной, которую после Восстания боксеров укрепили еще сильнее. На юге Китая, в Кантоне, иностранцы выстроили свои резиденции на искусственном острове на Жемчужной реке (Чжуцзян).

Наступление железных дорог

Если что и сделало городские стены окончательно изжитым явлением, то это, несомненно, железные дороги (сосуществовать с автомобилями городским укреплениям было намного проще)[1135]. Никакие другие инфраструктурные инновации не врезались так глубоко в организм города. Железные дороги нанесли «первые крупные раны устаревшей ткани городов»[1136]. Когда мы говорим о появлении железных дорог, то первое, что приходит в голову, это возможность связи между городами. В Великобритании первая линия железнодорожного сообщения была открыта в 1838 году между Лондоном и Бирмингемом, в Индии – один из ранних примеров в Азии – в 1853 году между Бомбеем и Тханой, небольшим городом на западе. Близость к реке или морю перестала быть решающим фактором, обуславливавшим шансы населенного пункта на развитие. Благодаря железным дорогам города включались в разветвленную систему связей вначале внутри стран, а затем и поверх границ. Это произошло в Европе и на востоке Северной Америки в течение двух или трех десятилетий, наиболее интенсивно – в 1850‑х и 1860‑х годах. Более интересным аспектом, чем собственно хронология появления линий железных дорог, является уровень развития железнодорожного транспорта, начиная с которого можно было бы говорить о возникновении системы железнодорожного сообщения. Здесь имеет значение не только вопрос о том, как формировалась и распространялась сеть линий; важно также достижение определенного уровня материального и организационного развития, который обеспечивает необходимый минимум безопасности, регулярности, рентабельности и спроса со стороны публики. Во Франции и в немецких землях, не входящих в империю Габсбургов, в 1850‑х годах была достигнута такая степень интеграции и развития, которая позволяет говорить о «системе железнодорожного транспорта», в Новой Англии это произошло даже на несколько лет раньше. Около 1880 года вся Европа, вплоть до Урала, была покрыта сетью железных дорог, удовлетворяющих критериям системы. Исключение составляли Балканы и север Скандинавии[1137]. До 1910 года подобные сети возникли в Индии, Японии, Северном Китае и в Аргентине.

Так что же означало для города появление железной дороги? Всюду при первых признаках «железнодорожной мании» речь заходила не только о деньгах и технике, но и о будущем облике города. Последствия строительства железной дороги для развития города, соотношение частных интересов и пользы для общества, местоположение и архитектурный облик железнодорожного вокзала – все это вызывало горячие дебаты. Время пионеров строительства вокзалов, которые нуждались в особой эстетике и в особенных технологиях, наступило в Центральной Европе и в Великобритании уже в 1840‑х годах. В 1857 году в Париже был открыт последний из крупных вокзалов дальнего следования – Лионский. С постройкой вокзалов спешили еще и потому, что стоимость городской земли вблизи железнодорожных путей стремительно росла. Железные дороги и вокзалы требовали чрезвычайно больших площадей земли. Когда завершился переход от полного отсутствия железных дорог до их включения в городскую структуру, железнодорожным компаниям в британских городах принадлежали от 5 (в Лондоне) до 9 процентов (в Ливерпуле) всей площади города, а косвенно они влияли на использование еще десяти процентов земли[1138]. Железнодорожные линии создавали глубокие «просеки» во внутреннем пространстве города. Тот аргумент, что в ходе их прокладки исчезают трущобы, редко производил впечатление, поскольку переселением людей на новое место мало кто занимался необходимым образом. Эта проблема буквально отодвигалась в сторону. Сотни тысяч британцев лишились своих жилищ в ходе строительства железнодорожных линий. В течение нескольких недель устоявшиеся городские структуры могли быть уничтожены и вместо них созданы новые «пригороды» по обе стороны железной дороги. Столь излюбленные поначалу мосты-виадуки над железной дорогой не решали существующих проблем. Железнодорожные пути и вокзалы были грязными и шумными. Надежды на то, что они будут стимулировать коммерческую активность в соседних районах, иногда сбывались, но чаще оказывались пустыми. В городах с ярко выраженной иммиграционной компонентой, таких как Москва, возникала опасность возникновения вокруг вокзалов трущоб, где жили рабочие-отходники[1139]. В Великобритании сначала стал развиваться междугородний пассажирский транспорт. Во второй фазе развития к нему присоединились грузовые перевозки по рельсам, которые требовали строительства дополнительных товарных станций. В третьей фазе, после 1880 года стало формироваться местное пригородное сообщение, лишь слабо поддерживаемое железнодорожными компаниями, а иногда даже субсидируемое городской администрацией[1140]. В тех странах, которые первыми начали строить вокзалы, железная дорога окончательно определила облик внутригородских районов примерно к 1870‑м годам.

Вокзалы трансформировали городские ландшафты, порой революционным образом изменяя характер города. Открытый в 1889 году главный вокзал Амстердама, построенный на трех искусственных островах и на 8687 сваях, создал мощный барьер между внутригородскими районами и портом. Удивительный контраст между теснотой города и широтой морской панорамы исчез. Амстердам повернулся к морю спиной. По восприятию и образу жизни он превратился из приморского города в город на суше. Одновременно один за другим засыпались каналы, в общей сложности их пропало шестнадцать. Проектировщики хотели «модернизировать» Амстердам, изменить облик мегаполиса. Только благодаря протесту защитников культурных ценностей в 1901 году был положен конец разрушению городских каналов. И Амстердам сохранил по крайней мере общие черты городского облика эпохи раннего Нового времени[1141]. В Констанце, который был подключен к сети железнодорожных сообщений в 1863 году, рельсы и вокзал перегородили свободный доступ из старой части города к Боденскому озеру.

Вокзалы вобрали в себя значительные архитектурные достижения той эпохи, во всяком случае те из них, для которых железнодорожная компания или ответственная за развитие железных дорог администрация готовы были тратить деньги, тогда как вокзалы первого поколения, как, например, вокзал Юстон в Лондоне, выглядели довольно скоромно. Никогда ранее не создавалось крытых пространств подобного размаха для нужд транспорта. Вокзалы должны были организовывать движение поездов, управлять машинами и людьми и подчиняться требованиям контроля времени. Новые материалы, такие как сталь и стекло, незадолго до этого опробованные при строительстве парижских торговых пассажей, открыли новые возможности для строительства облегченных конструкций и использовались порой виртуозно, как в случае вокзала Ньюкасл (1847–1850). Фасады вокзалов, напротив, должны были иметь весомый вид и производить внушительный визуальный эффект. Они часто становились видимой издалека конечной точкой ведущих к ним улиц. Когда удавалось свести воедино новейшую строительную технику, удобства и удачный внешний вид, вокзалы вызывали восхищение подобно произведениям искусства – например, завершенный в 1864 году Северный вокзал в Париже архитектора Якоба Игнаца Гитторфа[1142]. Стилевые решения строителей вокзалов, влиятельных людей, обладавших многочисленными компетенциями в самых разных областях знаний, были просто неисчерпаемы[1143]. Ни один стиль не остался неопробованным при строительстве вокзалов: ренессанс (Амстердам, 1881–1891), смесь романтизма и готики (Мадрас, 1868), дикая европейская эклектика с образцами искусства индийских ремесленников (Бомбей, 1888), вокзал-крепость (Лахор, 1861–1864), экстравагантная неоготика с виртуозными металлическими конструкциями (Сент-Панкрас в Лондоне, 1864–1873), огромные арочные фасады (Северный вокзал, Париж, 1861–1866, Франкфурт-на-Майне, 1883–1888), смесь стилей (Антверпен, 1895–1899), «мавританские» фантазии (Куала-Лумпур, 1894–1897), югендстиль (вокзал д’Орсе в Париже, 1898–1900), ссылки на архитектуру древнего Рима (Пенсильванский вокзал в Нью-Йорке, открыт в 1910‑м), северный национальный романтизм (Хельсинки, 1910–1914)[1144]. Как следует из этих примеров, Индия была в числе стран, ставших ранним испытательным полигоном вокзальной архитектуры. Стамбул благодаря двум вокзалам, выстроенным немецкими инженерами (законченным в 1887 и в 1909 годах), мог позволить себе очаровательную игру стилей. Путешественников, прибывающих в город из Европы, встречало здание в стиле исламской архитектуры, а пассажиры из Малой Азии оказывались на вокзале с антично-классическим фасадом.

Пешеходы и лошади

Все, кто в 1870‑х годах въезжал в европейский город по железной дороге, использовали ту же самую технику, которая в принципе существует и сегодня. Но всего через несколько мгновений эти люди оказывались в архаичном мире гужевого транспорта. Все города мира в 1800 году еще были пространством пешеходов и стояли в этом отношении на одной и той же ступени эволюции[1145]. Различались они преимущественно только по степени распространенности использования лошадей, что было не везде возможно и не при всех условиях разрешено. В китайских городах если кто-то не шел пешком, то передвигался в паланкине, который несли носильщики, поскольку использовать лошадей было не принято. В Стамбуле верховая езда в черте города была запрещена для немусульманского населения. Даже для транспортировки грузов повозки, запряженные ослами или мулами, вплоть до середины XIX века использовались меньше, чем человеческая сила[1146]. В Японии, вплоть до конца эпохи Токугава, ездить верхом разрешалось только благородным самураям. Все прочие мучились, ходя пешком по грязным и пыльным улицам, зачастую босиком. Хождение босиком было запрещено после «открытия» Японии для иностранцев: с оглядкой на их мнение, это стало считаться позорным[1147].

В городах с пешеходным движением расстояние между домом и работой не могло быть слишком большим. Это являлось одной из причин постоянного уплотнения трущобного жилья во внутригородских районах и того, что трущобы долго не исчезали. Общественный транспорт, доступный даже населению с низкими доходами, был необходимой предпосылкой для расформирования трущоб. Транспортные технологии доиндустриальной эпохи не могли решить этой проблемы. Они долгое время сохранялись и после начала промышленного века. Омнибусы на конной тяге стали первой важнейшей инновацией в сфере внутригородского транспорта. Они основывались на существовавших ранее формах организации частного извоза и не требовали никаких сложных технических нововведений. Использование конных омнибусов в качестве общественного транспорта, передвигающегося по постоянному маршруту, в соответствии с определенным расписанием и за жесткую цену, были американским изобретением, впервые введенным в Нью-Йорке в 1832 году. Спустя двадцать один год, в 1853‑м, омнибусы появились в Париже[1148]. Омнибусы на конной тяге по определению не могли быть дешевым транспортом из‑за высокой себестоимости эксплуатации. Необходимо было содержать большое поголовье резервных лошадей, каждая лошадь эксплуатировалась, как правило, только пять-шесть лет, стоимость корма и ухода за животными была высокой. К тому же скорость омнибуса всего в два раза превышала среднюю скорость движения пешехода. Так что омнибус в качестве средства передвижения между домом и местом работы не являлся решением транспортной проблемы. Кроме того, лошади производили массу отходов жизнедеятельности. Например, в Чикаго городские уборщики улиц на рубеже XIX–XX веков собирали немыслимое количество лошадиного навоза – 600 тысяч тонн в год[1149]. Цокот кованых копыт по мостовым и щелканье кнутов создавали шум, на который жаловался не один только Артур Шопенгауэр, когда жил во Франкфурте-на-Майне. Пробки и несчастные случаи были обычным явлением. Одно только удаление туш павших животных представляло огромную санитарную проблему.

Трамваи на конной тяге – конки – впервые были запущены в Ливерпуле в 1859 году, а в 1870‑х распространились на европейском континенте[1150]. Этот вид общественного транспорта тоже не смог решить проблему городского передвижения, но представлял собой технический прогресс, так как лошади могли тянуть груз весом вдвое больше, если коляска двигалась по рельсам. Затраты на содержание конок и стоимость проезда снизились, хотя и несущественно. Нигде конка не стала таким популярным транспортным средством, как в США. В Нью-Йорке в 1860 году были проложены рельсы общей длиной в 142 мили. Этим транспортом ежедневно пользовались сто тысяч пассажиров. В 1880‑х годах в США существовало 415 компаний городских конно-железных дорог (street railway companies), которые в сумме ежегодно перевозили 188 миллионов пассажиров[1151]. В Стамбуле, где водный транспорт и по сей день не потерял своего значения, трамвайные рельсы были проложены по уже имевшимся к тому времени широким улицам европейского типа. Рельсы придавали городской картине Стамбула вид крупного европейского города, хотя перед конкой с кучером обычно шли мужчины с палками, прогонявшие с рельсов пресловутых стамбульских собак[1152].

Трамвайные компании в Великобритании (в отличие от США) не имели права спекулировать землей. Поэтому у них не было стимула для присоединения к своей транспортной сети пригородных районов. Тем не менее и омнибусы, и конки способствовали социальной дифференциации городского пространства. Представители среднего класса, которые могли себе позволить жилье вдоль транспортных артерий и имели достаточно средств для оплаты регулярных поездок, соответственно, могли иметь место работы, удаленное от места проживания. Таким образом, впервые обозначились черты того явления, которые социологи назвали «сообщество рабочего места» (workplace communities)[1153]. Следует отметить, что эффективность омнибусов и конок зависела от наличия железнодорожного транспорта, поскольку основная их функция состояла в доставке пассажиров к станциям междугороднего и пригородного сообщений. В свою очередь, железные дороги привели к увеличению использования конного транспорта внутри городов, так как благодаря им в целом выросла циркуляция внутригородских потоков. Парадоксальным образом прогрессивная техника нового столетия буквально до самого его конца не привела к улучшению внутригородской транспортной ситуации. Еще в 1890 году во всех крупных городах Европы и Америки транспортные перевозки базировались на технологиях 1820‑х.

В 1890 году в Великобритании для эксплуатации омнибусов и конок в общей сложности было задействовано 280 тысяч лошадей[1154]. Ни один другой город не обладает настолько точной информацией об использовании лошадиной силы, как Париж. В целом во Франции на 1862 год было, по имеющимся оценкам, 2,9 миллиона лошадей (занятых большей частью в сельском хозяйстве и в армии). В Париже на 1878 год их насчитывалось не менее 78 тысяч, в 1912 году – около 56 тысяч. Фиакры, такси на конной тяге, использовались здесь не позднее XVII века. В 1828 году они впервые были организованы в виде маршрутного движения. Омнибусы на конной тяге получили распространение только после основания Генеральной омнибусной компании (Compagnie Générale des Omnibus) в 1855 году. К этому времени сформировались новые типы потребностей в сфере транспортных услуг. Так, например, новооснованный торговый дом «Бон Марше» (Bon Marché) содержал в 1850‑х годах образцовые подземные конюшни на 150 лошадей и большой парк повозок для доставки покупок клиентам на дом. Почта, пожарные и полиция также нуждались в лошадях. Состоятельные горожане даже в автомобильную эру содержали верховых лошадей и кареты для выезда с кучером. В Лондоне в 1891 году насчитывалось более 23 тысяч частных карет[1155]. Во времена Второй французской империи публичные прогулки верхом – под английским влиянием – стали популярны, как никогда ранее. Уроки верховой езды, посещение ипподромов и найм лошадей входили в программу буржуазного досуга. Значимая граница пролегала между владельцами собственной кареты с лошадьми и кучером и теми, кто их не имел. На закате золотого века конного транспорта нижние слои населения тоже извлекали из него свою пользу – благодаря большому выбору мяса и низким ценам на конину[1156].

Само собой разумеется, что в сфере междугородних сообщений гужевой транспорт не мог выдержать конкуренции с поездами. Но он не исчез мгновенно. Напротив, передвижение в почтовых экипажах, запряженных лошадьми, достигло в Европе начала XIX века максимальной эффективности и элегантности. Этот транспорт следовал новой, впервые примененной во Франции концепции, согласно которой пассажиров следовало перевозить так же быстро, как и письма, то есть с курьерской скоростью. В Англии гужевой транспорт никогда не был так сильно востребован, как в переходный период, в преддверии «железнодорожной эры». Еще в начале 1830‑х годов в распоряжении самой большой лондонской транспортной фирмы «Чаплин и компания» (Chaplin & Company) находилось 64 пассажирских экипажа и 1500 лошадей. В 1835 году из Лондона ежедневно направлялись 50 дилижансов в Брайтон, 22 – в Бирмингем, 16 – в Портсмут и 15 – в портовый город-гавань Дувр. Только лондонская отрасль дальних перевозок на конном общественном транспорте имела общую емкость в 58 тысяч посадочных мест. Так же как в свое время парусный корабль, почтовый экипаж достиг максимального технического совершенства на закате своей эпохи. Улучшение проездных дорог (замощение путем дегтевания), за которым, разумеется, стояли экономические интересы и политическая воля, а также усовершенствованная каретная техника привели к тому, что поездка из Лондона в Эдинбург (530 километров) стала занимать всего два дня, тогда как в 1750‑х годах подобное путешествие даже в летнюю пору длилось десять дней. Путешествие из Москвы в Санкт-Петербург стало занимать от четырех до пяти суток. После внедрения скорых почтовых карет (Eilwagen) в 1822 году для того, чтобы доехать из Франкфурта-на-Майне до Штутгарта, требовалось только двадцать пять часов вместо привычных сорока. Конные кареты достигли такой плавности хода и пунктуальности, как никогда раньше[1157]. На ровной и гладкой дороге лучшие кареты достигали скорости в 20 километров в час и более. Прямую противоположность этим экипажам представляли тяжелые повозки американских переселенцев, в которые запрягали от четырех до шести лошадей. Они передвигались со скоростью от трех до четырех километров в час, пересекая дали американского континента и двигаясь на Запад. Этот вид транспорта вышел из употребления в 1880‑х годах, изжив себя на фоне растущих сетей железных дорог[1158]. Кое-где гужевой транспорт не уступил своих позиций, идя в ногу с процессами модернизации и даже переступив рубеж нового, XX столетия. В 1863 году была построена хорошая дорога между Бейрутом и Дамаском. На этом маршруте работала транспортная экспресс-служба, которая, содержа до тысячи лошадей, обеспечивала проезд между городами за 12–15 часов. Когда в 1895 году была открыта железная дорога, это время сократилось до девяти часов. Тем не менее железнодорожному транспорту удалось вытеснить конные экипажи только в 1920‑х[1159].

Трамвай, метро, автомобиль

Решением многих проблем внутригородского пассажирского транспорта стало только внедрение электрических трамваев. Впервые они появились в 1888 году в США; в 1891 году в Лидсе и Праге; в 1896‑м в Нижнем Новгороде – как показательный проект Российской империи; в 1901‑м в Лондоне; в 1903‑м во Фрайбурге. Технической предпосылкой была возможность преобразования электрического напряжения во вращательное движение колес. Трамвай стал первой подлинной революцией во внутригородском транспорте. Он был в два раза быстрее и вполовину дешевле, чем конка, и поэтому наконец-то стал доступным транспортным средством и для рабочих. Плата за проезд снизилась – с тем же эффектом, как в свое время упавшие цены на межконтинентальные пароходные перевозки. В Великобритании число поездок на городском общественном транспорте на душу населения повысилось с восьми в 1870 году до ста тридцати в 1906‑м. Перед началом Первой мировой войны почти все крупные европейские города обладали трамвайной сетью. В то же время в городском транспорте пришла к завершению эра «лошадиной тяги». В 1897 году прекратилось омнибусное сообщение в Нью-Йорке, в Париже гужевой пассажирский транспорт исчез к 1913 году[1160]. Но для самых бедных слоев населения электрический трамвай был все еще недоступен. Он облегчил жизнь прежде всего рабочим с постоянной занятостью.

В Азии для доставки пассажиров к железной дороге полагались не на лошадиные, а на человеческие силы. Японская рикша (или «курума»), разновидность двухколесной коляски, которую тянул человек, была изобретена в 1870 году и вскоре достигла серийного производства. В 1880‑х годах эти коляски стали экспортироваться в Китай, Корею и в другие страны Юго-Восточной Азии[1161]. Пассажирские перевозки на рикшах в Японии быстро приобрели характер крупных предприятий. Рикшевые компании вели друг с другом острую борьбу, соревнуясь в ценах. Около 1898 года на привокзальной площади города Осака в ожидании клиентов постоянно находилось более пятисот рикш. В 1900 году в Токио рикшами работали около 50 тысяч человек. Использование мускульной тяги человека для передвижения на одноосевой коляске было поначалу люксовой услугой, позже этот вид транспорта стал доступным для многих, а после распространения электрических трамваев в конце эпохи Мэйдзи рикши снова стали средством передвижения привилегированных слоев общества[1162]. Как и везде, в Японии с наступлением нового столетия на смену лошадиной тяге быстро пришли трамваи с электрическим приводом. Повсюду конные повозки оставались в ходу для привилегированных господ.

Конец XIX века еще не был автомобильной эпохой. Лишь эта техническая инновация привела вначале к взрывному росту американских городов, а позже, после Второй мировой войны, и городов Европы. В 1914 году во всем мире в эксплуатации находилось 2,5 миллиона легковых автомобилей. В 1930 году уже 35 миллионов. На рубеже столетий увидеть автомашину для многих в континентальной Европе еще оставалось сродни сенсации. Но и тот, кто сам не обладал таким редким и дорогим транспортом, как автомобиль, все же мог иной раз воспользоваться моторизованной повозкой. В Берлине начиная с 1907 года число конных дрожек сокращалось быстрыми темпами, и уже к 1914 году их количество сравнялось с моторизованными «такси», часть из которых имели электромотор. В Германии в 1913 году один легковой автомобиль приходился на 1567 жителей, во Франции – на 437 жителей, а в США – уже на 81 жителя. В Южной и Восточной Европе в это время частные автомобили еще были большей редкостью. До Первой мировой войны, тем более вне крупных городов, автомобили еще не относились к элементам повседневной жизни. Это утверждение неприменимо только для США, где в то время производили лучшие в техническом отношении автомобили в мире. С точки зрения прогресса транспорта XX век начал свое шествие именно в США. Только здесь уже в 1920‑х годах автомобиль был не редкой диковинкой, а технической основой массовой транспортной системы нового типа[1163].

Колоссальным новаторским предприятием в сфере общественного городского транспорта было создание первого в мире метро, знаменитой лондонской подземки (Underground) – комбинации железной дороги и подземных туннелей, строительство которых было опробовано для канализационных коммуникаций. Метро возникло по частной инициативе и в ходе XIX века оставалось проектом, демонстрирующим дух свободного капиталистического предпринимательства. У истоков метрополитена лежала не дальновидность городского планирования, а визионерская идея одного человека – Чарльза Пирсона. Строительные работы начались в 1860 году. Тремя годами позже был открыт первый участок протяженностью 3,5 мили (около шести километров) первой столичной линии, получившей название «Метрополитен» (Metropolitan Line). Впоследствии подземные железные дороги во всем мире стали называть «метро». Пути лондонского метрополитена пролегали на глубине от 15 до 35 метров ниже уровня земной поверхности. О подземной «трубе» (tube) как форме конструкции туннеля речь могла идти не ранее 1890 года, когда техника подземного бурения и проходки туннелей позволила прокладывать трассы метро еще глубже. В это же время начались работы по электрификации привода метропоездов. До этого закрытые вагоны без окон тянул паровоз, что было проблемным решением в условиях подземного туннеля. Масляные и газовые лампы освещали вагоны довольно слабо. Локомотивы при полной загрузке поезда с трудом преодолевали подъемы, нередко останавливались или откатывались назад. Многие владельцы городских земельных участков не разрешали проводить строительные работы на своей территории или под ней. Это объясняет несколько странные и порой слишком извилистые маршруты поездов метро. Однако прокладке дорог на поверхности земельные владельцы сопротивлялись еще сильнее, так что благодаря метрополитену у них появилась возможность выбирать из двух зол меньшее. Скептиков приходилось убеждать в целесообразности подземного транспорта, так же как это было при строительстве железных дорог. Лорд Палмерстон, 79-летний премьер-министр Великобритании, отказался принять участие в праздничных мероприятиях в связи с открытием метрополитена, заметив, что в его возрасте он рад любой возможности как можно дольше оставаться на земле. Но публика, напротив, приняла новое транспортное средство без колебаний и сомнений. Уже в первый день эксплуатации, 10 января 1863 года, было перевезено 30 тысяч пассажиров. Будучи тогда еще неудобным и грязным видом транспорта (один из бывших колониальных служащих из Судана позже сравнил запах в метро с дыханием крокодила), метрополитен оказался все-таки достаточно быстрым и безаварийным транспортным средством. Постепенное расширение сети метрополитена существенным образом способствовало интеграции городских районов внутри мегаполиса и развитию пригородов. Метрополитен был доступен для широких кругов населения и тем не менее оставался прибыльным предприятием для его инициаторов. По примеру Лондона были построены первые метрополитены в таких городах, как Будапешт (1896), Глазго (1896), Бостон (1897), Париж (1900), Нью-Йорк (1904) и Буэнос-Айрес (1913). Первое метро в Азии было открыто в Токио в 1927 году[1164]. Старая идея британских инженеров и сегодня успешно претворяется в жизнь во всем мире. Никогда прежде в истории не было построено так много новых объектов метрополитена, как после 1970 года.

Трущобы и пригороды [1165]

В пешеходных городах лучшие места для проживания располагались в центре. В эпоху раннего Нового времени повсюду, от Парижа до Эдо, районы, находящиеся за пределами городских стен, считались местами низкого ранга. Город Мехико представлял собой прекрасный пример такого концентрического расположения городских районов. Испанцы занимали весь центр, заполнив его административными учреждениями, церквами, монастырями и торговыми домами, между которыми сновали многочисленные «цветные» слуги. Вокруг центра разместились поселения иммигрантов, организованные по этническому принципу в зависимости от места их происхождения. Внешний круг образовывали индейские деревни[1166]. Похожим образом выглядела и Москва около 1900 года. Лучшие места для жительства располагались в центре, а чем дальше от него, тем хуже становились жилищные условия. Окраины города выглядели дико и неустроенно: темные улицы, деревянные избы, даже без керосинового освещения, босоногие люди и пустыри, глухо заросшие бурьяном. В глазах буржуазной и аристократической Москвы эти районы располагались за чертой цивилизации[1167]. Во многих мегаполисах современности трущобы безработных также находятся на крайней периферии города, безо всякой связи с его центром.

Поэтому трудно было предположить, что оценка условий жизни в центре и на периферии города поменяется на противоположную. Там, где эта переоценка все-таки происходила, возникшее стремление жить вдали от центра оказывалось по-своему революционным. Оно вставало в один ряд с такими новшествами в истории городского развития XIX века, как строительство железных дорог и реализация санитарно-гигиенических мероприятий. Субурбанизация – процесс, при котором пригородные районы (suburbs) стали расти быстрее, чем городское ядро, а ежедневные поездки из пригорода в город на работу и обратно становились нормальным явлением, – в Великобритании и США началась примерно после 1815 года. Экстремальную форму этот процесс принял в США и Австралии, а вот европейцы никогда не испытывали слишком сильной тяги к крайней децентрализации жилого пространства и по-прежнему предпочитали внутригородские районы[1168]. В США, еще до всеобщего распространения автомобилей в 1920‑х годах, утвердился идеал отдельно стоящего дома, удаленного от других. Ничто столь же ярко не характеризует североамериканскую цивилизационную модель (включая, с поправками, и Канаду), как предпочтение собственного дома, находящегося далеко от места работы, в жилом районе с неплотной застройкой. После 1945 года эта модель наиболее четко сказалась в «разрастании мегаполисов» (metropolitan sprawl), особенно Лос-Анджелеса, который стал служить примером «отказа от жизни в мегаполисе в пользу его пригородов»[1169].

Национальные стили субурбанизации различаются в некоторых отношениях. «Предместье» (banlieue) французских городов выглядит иначе, нежели немецкие или скандинавские поселки по типу дач (Schrebergarten), которые стали популярны начиная с 1880‑х годов. Но все-таки существуют базовые механизмы европейской субурбанизации, которые становятся наглядными на примере Англии. В Лондоне – родине пригородов, – как и повсюду в южной Англии, с давних пор была распространена традиция: уходя на заслуженный и финансово обеспеченный отдых, переезжать в сельскую местность, в аристократические усадьбы или на виллы (скромно называемые коттеджами, cottages). Но субурбанизация была иным, новым явлением. Люди, которые продолжали регулярно работать в городе, отказывались от жилья в центральных районах и ежедневно ездили из пригорода на работу и обратно. Уже в 1820‑х годах, когда среди лондонского населения сформировался верхний слой среднего класса, который мог себе позволить ездить в город в экипаже, в окрестностях Лондона стали возникать новые роскошные поселки с виллами и особняками на две семьи. Лондонский Риджентс-парк, заложенный по проекту Джона Нэша, создавал привлекательное пространство между городом и селом. Этот парк стал образцом для строительства жилых ансамблей, комбинирующих зелень с жилой архитектурой вилл, по всей Англии. Когда парижский горожанин Ипполит Тэн посетил в 1860‑х годах подобные поселки в Ливерпуле и Манчестере, его напугал царящий там покой[1170]. В Манчестере «уважаемые люди» покинули центр города даже раньше, чем это произошло в Лондоне. Днем они обедали в клубах, а вечером на извозчике возвращались домой. Подобное происходило и в кайзеровской Германии, второй по значению крупной стране с пригородными виллами в привлекательных жилых районах, расположенных вдали от центра. Но была ли «вилла» с ее римской предысторией действительно неким специфическим европейским феноменом? Когда в последней трети XIX века произошла либерализация марокканского султаната и состоятельная знать не должна была больше скрывать свое богатство, то на холмах Феса, этого древнего мусульманского города, отмеченного печатью средневековья, быстро выросли многочисленные великолепные жилища[1171].

Предпосылками для возникновения пригородных жилых районов, где проживало все больше представителей среднего класса, стали рост доходов, возникновение более удобного транспортного сообщения и – благодаря этому – экономия времени и появление досуга, а также наличие коммерческих предложений жилья со стороны строительного бизнеса. Не следует, однако, рассматривать ранний период субурбанизации в отрыве от других явлений того времени. В частности, она тесно связана с другим процессом, происходившим в крупных городах Викторианской эпохи, – ростом и упадком трущоб[1172]. Проводимая средним классом (middle class) индустриализация увеличила плотность проживания в дешевом городском жилье. В результате средний класс постепенно покидал жилые районы, уезжая в пригороды, подальше от нездорового соседства с нищетой. При этом его представители продолжали получать доходы от сдачи жилья или от продажи земельных участков в районах трущоб. Расширение трущоб и субурбанизация представляли собой два аспекта одного и того же капиталистического процесса. Он долгое время разыгрывался в условиях нерегулируемого свободного рынка. До 1880 года никто в европейских странах не задумывался о том, что свободный рынок жилой недвижимости не в состоянии обеспечить минимальный жизненный стандарт для всех. Эффективную государственную жилищную политику начали впервые проводить в некоторых странах, например в Великобритании, только после окончания Первой мировой войны[1173].

Постепенной политизации жилищного вопроса должно было предшествовать осознание проблемы. Долгое время в кругах влиятельных политических сил господствовала уверенность в том, что принимать какие-то меры в отношении трущоб нет необходимости. Наличие крайней нищеты и трущоб рассматривалось как нормальное явление или даже оценивалось с моральной стороны как состояние, в котором повинен сам пострадавший. Проживание в трущобах рассматривалось и как первый промежуточный пункт на пути интеграции новых переселенцев в городское сообщество[1174]. В США трущобы росли, в порядке исключения, не на периферии, а в самых густонаселенных центрах городов. Как правило, это были многоэтажные доходные дома, примеры которым можно найти в Нью-Йорке или в Цинциннати. По составу населения эти трущобы становились все более экзотическими, и теперь в них видели базу для возникновения асоциальных явлений, так что к концу столетия пришло осознание, что взгляд на трущобы как место ассимиляции нижних слоев иммигрантов имеет свои границы. Рост трущобных районов в таких европейских городах, как Глазго, Ливерпуль, Дублин, Лиссабон, или в 12‑м и 13‑м округах Парижа служил наглядным предупреждением: город развивается в нежелательном направлении[1175]. В Великобритании к трущобам испытывали отвращение и опасались их как угрозы физическому и моральному здоровью населения; в меньшей степени они служили напоминанием о границах модернизации и, не в последнюю очередь, свидетельством неэффективного использования ценной недвижимости и земельных участков[1176].

В бывшие трущобы, даже обустроенные, средний класс возвращался редко. Чаще эти районы становились деловыми кварталами. Однако бегство из города в просторные, зеленые и здоровые пригороды и поселки с виллами не стали правилом ни в Европе, ни в США. Парижские, будапештские или венские буржуа сохраняли свои большие городские квартиры с их репрезентативными помещениями для приема гостей и скромными комнатами для жилья. Соответственно, центральные районы этих городов в 1890‑х годах были заселены в два раза плотнее, чем центр Лондона[1177]. Конечно, в городах континентальной Европы возникали новые пригороды и городской центр начинал пустеть, но скорость и интенсивность этих процессов никогда не достигли масштабов британской субурбанизации. Развитие Нью-Йорка тоже отличалось от типичного американского образца. Здесь в период с 1860‑х и до 1880‑х годов городские дома крупной буржуазии – прежде, как правило, узкие и высокие, стоящие в один ряд – стали увеличиваться в объемах. При растущей стоимости земельных участков это происходило в основном за счет застройки территории сада со стороны заднего фасада здания. В конце концов все ньюйоркцы, за исключением сверхбогатых горожан, располагали довольно ограниченными возможностями по использованию земельной собственности в частных целях. В качестве альтернативы к обозначившемуся стремлению переехать на периферию в Нью-Йорке в 1880‑х годах появились и быстро вошли в моду так называемые «французские квартиры» (French flats) – фешенебельные апартаменты в многоэтажных домах. Вскоре, по мере распространения гидравлических или электрических лифтов, стало возможным коммерческое строительство люксовых квартир в высотных домах (high rise luxury apartments) в центре города. Тот, кто не настаивал на крайне дорогой загородной вилле, с наступлением XX века мог переехать в просторные апартаменты в жилом блоке в центре Манхэттена, оснащенном телефоном, пневматической почтой, водопроводом с горячей и холодной водой, а также прачечной и плавательным бассейном, расположенными в подвале здания[1178].

Почему бóльшая часть городов Северной Америки и Австралии в XIX веке смогла избежать возникновения трущоб и почему отдельно стоящие, доступные для большинства работающих граждан односемейные дома стали в этих странах преобладающим признаком урбанизации? Почему здесь не возникли условия, характерные для Парижа времен правления «короля-буржуа», когда от одной пятой до четверти всех рабочих города ютились в обшарпанных меблированных комнатах (hotel garni) переполненных пятиэтажных пансионов с низкими потолками, самым скудным набором мебели и часто даже без каминов и обоев на сырых стенах?[1179] Можно сформулировать этот вопрос немного иначе: почему в «Новой Европе» развился совсем иной тип использования пространства под жилищное строительство, чем в Старом Свете?

Возможно, это один из самых интересных вопросов городской истории данной эпохи. Убедительного на первый взгляд объяснения, что причина кроется в наличии большего количества свободных городских площадей, явно недостаточно. Видимо, решение лежит в другой плоскости. По сравнению с урбанизацией компактных площадей урбанизация, происходящая за счет значительного расширения территорий, требует бóльших инвестиций в инфраструктуру. Нужны более протяженные транспортные маршруты, поезда с бóльшим количеством остановок, более протяженная система канализации и тому подобное. Для того чтобы рассредоточенное пригородное жилье могло стать реальностью, должны были одновременно присутствовать три основополагающих фактора. Во-первых, новые технологии экономичного жилищного строительства (рамные конструкции сборных домов); во-вторых, наличие механизированных транспортных средств, таких как пригородное железнодорожное сообщение и метрополитен на паровой тяге или электрический трамвай; в-третьих, высокие и, главное, достаточно равномерно распределенные средние доходы населения. Комбинация трех этих предпосылок отсутствовала в европейских странах на момент начала интенсивной урбанизации. А в городах вроде австралийского Мельбурна она была показательной[1180]. Некое «англосаксонское» или «американское» предпочтение домов на одну семью в этой связи не может рассматриваться как независимая величина. Это предпочтение зависело от возможности его практической реализации. Новые города в Австралии или на Среднем Западе США, по эстетическим меркам европейской урбанистики, могли казаться довольно унылыми или даже безобразными. Однако они могли воплотить мелкобуржуазную мечту большой части работающего населения о здоровой, защищенной от посторонних взглядов частной жизни нуклеарной семьи в собственном доме. Капиталистическое серийное строительство с начала XIX века предлагало несколько вариантов типового жилья: от тесных кирпичных домов, зачастую без сада, стоявших бок о бок длинными рядами в английских городах, до многоэтажных жилых кварталов в Глазго, Париже или Берлине. Девять десятых всех жилых новостроек в викторианском Лондоне были – в точности как сегодня – спекулятивными коммерческими проектами в ожидании спроса, а не целевым жилищным строительством (purpose-built). Промышленное возведение жилых зданий при этом не гарантировало высокого качества. И все же только демократическому по сути развитию пригородных поселков (suburbia) в Новом Свете удалось решить проблему перенаселенности городских районов. XX век унаследовал новую городскую проблему, вызванную субурбанизацией, – опустение центральных районов.

Технически обустроенные пригороды 1910‑х годов близки и хорошо знакомы нам и сегодня. Мы безусловно назовем их «модерными». Пешеходный город начала XIX века, напротив, кажется нам чистым «средневековьем». Публичное исполнение смертных приговоров оставалось излюбленным городским развлечением спустя долгое время после конвейерных казней на гильотине во Франции периода революционного террора: в «цивилизованном» Лондоне за период с 1816 по 1820 год были публично казнены в общей сложности сто сорок человек[1181]. Города того времени были к тому же темными[1182]. Светильники в домах гасили рано, а по улицам можно было передвигаться только при свете факела или свечного фонаря. Газовое освещение впервые появилось на хлопковых фабриках, чтобы удлинить рабочий день. Лондонские улицы осветили газовыми фонарями в 1807 году, а улицы двухсот пятидесяти немецких городов были оборудованы газовым освещением около 1860 года[1183]. В Японии масляное и газовое освещение в публичных местах появилось одновременно в середине 1870‑х годов. Масло долго применялось наряду с газом, так как эта технология не требовала особых инфраструктурных затрат. Оно поставлялось и для мелких, и для крупных потребителей по всей стране по железной дороге. В 1912 году, в год смерти императора Мэйдзи, Япония была страной масляных ламп[1184]. Во внутренних помещениях новая осветительная техника появлялась несколько позже, чем на центральных улицах и площадях городов.

С 1880‑х годов в домашнем хозяйстве среднего британского рабочего газ использовался как для освещения жилья, так и для приготовления пищи и для отопления. Газовая техника развивалась в тесной связи с промышленностью. После того как в 1880‑х годах в Западной Европе вошли в употребление газовые печи, увеличилось потребление металла. В Париже 1875 года электричество стало общественным достоянием. Стабильное электрическое освещение улиц появилось в 1879 году в американском Кливленде, в 1880 году в Москве, в 1882 году (впервые в Германии) в Нюрнберге, а затем, в 1884‑м, в Берлине. В 1897 году электрическое освещение появилось в Мехико, где все оборудование было импортным. На первом этапе электрической технике было трудно вытеснить с рынка газовое освещение: оно исправно исполняло свои функции и продолжало использоваться долгое время, пока преимущества электрификации не стали очевидными. Особенно эффектным газовое освещение было в театре: уже в конце 1830‑х годов постепенное затемнение зрительного зала производило сильное впечатление. Полное освещение сценического пространства легло в основу современного театрального искусства с его акцентом на фигуре актера[1185]. Как только новая техника электрического освещения получила массовое распространение, наступила настоящая «светомания». Европейские города соревновались в борьбе за титул «город света»[1186]. Городское освещение привело к масштабным последствиям: вечернее время было демократизировано, ведь теперь по вечерним улицам могли передвигаться не только кареты или горожане в сопровождении факельщиков. Одновременно государство получило возможность эффективнее контролировать ночные занятия городских жителей. Сельская же местность по-прежнему пребывала во тьме. Электрическое освещение, как никакое другое изобретение, увеличило разрыв между городом и селом, сменив колеблющийся свет свечей и слабых лучин изобретениями технического прогресса.

8. Символика, эстетика, планирование

Наказания и экзотика

Специфический характер облика города и городского пространства (townscape) в определенный момент перестает поддаваться формальному анализу. Литературное описание лучше передает оттенки местного колорита и схватывает сущность гения места (genius loci)[1187]. Не обязательно предполагать, что городской ландшафт отражает «душу» общества. Уместнее задаться вопросом, как представляли себе сущность города современники. В Европе XIX столетия существовала идея города как естественного организма. Она стояла у истоков городской социологии. Использование «модерности» как внешнего критерия оценки города представляется проблематичным. Слишком легко будет историку разделить восторг нового человека большого города или, наоборот, присоединиться к хору старых элит – помещичьего дворянства, мандаринов с их антипатией к развивающимся торговым и промышленным городам. Так же трудно распутать клубок споров об отсталости. Что имеется в виду, когда о городе говорят, что он – «большая деревня»? Западные европейцы иронизировали над многочисленностью простого люда на улицах Москвы или Пекина и удивлялись смешению социальных слоев среди городского населения, намекая тем самым, что это признак иного городского сообщества, отличающегося от их собственного.

Облик и оценка отдельных городов могли резко меняться. Город Лакхнау, столица навабов провинции Ауд, насчитывала 40 тысяч жителей и представляла собой блестящую резиденцию одного из богатейших князей Индии. В середине XIX века это был, пожалуй, самый состоятельный город индийского субконтинента, культурный центр взыскательной элиты, ориентированной на персидскую культуру, но в 1857 году он буквально за одну ночь, на глазах у британцев превратился в источник мятежа и свирепого бунта. Восхищение древней исламской Индией моментально растаяло. В ходе Великого восстания британский гарнизон в Лакхнау находился в осаде в течение ста сорока дней. То, что это стало возможно, объяснялось особенностями устройства старого города с его извилистыми улочками. После 1857 года из соображений безопасности старый город перестроили. В то же время были улучшены санитарно-гигиенические условия: болезни потребовали от европейцев больше жертв, чем собственно военные действия. В течение двух десятилетий, вплоть до 1877 года, город перестраивался. Многие другие значительные города доколониального периода, ставшие полями сражений во время восстаний, также подверглись похожим изменениям. К их числу относились Агра, Мератх, Джханси. Большая часть районов старого города была снесена, их значение целенаправленно принижено. Одна из важнейших мусульманских святынь в Лакхнау – мавзолей почитаемого народом наваба – был превращен в казарму: британские солдаты ходили по ней в сапогах, пили там алкоголь и ели свинину. Большая пятничная мечеть, служившая до того момента религиозным центром города, была закрыта и предана упадку. Это стало серьезным вмешательством в социальное пространство города. С тех пор верующим оставались только небольшие мечети в разных районах города. Через город проложили новые улицы, которые могли служить и для военных целей. Старые извилистые улочки и переулки исчезли. Памятники индийской традиции превратились в глазах британцев в объекты для городской реконструкции, связанной с военными нуждами[1188]. Лакхнау был радикально лишен своей экзотики.

Представления об идеальных городах и представления об архитектурных стилях по-разному воздействовали друг на друга. Архитектурный стиль и его элементы легко поддавались копированию, создать копию городского ансамбля как целого было уже труднее, а в случае специфического культурного «духа» города – практически невозможно. В XIX веке решения градостроителей колебались от выбора эклектицизма до поиска культурной идентичности. Причем не только в Европе. В японском городе Осака архитекторы Ногучи Магоичи и Хидака Ютака впервые реализовывали постройки в стиле европейского «ар нуво» (art nouveau) и ввели дизайн нового толка. Заново выстроенный город Иокогама стал собранием самых разных архитектурных влияний, в нем присутствовали и купола, и колоннады, и заостренные готические и полуциркульные мавританские арки[1189]. Другая неколонизированная страна, Сиам, в начале XX века с чувством собственного достоинства прилагала усилия по созданию «национального» тайского стиля. Он должен был выражать созидательную волю растущей нации и потому создавался на основе существующих архитектурных элементов[1190].

Возвращаясь к Европе, следует отметить, что с середины XVIII века и примерно до 1805 года она переживала вторую волну пристрастия к экзотической архитектуре. С небольшим запозданием это пристрастие затронуло и Северную Америку, став для нее, таким образом, первой волной экзотизма. В это время в приморском курортном городе Брайтоне возник так называемый Королевский павильон с «индийскими» куполами и минаретами, а неподалеку от него были выстроены прекрасные конюшни для чистокровных лошадей принца Уэльского – это помещение в восточном стиле сегодня используется как концертный зал[1191]. Американский предприниматель в сфере шоу-бизнеса Финеас Тейлор Барнум предпринял попытку превзойти брайтонский павильон и возвел трехэтажное фантазийное здание «Иранистана» в «стиле Моголов». Эта изящная конструкция, строительство которой было завершено в 1848 году, через девять лет стала жертвой пожара. Иным «виллам в восточном стиле», построенным по другую сторону Атлантики, посчастливилось простоять дольше, демонстрируя и более удачные эстетические решения[1192]. Чаще, чем целые здания, возникали интерьеры «в восточном стиле» с мозаикой и плиткой, ажурными декоративными элементами из дерева и металла, напольными и настенными коврами. Места технического авангардизма, такие как вокзалы и водонапорные станции, украшались «мавританским» декором, и даже кладбища приобретали элементы экзотики. Китайские пагоды и деревянные японские арки были неотъемлемой частью городских парков[1193]. В отличие от подобных памятников Азии в Европе типичные европейские конные статуи властителей и полководцев никогда не вызывали отклика у азиатов. Всемирные выставки стали наглядной демонстрацией образцов архитектуры со всего мира или по крайней мере того, что таковыми считалось[1194]. Двум элементам явно выраженной «восточной» архитектуры удалось перерасти значение отдельного декоративного элемента, а именно базару и обелиску. Начиная с открытия на Западе первого торгового пассажа под названием «базар» в 1816 году и до современных торговых центров (shopping mall) восточная форма крытых рынков пользуется устойчивой популярностью. На европейских «базарах», однако, не было принято торговаться, как на рынках Востока. Наоборот, европейские базары стали новаторами в фиксации твердых цен[1195].

Своя история была у обелисков. С тех пор как Европа эпохи Ренессанса открыла мудрость древних египтян, обелиск служил ее эстетически идеальным символом. Он в меньшей степени символизировал современный Восток, чем совершенство древней цивилизации, достигнутое в глубинах прошлого. Новшеством стала идея украшать обелисками – чуждыми местной культуре объектами – центральные в визуальном отношении места европейских мегаполисов. Если позднее американцы решили поступить просто, самостоятельно соорудив монументальный пятидесятиметровый обелиск в честь Вашингтона, открытый в 1885 году в одноименном городе, то империалистические державы XIX века придерживались мнения, что для их памятников необходимо раздобыть оригинальные египетские обелиски. Так, два древних памятника под названием «Иглы Клеопатры» были установлены в 1880 году в Лондоне на берегу Темзы, а годом позже – в Центральном парке Нью-Йорка. Непревзойденным образцом подобных акций было водружение огромного обелиска в Париже, в центре площади Согласия 25 октября 1836 года. Паша Египта Мухаммед Али преподнес этот монолит весом в 220 тонн в подарок французскому королю. Паша не особенно высоко ценил памятники искусства домусульманского периода и воспользовался случаем, чтобы доставить таким дипломатическим даром радость французам, которые со времен боевых действий Наполеона в долине Нила были хорошо знакомым с древностями региона. В конце концов, паша нуждался в поддержке Франции, чтобы осуществить свое стремление к независимости от верховного правителя – султана Османской империи.

Вот только забрать этот колоссальный египетский подарок французы должны были сами. Не кто иной, как Жан-Франсуа Шампольон, расшифровщик египетских иероглифов, пользовавшийся равным почтением и во Франции, и в Египте, отправился в 1828 году в Египет, чтобы на месте выбрать обелиск в качестве подарка. Он порекомендовал западный обелиск из Луксора, и в 1831 году уже новое правительство Июльской монархии выслало специальный корабль с командой инженеров в Верхний Египет. Потребовалось пять лет, чтобы обелиск демонтировать, погрузить на корабль, переправить по водам Нила, Средиземного моря и Сены, доставить в Париж, выгрузить на берег и наконец установить на новом месте, устроив торжественное и зрелищное публичное открытие. В результате этого чрезвычайно дорогостоящего мероприятия памятник древнего периода истории Востока, монумент с предысторией в тридцать три века, украсил одну из самых оживленных площадей «столицы XIX века», где раньше работали гильотины[1196]. Бесстрастие огромного камня составляло разительный контраст кровавым спектаклям революционного времени. Обелиск, испещренный непонятными для большинства горожан иероглифами, был политически нейтральным памятником и обладал тем огромным преимуществом, что не мог вызвать никаких протестов. Он был единящим, а не раскалывающим общество символом и тем самым – полной противоположностью католическому храму, базилике Сакре-Кёр, возведенной в 1876–1914 годах на вершине Монмартра в качестве символа восстановленного порядка и власти церкви после разгрома восстания Парижской Коммуны. В отличие от обелиска этот постреволюционный памятник воспринимался многими французами как провокация.

Североамериканские и австралийские города приспосабливали различные европейские модели к местным условиям и потребностям своих обществ. Пригороды, как мы уже говорили, были английским изобретением, которое последовательно и в полной мере нашло применение в США и Австралии. Некоторые движения происходили и в противоположном направлении. Модель идеальной тюрьмы «Паноптикум», многоэтажного строения с камерами заключения, которые подобно спицам колеса смыкались в замкнутом пространстве внутреннего двора, откуда велось постоянное наблюдение, была разработана в 1791 году английским философом, теоретиком государственных и социальных реформ Иеремией Бентамом. Впервые реализована она была в США и уже оттуда реимпортирована. Американцы стали также первопроходцами в гостиничном строительстве. Начиная с 1820‑х годов в США существовали огромные гостиницы, которые европейцам казались казармами. Великолепие и громады коммерческих люксовых ночлегов пришли в Европу только в 1855 году с открытием «Гранд-Отель дю Лувр» («Grand Hôtel du Louvre»), где было семьсот номеров – беспримерное на тот момент количество. Этот тип зданий оказался настолько успешным проектом, что уже в 1870 году Эдмон де Гонкур жаловался на «американизацию» Парижа[1197]. Любой город мира, который хотел выглядеть современным и шикарным или, проще говоря, предложить комфортное жилье для путешественников, нуждался в отелях. Два десятилетия, предшествующие Первой мировой войне, были временем основания легендарных люксовых отелей в Европе, Японии и в части европейских колоний: «Мена Хауз» в предместьях Каира (1886), «Раффлз» в Сингапуре (1887), «Савой» в Лондоне (1889), «Империал-отель» в Токио (1890), «Ритц» в Париже (1898), «Тадж-Махал-палас» в Мумбаи (Бомбей, 1903), «Эспланада» в Берлине (1908) и прочие. В Бейруте уже в 1849 году существовал отель, который воспринимался европейцами как таковой. Города Северной Африки и Западной Азии обладали дополнительными преимуществами, поскольку здесь существовала испытанная временем традиция караван-сараев, которая легко поддавалась модернизации. Эти жилые комплексы, выстроенные вокруг внутреннего двора, служили и местом для ночлега приезжих торговцев и их скота, и площадкой для торговли[1198].

Регулирующее и проектирующее градостроительство

Развивались ли города XIX века по плану?[1199] Пожалуй, редко в какую эпоху планировали так много и так мало. Долгое время в типичных городах этого времени, быстрорастущих «шокирующих городах» от Манчестера и Чикаго до Осаки, любое волевое планирование отступало перед спонтанной силой насущных общественных преобразований. Городское планирование не могло возникнуть прежде, чем политические органы окажутся готовыми взять на себя эту задачу. Лондон, к примеру, долгое время не имел централизованной организации развития. Финансирование первой инстанции городского управления, Столичного комитета по строительным вопросам (Metropolitan Board of Works), впервые было обеспечено только в 1869 году. До 1885 года город не имел представительства в парламенте, соответствующего статусу мегаполиса, и не мог влиять на национальную политику. Только четырьмя годами позже в Лондоне был образован городской совет (London County Council). Посетители Манчестера, такие как Алексис де Токвиль и Чарльз Диккенс, ужасались тому, что в городе почти ничего не появлялось по некоему общему плану. Критики при этом упускали из виду, что вскоре после публикаций, повлиявших на общественное мнение о городе в 1830‑х и 1840‑х годах, в Манчестере возникло дееспособное городское управление, чутко реагирующее на социально-политическую ситуацию в городе[1200]. Учитывая недоразумения, связанные с ошибочным восприятием современников, и взяв на вооружение идею историка Джозефа Конвица, следует различать два типа городского планирования. Первый тип – проектирующее планирование, при котором разрабатываются основополагающий план и общий внешний облик города, а второй – регулирующее градостроительство, при котором город предстает как объект непрерывного технического и социально-политического управления. Общей чертой обоих типов являлось повышение значения профессиональных градостроителей, которые порой обладали мощным влиянием.

Регулирующее городское планирование возникло в Европе и Северной Америке в 1880‑х годах. Тогда городские элиты осознали необходимость перехода от паллиативных мер, каковыми еще оставались мероприятия периода раннего санитарно-гигиенического движения, к постоянной и непрерывной организации всех областей городской среды. Городская инфраструктура стала рассматриваться как регулируемая система. Технические и социально-политические аспекты этой системы обрели приоритет перед частными экономическими интересами (ярким примером таких интересов служит анархия при строительстве лондонских железнодорожных вокзалов). Не в последнюю очередь это означало меньшее уважение интересов собственников земельных участков. Повышение роли регулирующего городского планирования было заметно в тенденции к снижению щепетильности при экспроприации городских участков ради удовлетворения общественных интересов[1201].

Проектирующее городское планирование существовало, по сути, с древних времен и не было европейским изобретением. Его практиковали и в XIX веке. По крайней мере, в Китае и Индии принцип следования правилам геометрии власти и религии был более древним и более распространенным, чем в странах Западной Европы, где обычно требовалось соблюсти правильную ориентацию относительно сторон света при строительстве церквей, и не более того. Одной из простых, но в то же время эффективных форм планирования местности было единообразное растрирование пространства. Такая разметка лежит в основе и планов древних китайских городов, разбитых на квадраты, и геометрических планов некоторых европейских городов (Мангейм, Глазго, Валетта, Бари). Ее же можно найти в растровой сетке (grid), нанесенной не только на просторы сельской местности, но и на городское пространство в США. За небольшими исключениями, такими как Бостон или Нижний Манхэттен, все они следовали логике прямоугольного разбиения местности на ячейки. Бостон начала XIX века порой еще напоминал путешественникам средневековый европейский город, но вот в Филадельфии они уже наблюдали городской рационализм, претворяющий в жизнь направленные в будущее идеи Просвещения. Первым делом тамошняя земля была растрирована и передана в собственность, а затем уже растровая сетка заполнялась постройками[1202]. Но все же из‑за спекуляций земельными участками планомерное развитие время от времени выходило из-под контроля градостроителей[1203].

Планирование городского развития в XIX веке привлекало внимание именно потому, что оно не было рядовым явлением. Многие города на всех континентах чаще всего развивались стихийно. Так, например, происходило в Осаке, где меры, напоминающие городское планирование, впервые были приняты только в 1899 году[1204]. Возможность планового развития зависела от особых обстоятельств. Благоприятные условия для планирования города мог создать, например, опустошающий пожар – а мог и не создать. Предполагалось, что Москва после пожара 1812 года будет отстроена заново по плану, но в реальности порядка было меньше, чем в проекте. В большом пожаре 1790 года Мадрид потерял часть своего шарма архитектуры рококо, который незадолго до этого придал городу король Карл III. Это золотое время в Мадрид никогда не вернулось[1205]. Гамбург, наоборот, использовал шанс и реализовал преимущества городского планирования после пожара 1842 года. В 1871‑м году пожар стер с лица земли деловой квартал в Чикаго (но не фабричные здания). Позже город был отстроен заново и стал первой в мире столицей небоскребов[1206].

Стремительные темпы роста мегаполисов, с одной стороны, были способны сокрушить любые благие намерения администрации, все еще мыслящей барочными категориями; с другой стороны, они создавали все большую необходимость в организующем начале, способном внести порядок в разрастающиеся поселения. Необузданный рост Москвы привел к концентрации домов, садов и улиц, производивших на иногородних посетителей впечатление некоего хаоса, а не городского пространства. Реальный процесс урбанизации противоречил здесь всем существующим традициям градостроения, как модерным западным, так и российским[1207]. Подобная ситуация наблюдалась во многих других городах мира. Особенно резко планирование города менялось там, где на смену абсолютизму приходил новый режим, преследующий лишь неприкрытые частные интересы. Самым выразительным примером служит Мехико второй половины XIX столетия, когда закончился недолгий переходный период. После 1855 года, во время либерального правления Бенито Хуареса барочный облик города был безжалостно уничтожен. После отмены церковных привилегий это могло произойти безо всякого сопротивления. 1861‑й стал годом самых больших разрушений. За несколько месяцев были снесены десятки церковных зданий. Солдаты врывались внутрь и вырывали запрестольные образа, используя при этом тягу лошадей. Некоторые здания были спасены благодаря новому назначению: например, Национальная библиотека разместилась в переоборудованной под ее нужды церкви. Иконоборчество в крупном масштабе преследовало политические цели: либеральные интеллектуалы нации, только что получившей независимость, демонстрировали таким образом отказ от колониального прошлого, искусство которого считалось бледной копией европейского. На полвека раньше подобное произошло и во Франции, где внешний вид общественного пространства также подвергся радикальной секуляризации[1208].

Париж Османа и Нью-Дели Лаченса

Проектное градостроение было делом новым и осуществлялось в принципе в трех различных вариантах. Первый – хирургическое вмешательство в существующие городские центры и их радикальное преображение в соответствии с новой и всеохватной эстетической идеей. Таков метод Жоржа Османа. Сначала это была специфика Парижа, которую определяла политическая воля президента, впоследствии императора Луи Наполеона: модернизировать Францию, чтобы она опять стала европейским гегемоном, какой была при Наполеоне I. В 1853 году барон Жорж Осман, префект департамента Сена, был назначен директором общественных работ и в последующем наделен всеобъемлющими полномочиями и финансовыми средствами. В течение многих лет цели и методы его работы вызывали во Франции ожесточенные споры. Однако результаты доказали его правоту, и представления Османа о градостроении стали восприниматься как образец для подражания по всей Европе.

По масштабу планирования с проектом барона Османа могли сравниться лишь немногие города европейского континента, в первую очередь, пожалуй, Барселона[1209]. Часто из модели перестройки Парижа брали только отдельные элементы. Например, в Ноттингеме сразу заимствовали концепцию парижских бульваров, а позже, в 1880‑х, она была масштабно реализована в Буэнос-Айресе. Такое заимствование служило индикатором произошедшей смены образца: ранее им был Лондон, а теперь стал Париж, выглядевший в глазах современников самым модерным городом. Возникшие в то время парижские чайные салоны (salons de thé) просуществовали вплоть до 1980‑х годов, пока не началось нашествие «Макдоналдса»[1210]. По мере того как Париж утвердился в глазах посетителей в качестве образца для подражания, его опыт стал основой для импровизаций. В Будапеште было принято решение выстроить самый красивый оперный театр в мире. При выборе прототипа проектировщики направили взгляд не только на Париж, но и на Дрезден с оперным театром Готфрида Земпера и Бургтеатр в Вене, который тоже мог служить образцом для национального театра. Открытый в 1881 году Будапештский оперный театр в одном, несомненно, превзошел все другие – он был оборудован новейшей техникой и считался самым пожаробезопасным театром в мире[1211]. Вообще Будапешт, числившийся в списке отстающих городов, лишь в самом конце XVIII века перешел от деревянного к каменному строительству, зато в своем последующем развитии он продемонстрировал крайне удачный выбор ориентиров, прежде всего в фазе наиболее интенсивной перестройки, с 1872 по 1886 год. От Лондона были взяты регулирование проектов центральной администрацией, строительство набережных и архитектура парламента. Из Вены – заимствованы отдельные решения, использованные при строительстве городского кольца Рингштрассе, из Парижа – бульвары. На рубеже веков Будапешт превратился в архитектурный бриллиант, вызывавший интерес у немецких и американских архитекторов[1212].

Непосредственным импульсом для перестройки французских городов стала необходимость освободить площади для строительства железнодорожных вокзалов и доступа к ним. К этому следует добавить и такие факторы, как желание удалить трущобы из центра города и ностальгическое стремление воссоздать величие империи. Не последнее место занимало также стремление к планомерному возрождению конъюнктуры. Строительный бум обещал произвести оживляющее действие на общее состояние экономики городов и в конечном итоге на экономику всей страны. Запущенная в ход политиками, но во все большей степени обеспечиваемая частными инвестициями, динамика перестройки приносила прибыль в первую очередь Парижу, где уже в 1840‑х годах были предприняты многочисленные попытки городских преобразований. Но тогда еще отсутствовали правовые основы для реализации широкомасштабного государственного вмешательства. Оно стало возможным благодаря декрету, который позволил городскому управлению экспроприировать земельные участки в центре города. Барон Осман умело использовал период, когда в обстановке строительного бума суды оказывали поддержку градостроителям. Но и он не был всесильным – некоторые его планы остались нереализованными, столкнувшись с сопротивлением собственников земли и зданий. Тот факт, что все-таки большинство его проектов было осуществлено, обязан двойной поддержке со стороны целенаправленной политической воли и интересов мелких собственников, которые рассчитывали на повышение стоимости земельных участков в будущем. Барон Осман, как выразился Питер Холл, «играл с расчетом на выигрыш в будущем» («was gambling on the future»)[1213].

Бароном Османом руководили три страсти. Первая – любовь к геометрическим формам, прежде всего к прямолинейным улицам. Вторая – желание создать пространство, которое было бы полезным и одновременно доставляло удовольствие. Пример тому – бульвары, которые служат и движению транспорта, и прогулкам отдыхающих пешеходов. Третья – честолюбие. Он хотел сделать Париж вершиной всех городов-мегаполисов. Столица Франции должна была стать чудом света и после 1870 года таковым действительно считалась. Какими бы гигантскими ни были технические затраты, необходимые для обновления центра города, барон Осман и его сотрудники уделяли большое внимание эстетике. Им удалось приспособить парижский классицизм XVII–XVIII веков к масштабам большого города. Проекту было присуще стилистическое единство, а вариации в выполнении деталей и высокое качество архитектурного исполнения устраняли опасность монотонности. Основным элементом служили пятиэтажные многоквартирные дома, выстроенные вдоль новых бульваров и образующие долгие перспективы фасадов из применяемого повсюду известняка (только тогда с помощью железнодорожного транспорта стало возможным доставлять его в Париж в огромных количествах). Площади и монументы придавали общему облику города выразительную структуру[1214].

Второй метод городского планирования носит отпечаток немецкого авторства. В Германии слились воедино наличие определенных традиций и традиционно сильная позиция локальных администраций. Несколько запоздалое по сравнению с Великобританией и некоторыми другими регионами Западной Европы начало индустриализации в Германии позволило увидеть проблемы быстрорастущих городов того времени и своевременно начать поиск их решения. Немецкую модель городского планирования в большей степени интересовало развитие периферии, чем грандиозное преобразование центральных районов. По сути, в центре градостроительных задач в Германии лежало планирование расширения городов. Оно началось в середине 1870‑х годов и превратилось во всеобъемлющее планирование в начале 90‑х годов XIX века[1215]. На рубеже XIX и XX веков Германия была передовой страной в области упорядоченной городской экспансии и комплексного подхода к планированию коммунального развития. При планировке больших городов учитывались и социальное пространство, и транспортные потоки, и эстетика городского ансамбля, и интересы собственников недвижимости[1216]. Другими словами, в дополнение к проектирующему градостроительству и в согласии с ним в Германии достаточно рано заявили о себе принципы регулирующего планирования.

В отличие от французской и немецкой особая модель развития городов в Великобритании так и не сформировалась, если не считать таковой передовую инициативу по обеспечению санитарной гигиены города. После Великого пожара 1666 года Лондон был восстановлен достаточно консервативно, а вслед за строительством в 1820‑х годах Риджент-стрит, связавшей дворец Принца-регента (Чарлтон-хауз) с Риджентс-парком на севере Лондона, других попыток радикально вмешаться в городское пространство не последовало. Риджент-стрит стала первой новой главной улицей, которая после столетий нереализованных проектов была проложена через плотно населенный центр этого европейского города.

В Лондоне было многое построено и перестроено, но больших проектов в стиле барона Османа в Париже здесь не реализовалось. Для того чтобы найти пример энергичного вмешательства в городское развитие, необходимо переместиться из столицы дальше, на территории Британской империи. В Индии незадолго до Первой мировой войны началось строительство новой столицы. Реализация этого проекта затянулась до 1930‑х годов. Поэтому, а также за счет модернистского импульса, который был приоритетным по сравнению с декором в восточном духе, этот градостроительный проект в любом случае выходит за рамки XIX века. Тем не менее проект нес на себе печать довоенного времени, когда колониальное господство все еще казалось нерушимым, а строительство города олицетворяло имперскую политическую волю и готовность финансировать этот проект (точнее: финансировать за счет налогоплательщиков). В Нью-Дели архитекторы Эдвин Лаченс и Герберт Бейкер сумели реализовать свое видение города с помощью больших проектных бюро и индийской рабочей силы, численность которой достигала одновременно 30 тысяч человек. Для такого масштабного проекта не имелось условий ни в самой Англии, ни где-либо еще в Британской империи. То, что было создано в Нью-Дели, оказалось в итоге не столько функциональным, построенным для жизни людей городом, сколько репрезентативным ансамблем. Но все-таки это был город, в котором имперская эстетика не выглядела так хвастливо и топорно, как в Ханое 1880‑х годов или на откровенно вульгарных планах Берлина, столицы «Великого Германского рейха» Альберта Шпеера немного позже. Дворец вице-короля (Viceroy’s House), здания администрации, представительства крупных княжеств, архив, сады, фонтаны и авеню должны были образовывать гармоничный ансамбль.

Нью-Дели, по замыслам Лаченса и Бейкера, должен был стать синтезом стилей, сплавом давно уже ставших привычными для Индии заимствованных архитектурных подходов и собственно индийских элементов индуистского и мусульманского происхождения. Лаченс детально изучил работы своих предшественников в области городского планирования, прежде всего барона Османа в Париже и Ланфана в Вашингтоне. Он был в равной мере знаком и с идеями города-сада – древнего мусульманского идеала, незадолго до того возрожденного в Европе, – и с новейшими течениями архитектурного модернизма. Он питал глубокое отвращение к викторианской напыщенности в том виде, в каком она представала в облике главного вокзала в Бомбее. Не в Европе, не в Вашингтоне и не в Канберре – заложенной в 1911 году новой столице Австралии, а в Индии, на родине одной из древнейших архитектурных традиций, был на исходе нашей эпохи осуществлен самый экстравагантный проект в сфере городского проектирования[1217]. В плоскостях и прямых линиях Лаченса и Бейкера встретились восточный стиль, лишенный кичливости, и западная антипатия к орнаменту, сформулированная в работах одного из современников Лаченса, австрийского архитектора Адольфа Лооса. Этот прием придал поствикторианской архитектуре определенную вневременность, позволил удивительно далеко продвинуться в синтезе культур, воплощенном в камне.

Проект Нью-Дели был единственным в своем роде и остался неповторимым. Между тем архитектурный модернизм, который в XX веке стал универсальным языком архитектуры, возник совсем на другом конце света. В Чикаго в конце 1880‑х годов вознеслись первые небоскребы, в облике которых наиболее ярко выразились методы строительства эпохи модерна. Шестнадцатиэтажный небоскреб Монаднок (Monadnock Building Complex), построенный в 1889–1893 годах, был, вероятно, первым зданием, которое каждый без раздумий мог отнести к новой эпохе в архитектуре[1218]. До 1910 года строительство зданий выше пятидесяти этажей оставалось технически невозможным. В целом этот тип модерности долгое время оставался американским достоянием. Городские планировщики и архитекторы мира постепенно образовывали своеобразный «интернационал»: посещали друг друга, наблюдали за работой, обменивались опытом. Однако то, что трансфер стилей и технических решений стал нормальным явлением, вовсе не означало глобальной однородности вкусов и предпочтений. Сенсационными новостройками в Мадриде XIX века стали арены для боя быков – безусловно, они мало подходили на роль «экспортного шлягера»[1219]. Европейцы неохотно перенимали американскую идею небоскребов (skyscraper); недолюбливали они и широко распространенные в США представления о пригородной жизни – сабурбии (suburbia). Градостроители в Европе боролись против чрезмерно высоких и диспропорциональных силуэтов небоскребов, которые нарушали городские виды с их доминантами церквей и других представительных зданий[1220].

***

XIX век был одним из наиболее важных периодов в многовековой истории городов с точки зрения изменения их материальной основы и образа жизни людей. Если оглянуться на 1900‑е и тем более 1920‑е годы, становится очевидным, что это было время закладки градостроительных основ модерности. Связи с городской культурой раннего Нового времени оказались слабее тех, которые ведут в грядущий XX век. За исключением мегаполисов и телекоммуникационной революции, соединивших в единое целое географически далекое и близкое, все признаки современной урбанистики уходят своими корнями в XIX век. Даже автомобилизация показалась тогда на горизонте, хотя это было еще не господство или, скорее, не тирания легковых автомобилей, охватившая все города мира.

Что же остается от аккуратной классификации разного типа городов, которую уже давно разработали специалисты по социологии города и сегодня охотно используют в городской географии? Даже по отношению к домодерному периоду различия между городами «европейского», «китайского», «мусульманского» и прочих типов кажутся на сегодняшний взгляд все менее жесткими и границы все более гибкими. Функциональные подобия между городами выступают не менее отчетливо, чем локальная специфика разных культур. Но желание впасть в крайность и видеть повсюду только смешанные формы или «гибридность» было бы слишком поверхностным[1221]. Некоторые тенденции развития городов распространились по всему миру, поддержанные реальной демографической, военной и экономической экспансией Европы, но они ни в коем случае не были исключительно косвенным результатом империализма и колониализма. Взгляд на неколонизованные страны, расположенные вне Европы (Аргентина, Мексика, Япония, Османская империя), уже неоднократно это демонстрировал. Проектирование будущего развития городов осуществлялось с учетом все более широких горизонтов: трансатлантических, межсредиземноморских, межтихоокеанских, евразийских и так далее. Такой тип, как «колониальный город», при попытке его точной классификации в данных условиях тут же потерял свои очертания. Резкая дихотомия между «западным» и «восточным» типом города теряет смысл. Это становится очевидным уже при взгляде на «западную» сторону.

В Северной Америке и в Австралии возникли города совершенно нового типа, их никак нельзя считать простыми копиям образцов, взятых из Старого Света. Для Чикаго или Лос-Анджелеса 1900 года не существовало непосредственных европейских моделей. Особенности типа «американского» или «австралийского» города реконструировать тоже непросто. Здесь снова бросаются в глаза горизонтальные связи мировой городской истории: Мельбурн отличается редкой застройкой на больших площадях, напоминая города Западного побережья США, а Сидней, напротив, застроен плотно и компактно, так же как Нью-Йорк, Филадельфия и крупные города Европы[1222].

Модернизация городской инфраструктуры была всемирным процессом; его предпосылками стали политическая воля, достаточная дееспособность администрации, наличие финансов, технологий и активности со стороны как филантропов, так и бизнесменов, ориентированных на получение прибыли. Модернизация была растянута во времени, но в целом к 1930‑м годам она распространилась широко, покинув границы мегаполисов. В Китае, бывшем в то время очень бедной страной со слабым авторитетом государственных структур, мероприятия по санированию и физической перестройке не ограничивались космополитической витриной страны – Шанхаем. После 1900 года модернизация городов шла и в свободных от иностранного влияния внутренних районах Китая – нередко благодаря националистически мотивированным инициативам высших слоев населения городов и провинций[1223].

Новые строительные материалы, техника и организация градостроения ни в коем случае не обеспечивали прямую связь с преобразованиями в городском обществе. Каждый город – это особый социальный космос и в то же время зеркало окружающего его социума. В разных городских сообществах действовали свои специфические механизмы и институты социальной интеграции. Так, города мусульманского Ближнего и Среднего Востока можно описывать с помощью моделей социальной стратификации, только если брать во внимание неослабевающее значение религиозных институтов – вакуфов, которые выполняли одновременно четыре важнейших функции, выступая как центры политического авторитета, религиозного и светского образования, обмена и духовности. Они оказывали стабилизирующее влияние, защищали собственность и определяли ее значение в городском пространстве. Они располагали механизмами, необходимыми для посредничества между частными – индивидуальными и корпоративными – интересами, с одной стороны, и нуждами городского сообщества, с другой[1224]. Повсюду в мире можно найти аналогичные примеры. Особые социальные институты, существовавшие порой на протяжении многих столетий, были способны устоять под давлением внешних влияний и оставались прочно вплетенными в ткань социальной структуры быстро меняющихся городов.

Примечания

1

Osterhammel J. The Transformation of the World: A Global History. New Jersey, 2014 (6-e изд.: 2017).

2

Немецкое название книги – «Die Verwandlung der Welt. Eine Geschichte des 19. Jahrhunderts». – Прим. ред.

3

Словом connectivity в различных науках – физике, математике, экологии, нейробиологии и других – называют «связность» множеств или систем, то есть в самом общем смысле – их наличие, количественные и качественные параметры соединений и взаимодействий между их элементами. Применительно к истории речь идет о том, как изучаемые регионы, группы или институты прошлого интерпретируются через свою включенность в сети взаимосвязей с другими. – Прим. ред.

4

McNeill J. R., McNeill W. H., 2003.

5

Об актуальном положении в историографии см.: Conrad S., Eckert A. Globalgeschichte, Globalisierung, multiple Modernen: Zur Geschichtsschreibung der modernen Welt // Conrad et al., 2007, 7–49; Osterhammel. Globalgeschichte, 2007^3; Конрад С. Что такое глобальная история? М., 2018.

6

Acham, Schulze, 1990, 19.

7

Это заголовок эссе Тони Джадта: Judt T. The Story of Everything // New York Review of Books, 21.09.2000.

8

Bayly C. A. The Birth of the Modern World 1780–1914: Global Connections and Comparisons. Oxford, 2004. См. рецензию, написанную автором данной книги: Osterhammel. Baylys Moderne // NPL 50 (2005), 7–17.

9

В подзаголовке одной из предыдущих книг автора данной книги речь шла об «истории взаимоотношений и сравнении цивилизаций». См.: Osterhammel, 2001.

10

Roberts J. M., 1999, xvii.

11

Hobsbawm E. J. The Age of Revolution: Europe, 1789–1848. London, 1962 (рус. пер.: Хобсбаум Э. Век революции: 1789–1848. Ростов-н/Д, 1999); The Age of Capital: 1848–1875. London, 1975 (рус. пер.: Век капитала: 1848–1875. Ростов-н/Д, 1999); The Age of Empire: 1875–1914. London, 1987 (рус. пер.: Век империи: 1875–1914. Ростов-н/Д, 1999).

12

Bayly C. A. The Birth of the Modern World. 2004, 202ff.

13

Ibid., 4.

14

Диалектика интеграции и различения является общим местом функционального анализа в социологии, для историков она представляет собой приемлемую формулу, которую можно использовать на разном материале.

15

Bayly C. A. The Birth of the Modern World. 2004, 451–487. Насколько произвольными могут оказаться такие впечатляющие понятия, как «великое ускорение» («great acceleration»), демонстрирует тот факт, что независимо от Бейли и параллельно с ним другой историк предпринял попытку использовать его в качестве ключевого понятия для описания истории всего XX века, а не только одной фазы развития на рубеже XIX–XX веков. См.: Christian D. Maps of Time. 2004, 440–464. О понятии «модерность» в историографии России см. международную дискуссию «Споря о модерности» в журнале «НЛО» (140/4 (2016), 16–91) и монографию: Дэвид-Фокс М. Пересекая границы: модерность, идеология и культура в России и Советском Союзе. М., 2020. – Прим. ред.

16

Braudel F. Zum Begriff der Sozialgeschichte [1959] // Braudel, 1992, Bd. 1, 167–182, здесь 181.

17

Acham, 2002, 16.

18

Mitterauer, 2003, 9. См. дискуссию об идиоме «особого пути» в российском и европейском контексте: Атнашев Т., Велижев М., Зорин А. «Особый путь». От идеологии к методу. М., 2018. – Прим. ред.

19

См. резюме целого ряда аргументов: Vries P. H. H. Via Peking. 2003.

20

Как правило, в ссылках и в списке литературы приведены данные только о тех изданиях, которые использованы автором. Так, если он пользовался немецким переводом той или иной работы, то ссылка дана именно на этот немецкий перевод, а не на оригинал, вышедший на другом языке. Если существуют русские издания, приводятся их названия, но не точное указание страниц. – Прим. ред.

21

См. газету «Süddeutsche Zeitung» от 24 июня 2006 года.

22

Последняя выжившая тогда пассажирка, Миллвина Дин, скончалась в Англии 31 мая 2009 года в 98-летнем возрасте. – Прим. ред.

23

См. газету «Süddeutsche Zeitung» от 9 ноября 2007 года и 28 мая 2008 года.

24

Gluck, 1993, 80.

25

Цит. по: Blight D. W. Race and Reunion: The Civil War in American Memory. Cambridge, Massachusetts, 2001, 1.

26

Peterson, 1994, 320 et passim.

27

Schreiber, 1988–2000, 28–36; Mackerras, 1972, 11.

28

Johnson, 1995, 239.

29

Walter, 1997, 37. Подробнее об истории оперы если не в глобальном, то в европейском масштабе см. тематический выпуск: Journal of Modern European History, 2007, V. 5, No. 1.

30

О «magnet city» см.: Scherer M. Quarter Notes and Bank Notes: The Economics of Music Composition in the Eighteenth and Nineteenth Centuries. Princeton, New Jersey, 2004, 128.

31

Burns, 1980^2, 335.

32

Papin, 2001, 238.

33

Bereson, 2002, 132 et passim.

34

Parker R. The Opera Industry // Samson, 2002, 87–117, здесь 88.

35

Takenaka, 2005, 15, 20.

36

См.: Rutherford, 2006.

37

Schlaffer, 2002, 120.

38

См. подробнее главу VI данной книги.

39

В оригинальном тексте игра слов еще более выражена – благодаря применению терминов «Erinnerungshort» и «Erinnerungsort» соответственно. – Прим. ред.

40

Музеями назывались в Германии также первые публичные читальные залы периодической печати. – Прим. ред.

41

Pomian K. Sur l’histoire. Paris, 1999, 347; Fohrmann, 2005, 326 et passim.

42

Esherick, Wa., 1996, 7, 10.

43

См. описание архивного дела в Турции: Faroqhi, 1999, 49–61.

44

Wilson, 2002, 118 (см. рис. 19: фотография чугунной конструкции).

45

Японская парламентская библиотека лишь к 1948 году приобрела статус главной в стране, и в нее было включено собрание прежней Императорской библиотеки.

46

MacDermott, 2006, 166.

47

Kornicki, 1998, 364, 382, 384, 407 et passim, 410, 412.

48

Подробнее об эпохах развития арабской истории книги см.: Atiyeh, 1995, 233–253.

49

Sheehan, 2000, 9 et passim.

50

Plato, 2001, 35 et passim.

51

Hochreiter, 1994, 64.

52

О коллекционерах предметов античного искусства в Индии и Египте в период с 1750 по 1850 год см.: Jasanoff, 2005.

53

Reid, 2002, 104–106.

54

В соответствии с традициями немецкой османистики мы используем здесь более известное название Стамбул (Istanbul) – так город стал официально называться с 1930 года. В XIX веке название Istanbul использовалось в турецкой повседневной речи. В западных источниках можно часто встретить вариант Stambul или Stamboul. Историки дипломатии по сей день предпочитают называть столицу Османской империи Константинополем.

55

См.: Laukötter A. Das Völkerkundemuseum // Geisthövel, Knoch, 2005, 218–227. Политика и культура коллекционирования (с фокусом на шотландские и новозеландские примеры) превосходно рассмотрены в книге: Henare, 2005. См. в особенности главы 7 и 8.

56

Penny, 2001, 2.

57

Zimmerman, 2001, 173 et passim.

58

См. описание расхищения города Бенин в западной Африке, совершенного членами британской «карательной экспедиции» в 1897 году и окончившегося похищением известной Бенинской бронзы и ее отправкой в Британский музей, в книге: Coombes, 1994, 9–28.

59

Conrad, 1998, 347.

60

См. описание трогательной истории группы австралийских аборигенов, которые в 1880‑х годах были выставлены на обозрение в Брюсселе, Париже, Гётеборге, Москве, Вуппертале, Стамбуле и других городах: Poignant, 2004.

61

На эту тему существует большое количество литературы, в особенности стоит, однако, выделить книги: Greenhalgh, 1988; Tenorio-Trillo, 1996; Barth, 2007.

62

Geppert, 2002, 10–61, 10.

63

По сей день фундаментальными являются исследования: Haltern, 1971; Bosbach, Davis, 2002.

64

Обзор: Headrick, 2000, 142 et passim.

65

Sayer, 1998, 96.

66

Rétif, 1975, 165 et passim.

67

Çikar, 2004, 35 et passim, 74–76.

68

Kaderas, 1998, в особенности 257–280.

69

Schumpeter, 1954, 519–21. Ср.: Шумпетер Й. А. История экономического анализа: В 3 т. СПб., 2004.

70

Stierle, 1993, 108 (приведенная выше цитата), 113, 128.

71

См.: Essai politique sur l´île de Cuba в третьем томе: Humboldt, 1814–1825.

72

Buchanan, 1807.

73

Marx, Engels, 1970, Bd. 2, 233.

74

Mayhew, 1861, V. 1, iii.

75

Из многочисленных публикаций по этой теме выделяется: Le Play F. Les ouvriers européens. Paris, 1855.

76

Подобный реализм можно встретить и в других жанрах, таких как живопись или музыкальный театр Джузеппе Верди.

77

Lepenies, 1985, vi.

78

Грандиозную всемирную историю романа в XIX веке представляет: Moretti, 2002 (V. 3: Storia e geografia).

79

Fluck, 1997, 260.

80

Schmidt-Glintzer, 1990, 490–493.

81

Kato S., 1990, 497, 533–539; Hammitzsch, 1984^2, 893–900, 1052–1058.

82

О том, что Российская империя была страной не только русских, но и множества других народов, см.: Kappeler, 1992.

83

См. о большинстве этих авторов в международном образцовом труде: Henze, 1978–2004. С 1871 года районы Центральной Азии, и прежде всего Китая, исследовал Н. М. Пржевальский. – Прим. ред.

84

Подробнее об этих авторах см.: Osterhammel, 2002, 296–318.

85

Ср.: Robertson, 1995. Дневник Ли Гуи переведен на английский язык: Desnoyers, 2004.

86

Wang Xiaoqiu. A Masterful Chinese Study of Japan from the Late-Qing Period: Fu Yunlong and his Youli Riben tujing // Fogel, 2002.

87

См.: Das, 1991, 83–85, 100–102, 132–134.

88

См.: Keene, 1969. См. главу III данной книги.

89

Godlewska, Smith, 1994.

90

Об иррациональной стороне научной работы путешественника см.: Fabian, 2001; Driver, 2001.

91

Хорошее введение в историю картографии Новейшего времени: Headrick, 2000, 96–141; Schneider, 2004.

92

Yonemoto, 2003, 173–174.

93

О развитии эмпирического учения Kaozheng см.: Elman, 1984, 39–85.

94

О крупномасштабных заказах Наполеона см.: Godlewska, 1999, 149–190.

95

См.: Dabringhaus, 2006, 57–59.

96

Dahrendorf, 1995, 123.

97

Schwentker, 1998, 62–64.

98

Gransow, 1992, в особенности 51–52.

99

См.: Lai, 1999.

100

Ho Ping-ti, 1959, 97.

101

Hanley, Yamamura, 1977, 41; Hayami, 1997, 21–38.

102

Karpat, 1985, 22.

103

Livi-Bacci, 1997^2, 30.

104

О создании статистического аппарата в европейских государствах подробно пишут авторы книги: Dupâquier J., Dupâquier M., 1985, 256–258.

105

Cohen, 1982, 176.

106

Ср. исследование: Cohn, 1987, 231–250.

107

Maheshwari, 1996, 62–64.

108

См.: Cole, 2000, 80–84.

109

Bourguet, 1988, 68–69, 97–98.

110

См.: Cullen, 1975, 45–47.

111

Patriarca, 1996, 4.

112

Это мнение представлено в исследовании Брауна с позиции историка идей: Brown, 1996.

113

Stöber, 2000.

114

Ibid., 136.

115

Lenman R. Germany // Goldstein, 2000, 35–79.

116

О понятии «seditious libel» см.: Levy, 1985. В особенности гл. 1.

117

Bumsted, 1992, 1–2.

118

Macintyre, 1999, 118; Rickard, 1996^2, 93.

119

Carr, 1982, 287.

120

См.: Goldstein, 2000, 34–43 (и Таб. 2.1, p. 35). Данные, указанные в книге Голдстейна, не всегда верны.

121

Price, 2001, 111.

122

Goldstein R. J. France // Idem, 2000, 156; Livois, 1965, 393.

123

Höbelt L. The Austrian Empire // Goldstein, 2000, 226–227.

124

Beyrau, Hildermeier, 1983, 90.

125

Bayly, 1996, 239.

126

Abeyasekere, 1989^2, 59–60.

127

См. превосходное исследование: Janku, 2003, к примеру, 179.

128

Huffman, 1997, 222.

129

Judge, 1996, 33.

130

Vittinghoff, 2002, в особенности 73–75.

131

Ayalon, 1995, 30.

132

Herzog C. Die Entwicklung der türkisch-osmanischen Presse im Osmanischen Reich bis ca. 1875 // Rothermund D. (Hrsg.) Aneignung und Selbstbehauptung. Antworten auf die europäische Expansion. München, 1999, 15–44, здесь 31, 34.

133

Ayalon, 1995, 41.

134

Ayalon, 1997, 103, 108.

135

Ср. исследование на примере изучения прессы в Халеб (Алеппо): Watenpaugh, 2005, 70–72.

136

König, Weber, 1990, 522–25; Smil, 2005, 204–206.

137

Leonard, 1987, 137 et passim. Автор исследования описывает начальную историю разоблачительной журналистики и ее постепенное развитие до уровня «разгребания грязи» (muckraking).

138

Leonard, 1995, 47.

139

Прекрасная характеристика этого издания содержится в работе: Emery, 1954^2, 225–235.

140

Livois, 1965, 274.

141

Juergens, 1966, vii.

142

Cranfield, 1978, 160, 220.

143

Emery E., 1954^2, 345.

144

См. на примере США: Baldasty, 1992, 16.

145

Huffman, 1997.

146

См. подборку его репортажей: Russell, 2000. Ср. исследование: Daniel, 2006.

147

Headrick, 1981, 158. См. подробнее об этом в главе XIV данной книги.

148

Potter, 2003, 196. Книга Standage, 1998, написана для широкого круга читателей, однако интересна и специалистам.

149

Read, 1992, 7, 32, 40. См. также: Potter, 2003, 16–35, 87–105. Предпринимательская история телеграфных обществ и информационных агентств рассмотрена в книге: Winseck, Pike, 2007. В особенности гл. 6–7.

150

О сети международных корреспондентов см.: Brown, 1985. Гл. 10.

151

Briggs, Burke, 2002, 155–163.

152

В рамках данной книги не могут быть рассмотрены аппараты технического наблюдения, предшествующие развитию фототехники. См.: Crary, 1990. Я пропущу сложный вопрос соотношения фотографии и «реалистической» живописи. См. замечания: Fried, 2008, 277–283.

153

Hörisch, 2001, 227–229.

154

Leonard, 1987, 100.

155

Gernsheim, 1983, 14.

156

Newhall, 1989, 90.

157

Davis, 2001, 147–148.

158

Jäger, 2000, 48, 51.

159

Stiegler, 2001, 136–141.

160

Этнографической фотографии посвящен каталог выставки: Theye, 1989, 61–63.

161

Gernsheim, 1983, 584.

162

Ryan, 1997, 73–75.

163

См. примеры его фотосъемки в книге: Gernsheim, 1983, 212.

164

Faroqhi, 1995, 285–286.

165

Одним из особо удачных примеров такого исследования является: Erdogdu A. Picturing Alterity: Representational Strategies in Victorian-Type Photographs of Ottoman Men // Hight E., Sampson G. D. (Ed.) Imag(in)ing Race and Place. London, 2002, 107–125.

166

О ранней поре в истории кино см.: Hörisch, 2001, 284–292.

167

Rittaud-Hutinet, 1985, 32, 228–239.

168

Leyda, 1972, 4, 2.

169

Harding, Popple, 1996, 20.

170

Leyda, 1972, 4.

171

Toeplitz, 1975, 25.

172

Подробнее об этом рассказано в главе XVI данной книги.

173

Roberts, 1999, 3.

174

Интерес представляет работа, написанная для широкой публики: Bernier, 2000.

175

Pot, 1999, 52. Автор ссылается на авторитетные мнения таких историков, как Ян Ромэйн, Люсьен Февр и Робин Джордж Коллингвуд.

176

Tanaka, 2004, 112.

177

О сопутствующих теоретических положениях времени см.: Kwong, 2001, V. 173, 157–190.

178

Kirch, 2000, 293.

179

Основополагающим трудом, представившим это развитие во всех его деталях, является книга: Strachan, 2001.

180

См.: Manela, 2007.

181

См.: Eichhorn, 2006, 145–152.

182

Примеры различного применения выражения «модерность» собраны в книге: Corfield, 2007, 134–138.

183

Такое предположение выдвинуто в статье: Reinhard W. The Idea of Early Modern History // Bentley, 1997, 281–292, здесь 290.

184

См.: Nolte, 1997, 377–399.

185

Hobsbawm E. The Age of Revolution: Europe, 1789–1848. London, 1962 (рус. пер.: Хобсбаум Э. Век революции: 1789–1848. Ростов-н/Д, 1999); The Age of Capital: 1848–1875. London, 1975 (рус. пер.: Век капитала: 1848–1875. Ростов-н/Д, 1999); The Age of Empire: 1875–1914. London, 1987 (рус. пер.: Век империи: 1875–1914. Ростов-н/Д, 1999).

186

Император Хунли (1711–1799) правил под девизом «Цяньлун». Подробнее см., например: Rawski, 1998. – Прим. ред.

187

Wilkinson, 1998, 196.

188

О практических преимуществах григорианского календаря см.: Watkins, 1954, 47. Наряду с классической работой Уоткинса одну из лучших новых историй календаря написал Э. Г. Ричардс: Richards, 1998.

189

Richards, 1998, 114.

190

Ср.: Gardet, 1976, 201, 208.

191

Richards, 1998, 236.

192

Wilcox, 1987, 8.

193

Tanaka, 2004, 11.

194

Brownlee, 1997, 209.

195

Coulmas, 2000, 127; Zöllner, 2003, 9; Tanaka, 2004, 5–6, 9.

196

Zerubavel, 2003, 89–91 (здесь автор использует выражение «первеничество» – firstism). О положении вещей в Европе см.: Hölscher, 1999.

197

Keirstead, 1998, V. 1, 47–71.

198

Pot, 1999, 63.

199

Troeltsch, 1922, 756, 765.

200

См.: Raulff, 1999, 19.

201

Barry, 2004.

202

Успешное продвижение этой конструкции характеризуется постепенным превращением «раннего» в «Раннее» Новое время. Я использую заглавную букву для обозначения общепринятой модели эпохи, а строчная отсылает к отрезку времени в 250 лет до начала XIX века.

203

Этот аргумент выдвинула Кэрен Виген на примере 1868 года как ключевой даты японской истории XIX века, см.: Wigen, 1995, 19.

204

Так, например, Ганс-Генрих Нольте предложил недавно концепцию великой мировой эпохи, охватывающей XV–XIX века, см.: Nolte, 2005.

205

См.: Green, 1992, 36, 46, 50, 52–53. (Здесь за основу взят мир-системный анализ Иммануила Валлерстайна.)

206

Schilling, 1999, 10–15.

207

Gerhard, 1985. Впервые книга вышла на английском языке в 1981 году. Ранее, в 1956‑м, подобное предположение выдвинул Отто Бруннер. Менее статичны и превосходны в интеллектуальном плане многочисленные работы Отто Хинце (1861–1940) – ученого, который не принимал во внимание традиционные представления о границах эпох.

208

Braudel F. Civilisation matérielle, économie et capitalisme, XVe–XVIIIe siècle. 3 t. Paris, 1979. Рус. изд.: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. / Пер. с фр. Л. Е. Куббеля. 1‑е изд. М., 1986 (Т. 1); 1988 (Т. 2); 1992 (Т. 3).

209

Macfarlane, 1997; Reid, 1990, 5–6; Idem, 1999, 1–14, в особенности 7.

210

Ср. краткий очерк такой постановки проблемы в статье: Feldbauer P. Globalgeschichte 1450–1620. Von der Expansions- zur Interaktionsgeschichte // Edelmayer et al., 2002, 23–32.

211

Концепция «долгого» XVIII века, охватывавшего период 1680–1830 годов, была обоснована автором в книге: Osterhammel, 1998, 31–37. Расширенное определение XVIII века лежит в основе следующих публикаций: Blussé, Gaastra, 1998; Nussbaum, 2003; Grandner, Komlosy, 2004.

212

Quataert, 1983, 54; Kreiser, 2001, 36–38.

213

Это мнение представлено в профессиональных исследованиях: Totman, 1993; Hall, 1991, V. 4.

214

Oliver, Atmore, 2005.

215

Немецкое понятие «Sattelzeit», которое дословно перевести на русский можно как «время седловины», было введено Райнхартом Козеллеком для обозначения переходного периода между ранним Новым временем и Новым временем, когда в начале этого периода понятия, использовавшиеся в общественно-политическом языке, имели еще старый, ренессансный или средневековый, смысл; а в конце этого периода те же самые слова уже имели смысл характерный для нашей современности. Именно эту связанность начала и конца периода с разными эпохами отражает русский перевод «эпоха водораздела»: все реки по одну сторону от седловины текут в одном направлении, по другую – в другом. – Прим. ред.

216

Koselleck R. Einleitung // Brunner et. al., 1972, Bd. 1, xiii–xxvii, здесь xv. Рус. пер.: Козеллек Р. Введение // Словарь основных исторических понятий. Избранные статьи: В 2 т. / Пер. с нем. К. Левинсон, ред. Ю. Арнаутова. М., 2014.

217

Nitschke, 1990. В основу этой публикации легли учебные материалы радиокурса «Рубеж веков», трансляция которого состоялась в 1989 году.

218

Этим понятием не следует пользоваться без рефлексии, оно обладает богатой историей, которую надо иметь в виду. О поствикторианских (британских) взглядах викторианцев см.: Gardiner, 2002.

219

Young, 1977 [1936], 151.

220

Одно из последних исследований в этом контексте: Searle, 2004.

221

Vierhaus R. Vom Nutzen und Nachteil des Begriffs «Frühe Neuzeit». Fragen und Thesen // Idem et. al., 1992, 21.

222

Вопрос о характере этой эпохи можно было бы поставить, сфокусировав внимание на новшествах, давших о себе знать в 1840‑х годах, – как это сделал Джером Блум в своей последней книге: Blum, 1994.

223

См.: Bayly, 2006, 110–112. Еще выразительнее эта идея представлена в ранней работе исследователя, до того как он предложил собственную интерпретацию глобальной истории: Idem, 1998, 28–47.

224

Такое положение вещей становится очевидным благодаря исследованиям: Anderson F., 2000; McLynn, 2004; Marshall, 2005, 86–157.

225

Palmer, 1970 (первое издание на английском языке вышло в 1959–1964 годах); Godechot, 1965. См. подробнее о фоне этой дискуссии: Bailyn, 2005, 5–15, 24–30.

226

Bayly, 1989, 164. О глобальном военном контексте см.: Förster, 1995, 17–38; Duffy M. World-Wide War and British Expansion, 1793–1815 // Louis, 1998, V. 2, 184–207.

227

В этой связи следует учитывать и основание США, и революцию на Гаити, и независимость Южной и Центральной Америки как составляющие одного процесса, ср.: Langley, 1996.

228

См.: Meinig, 1993, V. 2, 81–96.

229

Bayly C. A. The British and Indigenous Peoples, 1760–1860: Power, Perception and Identity // Daunton, Halpern, 1999, 29–31. См. подробнее главу VII данной книги.

230

Этот аргумент следует подвергнуть дальнейшей проверке. Модель такого развития представлена в книге: Dipper, 1996, Bd. 23, 57–87.

231

Maddison, 2001, 27; Idem, 2007, 73–74.

232

Wrigley, 1987, 3.

233

Ibid., 10–11; McNeill, 2000, xxiii, 298; Smil, 1994, 156–158.

234

Foucault, 1971, 269–271.

235

Rosen, 1971; Idem, 1995.

236

См.: Nolte, 1996, 300.

237

McNeill, 2000, 14. Наглядно: Smil, 1994, 233 (6.5).

238

Stearns, 1993, 87–89.

239

Smil, 2005, 33–97 (глава «Эпоха электричества»).

240

См.: Chandler, 1977, начиная с главы 5 и далее; Zunz O. Making America Corporate. 1870–1920. Chicago, 1990, 40–41.

241

Woodruff, 1966, 150 (Таб. IV/1).

242

Nugent, 1992, 12.

243

Другими словами, 1880‑е годы послужили преддверием того, что Терборн назвал четвертой волной глобализации, см.: Therborn, 2000, 161.

244

Эту традиционную оценку не разделяет Ричард Тарускин. В своей обширной «Истории западной музыки» он подробно аргументировал утверждение, что музыкальные традиции XIX века пришли к завершению только во время Первой мировой войны. Долгий fin de siècle он рассматривает как «максималистский» взлет стремления к романтической выразительности, связанный с творчеством Густава Малера, Клода Дебюсси, Александра Скрябина, с ранними операми Рихарда Штрауса, с кантатой Арнольда Шёнберга «Песни Гурре», с русским балетом Игоря Стравинского. С точки зрения Тарускина, музыкальный XX век начался только с ограничения выразительных средств, с использованием иронии, пастиччо и навеянного неоклассицизмом конструктивизма: Taruskin, 2005, V. 4, 448, 471.

245

Сравнение между Индией и Италией можно найти в работе: Copley A. Congress and Risorgimento: A Comparative Study of Nationalism // Low, 1988, 1–21.

246

Marr, 1971, 47.

247

Black, 2001, 295–299, 301–304.

248

О сложной хронологии интеллектуальной деятельности Кан Ювэя см.: Hsiao Kung-chuan, 1975, 56.

249

См. обширное исследование: Bowen, 1980.

250

Эта идея не была сформулирована окончательно в теоретическом плане, но содержится в труде Броделя: Braudel F. Geschichte und Sozialwissenschaften. Die lange Dauer [1958] // Idem, 1992, Bd. 1, 49–87.

251

Goldstone, 1998, V. 41, 269.

252

Koselleck, 2000, 21. В недавнее время похожую мысль развил Чарльз Тилли в ряде своих публикаций.

253

Оригинальную дифференциацию различных видов исторических преобразований предложил: Laslett, 1988, 17–36.

254

См.: Koselleck, 1979, 132.

255

Schumpeter, 1954, 738–750.

256

В общей форме этот принцип представлен в работе: Rasler K. A., Thompson W. R. The Great Powers and global struggle, 1490–1990. Lexington, Kentucky, 1994. Ведущими представителями этого направления являются Джордж Модельски, Джошуа С. Голдстейн и Ульрих Менцель.

257

Краткий содержательный обзор этой темы: Schmied, 1985, 144–163.

258

Gardet et al., 1976, 212.

259

Aung-Thwin, 1991, 575–602, здесь 584, 590, 592, 595.

260

Ср.: Osterhammel, 1998, 390–393. На рубеже XIX и XX веков японские интеллектуалы рассматривали остальную часть Азии, и в особенности Корею, с аналогичной точки зрения.

261

Особенно эффектно об этом пишет Фабиан, который использует выражение «denial of coevalness» (отказ признать других современниками), ср.: Fabian, 1983.

262

Краткое введение в эту тематику содержит книга: Östör, 1993, 12–25.

263

См. обзоры: Wendorff, 1980^2; Fraser, 1981^2. Публикация, ставшая классическим текстом: Needham, 1969, 218–298.

264

Этой теме посвящена книга Петера Галисона: Galison, 2002.

265

См.: Blaise, 2001.

266

Dohrn-van Rossum, 1992, 319.

267

Bartky, 2000, 93, 114.

268

Whitrow, 1988, 164.

269

Bartky, 2000, 139–140, 146.

270

Galison, 2002, 153, 162–164.

271

Landes, 1983, 97, 287.

272

Mumford, 1934, 14.

273

Coulmas, 2000, 142, 233.

274

Kreiser, 2001, 181.

275

Thompson, 1967, 56–97.

276

Gay, 2003, 107–140, здесь 112, 136.

277

Voth, 2001, 257ff. Публикация содержит также обобщение предыдущих исследований на эту тему и их оценку.

278

Voth, 2001, 47–58.

279

Однозначный ответ на этот вопрос – в пользу потребности измерения времени – предложил Дэвид Ландес в своей книге об истории часов: «Не часы породили интерес к измерению времени, а интерес к измерению времени привел к изобретению часов» (Landes, 1983, 58).

280

Первую попытку определения понятия «метрономизации» предпринял Майкл Янг: Young, 1988. Процессам механизации посвящен труд швейцарского историка и теоретика архитектуры Зигфрида Гидиона, впервые опубликованный на английском языке в 1948 году. Ср.: Giedion, 1982.

281

Ср. исследования на материале одного полукочевого племени в Марокко (Eickelman, 1974, 39–55, особенно 45–46) и современного общества на Бали (Schulte Nordholt H. Plotting Time in Bali: Articulating Plurality // Schendel van, Schulte Nordholt, 2001, 57–76).

282

Еще в начале XX века на это обратил внимание научной общественности основатель этнологического функционализма Бронислав Малиновский, ср.: Munn, 1992, 93–123, здесь 96, 102–105.

283

Smith, 1986, 165–97, здесь 180–181, 184–189, 194–195.

284

Idem, 1997, 5–7.

285

Богатый материал на эту тему, преимущественно на примере Западной Европы, собран и рассмотрен в следующих публикациях: Borscheid, 2004 (здесь в особенности гл. 5–7); и Kaschuba, 2004. Не потеряло своей актуальности исследование: Kern, 1983, здесь 109–130.

286

См. о феноменологии путешествий по железной дороге книги: Schivelbusch, 1977; Freeman, 1999; Borscheid, 2004 (в особенности гл. 5). – На материале Российской империи: Шенк Ф. Б. Поезд в современность. Мобильность и социальное пространство России в век железных дорог. М., 2016. – Прим. ред.

287

Cvetkovski, 2006, 192, 222, 236–237, 242–243.

288

Berlioz, 2007, 503–504.

289

Koselleck, 2000, 153.

290

Ср. вслед за Козеллеком: Becker, 1999, 14–16; а также многочисленные публикации Люциана Хёльшера (Lucian Hölscher).

291

Litwack, 1979, 172 ff.

292

Shih, 1967, 75.

293

Schlögel, 2003, 22.

294

Koselleck, 2000, 9. См. также схожее высказывание на с. 90.

295

Harvey, 1989, 240.

296

Об истории науки см. работы Ливингстона и Робик: Livingstone, 1992; Robic M.‑C. Geography // Porter, Ross (Ed.). The Modern Social Sciences. (The Cambridge History of Science, V. 7.) Cambridge, 2003, 379–390.

297

Ср. пример карты Швейцарии Гийома Анри Дюфуа: Gugerl, Speich, 2002, 76.

298

См., например: Dabringhaus, 2006b, 57–59.

299

Судьба этой экспедиции стала широко известна благодаря роману Стена Надольного «Открытие медлительности», впервые вышедшего в свет в 1983 году.

300

На русский язык труд К. Риттера был переведен П. П. Семеновым-Тян-Шанским и издан под названием «Землеведение Азии» в 1850–1870‑х годах Императорской академией наук в Санкт-Петербурге. — Прим. ред.

301

Япония остается единственной неевропейской страной, по отношению к которой было предпринято издание полного собрания всех европейских источников вплоть до 1830‑х годов. Это издание содержит и выдержки из описания Э. Кемпфера: Kapitza P. (Hg.) Japan in Europa. Texte und Bilddokumente zur europäischen Japankenntnis von Marco Polo bis Wilhelm von Humboldt. 2 Bde. München, 1990.

302

Об организации экспедиции см. образцовое исследование на примере Р. Мурчисона, британского геолога и академика Санкт-Петербургской академии наук: Stafford R. A. Scientist of Empire. Sir Roderick Murchison, Scientific Exploration and Victorian Imperialism. Cambridge, 1989.

303

См. 30-томное «Путешествие в равноденственные области Нового Света в 1799–1804 гг.» (рус. пер.: т. 1–3, 1963–1969): Humboldt A. v. Relation historique (1814–1825). По материалам экспедиции Гумбольдт опубликовал ряд других работ, в том числе «Картины природы» (1808, рус. пер.: 1855 и 1859). – Прим. ред.

304

Результаты путешествия В. фон Гумбольдт опубликовал в труде «Die Vasken, oder Bemerkungen auf einer Reise durch Biscaya und das französischee Baskuenland im Frühling des Jahres 1801» (ср.: Humboldt W. v. Werke. Hg. von Andreas Flitner. Darmstadt, 1961, Bd. 2, 418–627).

305

Собрание путевых заметок И. Берд было переиздано в 1997 году в 12-томном сочинении: Bird I. Collected Travel Writings. Bristol, 1997.

306

Ср.: Cosgrove, 2001, 209, здесь 210, илл.

307

Ставший хрестоматийным текст в этой связи: Carter, 1987, в особенности 4–33.

308

Barrow, 2003, здесь 101, 103.

309

Lewis, Wigen, 1997, ix.

310

Lewis, Wigen, 1997, 181; Foucher, 1991, 156.

311

Lewis, Wigen, 1997, 172.

312

Legge J. D. The Writing of Southeast Asian History // Tarling N. (Ed.) The Cambridge History of Southeast Asia. 2 Vols. Cambridge, 1992, V. 1, 1–50, здесь 1.

313

Sinor, 1990, 1–18, здесь 18.

314

Публикация доклада: Geographical Journal 23 (1904), 421–437.

315

Lewis, Wigen, 1997, 65; см. прежде всего: Scheffler 2003, 253–272. Эдвард Саид в своей влиятельной, хотя и не бесспорной книге «Ориентализм» (1978) подверг понятие «Восток» многосторонней критике и деконструировал его как показательный пример европейских стратегий создания образа «Чужого».

316

Выдержки из текста Фукудзавы Юкити цитируются в книге: Lu, 1997, V. 2, 351–353. Ср. также: Tanaka, 1993. В книге используются в основном источники, появившиеся после 1890 года.

317

См.: Saaler S. Pan-Asianismus im Japan der Meiji-und der Taisho-Zeit: Wurzeln, Entstehung und Anwendung einer Ideologie // Amelung, 2003, 127–157.

318

Ritter C. Der Norden und Nord-Osten von Hoch-Asien // Idem, 1832, Bd. 1, xv.

319

Ritter, 1852, 161.

320

Подробнее о развитии описательной географической лексики см.: Godlewska, 1999, 41–45.

321

Ср., например, общие размышления в: Ritter. Der Norden und Nord-Osten von Hoch-Asien, 63f.

322

См. соответствующие тома труда Риттера «Erdkunde»: Bd. 1 (1832), Bd. 2 (1833), Bd. 3 (1835).

323

Ratzel, 1897, здесь главы 11–28. Островам посвящена глава 24. Эти части «Политической географии» Ратцеля представляются нам более ценными, чем его скандально известные размышления о «Принципах пространственного роста государств» (главы 8–10).

324

Reclus, 1990, 123.

325

Ibid., 348–353.

326

Smith, 1991, 154–161; Petermann, 2004, 583–585.

327

Bonnett, 2004, 14ff.

328

Bulliet, 2004, 5–6.

329

Подробнее об этом см. в главе XVII данной книги.

330

Asbach, 2005, 55–94; Woolf, 1992, 72–101.

331

Boer, 1999, 99–110.

332

Ibid., 181ff. См. в особенности 182, карта.

333

Schroeder, 1994, в особенности 575–582.

334

Gollwitzer, 1971–1982, Bd. 2, 83ff.

335

Pflanze, 1997–1998, Bd. 2, 426.

336

Ср. карту в книге: Lichtenberger, 2005, 43.

337

Malia, 1999, 92.

338

Bassin, 1999, 37ff.

339

См. главы 2–4 в книге: Hauner, 1990.

340

Здесь мы придерживаемся мнения, выраженного в труде по истории Турции: Kreiser, Neumann, 2003, 283. С другой точки зрения, переломным моментом считается мирный договор с Австрией, заключенный в 1699 году на Карловицком конгрессе.

341

Nouzille, 1991, 254. См. также: Hösch, 1988, 91.

342

Эффектная иллюстрация содержится в книге: Ruthven, Nanji, 2004, 89.

343

О деятельности этой организации после 1856 года см.: Baumgart, 1999, 155–156.

344

Русское обозначение английской «Group of Eight», или «G8», существовавшей в 1997–2014 годах. После исключения России в 2016‑м стала «Большой семеркой», или «G7». – Прим. ред.

345

Одно из редких исключений представляет собой работа: Fisch, 2002, 228–235.

346

Mazower, 2002, 158; Todorova, 2002, 470–492, здесь 145.

347

Werlen, 2000, 215.

348

В частности, на материале о Шотландии (Withers, 2001, 142–144), о Таиланде (Thongchai, 1994) или о Мексике (Craib, 2004).

349

О феноменологии и психологии пространственного восприятия было написано много работ. Среди них все еще имеют особое значение публикации одного из основоположников этого направления, географа И-Фу Туана. См. его основную работу: Tuan, 1977.

350

Richter, 2001, 11ff.

351

Rowe, 2001, 356.

352

Исключением из этого правила являются две дипломатические миссии в Российскую империю в XVIII веке – в 1731 и в 1732 годах. – Прим. ред.

353

Eggert, 2004, 283 .

354

Leonard, 1984, 121–123.

355

Drake, 1975, 67–68 – общая оценка его усилий.

356

Ср. подробнее: Karl, 2002.

357

Toby, 1984, 161–167.

358

См.: Beasley, 1995. Наглядные примеры этих усилий: Pantzer, 2002; Duus, 1997. О западных впечатлениях китайских дипломатов, занимающих менее высокие посты: Feng, 2001.

359

Konvitz, 1985, 82–85.

360

Описание первых четырех концепций (a–d) следует понятийной типологии «пространства», подробно представленной в основополагающим труде Алана Бейкера: Baker, 2003, здесь главы 2–5.

361

Такая постановка вопроса представлена в традиционных исследованиях по исторической географии Нового времени, см.: Pounds, 1985.

362

С недавнего времени «островная» тема интенсивно разрабатывается в области исторической географии. Подробные сведения об исследованиях и их тематике содержит обзорная статья: Dodds, Royle, 2003, 487–498. Историк Джон Покок дал новое определение Британским островам, обозначив пространство от Нормандских островов в Ла-Манше до Шетландских островов Атлантическим архипелагом. См.: Pocock, 2005, здесь 78 («the Atlantic archipelago»).

363

Fernández-Armesto, 2000; здесь в основе лежит идея Фернана Броделя о «цивилизациях» как пространствах, впервые введенная в научный оборот в 1963 году, см.: Braudel, 1993, 40–43. Альтернативную типологию предложил другой исследователь, Джон Ричардс, построив ее на основе регионального, а не систематического принципа: Richards, 2003.

364

Этой теме посвящен объемный труд Франсуа Вальтера: Walter, 2004.

365

Цит. по: Baker, 2003, 112.

366

Так гласит главный тезис исследования: Elvin, 2004.

367

Основополагающая работа по этой теме: Dunlap, 1999.

368

См.: Cain, Hopkins, 2001^2.

369

Это один из важнейших методологических подходов в современных компаративных исследованиях, стремящихся найти подходящий масштаб для сравнения. Ср.: Pomeranz, 2000, 10ff. О возможностях региональной истории с упором на региональную идентичность см. подробнее: Applegate, 1999, 1157–1182.

370

Werdt, 1998, 69–99, здесь 98.

371

Из быстро растущего числа исследований выделим сборник статей, в котором затронуты многие аспекты этой темы: Klein, Mackenthun, 2003. К сожалению, следует констатировать распространение неудачного, с нашей точки зрения, выражения «seascapes», обозначающего «морские пространства» по аналогии с сухопутными («landscapes»). Все-таки море не поддается обработке человеком в той же степени, как земля.

372

Новое издание работы вышло в 1966 году. Русский перевод книги в трех частях был опубликован в Москве в 2002–2004 годах. – Прим. ред.

373

Horden, Purcell, 2000, 25. Эта книга сравнима по своему масштабу с упомянутым выше трудом Фернана Броделя.

374

King, 2004; Herlihy, 1991; Farnie, 1969.

375

Главные представители взгляда на Средиземноморье как на единое культурное пространство – П. Хорден и Н. Перселл (см.: Horden, Purcell, 2000, 461ff.). Один из противников тезиса о гомогенности этого пространства – американский антрополог М. Херцфелд, представивший собственные аргументы в многочисленных публикациях.

376

Chaudhuri, 1985; Idem, 1990.

377

Этого же мнения придерживается Уонг: Wong, 2001, 5–41, здесь 11.

378

Ср. превосходную статью: Vries J. de. Connecting Europe and Asia: A Quantitative Analysis of the Cape-Route Trade, 1497–1795 // Flynn et al., 2003, 35–106, здесь 69 (Таб. 2.5).

379

О различных формах мобильности см. подробнее: Bose, 2006.

380

Kirch, 2000, здесь 293, 300, 302.

381

Классическая работа о Тихоокеанском пространстве: Spate, 1979–1988. Также труд исторического географа, к сожалению, не выходящий за рамки рубежа XVIII–XIX веков.

382

Yasuo Endo. Ein Meer namens Daitoyo. Das Konzept des Pazifiks aus japanischer Sicht 1660–1860 // Klein, Mackenthun, 2003, 201–222, здесь 210.

383

К такому мрачному итогу приходит исследование Дерика Скарра: Scarr, 1990, 134–144.

384

Ср.: Flynn, 1999; Jones, 1993.

385

Korhonen, 1996, 41–70, здесь 44.

386

Heffer, 2002, здесь 249–251. Вопреки узкому звучанию темы, заданной в названии книги, эта работа представляет собой историю Тихоокеанского региона Нового времени в целом.

387

Основополагающая работа: Brading, 1991, 447ff. Там же разъяснение характера этого патриотизма.

388

Ср., в частности: Zeuske, 2004.

389

Обзоры исследовательской литературы: Bailyn, 2005; Pietschmann, 2002 (в этой работе внешняя граница XVIII века совершенно обоснованно продлена до 1830 года); Armitage, Braddick, 2002 (здесь принципиально важны рассуждения на с. 11–27, 233–249). Самая взыскательная попытка теоретически обоснованного синтеза была предпринята социологом Джереми Смитом: Smith J., 2006.

390

См. подробнее об этом работы Николаса Канни (Nicholas Canny) и его последователей.

391

Уже существуют примеры «частичной интеграции». В частности, исследователям удалось определить границы северной и южной Атлантики на основе пределов действия правовых концепций в эпоху раннего Нового времени. См.: Gould, 2003, 24–37; Benton, 2002.

392

Данные указаны в соответствии с: Bade, 2007, здесь 210.

393

См.: Curti, 1969, здесь 266 (илл. 266), 268 (Таб. 77).

394

Berlin, 1998, 95–97 (цитата на с. 95).

395

Подробнее об этом пишет классик современной японской историографии Ешихико Амино: Amino, 1995, 235–258, здесь 235. Он отмечает, что в Японии тем не менее так и не образовалась «морская» идентичность, подобная, например, британской, несмотря на схожесть географического положения обеих стран.

396

См.: Lemberg, 1985, 48–91, в особенности 77 и далее; Kirby, 1995, 5; Mead, 1981, 9–13, 210–212; Fisch, 2002, 148.

397

О разнообразии существующих концепций «Центральной (Средней) Европы» подробнее: Schultz, 1989, 248–291; Idem, 2002, 343–377. Карта, наглядно демонстрирующая границы в соответствии с отдельными концепциями, содержится в книге: Dingsdale, 2002, 18.

398

Такое предложение выдвинул, в частности, Лонни Джонсон: Johnson, 1996.

399

Berend, 2003, xiv.

400

Halecki, 1957. В данном случае автор ссылается на немецкий перевод книги Галецкого «The Limits and Divisions of European History» (London, 1950). Среди работ, опубликованных после эмиграции в США на английском языке, особой популярности достигла и его книга: «The Borderlands of Western Civilization. A History of East Central Europe» (New York, 1952). – Прим. ред.

401

Szücs, 1990. (Русский перевод одноименного эссе был опубликован в книге: Центральная Европа как исторический регион. М., 1996. – Прим. ред.) Предыстория представления о «двух Европах» освещена в статье: Bunce V. The Historical Origins of the East-West Divide: Civil Society, Political Science, and Democracy in Europe // Bermeo, Nord, 2000, 209–236.

402

Ср.: Troebst, 2006.

403

Ср.: Scherrer, 2003, 128–151. Три основных понятия термина «Евразия» разобраны в статье: Schmidt-Glintzer, 2002, 185–199, здесь 189–192.

404

Hawes, 1996, 10f., 39, 152f., 168 (о Джеймсе Скиннере).

405

Ср.: Buettner, 2004.

406

Fletcher, 1985, 37–57; Lieberman, 1999.

407

Ср.: Osterhammel, 1998.

408

В первую очередь: Findley, 2005, здесь главы 2–3. И кроме того: Wong, 2001, 5–41, здесь 18 и далее.

409

Mote, 1999, здесь 485–486.

410

См. основополагающее исследование Уильяма Скиннера, редактора сборника статей: Skinner, 1977. О макрорегионах как единицах социальной географии: Naquin, Rawski, 1987, 138–216.

411

Meinig, 1986–2004, V. 2, 3.

412

Kaufmann S. Landschaft beschriften. Zur Logik des «American Grid System» // Idem, 2002, 73–94 (цитата на с. 78); а также: Schlögel, 2003, 188.

413

Reardon-Anderson, 2005, 72.

414

Edney, 1997, 200; Bayly, 1996, 303–305; O’Cadhla, 2007.

415

Lappo, 2000, 34.

416

См.: Planhol, 1968.

417

Ср.: Scott, 1998, 37–47. (Рус. изд.: Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения человеческой жизни. М., 2011. – Прим. ред.)

418

См.: Maier, 2000, 807–831, здесь 808, 814, 816. Автор, однако, преувеличивает значение новизны 1860‑х годов и не приводит в защиту своего мнения иных факторов, кроме развития железнодорожного сообщения.

419

Tilly Ch. Reflections on the History of European State-Making // Idem, 1975, 3–83, здесь 15.

420

Lieberman, 2003, 455. Автор пишет о «трех слияниях на материке в период после 1750 года».

421

Ratzel, 1897, 193ff.

422

Kashani-Sabet, 1999, 23.

423

Cohen, 1997, 26; более подробно 177ff. См. также постколониальную трактовку: Mayer, 2005.

424

Cohen 1997. Гл. 2–6.

425

Takaki, 1993, 247.

426

Nadel, 1990, 10. Это образцовое социально-историческое исследование.

427

Ставшее модным утверждение, что диаспора eo ipso (сама по себе) представляет собой не что иное, как феномен «детерриторизации», заходит слишком далеко.

428

К сожалению, у нас нет возможности обратиться в этой главе к новой исследовательской области – «социологии границ».

429

О понятии см.: Böckler, 2003, 167–220.

430

Nordman, 1998, 486f.

431

Wilson, Donnan, 1998, 1–30, здесь 25 и 9; Windler, 2002a, 122–145, здесь 143.

432

Nordman, 1998, 40.

433

Bitsch, 2004, 83.

434

Как африканские границы действительно были образованы, сложно сказать по причине отсутствия материала. Однако на примере Западной Африки этот процесс представлен довольно подробно в статье: Hargreaves J. D. The Berlin Conference, West African Boundaries, and the Eventual Partition // Förster et al., 313–320, здесь 314–317.

435

Foucher, 1991, 114, 135ff.

436

Ibid., 122.

437

«Естественная» граница представляет собой особый случай границы, проведенной с определенным «смыслом». См. об этом прекрасные размышления в книге Бернета: Burnett, 2000, 208ff.

438

Kashani-Sabet, 1999, 24–28.

439

Paine, 1996, 90–91.

440

Thongchai, 1994, 68–80. Это одна из самых оригинальных работ на тему «конструирования» пространств.

441

Превосходная статья (содержит также указания на литературу по теме): Windler, 2002a, 138–145; Baud, Schendel, 1997, 211–242, особенно 216ff.

442

Khater, 2001, 52–63.

443

Rallu, 1990, 222.

444

Schmid, 2002, 101; Etemad, 2000, 312.

445

Lavely, Wong, 1998, 714–748, здесь 719. О статистических источниках см.: Lee, Feng, 1999, 149–157.

446

Наглядная иллюстрация этого процесса содержится в книге: McEvedy, Jones, 1978, 349.

447

Livi-Bacci, 1997^2, 31 (Таб. 1–3).

448

Bähr, 2004^4, 217 (Таб. 23).

449

Bardet, Dupâquier, 1998, 469 (Таб. 84); McInnis M. The Population of Canada in the Nineteenth Century // Haines, Steckel, 2000, 371–432, здесь 373 (Таб. 9.1); Reinhard, 1968, 391, 423, 426; Jackson, 1988, 27 (Таб. 6); Meyers Großes Konversations-Lexikon, 1905, Bd. 12, 695; 1907, Bd. 18, 185.

450

Karpat, 1985, 117 (Таб. I.6). С населением Египта Османская империя насчитывала 40,5 миллиона жителей (по данным на 1872–1874 годы).

451

Maddison, 1998, 47.

452

В частности, статья в Большой энциклопедии Китая: Wagner R. G. Taiping-Aufstand // Staiger et al., 2003, 735–739, здесь 736.

453

Ср.: Lee, Feng, 1999, 14–23.

454

Lee, Campbell, 1997, 70.

455

Hanley, Yamamura, 1977, 320.

456

Totman, 2000, 326–327. Книга Тотмена остается пока единственной из новых работ западных исследователей, в которой уделено достаточное внимание демографическим вопросам.

457

Fischer W. Wirtschaft und Gesellschaft Europas 1850–1914 // Idem, 1980–1993, Bd. 5, 1–207, здесь 14 (Таб. 3).

458

Обзор темпа роста населения в Европе: Tortella, 2000, 33 (Таб. 2.2.).

459

Saunders, 1992, 270.

460

Схожую попытку по отношению к Европе предпринял Клаус Баде, см.: Bade, 2000, 64. Мой расчет был сделан по данным из книги: Maddison, 2001, 241 (Таб. B-10).

461

Dupâquier, 1988, 293.

462

См. обзор исследований: Bardet, Dupâquier, 1998, 287–325.

463

O’Gráda, 2006, 16.

464

O’Rourke, Williamson, 1999, 150–152.

465

Данные указаны по: McPherson, 1988, 854.

466

Ricklefs, 2001^3, 153.

467

Данные указаны по: Levy, 1983, 90; Rasler, 1989, 13 (Таб. 1.2).

468

Там же; Schroeder, 1986, 1–26, здесь 11. Анализ данных содержится в книге: Eckhardt, 1992.

469

Rallu, 1990, 6; Etemad, 2000, 133.

470

Thornton, 1987, 107–109; пессимистическая оценка числа жертв: Nugent, 1999, 35.

471

Обзор и анализ исследований на эту тему: Broome, 2005, 79–93.

472

Jackson, 1988, 5 (Таб. 1).

473

Большое количество данных разного толка и качества: Ferro, 2003.

474

Etemad, 2000, 103. Этемад учитывает и испанскую войну 1920‑х годов в Марокко (P. 104), поэтому общее количество жертв должно насчитывать около 280 тысяч. Он не принимает во внимание экспансию России и Японии.

475

Ibid., 130, 134 (Таб. 8), 135.

476

Coquery-Vidrovitch, 1988, 22; Vanthemsche, 2007, 40–42.

477

Ruedy, 1992, 93.

478

Doyle, 2000, 429–458, здесь 438.

479

Ср. тщательно взвешенные изображение и оценку в книге Кристофа Маркса: Marx, 2004, 143–147.

480

Здесь и далее изложение по книге Юргена Бера: Bähr, 2004^4, 219–229. Удачное краткое объяснение: Buchheim, 1994, 25–32.

481

Bähr, 2004^4, 222.

482

Klein, 2004, 77–79.

483

Bardet, Dupâquier, 1998, 149 (Таб. 9).

484

Livi-Bacci, 1997^2,113.

485

См. главу VII данной книги.

486

Gelder, 1997, 14, 41, 64.

487

Liauzu, 1996, 66–73; Canny N. In Search of a Better Home? European Overseas Migration, 1500–1800 // Liauzu, 1994, 263–283.

488

Canny, 1994, 279.

489

См. обзор, содержащийся в историко-социологическом исследовании Дарси Рибейро: Ribeiro, 1985.

490

Klein, 1986, 82; Curtin, 1969, 207 (Таб. 62).

491

Bernecker, 2000, 131–132.

492

Klein, 1999, 45.

493

Idem, 2004, 83.

494

Gudmestad R. H. A Troublesome Commerce: The Transformation of the Interstate Slave Trade. Baton Rouge, 2003, 3–4, 8 (численные данные).

495

Curtin, 1969, 27, прим. 16.

496

Meyer, Sherman, 1991^4, 218.

497

Engerman S. L., Higman B. W. The Demographic Structure of the Caribbean Slave Societies in the Eighteenth and Nineteenth Centuries // Knight, 1997, 45–104, здесь 50 (Таб. 2–1).

498

Kaczyńska, 1994, 24f., 44, 53–54 (об общей численности).

499

Jonathan W. D. Russian Punishments in the European Mirror // McCaffray, Melancon, 2005, 161–188, здесь 167, 176.

500

Waley-Cohen, 1991.

501

Bullard, 2000, 17.

502

Pérennès, 1991, 483.

503

Bouche, 1991, 185–186; и максимально подробно в книге: Pérennès, 1991.

504

Rickard, 1996^2, 21–25; Harper M. British Migration and the Peopling of the Empire // Louis, 1999, V. 2, 75–87, здесь 78.

505

К этому выводу приходит в своем исследовании Клер Андерсон, подчеркивая при этом культурную автономию индийских ссыльных, которые не были подневольными рабами. См.: Anderson C., 2000.

506

Marrus, 2002^2, 17.

507

Reiter, 1992, 28–33.

508

Alexander M. Kleine Geschichte Polens. Stuttgart, 2003, 203–204.

509

Davies N. God’s Playground. A History of Poland. V. 2: 1795 to the Present. Oxford, 1981, 276, 287–289.

510

Reiter, 1992, 38.

511

Ср.: Hanioğlu, 1995, 71–78.

512

Suny, 1993, 67–69.

513

Лучшая биография: Bergère, 1994.

514

Hsiao, 1975, 409–411.

515

Meyer, Sherman, 1991^4, 498–500.

516

Marrus, 2002^2, 18.

517

Schultz, 2001, 4, 76.

518

Todorov, 1983, 328.

519

Williams, 2001, 106–8, 119, 138, 148; Kirimli, 1996, 6–11.

520

Meyer, 2007, 15–32, здесь 16, 27–28.

521

Jersild, 2002, 25–26.

522

Utley, 1993, 182, 191, 231.

523

Marrus, 2002^2, 23.

524

Neubach, 1967, 129.

525

Shannon, 1982–1999, V. 2, 166f., 171.

526

Karpat, 1985, 49. Это очень высокие цифры, и здесь остается лишь доверять авторитету автора.

527

McCarthy, 1995, 90 (Таб. 90).

528

Malcolm, 1994, 139f.

529

Mazower, 2004, 298–304, 349.

530

Boeckh, 1996, 257–275. Общее число представляет собой суммы данных, приведенных на с. 271–272. В этой книге не учтены данные, касающиеся Румынии и Албании.

531

Далее на основе исследований: Marrus, 2002^2, 27–39; Kappeler, 1992, 220–224; Haumann, 1999^5, 84ff.

532

Ср.: Klier, Lambroza, 1992.

533

Имеется в виду Геся Гельфман (1855–1882). – Прим. ред.

534

Marrus, 2002^2, 32.

535

Ibid., 34; Fink, 2004, 22–24, 27–30.

536

Volkov, 2002, 58.

537

Bade, 2000, 69.

538

Ср.: Hoerder, 2002, 288–294 (о региональных моделях миграции рабочей силы в Европе до середины XIX века).

539

Bade, 2000, 76f.

540

Owen, 1987, 48.

541

Naquin, Rawski, 1987, 130.

542

Stephan, 1994, 71–73, 79f. Ср. новые публикации о российско-китайских отношениях в XVIII–XX веках: Afinogenov G. Spies and Scholars: Chinese Secrets and Imperial Russia’s Quest for World Power. Cambridge, MA, 2020; Urbansky S. Beyond the Steppe Frontier: A History of the Sino-Russian Border. Princeton, NJ, 2020. – Прим. ред.

543

Gottschang, Lary, 2000, 2, 38, – образцовое исследование.

544

Adas, 1974, 42–44, 85ff.

545

Brocheux, Hémery, 1995, 121f.

546

Woerkens, 1995, 63ff.; Major, 1999.

547

Hoerder, 2002, 381f.; Macfarlane, Macfarlane, 2003, 141ff.

548

Далее на основе результатов исследований: Hoerder, 2002, 306–321; Kappeler, 1992, 52f., 139–176.

549

Немцы переселялись в Сибирь в конце XIX века в ходе внутренней миграции преимущественно из Поволжья. – Прим. ред.

550

Именно такую метафору использует автор замечательного исследования: Forsyth, 1992, 216.

551

Любопытное с концептуальной точки зрение определение понятия, опирающееся на франкоязычные исследования, представлено в статье: Mieck I. Wirtschaft und Gesellschaft Europas von 1650 bis 1850 // Fischer, 1980–1993, Bd. 4, 1–233, здесь 72–74. В дополнение см.: Reinhard, 2004, 325–330. Полезное введение в тему с позиций этноистории: Barfield, 1993.

552

Paul, 1988, 195.

553

Lambton A. K. S. Land Tenure and Revenue Administration in the Nineteenth Century // Bailey, 1991, V. 7, 459–505, здесь 470f.

554

Abrahamian, 1982, 141f.

555

Quataert D. The Age of Reforms // Inalcik, Quataert, 1994, V. 2, 759–943, здесь 768f., 873f.

556

Хрестоматийное исследование, использующее подходы этноархеологии и истории экологии: Smith, 1992. В особенности гл. 6–9.

557

См.: Planhol, 1993, 313f.

558

Fisch, 1990, 92.

559

См. превосходное исследование: Zeleza, 1993, 72, 117ff.

560

Austen, 1987, 162.

561

Eltis D. Trans-Atlantic Trade // Drescher, Engerman, 1998, 370–375, здесь 374.

562

Lovejoy, 2002, 154. Очень важно: Ewald, 1990, 53–56, 163–166.

563

Lovejoy, 2002, 155.

564

Все существующие на данный момент оценки общего количества рабов приведены в книге: Clarence-Smith, 2006, 11–13. Приведенное выше число соответствует ревизии данных, предпринятой Лавджоем.

565

Manning, 1990, 83 (илл. 4.20).

566

Lovejoy, 2002, 142. Лавджой исходит из 3,46 миллиона рабов, задействованных в работорговле XIX века. Примерно такое же число (3,44 миллиона) фигурирует в работах, выполненных на основе других источников: Eltis, 2001, 43 (Таб. 1).

567

Newitt, 1996, 268–272; подробнее о Маврикии как рынке рабской силы см.: Vaughan, 2005, 103–108.

568

Klein, 1999, 210f. (Приложение, Таб. A.1).

569

Что наглядно представлено в исследовании: Law, 2004, 189–203.

570

Fisch, 1990, 103.

571

В отношении Сенегала: Searing, 1993, 166.

572

Manning, 1990, 84.

573

Klein, 1998, 55.

574

Lovejoy, 2002, 165ff.; Law, 2004, 77.

575

Ср.: Isichei, 1997, 290–312.

576

Далее данные на основе следующих источников: Zeleza, 1993, 73–75; Etemad, 2000, 264f. (Таб. 26); Fisch, 1990, 405; Daly, Petry, 1998, V. 2, 7.

577

Zeleza, 1993, 74f.

578

Iliffe, 1979, 138–140.

579

По оценке исследования: Zeleza, 1993, 75.

580

Amsden, 2001, 21 (Таб. 1.11).

581

Bade, 2000, 127.

582

Точное описание в: Grabbe, 2001, 333–364.

583

Hoerder, 2002, 331.

584

Grabbe, 2001, 94 (Таб. 13).

585

См. график в исследовании: Haines M. R. The White Population of the United States, 1790–1920 // Haines, Stecke, 305–369, здесь 345 (илл. 8.1.).

586

Ibid., 346 (Таб. 8.5.)

587

Nugent, 1992, 43 (Таб. 9).

588

Ibid., 29f.

589

Ibid., 30 (Таб. 8).

590

McInnis M. The Population of Canada in the Nineteenth Century // Haines, Steckel, 2000, 417, 422 (статистика).

591

См. исследование, рассматривающее процессы по обеим сторонам Атлантики: Moya, 1998.

592

Rock, 1987, 133–143.

593

Bernand, 1997, 194f.

594

Galloway, 1989, 132.

595

Kale, 1998, 1.

596

Northrup, 1995, 85.

597

Ibid., 9.

598

Ibid., 149 (Таб. 6.1); Northrup D. Migration from Africa, Asia, and the South Pacific // Louis, 1999, V. 3, 88–100, здесь 96.

599

Подсчет по данным из: Northrup, 1995, 156f. (Таб. A.1).

600

Ibid., 59–70; Latham A. J. H. Southeast Asia: A Preliminary Survey, 1800–1914 // Glazier, Rosa de, 1986, 11–29.

601

Emmer P. C. The Meek Hindu: The Recruitment of Indian Indentured Labourers for Service Overseas, 1870–1916 // Emmer, 1986, 187–207.

602

См. об истории раннего периода этой критики: Kale, 1998, 28–37.

603

Curtin P. D. Africa and Global Patterns of Migration // Wang Gungwu, 1997b, 63–94, здесь 83.

604

Tinker, 1974, 334.

605

Richardson, 1982, 177ff.

606

Skinner G. W. Creolized Chinese Societies in Southeast Asia // Reid, 2001, 51–93, здесь 52.

607

Отличным введением в историю китайской эмиграции является книга: Gungwu, 1997.

608

Современный Таиланд. – Прим. ред.

609

Skinner, 1957, 30f., прим. 73.

610

См.: Wang Sing-wu, 1978, 50–53, прим. 62. Превосходное исследование, на которое, увы, в недостаточной мере ссылаются специалисты.

611

Irick, 1982, 183.

612

О политике защиты прав кули поздней эпохи Цин см.: Yen Ching-hwang, 1985.

613

Northrup D. Migration from Africa, Asia, and the South Pacific // Louis, 1999, V. 3, 88–100, здесь 94 (Таб. 5.3).

614

На основе данных: Hunt, 64; для Европы: Baines, 1985, 126.

615

Gyory, 1998, 67.

616

Ср.: McKeown, 2001.

617

Idem, 2004, 157.

618

Naquin S., Yü Chün-fang. Introduction: Pilgrimage in China // Naquin, Yü Chün-fang, 1992, 19f.

619

Faroqhi, 1990, 223ff., 252 (Таб. 7); Byrne McDonnell M. Patterns of Muslim Pilgrimage from Malaysia, 1885–1985 // Eickelman, 1990, 111–130, здесь 115.

620

Al-Naqar, 1972, 82ff.

621

Ср. статистику по США: Bodnar, 1985, 117–143.

622

Hochstadt, 1999, 218.

623

Richards E., 1993, 251–253; Haines, 1997.

624

Так гласит одно из положений исследования: O’Rourke, Williamson, 1999, здесь 165.

625

Reinhard, 2004, 453. См. также: Argyle M. Subjective Well-Being // Offer, 1996, 18–45 (о попытке определить параметры счастья).

626

Bengtsson, 2004, 33.

627

Под «поздним» Новым временем подразумевается XIX век. – Прим. ред.

628

Обзорно: Zanden, 1999, 191–193.

629

Несколько иная оценка: Clark G., 2007, 319f., 324f.

630

Bourguignon, Morrison, 2002, 731, 743.

631

Ср. подсчеты, сделанные независимо от Мэддисона: Ibid., 728.

632

Здесь на основе данных у Мэддисона: Easterlin, 2000, 10.

633

Lavely, Wong, 1998, 723.

634

Maddison, 2001, 30 (Таб. 1–5a.); см. также: Fogel, 2004, 2 (Таб. 1–1).

635

Ср.: Hanley, 1997; и в дополнение японо-английское сравнительное исследование: Macfarlane, 1997.

636

Imhof, 1988, 63. Многочисленные публикации Имхофа остаются основополагающими исследованиями на данную тему.

637

Clark G., 2007, 45, 95f.

638

Fogel, 2004, 2f., 8.

639

См., в частности: Szreter, Mooney, 1998, 108f.

640

Voth H.‑J. Living Standards and the Urban Environment // Floud, Johnson, 2004, V. 1, 268–294, здесь 293.

641

См. обзор ситуации: Siemann, 1995, 149–152; Wehler, 1987, V. 2, 281–296.

642

Fogel, 2004, 11, 18, 35f., 38, 40.

643

Riley, 2001, 34; Imhof, 1988, 84.

644

Campbell C. Mortality Change and the Epidemiological Transition in Beijing, 1644–1990 // Liu Ts’ui-jung et al., 2001, 221–247, здесь 222f., 243.

645

См. описание: King, 2004, 168–172.

646

Термин используется для обозначения экологического движения, основы которого составляют концепции социальной экологии, нацеленной на изучение взаимодействия общества с окружающей средой (англ. «environment»). – Прим. ред.

647

Fraser, 2003, 66–78. В отношении США см.: Rosen, 1958, 233–248.

648

Burrows, Wallace, 1999, 625–627.

649

Porter R., 1994, 265f.

650

Münch, 1993, 128f., 132–136, 191.

651

Weintraub, 1997, 430, 435. Вероятной причиной его смерти предположительно был рак желудка, но в данном случае большее значение имеет влияние официального диагноза на общественное мнение.

652

Porter R., 1994, 263f.; Inwood, 1998, 433f.; Halliday, 1999, 84, 91–99. Замечательное исследование городской истории с позиции истории запахов, предпринятое на примере истории Каира: Fahmy, 2002.

653

Культурный вес фактора «нечистот» в этом контексте подчеркивает исследование: Winiwarter V. Where Did All the Waters Go? The Introduction of Sewage Systems in Urban Settlements // Bernhardt, 2001, 106–119.

654

Halliday, 1999, 103.

655

Под «западными очевидцами», вероятно, подразумевается описание путешествия в Крым 1800 года Э. Д. Кларка (Clarke E. D. Travels in various countries of Europe, Asia, and Africa. V. 1. Russia, Tartary, and Turkey. London, 1816; пассаж про водопроводы – P. 179–180). – Прим. ред.

656

Wedewer, 1877, 216. Подробнее о системе водоснабжения в Стамбуле, существовавшей до введения современного водного хозяйства, см.: Kreiser, 2001, 58–64. О других ближневосточных городах: Raymond, 1985, 155–167.

657

Dossal, 1996, 116.

658

Arnold, 1993, 167.

659

MacPherson, 1987, 116f., 120; Dikötter, 2006, 145.

660

Daunton, 1995, 439.

661

North, 2005, 97 (илл. 7.10); Steckel R. H., Floud R. Conclusions // Steckel, Floud, 1997, 423–449, здесь 430f., 424 (статистика, Таб. 11.1). Ретроспективная реконструкция показателей Индекса человеческого развития для США, предпринятая авторами исследования, исходит из периода стагнации между 1830 и 1860 годами, за которым последовал постепенный рост.

662

Steckel, Floud, 1997, 436.

663

Vögele, 2001, 84, 87ff.; Arnold, 1993, 167; Harrison, 1994, 99ff.

664

Vögele, 1998, 213.

665

Waite G. Public Health in Precolonial East-Central Africa // Feierman, Janzen, 1992, 212–231. Автор этого исследования применяет очень широкое понятие «публичного здравоохранения» и потому находит его примеры даже в домодерную эпоху.

666

Labisch, 1992, 134.

667

Rosen, 1958, 147–151.

668

Huerkamp, 1985, 177ff.

669

Witzler, 1995, 131–138.

670

Higman, 1984, 262–264, 271f., 328, 341.

671

Riley, 2001, 21–24.

672

Ср. несколько поверхностное повествование в этой связи: Dormandy, 1999. Дополнительно: Barnes, 1995.

673

Блестяще на эту тему: Hays, 1998, 168–171.

674

Kiple, 1993, 403

675

Johnston, 1995, 70f., 73, 90, 135ff., 305–308 (статистика).

676

Watts, 1997, 25.

677

Barry, 2004, 398, 450.

678

Kiple, 1993, 1012.

679

Kuhnke, 1990, 113–115.

680

Porter, 2000, 424.

681

Jannetta, 2007, 71, 145.

682

Winkle, 1997, 893f.; Smallman-Raynor, Cliff, 2004, 452–469.

683

Higman, 1984, 278f.

684

Hopkins, 1983, 149–154.

685

Shepherd J. R. Smallpox and the Patterns of Mortality in Late Nineteenth-Century Taiwan // Liu Ts’ui-jung et al., 2001, 270–291.

686

Kiple, 1993, 403f.

687

Hopkins, 1983, 194, 303.

688

Huerkamp, 1985, 622f.

689

Hopkins, 1983, 186, 189.

690

Terwiel, 1988.

691

Похожие процессы имели место на «внутренней периферии», в частности на северояпонском Хоккайдо, где японские власти видели себя в роли «цивилизаторов» по отношению к коренному населению айну. Ср.: Walker B. L., 1999, здесь 156f.

692

Об истории ранней бактериологии подробнее см.: Gradmann, 2005, 31ff.

693

Riley, 2001, 113.

694

Iliffe, 1998, 11.

695

Rosner, 1989, 113–117; Nakayama, 1984, 197–200.

696

Подробнее об этих взаимоотношениях в период до начала Опиумных войн см.: Barnes, 2007.

697

Watts, 1997, 24.

698

О введении карантинных мероприятий в XVIII веке см.: Panzac, 1986, 31–56 (порты), 61 (кордон во Франции), 67–78 (кордон на Балканах).

699

По наблюдению Винкле, ср.: Winkle, 1997, 498f.

700

Подробно о путях распространения см.: Panzac, 1985, 134–173.

701

Еще выше были потери французской экспедиции на Гаити 1802 года, где жертвы чумы составили три четверти всех погибших. Ср.: Laurens, 1989, 468.

702

Moltke, 1987, 146–151.

703

Об исчезновении чумы в Османской империи см. подробнее: Panzac, 1985, 446ff., 509.

704

Idem, 1986, 79.

705

Современный Гуанчжоу. – Прим. ред.

706

Bickford-Smith, 1999, 19.

707

Непревзойденный по своему значению хрестоматийный труд: Hirst, 1953, здесь 254ff., 378ff. О ситуации в Австралии: Young Ch.M. Epidemics and Infectious Diseases in Australia prior to 1914 // Charbonneau, Larose, 1979, 207–227, здесь 216.

708

Hull T. H. Plague in Java // Owen, 1987b, 210–234, здесь 210f.

709

Winkle, 1997, 511, 514.

710

Papin, 2001, 252.

711

Произносится «песуто», от франц. peste, англ. pest, нем. Pest. – Прим. ред. Ср.: Jannetta, 1987, 194.

712

Benedict, 1996, 25f. Далее в настоящем разделе используются результаты этого превосходного исследования.

713

Здесь и далее по результатам исследования: Arnold, 1993, 200–239.

714

Ibid., 203.

715

Huber, 2006.

716

Echenberg, 2002, 432, 444f.

717

Rosenberg, 1962, 38.

718

Wang Shixiong «Huoluan lun» (1838; 2 изд.: 1862). – MacPherson K. L. Cholera in China: An Aspect of the Internationalization of Infectious Disease // Elvin, Liu Ts’ui-jung, 1988, 487–519, здесь 498, 511. О сопротивлении индийских специалистов, не готовых признать «водную теорию», поскольку она предлагала монокаузальное объяснение болезни и потому считалась излишне простой, см.: Harrison, 1999, 190f.

719

Этот симптом – посинение кожных покровов – лег в основу распространенного в некоторых странах обозначения холеры как «синей болезни», взятой автором в заголовок данного раздела книги. – Прим. ред.

720

Hamlin, 2009, 3.

721

Наступление холеры на Западную Европу начиная с 1823 года красочно описано в работе: Dettke, 1995, 26ff.

722

Winkle, 1997, 191.

723

Bourdelais, Raulot, 1987, 85.

724

Rosenberg, 1962, 226.

725

Ранняя оценка ее деятельности: Strachey, 2002, 132–136.

726

О ситуации в российской армии см.: Наумова Ю. А. Ранение, болезнь и смерть: Русская медицинская служба в Крымскую войну 1853–1856 гг. М., 2010. – Прим. ред.

727

Smallman-Raynor, Cliff, 2004, 417; Gruzinski, 1996, 413.

728

Münch, 1993, 134f.

729

Evans, 1987, 285ff.

730

Sullivan R. Cholera and Colonialism in the Philippines, 1899–1903 // MacLeod, Lewis, 1988, 284–300, здесь 284.

731

Snowden, 1995, 247ff.

732

Arnold, 1993, 161.

733

Evans, 1987, 293f.

734

Ср.: Delaporte, 1986, 10–18, 47ff., 97ff. (о кризисе чувства превосходства), и монументальное исследование Олафа Бризе: Briese, 2003. Ср. также исследование, выполненное на основе метода дискурсивного анализа: Reichert, 1997.

735

Бегство из пораженного болезнью города стало традиционной реакцией на эпидемии. Так, в 1848 году вице-король Египта искал убежища от холеры в Стамбуле.

736

Vigier, 1991, 76, 80, 85; см. также: Willms, 1978, 275–287.

737

Kudlick, 1996, 81ff.

738

Arnold, 1993, 178.

739

Baldwin, 1999, 140.

740

Ibid., 43–45.

741

Baldwin, 1999, 190.

742

Kassir, 2003, 129.

743

На примере Канады: Bilson, 1980, 8ff.

744

Амарильный тиф. – Прим ред.

745

Любопытное исследование: Igler, 2004, в том числе о роли матросов как переносчиков болезни.

746

Virchow, 1992, V. 4, 357–482 (цитата 374; 420ff. – о голоде и заболеваниях).

747

Smallman-Raynor, Cliff, 2004, 370ff.

748

Curtin, 1998, 177.

749

McNeill, 1976, 261; Curtin, 1989, 13.

750

Curtin, 1989, 62–68.

751

Bowler, Morus, 2005, 450; ср. также виньетку в эссе Штернбергера: Sternberger, 1974 [1938], 70–76.

752

Превосходное описание «гигиенического момента» на французском примере XIX века: La Berge, 1992.

753

См. таблицу: Easterlin, 1997, 161f.

754

Летаргический энцефалит. – Прим. ред.

755

Miller, 2007, 110; Sachs, 2001, 15–18.

756

D’Arcy, 2006, 128.

757

Гайдн использовал это выражение в качестве агогического обозначения для указания темпа данного оркестрового произведения. – Прим. ред.

758

Winchester, 2005, 259f., 271

759

В наше время аналогичным образом поводом для мобилизации патриотической энергии послужило землетрясение, произошедшее в мае 2008 года в китайской провинции Сычуань.

760

Lockwood, 2004, 83f.

761

Winchester, 2003.

762

DeJong Boers, 1994, 375–377, 382–385; Bade, 2000, 129–131.

763

Kaiwar, 2000, 25.

764

Ali, 1988, 8–61; Beinart, Hughes, 2007, 130–147; о взаимосвязи мелиорации и малярии см.: Radkau, 2000, 154–159.

765

См. исследование на материале Китая: Schoppa, 1989.

766

Земля в современной Германии, площадью около 21 тысячи квадратных километров, примерно соответствует общей площади Ивановской области. – Прим. ред.

767

Подробнее о взаимосвязи природных катастроф и социальных изменений на примере стран Восточной Европы см.: Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 62/2 (2014) (Тематический выпуск: Katastrophen im östlichen Europa / Под. ред. К. Гествы и М. Эли). В глобальном контексте: Dynamics of Social Change and Perceptions of Threat / Ed. by E. Frie, Th. Kohl, M. Meier. Tübingen, 2018. – Прим. ред.

768

Amelung, 2000, 1f., 28–37, 43f., 55; Esherick, 1987, 7ff.

769

Amelung, 2000, 379–381; см. также рассуждения на эту тему, но в несколько ином фокусе: Elvin, 2004, 115–124.

770

Srinivasan T. N. Undernutrition: Concepts, Measurements, and Policy Implications // Osmani, 1992, 97–120, здесь 97.

771

Abel W. Landwirtschaft 1648–1800 // Aubin, Zorn, 1971, 524f.; Woolf, 1979, 279. Даже богатые Нидерланды потеряли от голода в 1840‑е годы 60 тысяч, а Фландрия – 50 тысяч человек.

772

Wells, 1988.

773

Tortella, 2000, 33f.; Kaukiainen Y. Finnland 1860–1913 // Fischer, 1985, V. 5, 274.

774

Подробнее о мерах помощи: Nelson, 1988, 117ff.

775

Devine, 1988, 33ff.

776

Здесь и далее на основе результатов исследований: Daly, 1986; Kinealy, 1997; Idem, 2002; O’Gráda, 1995, 173–209, 85, 97; Idem, 2006; Clarkson, Crawford, 2001.

777

Robbins, 1975, 3, 10, 176f.

778

McCaa R. The Peopling of Mexico from Origins to Revolution // Haines, Steckel, 241–304, здесь 288; Livi-Bacci, 1991, 68f.

779

Lambton A. K. S. Land Tenure and Revenue Administration in the Nineteenth Century // Bailey, 1991, V. 7, 459–505, здесь 469.

780

Gado, 1993, 67–88, 104.

781

Miller, 1982, 21, 23, 25–31.

782

Zeleza, 1993, 35–40; Coquery-Vidrovitch, 1988, 32.

783

Bolitho H. The Tempo Crisis // Hall et al., 1989, V. 5, 116–167, здесь 117–120; Totman, 1993, 236–242.

784

Totman, 1993, 4, 6, 5 (цитата), 504ff.

785

Эль-Ниньо (исп. «малыш»), или Южная осцилляция, – колебание температуры поверхностного слоя воды в экваториальной части Тихого океана, оказывающее влияние на климат. – Прим. ред.

786

Davis, 2001, 7 (цифры).

787

Wallace, 1898, 375.

788

См. данные по отдельным, в том числе и малым, голодным бедствиям: Bhatia, 1991^3.

789

Davis, 2001, 50.

790

Bhatia, 1991^3, 241f.

791

Дословно «колониализм по дешевке». – Прим. ред.

792

Bhatia, 1991^3, 9.

793

Ludden, 1999, 199–201. О роли, которую сыграли ростовщики, и о бездействии государства по отношению к ним см.: Hardiman, 1996, 57–61, 272ff. Дополнительно, общая оценка: Seavoy, 1986, 241–285. Убедительная попытка новой интерпретации в свете «права на обеспечение» по Амартии Сену: Chakrabarti, 2004.

794

Здесь и далее по результатам исследования: Li, 2007, 272–277; подробнее о контексте событий: Ibid., гл. 8–10.

795

Bohr, 1972, 13–26.

796

См. результаты исследования: Rankin, 1994.

797

См.: Will, 1980.

798

Will, Wong, 1991, 75–92.

799

Tombs R. The Wars against Paris // Förster, Nagler, 1997, 541–564, здесь 550.

800

Crossley, 1990, 132–133.

801

Здесь мы можем сделать лишь несколько замечаний в связи с этой обширной, но редко интересующей историков темой. Основополагающей до сих пор является работа: Bairoch, 1989.

802

Grigg, 1992, 19 (Таб. 2.2).

803

Federico, 2005, 33–34 (Таб. 4.1).

804

Ibid., 18–19 (Таб. 3.1, 3.2).

805

Bairoch, 1997, V. 1, 278.

806

Bray, 1986, 95.

807

См. данные, собранные в книге: Pohl, 1989, 99ff.

808

Fischer W. Wirtschaft und Gesellschaft Europas 1850–1914 // Fischer W., 1985, V. 5, 1–207, здесь 137–138; Grigg, 1992, 19 (илл. 3.1.).

809

Об этом понятии см. подробнее: Overton, 1996. Гл. 1. Кроме того, существует широкое понятие «аграрной революции», которое мы имеем в виду. Оно охватывает процессы изменения обществ сельского типа в ходе промышленной революции в целом и нашло применение, в частности, в трудах Карла Маркса, Ричарда Тоуни и супругов Хамонд.

810

Dennison T., Simpson J. Agriculture // Broadberry, O’Rourke, 2010, V. 1, 148–163, здесь 162.

811

Ibid., 8, 206; обширная картина представлена в книге: Grigg, 1992.

812

Новые исследования подтверждают существовавшее ранее предположение, что значительный рост эффективности сельского хозяйства в Англии обозначился только после 1800 года. Соответственно, аграрная революция («agricultural revolution») не является предвестником промышленной революции, а представляет собой одновременного участника обширного процесса трансформации. См.: Turner et al., 2001.

813

Bairoch, 1997, V. 1, 273f.; Daunton, 1995, 44; Allen R. C. Agriculture During the Industrial Revolution // Floud, Johnson, 2004, V. 1, 96–116, здесь 96.

814

Overton, 1996, 121f., 124.

815

Grigg, 1992, 48–50.

816

Общая картина европейского сельского хозяйства XVIII века: Cameron, 1997^3, 109–114.

817

Braudel, 1985, V. 1, 159; короткая характеристика: Chaudhuri, 1990, 233–238.

818

Huang, 1990, 77ff.; Pomeranz, 2000, 215f.

819

Bray, 1986, 55, 205.

820

Achilles, 1993, 206.

821

Fischer W. Wirtschaft und Gesellschaft Europas 1850–1914 // Fischer, 1985, V. 5, 1–207, здесь 140 (Таб. 38).

822

Overton, 1996, 131.

823

О периоде 1700–1850 годов: Allen R. C. Agriculture during the Industrial Revolution // Floud, Johnson, 2004, V. 1, 103f.

824

Обзор вопроса в свете истории окружающей среды: Dunlap, 1999; об Индии см.: Markovits, 2002, 306–308.

825

Имеются в виду страны Четверного союза: Германская Империя, Австро-Венгрия и присоединившиеся к ним Османская империя (с октября 1914 года) и Болгария (с октября 1915 года). – Прим. ред.

826

В соответствии с исследованием: Offer, 1989, 404ff.

827

Таков вывод исследования: Koning, 1994, 71ff.

828

Ср.: Stedman Jones, 2005.

829

Таково заключение: Kaelble, 1983, 55; Heywood C. Society // Blanning, 2000, 47–77, здесь 57f. Доказательство на основе данных статистики: Hoffman et al., 2002, 348, 351.

830

Lieven, 1995. Гл. 2.

831

Великолепное исследование, учитывающее аспекты социальной и архитектурной истории: Crook, 1999, здесь 37ff. См. дополнительно: Mandler, 1997.

832

Corporation – общество с привлекаемым капиталом. – Прим. ред.

833

См. исследования о ситуации в Великобритании, Франции, Италии и США: Rubinstein, 1980. Обзоры на материале США: Soltow L. Wealth and Income Distribution // Cayton, Williams, 1993, 1517–1531; Story R. The Aristocracy of Inherited Wealth // Ibid., 1993, 1533–1539 (1536 – статистика).

834

Williamson, Lindert, 1980, 75–77; Huston, 1998, 339f.

835

Homberger, 2002, 1ff.; Bushman, 1992, 413; Sarasin, 1997^2, гл. 4.

836

Clark G., 2007, 298f.

837

Carosso, 1987, 644. Сегодня эта сумма составила бы около 800 миллионов долларов США.

838

Rubinstein W. D. Introduction // Idem, 1980, 9–45, здесь 18–21; Cannadine, 1990, 90f.; Beckert, 2001, 28.

839

Naquin, 2000, 392–394 (393 илл. с планом резиденции).

840

Abeyasekere, 1989^2, 62.

841

Наглядное описание настроения среди самураев: McClain, 2002, 120–124.

842

Ravina, 1999, 68f.

843

Концептуальный анализ практики вакуфов («waqf»), в частности в XVIII веке, включая резюме об интегративной функции: Leeuwen, 1999, здесь 207.

844

Iliffe, 1987, здесь 14, 29, 114, 124, 143, 148, 164ff.

845

Lieven, 1995, 74; Freyre, 1982, 26; Abeyasekere, 1989^2, 37.

846

Iliffe, 1987, 65–81; о структурных особенностях кочевой жизни: Khazanov, 1992.

847

Boyer G. R. Living Standards, 1860–1939 // Floud, Johnson, 2004, V. 2, 280–313, здесь 298f.

848

Özmucur, Pamuk, 2002, 316f.; Clark G., 2007, 49 (Таб. 3.5).

849

Gupta B., Ma D. Europe in an Asia Mirror: The Great Divergence // Broadberry, O’Rourke, 2010, V. 1, 263–285, здесь273.

850

Однако частные инициативы по оказанию помощи бедным нашли официальную поддержку властей уже в начале XIX века – благодаря учреждению Филантропического общества. Эта централизованная структура существовала на частные инвестиции до 1918 года и финансировала больницы, учебно-воспитательные заведения, квартиры, приюты, народные столовые, швейные мастерские и дома призрения для неимущих. Находясь под покровительством императорской семьи, деятельность Общества была приравнена к государственной службе в 1858 году. См.: Соколов А. Р. Благотворительная деятельность Императорского Человеколюбивого общества в XIX веке // Вопросы истории. 2003. № 7. С открытием Комитета для разбора и призрения нищих в 1830‑х годах возникли новые государственные структуры поддержки населения, оказавшегося на дне общества, сначала в столицах Российского государства, а позже и в провинциях. См.: Галай Ю. Г., Черных К. В. Нищенство и бродяжничество в дореволюционной России: законодательные и практические проблемы. Нижний Новгород, 2012; Jahn H. Armes Russland. Bettler und Notleidende in der russischen Geschichte von Mittelalter bis in die Gegenwart; Paderborn et al., 2010. Глава 4; Потенциал и пути развития филантропии в России / Под ред. И. В. Мерсияновой, Л. И. Якобсона. М., 2010. – Прим. ред.

851

Ср.: Lindenmeyer, 1996, 142–144. См. обзор систем помощи бедным в северных регионах Европы, включая Францию, Германии и Россию: Grell et al., 2002.

852

Ener, 2003, 19–23.

853

Braudel, 1975, V. 1, 193ff.

854

Обзор этих взаимодействий в целом представлен в исследовании: Wendt, 2007, 83–85, 184–190, 372f.; по отношению к отдельным продуктам см.: Kiple, 2007.

855

Anderson, 1988, 97f.

856

Péhaut Y. The Invasion of Foreign Foods // Flandrin J.‑L., Montanari M., 1999, 457–470, здесь 457–461.

857

Williams P. W. Foodways // Cayton, Williams, 2003, V. 2, 1331–1344, здесь 1337.

858

Hamilton, 2006, 76f.; Dikötter, 2006, 222–224, 228f., 231.

859

Roberts, 2002, гл. 6–7. См. также: Goody, 1998, 161–171.

860

Walvin, 1997, 168–173.

861

Ibid., 30.

862

Pohl, 1989, 111.

863

Mintz, 1985, 78, 114–120, 133f., 148f., 180f.; по мнению исследователя, это является британской особенностью.

864

Galloway, 1989, 239.

865

Vigier, 1991, 316.

866

Oddy D. J. Food, Drink and Nutrition // Thomson, 1990, V. 2, 251–278, здесь 270f.

867

Hanley, 1995, 162.

868

Mokyr, 1990, 141.

869

Pohl, 1989, 106f.

870

Rock, 1987, 171f.

871

Cronon, 1991, 207–212, 225–247. Об американском потреблении мяса в сравнении с другими культурами см.: Horowitz et al., 2004.

872

Williams P. W. Foodways // Cayton, Williams, 1993, V. 2, 1336; Oddy D. J. Food, Drink and Nutrition // Thomson, 1990, V. 2, 274f.

873

Ellerbrock, 1993, 235.

874

Pounds, 1989, 394f. Подробный разбор ситуации в Германии до 1914 года: Spiekermann, 1999.

875

Benjamin, 1982, V. 5/1, 83ff. Фундаментальные работы на тему: Crossick, Jaumain, 1999; Spiekermann, 1999.

876

Higonnet, 2002, 194–200.

877

Porter R., 1994, 201.

878

Burrows, Wallace, 1999, 667f.

879

Bled, 2002, 216.

880

Киприн В. А., Малыгин С. М., Тончу Е. А. От лавок до пассажей. М., 2014; Богданов И. А. Большой Гостиный двор в Петербурге. СПб., 2001; Бусева-Давыдова И. Л., Нащокина М. В., Астафьева-Длугач М. И. Москва: Архитектурный путеводитель. М., 1997, 29–30. – Прим. ред.

881

Seidensticker, 1983, 110–114.

882

Такое прагматичное обоснование феномена предложено в исследовании: Pitte J.‑R. The Rise of the Restaurant // Flandrin, Montanari, 1999, 471–480; более сложное культурологическое обоснование: Spang, 2000, 150 (цитата) et passim.

883

Walton, 1992, 5, 8, 25.

884

Hanley, 1997, 164; Nishiyama, 1997, 164–178.

885

Обзорно о европейском и российском интересе к китайской садовой моде в XVIII веке: Соколов Б. М. Английская теория пейзажного парка в XVIII столетии и ее русская интерпретация // Искусствознание, № 1. 2004, 157–190; Веселова А. Ю. Еще раз о русских переводах английских садоводческих трактатов (из фондов РГАДА) // XVIII век. Сборник 25. СПб., 2008, 333–345. – Прим. ред.

886

König, 2000, 94.

887

Tedlow, 1990, 14f. (23–111 подробнее о «Кока-Коле»; 29, Таб. 2–2, данные в галлонах, здесь в пересчете на литры).

888

König, 2000, 94f.

889

McKendrick et. al., 1983; Brewer, Porter, 1993.

890

См. об этом подробно главу «Город потребителей» («The consuming city») в книге: Boyar E., Fleet K. A Social History of Ottoman Istanbul. Cambridge, 2010, 137–204.

891

Brook, 1998, 190–237 (218ff. – о моде).

892

Siegrist H. Konsum, Kultur und Gesellschaft im modernen Europa // Siegrist et al., 1997, 3–48, здесь 18, 19.

893

Freyre, 1982, 241. Об аналогичном символическом значении карманных часов уже шла речь в главе II данной книги.

894

Bernand, 1997, 187–189, 198.

895

Cohn, 1996, 112 (см. также 123–124 о предпринятой позже «восточной» адаптации британско-индийской формы); Mukherjee, 1993, 90.

896

Purdy, 1998, 215–219; Харви Дж, Люди в черном. М. 2010 (доп. и испр.).

897

Ross, 87.

898

Baker, Phongpaichit, 2005, 100.

899

Zachernuk, 2000, 30.

900

Подробнее о проблеме британцев и определенных кругов местных жителей Индии с обнаженностью тела см.: Cohn, 1996, 129ff.

901

Bauer, 2001, 130, 138–164; Needell, 1987, 156ff. (156 – выражение «потребительский фетишизм» / «consumer fetishism»). Небольшая подборка данных на материале Египта: Luthi, 1998.

902

Jirousek Ch. The Transition to Mass Fashion Dress in the Later Ottoman Empire // Quataert, 2000, 201–241, здесь 208, 210, 223f., 229.

903

Abu-Lughod, 1981, 107.

904

Ср.: Seidensticker, 1983, 97, 10; Hanley, 1997, 173–175, 196; превосходное исследование на эту тему: Esenbel, 1994, в особенности 157–165.

905

Пример Лодзи: Pietrow-Ennker, 2005, 200.

906

Esenbel, 1994, 168f.

907

Finnane, 2008, 77. Это фундаментальное исследование о смене парадигмы в одежде Китая.

908

Nuckolls, 1990; Cohn, 1996, 127–129.

909

См. превосходное по содержанию и стилю исследование: Dalrymple, 2002.

910

Papin, 2001, 197, 200.

911

Wright, 1991, 236–243.

912

Ср.: Radkau, 1998, 17–23.

913

Tenfelde K. Klassenspezifische Konsummuster im Deutschen Kaiserreich // Siegrist et. al., 1997, 245–266, здесь 256–259.

914

Montanari, 1993, 155ff., 189.

915

Исчерпывающая, отчасти формально-математически обоснованная концептуализация всевозможных аспектов, определяющих уровень жизни, представлена в книге: Dasgupta, 1993.

916

Поэтому и принятое до сих пор противопоставление города и села излишне упрощает ситуацию и не соответствует феномену в достаточной степени. Ср. на примере Бразилии, где оппонентом города XIX века служили плантации: Freyre, 1982, 33ff.

917

Ср.: Jansen, 1996.

918

Bairoch, 1985^2, 63ff., 129ff.; здесь автор книги использует выражение «урбанизация» по отношению к истории Древнего Востока.

919

В книге Хофмайстера представлены двенадцать подобных типов, отчасти пересекающихся между собой; такие, например, как «европейский» и «англо-американский» тип, словно развитие английских городов можно изолировать от континентальных процессов. См.: Hofmeister, 1996.

920

Jones E., 1990, 76.

921

Coquery-Vidrovitch, 1993, 274, 276, 281–286; Henze, 2000, 154.

922

Geertz, 1983, 137.

923

Kanwar, 1990; Kennedy, 1996.

924

Kent, 2000, 320.

925

Morse, 1886, 12f.

926

Seidensticker, 1983, 263.

927

Мастерский анализ всех аспектов этого процесса в Европе Нового времени предпринят в книге: Lenger, 2012. См. краткий обзор данных на материале ведущих европейских регионов: Clark, 2009, 221–235.

928

Lepetit, 1988, 94.

929

Daunton M. Introduction // Clark, 2000, V. 3, 1–56, здесь 6ff.

930

Girouard, 1990, 190.

931

Ср.: Pike, 2005. О страстном увлечении парижскими катакомбами в литературе, начиная с Виктора Гюго, см.: Prendergast, 1992, 74–101.

932

Этот аспект часто упускается из вида, о его значении см.: Dodgshon, 1998, 159. Теории и истории инфраструктурного развития рассмотрены на примере междугородних сообщений в книге: Grübler, 1990. См. также: Laak, 2001.

933

Интересный аргумент выдвинул де Сото, утверждая, что хроническая недооценка городской земельной собственности является одной из причин «бедности» в странах третьего мира. См.: De Soto, 2000.

934

Chudacoff, 1981^2, 37.

935

Chartier et al., 1980, 567.

936

На эти важные вопросы, как правило, редко обращают внимание в рамках экономических и социально-исторических исследований. См. исключение из правил и образцовый пример: Day, 1999.

937

Значительные труды о ситуации в Англии и Германии: Clark P., 2000; Hardtwig, 1997. Исследование о Китае, вызвавшее дискуссию о начале развития «публичной сферы»: Rankin, 1986. – О социальных структурах городов Российской империи: Hildermeier M. Bürgertum und Stadt in Russland, 1760–1870. Rechtliche Lage und soziale Struktur. Köln, 1986. Подробно о развитии культуры ассоциаций среди городского населения российских провинций: Häfner L. Gesellschaft als lokale Veranstaltung. Die Wolgastädte Kazan’ und Saratov (1870–1914). Köln, 2004. – Прим. ред.

938

Lees, 1985, 79. Для Вальтера Беньямина, сделавшего эту фразу крылатой, она была больше, чем просто клише.

939

Ward D., Zunz O. Between Rationalism and Pluralism: Creating the Modern City // Ward, Zunz, 1992, 3–1; Harvey, 1989; Berman, 1982.

940

Vries J. de. Problems in the Measurement, Description, and Analysis of Historical Urbanization // Woude van der et al., 1990, 43–60, здесь 44. Статья де Фриса является блестящим введением в теории урбанизации.

941

Hohenberg, Lees, 1985, 200–205.

942

Reulecke, 1992^3, 11f.

943

Hohenberg, Lees, 1985, 244.

944

Bairoch, 1985^2, 340ff.

945

Wrigley E. A. A Simple Model of London’s Importance in Changing English Society and Economy, 1650–1759 // Wrigley, 1987, 133–156, здесь 146 (первое издание этого исследования: 1967).

946

Daunton M. Introduction // Clark, 2000, V. 3, 1–56, здесь 42.

947

Melinz G., Zimmermann S. Großstadtgeschichte und Modernisierung in der Habsburgermonarchie // Idem, 1996, 15–33, здесь 23.

948

Brower D. R. Urban Revolution in the Late Russian Empire // Hamm, 1986, 319–353, здесь 325.

949

Adler, 1991, 1, 4ff.

950

Olsen, 1986, 4.

951

Классической, вопреки или благодаря спорности ряда выраженных в ней суждений, остается книга Льюиса Мамфорда по мировой истории города: Mumford, 1961. Столь же высокого уровня исследование серии урбанных феноменов: Hall, 1998.

952

Inwood, 1998, 270, 411; Clark, 2000–2001, V. 2, 650 (Таб. 19.1). Bairoch, 1985^2, 115; здесь высказано мнение, что Древний Рим насчитывал даже 1,3 миллиона жителей – столько же, сколько самый крупный европейский город в 1823 году.

953

Weber, 1899, 122. См.: Вебер А. Ф. Рост городов в 19‑м столетии / Пер. с англ. А. Н. Котельникова. СПб., 1903.

954

Chandler, Fox, 1974, 313.

955

Ibid., 321.

956

Ibid., 323. Данные по Лондону исправлены в соответствии с: Clark P. (Hg.) Cambridge Urban History of Britain. Cambridge, 2000, V. 2, 650 (Таб. 19.1).

957

О фазе интенсивного роста Нью-Йорка в 1790‑х годах см.: Burrows, Wallace, 1999, 333–338.

958

Weber, 1899, 139.

959

Kumar, 1997, 180.

960

Maddison, 1998, 35. В том, что касается Китая, автор опирается на данные Гилберта Розмана.

961

Rozman G. East Asian Urbanization in the Nineteenth Century: Comparisons with Europe // Woude van der et al., 1990, 65, Таб. 4.2b.

962

Ibid., 64, Таб. 4.1a/4.1b.

963

Bairoch P. Une nouvelle distribution des populations: Villes et campagnes // Bardet, Dupâquier, 1998, 193–229, здесь 212 (Таб. 21).

964

Vries, 1984, 28, 39, 258f.

965

Ibid., 84. См. выше.

966

Vries J. de. Problems in the Measurement, Description and Analysis of Historical Urbanization // Woude van der et al., 1990, 43–60, здесь 58f.; Klein, 2004, 142f.

967

Lappo, Honsch, 2000, 38; Goehrke, 2003, 290; Hildermeier, 1986, 603f.

968

Bairoch P. Une nouvelle distribution des populations: Villes et campagnes // Bardet, Dupâquier, 1998, 193–229, здесь 204f.

969

Palairet, 1997, 28f.

970

Skinner, 1957, 68ff.

971

Reid A. South-East Asian Population History and the Colonial Impact // Liu Ts’ui-jung et al., 2001, 45–62, здесь 55.

972

Бангкок в 1910 году был в двенадцать раз больше второго по величине города в Сиаме. Baker, Phongpaichit, 2005, 99.

973

Doeppers, 1972, 783f., 791f.

974

Gupta N. Urbanism in South India: 18th–19th Centuries // Banga, 1991, 121–147, здесь 137f., 142; Mishra, 1998^2, 23; Ramachandran, 1989, с. 61f.

975

Далее указаны данные на основе исследования: Chandler, Fox, 1974.

976

Reinhard, 1968, 426.

977

Hofmeister, 1988, 54, 64–67.

978

Monkkonen, 1988, 70.

979

Ibid., 81.

980

Weber, 1899, 450.

981

Chudacoff, 1981^2, 36.

982

Monkkonen, 1988, 85.

983

Abu-Lughod, 1999, 134.

984

Boyer, Davis, 1973, 7 (Таб. 2).

985

Weber, 1899, 450.

986

Bairoch, 1985^2, 282.

987

Bardet, Dupaquier, 1998, 193–229, здесь 227 (Таб. 24); Karpat, 1985, 103 (Таб. 5.3).

988

Ruble, 2001, 15f., 25.

989

Wilkinson, 1965, 63–65.

990

Hohenberg, Lees, 1996, 42; Meinig, 1993, V. 2, 318–321.

991

Kassir, 2003, 117.

992

Данное мнение выражено здесь: Tilly, 1992, 51, и уточнено этим же автором в: Tilly, Blockmans, 1994, 6; см. также: Hohenberg, Lees, 1985, 169ff.

993

Lemon, 1996, 78; Nash, 2002, 45ff.

994

Hohenberg, Lees, 1985, 241.

995

Coquery-Vidrovitch, 1993, 235–237.

996

Kaffir, 2003, 38, 101,127; Hanssen, 2006, 84ff.

997

Ср. также: Lepetit, 1988, 51.

998

Синонимично употребляются также понятия «мировой город», «глобальный город». – Прим. ред.

999

Modelski G. World Cities in History // McNeil et al., 2005, V. 5, 2066–2073, здесь 2066.

1000

Braudel, 1986, V. 3, 93ff.

1001

См.: Sassen, 2001.

1002

Knox P. World Cities in a World System // Knox, Taylor, 1995, 3–20, здесь 12.

1003

Snouck Hurgronje, 1931, 10.

1004

Coquery-Vidrovitch, 1993, 244.

1005

Образцовый анализ: Buck D. D. Railway City and National Capital: Two Faces of the Modern in Changchun // Esherick, 1999, 65–89. Обозначение «национальная столица» (national capital), вынесенное в заглавие исследования, по отношению к Чанчуню касается периода с 1932 по 1945 год, когда город служил столицей Маньчжурии как марионеточного японского государства.

1006

О Найроби см.: Vorlaufer K. Kolonialstädte in Ostafrika. Genese, Funktion, Struktur, Typologie // Gründer, Johanek, 2002, 145–201, здесь 164f.

1007

Mommsen, 1993, 230.

1008

Shannon, 1999, V. 2, 572.

1009

Girouard, 1990, 289–291.

1010

Walton, 1983, 5ff.

1011

Collier, Sater, 1996, 76–80, 161.

1012

Образцовая история города, см.: Rohrbough, 1986, в особенности 13, 288ff.

1013

В соответствии с исследованием: Price J. M., 1974.

1014

Mantran, 1996, 258.

1015

Bled, 2002, 183f.

1016

Ср.: Coquery-Vidrovitch, 1993, 297–306.

1017

Schultz, 2001, 101ff.

1018

Raymond, 1993, 298.

1019

Perkins, 2004, 14.

1020

Цит. по: Ackroyd, 2000, 520.

1021

Kuban, 1996, 379.

1022

Naquin, 2000, 684. См. новую историю города: Li et al., 2007.

1023

Dong, 2004, 90–100 (о туристическом Пекине).

1024

Berelowitch, Medvedkova, 1996, 317f.

1025

Ср:. Reps, 1965, 240–262.

1026

Dickens, 2000 [1842], 129.

1027

Brunn G. Metropolis Berlin. Europaische Hauptstadte im Vergleich // Brunn, Reulecke, 1992, 1–39, здесь 13f.; Hal, 1998, 377, 386.

1028

Jackson K. T. The Capital of Capitalism: The New York Metropolitan Region, 1890–1940 // Sutcliffe, 1984, 319–353, здесь 347.

1029

Ball, Sunderland, 2001, 313.

1030

Новые исследования отвергают идею промышленного упадка Лондона в ходе XIX века: Ball, Sunderland, 2001, 55–66, здесь 65. См. также: Daunton M. Introduction // Clark, 2000–2001, V. 3, 1–56, здесь 45.

1031

Прекрасное исследование: Morris R. J. The Industrial Town // Waller Ph., 2000, 175–208.

1032

Briggs, 1968, 96. Как демонстрирует это исследование, после 1851 года шок от Манчестера вскоре исчез (112).

1033

Girouard, 1990, 249f., 253f.

1034

Подробнее о восприятии Манчестера см.: Lees, 1985, 63–68, 49–51 (здесь о похвале городу).

1035

Bairoch, 1985^2, 331 (Таб. 15/1).

1036

Ср.: Konvitz, 1985, 98f.

1037

Lichtenberger, 2002, 41, 43.

1038

Ср.: Dennis, 1984, 17f.

1039

Reulecke J. The Ruhr: Centralization versus Decentralization in a Region of Cities // Sutcliffe, 1984, 381–401, здесь 386. – В России подобного рода промышленные конурбации возникли с середины 1920‑х годов в Кузбассе (Кузнецкий угольный бассейн) на юге Западной Сибири и с 1930‑х годов на Среднем Поволжье (Самаро-Тольяттинская агломерация). См.: Лаппо Г. М. Города России. Взгляд географа. М., 2012, 118–123. – Прим. ред.

1040

Hohenberg, Lees, 1985, 188ff, 213, 234.

1041

Trinder B. Industrialising Towns 1700–1840 // Clark, 2000, V. 2, 805–829; ReederD., Rodger R. Industrialisation and the City Economy // Idem, 2000, V. 3, 553–552, здесь 585ff. Убедительно об инновативной среде в Ланкашире см.: Hall, 1998, 314f., 334ff.

1042

О России: Goehrke, 2003, 292ff. Положительные примеры промышленников в польской Лодзи: Pietrow-Ennker, 2005, 187. О Японии: Shao Qin, 2003.

1043

Lepetit, 1988, 123.

1044

Lis, 1986, 27ff. Переориентировке экономики здесь предшествовала неудачная попытка введения механизированного текстильного производства.

1045

Ср.: Knight, Liss, 1991, здесь, в частности, статья о Ямайке – 117–148.

1046

Ray Gunn L. Antebellum Society and Politics (1825–1860) // Klein, 2001, 307–415, здесь 319.

1047

Fernadez-Armesto, 2000, 381–384.

1048

Konvitz, 1978, 36.

1049

Corbin, 1990, 239–243, 319ff.; Girouard, 1990, 152.

1050

Kreiser, 2001, 218–225.

1051

Amino, 1995, 235.

1052

Исключения составляют публикации, вышедшие в недавнее время. Два ценных сборника статей о портовых городах Азии вышли под редакцией Франка Брозе: Broeze, 1989; Idem, 1997. Журнал «Компаратив» посвятил портовым городам тематический выпуск: Amenda L., Fuhrmann M. (Hg). Hafenstädte: Mobilität, Migration, Globalisierung Comparativ, 2007, V. 17, N 2.

1053

Friel, 2003, 198.

1054

Hugill, 1993, 137.

1055

Borruey, 1994, 5, 10ff.

1056

Dyos, Aldcroft, 1969, 247.

1057

Konvitz, 1985, 65; Porter, 1994, 188f. Прекрасное и полное деталей описание старых лондонских районов доков: Bird, 1963, 366–390.

1058

Gruttner, 1984, 19.

1059

Dossal, 1996, 172; Ruble, 2001, 222–226, здесь 222; Abeyasekere, 1989^2, 48, 82; Chiu, 1973, 425.

1060

Bourde, 1974, 56–60.

1061

Worden et al., 1998, 166; Bickford-Smith et al., 1999, 26.

1062

Bergere, 2002, 63.

1063

Butt J. The Industries of Glasgow // Fraser, Maver, 1996, V. 2: 1830 to 1912, 96–140, здесь 112ff.

1064

Такая попытка была предпринята ранее: Price J. M., 1974.

1065

Lee R., Lawton R. Port Development and the Demographic Dynamics of European Urbanization // Lawton, Lee, 2002, 1–36, здесь 17. В этой связи важную роль играет концепция «временной рабочей силы» («casual labour»). См.: Phillips, Whiteside, 1985.

1066

Замечательное исследование об этом: Johnson L. C. Dock Labour at Shanghai // Davies et al., 2000, 269–289.

1067

Слово «нации» здесь используется в том смысле, в котором оно употреблялось в Средние века, когда обозначало землячества студентов в университетах. – Прим. ред.

1068

Cattaruzza M. Population Dynamics and Economic Change in Trieste and Its Hinterland, 1850–1914 // Lawton, Lee, 2002, 176–211, здесь 176–178; Herlihy, 1991, 24ff., 248ff.

1069

Panzac, 1999, 226.

1070

Auslin, 2004, 97 (18 погибших с британской стороны и около 1500 жертв среди японского населения). Четырьмя годами ранее французские войска сожгли Сайгон, что было актом ничем не спровоцированного вандализма. До этого таким же образом войска Наполеона I свирепствовали в испанских городах в окрестностях Мадрида, который все-таки пощадили.

1071

Lee R., Lawton R. Port Development and Demographic Dynamics of European Urbanization // Lawton, Lee, 2002, 1–36, здесь 3.

1072

Konvitz J. W. Port Functions, Innovation and Making of the Megalopolis // Barker, Sutcliffe, 1993, 61–72, здесь 64f.

1073

Ср. здесь и далее: Lees, Lees, 2007, 244–280.

1074

Doeppers, 1972, 778, 785.

1075

Bildband, 1990. О подоплеке строительства: Marshall P. J. Eighteenth-Century Calcutta // Ross, Telkamp, 1985, 87–104.

1076

Ср.: Betts R. F. Dakar: ville imperiale (1857–1960) // Ross, Telkamp, 1985, 193–206.

1077

Whelan, 2003, 38, 53, 92f.

1078

Irving, 1981, 42.

1079

Papin, 2001, 233–246; Logan, 2000, 72, 76f. 81, 89; Wright, 1991, 83, 162, 179.

1080

Papin, 2001, 251.

1081

Ср. из ряда существующих предложений по определению типа колониального города: King, 1976, 18, 23–26, 33f.; размышления этого же автора, но в крайне сложной и схоластической форме: King, 1990, 39–49. См. также: скептический взгляд на любые попытки генерализации: Postf.-J. Europaische Kolonialstädte in vergleichender Perspektive // Gründer, Johanek, 2002, 1–25. Удачная обобщающая характеристика была предпринята в несколько неожиданном контексте: Beinart, Hughes, 2007, 148–166.

1082

См.: Jones E., 1990, 17f.

1083

Hamm, 1984, 135; Bled, 2002, 178. Примеры других городов с массовым присутствием военных сил: Мехико 1847/48 годов, Буда и Пест (совр. Будапешт) 1849–1852 годов, Пекин в 1900–1902 годах.

1084

Hafner, 2004, 75f.

1085

Mantran, 1996, 302.

1086

Образцовый анализ ситуации в Салониках: Anastassiadou, 1997, 58–75. Кроме того, основополагающая работа: Raymond, 1985, 101ff., 133ff., 175ff., 295ff.

1087

Dalrymple, 2006, 454–464 (о разрушениях).

1088

Gupta, 1981, 15, 17, 58–60.

1089

Kosambi, 1986, 38, 43, 44.

1090

Lichtenberger, 2002, 240ff.

1091

О трудности различения между этнической и социальной сегрегацией на примере ирландцев в городах Викторианской эпохи: Dennis, 1984, 221–233.

1092

Jacobson, 1998.

1093

На основе данных: Bronger, 2004, 174 (Таб. 19: мегагорода), 191 (Таб. 55: города мира).

1094

Gardner W. J. A Colonial Economy // Oliver, 1981, 57–86, здесь 67.

1095

О значении агентурной системы («agency system») см. подробнее: Davison, 1979, 22.

1096

См. об этом феномене подробно в статьях автора данной книги в «Энциклопедии Китая»: Osterhammel J. «Konzessionen und Niederlassungen», «Pachtgebiete», «Vertragshäfen» // Staiger, 2003, 394–397, 551–553, 804–808. Аналогичные договоренности существовали с Сиамом, Марокко и Османской империей.

1097

Изучению отдельного примера договорного порта в его модернизированном виде посвящена книга о Марокко: Schroeter, 1988. – Однако здесь необходима поправка в аналогиях с Китаем, которые проводит автор исследования. Положение портового города Эсауира (бывший Могадор) – в результате заключения Старого торгового договора – имело больше общего с условиями в Кантоне конца XVIII века, чем с ситуацией китайских договорных портов, возникшей после 1842 года.

1098

Osterhammel, 1989, 167, 176f.

1099

Подробнее о японских договорных портах см.: Hoare, 1994; Henning, 2000.

1100

Основополагающий труд о Шанхае: Bergère, 2002. О Тяньцзине существует подробное исследование: Shang, Haiyan, 1996.

1101

Schinz, 1989, 171.

1102

Многочисленные примеры: Esherick, 1999; подробный разбор отдельного случая: Zhang Hailin, 1999.

1103

Raymond, 1993, 297–304; иной взгляд более нового исследования: Fahmy, 2002.

1104

Raymond, 1993, 306 (здесь цитата: «мечта вестернизации»).

1105

Abu-Lughod, 1971, 98, 104–106.

1106

Fahmy, 2002, 166–169.

1107

Raymond, 1993, 306–315. Mitchell, 1991, – в этой книге выдвинут интересный, но несколько натянутый тезис о добровольной «внутренней колонизации» Египта.

1108

Kassir, 2003, 158ff.; Celik, 1986, здесь главы 3 и 5; Eldem et al., 1999, 196ff.; Seidensticker, 1983, 60 (цитата из наблюдений английской путешественницы Изабеллы Берд, сравнившей пригороды Токио с Чикаго и Мельбурном); Robinson, 2007, 8.

1109

О Марокко см.: Abu-Lughod, 1981, 32, 98f.

1110

Coquery-Vidrovitch, 1993, 248–252, 226–229 (о похожих процессах развития в Восточной Африке).

1111

Здесь и далее на основе фундаментального исследования в области социальной истории Китая: Rowe, 1984–1989.

1112

См. об экономическом развитии Гонконга замечательное исследование: Meyer D. R., 2000, главы 4–5. Политические и социальные аспекты колониального статуса города рассмотрены в книге: Tsang, 2004, главы 2, 4, 5.

1113

См. цитаты, приведенные в: Rowe, 1984–1989, V. 1, 19, 23.

1114

Ханьян наряду с Ханькоу входит в триаду городов, образующих современный город Ухань. – Прим. ред.

1115

Gruzinski, 1996, 326, 329, 332.

1116

Heyden, Zeller, 2000.

1117

Ср.: Atkinson D. et al. Empire in Modern Rome: Shaping and Remembering an Imperial City // Driver, Gilbert, 1999, 40–63.

1118

Port, 1995, 7, 14f., 17, 19, 23.

1119

Schneer, 1999, здесь гл. 3.

1120

Abu-Lughod, 1971, 85.

1121

Abu-Lughod, 1981, 117.

1122

Lichtenberger, 2002, 153.

1123

Далее по исследованию: Ibid, 154f.

1124

Chartier, 1980, 563.

1125

Michel, 1998, 202.

1126

Woud, 1987, 324–328.

1127

Sarasin, 1997^2, 247f.

1128

Lichtenberger, 2002, 154.

1129

Olsen, 1986, 69.

1130

Lavedan, 1993^2, 376, 494; еще более ярко выраженное понимание аспекта пространственного планирования: Rouleau, 1997, 316ff.

1131

Asher C. B. Delhi Walled: Changing Boundaries // Tracy, 2000, 247–281, здесь 279f.; Gupta, 1981, 79.

1132

Fleming, 1961, 210.

1133

Steinhardt, 1990, 178f.; Naquin, 2000, 4–11.

1134

Johnson L. C., 1995, 81, 320.

1135

Если город не был затронут изменениями эпохи введения железнодорожного транспорта, то перестроить городские ворота под автомобильный транспорт было относительно простой задачей. Это демонстрирует, в частности, пример западнокитайского города Ланьчжоу 1930‑х годов. См.: Gaubatz, 1996, 53.

1136

Giovannini C. Italy // Rodger, 1993, 19–35, здесь 32.

1137

Превосходное описание: Pounds, 1985, 449–461. Подробнее об условиях «системы»: Caron, 1997, V. 1, 281. О технических аспектах: König, Weber, 1990, 171–201. См.: Шенк Ф. Б. Поезд в современность. Мобильность и социальное пространство России в век железных дорог. М., 2016. – Прим. ред.

1138

Kellett, 1969, 290.

1139

Dennis, 1984, 128f.; Brower, 1990, 53; 85ff. – интереснейшая социология городской миграции.

1140

Kellett, 1969, 18.

1141

Mak, 1997, 213–217.

1142

Sutcliffe, 1993, 97f.

1143

Brower, 1990, 52. Автор этого исследования отмечает, что инженерам-железнодорожникам и архитекторам вокзалов удалось взять в свои руки принятие решений о форме градостроения, что обычно было прерогативой государственных учреждений.

1144

См. богатый материал в книге: Parissien, 1997.

1145

Pinol, 1991, 73ff.

1146

Kreiser, 2001, 53; Kuban, 1996, 369.

1147

Frederic, 1984, 336.

1148

Vance, 1986, 366.

1149

Merchant, 2002, 109.

1150

В российских городах разные типы конно-рельсовых дорог для товарных и пассажирских перевозок начали появляться с 1820‑х годов, после 1860 года конки были введены в большинстве крупных городов и губернских центров. – Прим. ред.

1151

Jackson, 1985, 41.

1152

Celik, 1986, 90–95, 102.

1153

Dennis, 1984, 125.

1154

Armstrong J. From Shillibeer to Buchanan: Transport and the Urban Environment // Clark, 2000, V. 3, 229–257, здесь 237.

1155

Ball, Sunderland, 2001, 229.

1156

Bouchet, 1993, 40, 45, 83f., 123, 170–176, 215, 254–256. Наряду с эти исследованием, богатым фактическим материалом, см. подробнее о социальной истории извозчиков: Papayanis, 1993.

1157

Dyos, Aldcroft, 1969, 74f.; Ball, Sunderland, 2001, 204f.; Beyrer, 1985, 235–238.

1158

Bartlett, 1976, 293, 298f.

1159

Kassir, 2003, 144, 148f.

1160

Bouchet, 1993, 214.

1161

Новый тип велорикши, представляющий из себя комбинацию рикши и велосипеда, был изобретен только в 1940‑х годах.

1162

Frederic, 1984, 349.

1163

Bairoch, 1985^2, 405; Merki, 2002, 39–40 (Таб. 1), 88f., 95; Hugill, 1993, 217–220.

1164

Wolmar, 2004, гл. 1–7; о парижском метро см.: Pike, 2005, 47–68.

1165

Англ. «suburbia»; ср. экономический термин «сабурбия» в значении «пригороды» или «жители пригородов».

1166

Gruzinski, 1996, 321, 323.

1167

Bradley, 1985, 55, 59.

1168

Jackson, 1985, 13f.; Vance, 1986, 369. На тему развития пригородов существует богатый выбор литературы из области социологии города и социальной географии.

1169

Fogelson, 1967, 2.

1170

Girouard, 1987, 275–279, 282 (о Тэне); Idem, 1990, 270. Обширное исследование о феномене пригородных вилл: Olsen, 1986, 158–177.

1171

Escher, Wirth, 1992, 19.

1172

Dyos H. J., Reeder D. A. Slums and Suburbs // Dyos, Wolff, 1973, 359–386. Не все городские трущобы были продуктом индустриализации. Так, например, трущобы Дублина возникли в результате экономического упадка.

1173

Pooley, 1992, 6, 328–332.

1174

См. диспуты на примере Москвы: Brower, 1990, 79.

1175

Ward, 1989, 13, 15, 52.

1176

Yelling, Slums, 1986, 153f. Об «открытии» английских трущоб см.: Koven, 2004.

1177

См. о фешенебельных городских квартирах: Olsen, 1986, 114–131; Lichtenberger, 2002, 208–216.

1178

Plunz, 1990, 60–66, 78–80.

1179

Описание жилищных условий: Vigier, 1991, 314. Несмотря на наличие отдельных образцовых поселений для рабочих, общая ситуация в Рурской области не отличалась от плачевных условий, в которых жил европейский пролетариат. См.: Reulecke, 1992^3, 46, 98.

1180

Frost, 1991, 21f., 34f., 92f., 100, 128f.; см. также: Davison, 1979, 137ff.

1181

Inwood, 1998, 372.

1182

Глубоко эта тема изучена в книгах: Schivelbusch, 1983; Schlör, 1991.

1183

Pounds, 1989, 388.

1184

Frèdèric, 1984, 341–344.

1185

Daniel, 1995, 370.

1186

Schlör, 1991, 68.

1187

Мастерские описания такого рода представлены в работах социолога Ричада Сеннета и историка Карла Шлегеля.

1188

Oldenburg, 1984, 24, 36f., 96ff.

1189

Ruble, 2001, 221f.; Frèdèric, 1984, 340.

1190

Baker, Phongpaichit, 2005, 72.

1191

Conner, 1979, 131–153.

1192

Sweetman, 1988, 218ff.

1193

Удачный обзор: MacKenzie, 1995, 71–104.

1194

Mitchell T. Die Welt als Ausstellung // Conrad, Randeria, 2002, 148–176.

1195

Girouard, 1987, 291–293; Idem, 1990, 229f.

1196

Детали этой истории изложены в книге: Sole, 2004.

1197

Girouard, 1987, 301–303.

1198

Kassir, 2003, 141.

1199

По отношению к Европе см. рассуждения в книге: Lenger, 2012, 165–172.

1200

Briggs, 1968, 115; Zimmermann, 1996, 66.

1201

Konvitz, 1985, 132f.

1202

См. выразительную иллюстрацию города Урбана в Иллинойсе на 1869 год: Monkkonen, 1988, 133.

1203

Reps, 1965, 380 и 349ff.

1204

Ruble, 2001, 216.

1205

Bessiere, 1996, 135f.

1206

Mayer, Wade, 1970, 117f., 124.

1207

Brower, 1990, 14.

1208

Gruzinski, 1996, 57, 59, 339f.

1209

Zimmermann, 1996, 162: «самый крупный градостроительной проект XIX века в Европе».

1210

Bernand, 1997, 209f., 213. В качестве последнего примера подражания Англии в Буэнос-Айресе можно назвать строительство в 1878 году тюрьмы, которая имела форму средневековой крепости (с. 191).

1211

Horel, 1999, 183.

1212

Ibid., 93, 155, 174

1213

Hall, 1998, 737, здесь 707–745 (лучшее введение в историю градостроительства в Париже при Османе). Кроме того: Sutcliffe, 1981, 132–134; а также подробнее см.: Jordan, 1996; Van Zanten, 1994.

1214

Sutcliffe, 1993, 83–104, в особенности 86–88.

1215

Idem, 1981, 9ff.

1216

Образцовый анализ: Fisch, 1988. О неожиданных параллелях с Японией см.: Hanes, 2002, здесь 210ff.

1217

Богато иллюстрированная основополагающая работа на эту тему: Irving, 1981, 82–87 (о Лаченсе и об архитектурных традициях). Об архитекторе: Ridley, 2003, в особенности 209ff.

1218

Этот момент архитектурной истории великолепно описан в книге: Mayer, Wade, 1970, 124ff.

1219

Bessière, 1996, 205.

1220

Jones E., 1990, 76; Vance, 1990, 374–376; Girouard, 1987, 319–322.

1221

Об аргументах о сохранении идентичности европейского города см. статьи Хартмута Хойсермана и Хартмута Кельбле (Leviathan, V. 29, N 2 (2001), 237–274).

1222

Frost, 1991, 14.

1223

См. прекрасное исследование: Esherick, 1999.

1224

Ср.: Leeuwen, 1999, здесь 206f. – Подробнее о других особенностях см. обзор исследований в кн.: Haneda, Miura, 1994.

Content

Юрген Остерхаммель
Преображение мира. История XIX столетия.
Том I. Общества в пространстве и времени

Предисловие к русскому изданию

Введение

Подходы

I. Память и самонаблюдение: медийное увековечение XIX века

1. Увидеть и услышать XIX век

2. Хранилища памяти, сокровищницы знаний, носители информации

3. Описание, репортаж, «реализм»

4. Статистика

5. Новости

6. Фотография

II. Время: когда был XIX век?

1. Хронология и характер эпохи

2. Календарь и периодизация

3. Цезуры и переходы

4. «Эпоха водораздела» – викторианство – fin de siècle

5. Часы и ускорение времени

III. Пространство: где место XIX века?

1. Пространство и время

2. Метагеография: названия пространств

3. «Ментальные карты»: относительность пространственных концепций

4. Пространства взаимодействий: суша и море

5. Организация территории: власть и пространство

6. Территориальность, диаспора, граница

Панорамы (часть 1)

IV. Оседлость и мобильность

1. Порядки величин и тенденции

2. Демографические катастрофы и демографический переход

3. Наследие миграционных процессов раннего Нового времени: креолы и рабы

4. Исправительная колония, ссылка, изгнание

5. Массовое бегство населения и этнические чистки

6. Внутренняя миграция и трансформация работорговли

7. Миграция и капитализм

8. Причины миграции в глобальной перспективе

V. Уровень жизни: гарантии и риски материального существования

1. «Уровень жизни» и «качество жизни»

2. Увеличение продолжительности жизни и «человек гигиенический»

3. Угроза эпидемий и меры профилактики

4. Мобильные опасности, старые и новые

5. Природные катастрофы

6. Голод

7. Революция в сельском хозяйстве

8. Бедность и богатство

9. Глобализованное потребление

VI. Города: европейские образцы и мировое разнообразие

1. Город как правило и как исключение

2. Урбанизация и городские системы

3. Между дезурбанизацией и сверхростом

4. Особые города, универсальные города

5. Золотое время портовых городов

6. Колониальные города, «договорные порты», имперские мегаполисы

7. Внутренние пространства и андеграунд

8. Символика, эстетика, планирование

Примечания